Мой муж всегда говорил, что умрет рано, но мы никак не могли договориться о приемлемом возрасте. 

Он всегда твердил, что умрет молодым. Мы спорили из-за этого. Теперь я понимаю, как это смешно. Конечно, не то, что он умрет, — а то, что мы из-за этого спорили. «Молодой — это сколько? — спрашивала я. — Назови цифру!»

В наш последний такой разговор Джимми пытался звучать буднично, как если бы мы обсуждали погоду: «Да не знаю, — сказал он. — Может, в шестьдесят?»

«Шестьдесят?» — взвизгнула я. И тут начался торг. Он пытался успокоить меня, предлагая, по его мнению, более приемлемое число. «Ладно, шестьдесят пять», — сказал он.

«Плюс пять лет? — ответила я. — Ты даешь мне какие-то пять лет? У нас в холодильнике творог старше».

Чем сильнее я заводилась, тем уступчивее становился он. «Ну откуда мне знать? — сказал он. — Я же не гадалка!»

«А по-моему, ты говоришь, как гадалка, — ответила я. — И вообще это ты завел разговор!»

Почувствовав преимущество, я продолжила торговаться: «Может быть, я бы согласилась на семьдесят пять, но точно не меньше».

Мы обсуждали эти сроки, будто упражнялись в деловых переговорах, словно это был пустяковый семейный спор из разряда заказывать ли тайскую еду на ужин.

Эти разговоры всегда выбивали меня из колеи. Весь мой мир был построен вокруг него, а он так небрежно намекал, что может всё разрушить раньше, чем я буду к этому готова. И несмотря на всю бессмысленность, мы продолжали выбирать возраст, подходящий нам обоим.

Точнее, подходящий мне, чтобы жить, а Джимми, полагаю, — чтобы умереть.

И дело не в том, что он хотел умереть. В этом я абсолютно уверена. Мы бережно хоронили воспоминания год за годом, слой за слоем, подобно священным супружеским катакомбам, что нарастали вдоль нашего пути. И теперь, когда мне нужно приободриться, я медленно блуждаю среди этих любимых сценок из нашей жизни. 

Одним из таких драгоценных воспоминаний был день, когда нам обоим стукнуло пятьдесят и друзья устроили в нашем доме грандиозный праздник.  Вечером, когда мы наконец всех выпроводили, мы стояли плечом к плечу у раковины, мыли бокалы, перебирали смешные моменты и слушали наш совместный плейлист.

И когда зазвучала одна из моих любимых песен — «A Groovy Kind of Love» Фила Коллинза — он взял у меня из рук полотенце и повел на наш импровизированный танцпол между кухонным островом и столом. Однако в мою память врезался не сам танец на кухне. Когда я подняла глаза, я увидела, что по его лицу текли слезы.

Похоже, тогда мы вступили в наше последнее общее десятилетие, и он уже начал скорбеть о неизбежном расставании.

Несколько лет спустя, в воскресенье, я лежала на диване и бездумно листала ленту соцсетей, когда раздался звонок в дверь. Не знаю, как я его не расслышала. Я была гораздо ближе к входной двери, чем наш младший сын Томми. Но, к сожалению, он услышал звонок первым.

Томми вошел в комнату и сказал: «Мам, там полицейский, у него папин телефон и бумажник». Я помню лишь, что подумала: «Вот и всё. Как он и говорил. Это наш конец».

Полицейский сказал, что Джимми погиб по вине водителя, не смотревшего на дорогу. Пятьдесят четыре. Осознание пришло ко мне лишь спустя несколько недель. Почему я не приняла тогда его щедрое предложение — дожить до шестидесяти пяти? У меня никогда не получалось торговаться.

Много лет назад мы были беспечными студентами. Он — целеустремленный и амбициозный будущий бизнесмен, а я пробовала себя в гуманитарных науках. Преподаватель философии выдал нашему курсу задание, которое я по наивности сочла невыполнимым. Нужно было написать эссе, где следовало сопоставить идею предопределения с идеей свободы человеческой воли.

Я несколько дней обдумывала аргументацию, прежде чем начать писать. И частью моего творческого процесса были нытье и жалобы: «Как можно сравнивать две абсолютно противоположные идеи?»

Джимми посмеялся и сказал: «Да не заморачивайся, напиши хоть что-нибудь и всё!»

Наверное, я так и сделала, но сейчас не помню ни единого слова из того текста — но я получила «отлично». Однако интеллектуальное усилие, потребовавшееся для той работы, глубоко во мне отпечаталось. И по-настоящему написать это эссе мне удалось лишь после его смерти, когда открылись шлюзы творчества и меня переполнили размышления о том, какой властью мы вообще обладаем над поворотами судьбы.

Погружаясь в эти высокие материи, я вспоминаю сцену из «Спящей красавицы», где королю предсказывают, что принцесса умрет в свой шестнадцатый день рождения, уколов палец о прялку. Стремясь контролировать судьбу любимой дочери, он издает указ: «Сжечь все прялки!»

Но в конце концов она всё равно укалывает палец. Урок, который я извлекла, таков: в жизни можно контролировать лишь очень немногое — даже когда тебе кажется, что ты управляешь целым королевством.

И я пытаюсь черпать в этом утешение.

Когда мы с Джимми познакомились, нам обоим было восемнадцать. Он тогда щеголял крутым нравом, кожаной курткой и мотоциклом  — идеальный набор атрибутов для того возраста. Но годы спустя, когда мы обручились, заговорили о свадьбе и даже о детях, я поняла: моему жениху требуется смена образа.

Четырехдверный седан и деловой портфель куда лучше подошли бы для новой эры, которую я представляла: больше «семейный человек», меньше «бунтарь».

По счастливой случайности, его мотоцикл угнали, когда он работал в ресторане в Хьюстоне, за несколько месяцев до свадьбы. Я впервые увидела, как он плачет.

«Украли мой чертов байк!» — сообщил он.

«Тебе не нужен мотоцикл, — ответила я. — Мы скоро поженимся, у нас появятся дети. Мотоциклы слишком опасны. Нашим детям незачем расти рядом с ними». Я привела статистические данные.

Всё встало на свои места, когда он купил старый «Плимут Волар» своей бабушки. Я никогда не забуду, как он впервые подъехал на этом звере к дому моих родителей. Он был всё так же крут. Его крутизну невозможно было отделить от него самого, она не зависела от средства передвижения.

И всё же чувство, которое я испытала в тот день, сравнимо с тем, что, должно быть, испытывают ковбои, когда объезжают породистого жеребца: жеребец всё так же остается великолепным животным, но ты знаешь, что высек из его души целый кусок. Наверное, поэтому я не стала слишком яростно протестовать тридцать лет спустя, когда он подошел ко мне с сияющей улыбкой, сунул в руки ноутбук и сказал: «Смотри, какое объявление нашел!»

Он нашел свой угнанный мотоцикл. А точнее, байк точно такого же года, марки, модели и цвета, с такими же кастомными полосками.

«Я всегда себе обещал, — сказал он, — что если добьюсь успеха, то выкуплю свой мотоцикл обратно».

Разумеется, я попыталась отговорить его — прямо как предписывает пособие для примерной жены. Но в то же время я не могла отрицать, как самоотверженно он трудился, чтобы обеспечить жизнь мне и нашим детям, никогда не позволяя себе увлечений или хобби. Он стал образцовым семьянином, как я и мечтала. Мне просто нечего было ему возразить. В конце концов, наш младший уже собирал вещи, чтобы ехать в колледж.

Он купил мотоцикл, пообещав, что никогда не будет выезжать на магистраль, ездить без шлема или по ночам. Он сдержал слово. Джимми погиб средь бела дня на проселочной дороге за нашим домом. Свидетели, наблюдавшие его последние минуты на обочине, подтвердили, что его шлем был надежно застегнут.

Жизнь у него отнял водитель, который отвлекся от дороги. У него не было ни прав, ни страховки, ни, кажется, мук совести.

Я всё чаще думаю о том студенческом философском эссе и о нас, двух наивных подростках, веривших, что любая проблема решается парой умных фраз. Теперь я знаю, что это не так.

Став вдовой, я куда больше заинтересована в той истине, к которой вел нас профессор, а не в оценке, которую я так хотела получить.

Есть ли у нас свобода выбора? Можем ли мы своими решениями изменить будущее? Да, безусловно. Но при этом мы все несемся по какому-то заданному маршруту, над которым у нас почти нет власти.

Я знаю лишь то, что любить другого человека всем сердцем и душой, строить свою жизнь вокруг кого-то — это огромная уязвимость. И платить за нее приходится  куда больше, чем мы когда-то торговались. 

По материалам The New York Times 
Автор: Лесли Бланчард

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Анастасия Железнякова