Однажды в Токио я посетил кафе, где можно забронировать свидание с капибарой — самым большим грызуном в мире — в формате «кофе и морковь». Без этого ритуала теперь не обходится ни одна моя поездка в город. Я сидел на диване возле Писукэ — животное напоминало кокос с огромной головой, с вершины которой таращилось два глаза. Дружелюбие и спокойствие, которые излучала капибара, заполняли всю комнату, в которой, помимо нас, были его не менее внушительный собрат Кохаку и с десяток посетителей из разных стран. Я погладил Писукэ по жесткой шерстке — под ней виднелась розовая и плотная, как брезент, кожа. Уши грызуна напоминали сморчки и время от времени подергивались. Гости от этого приходили в восторг. Когда я стал чесать Писукэ за подбородок, он прикрыл глаза и чуть приподнял голову, чтобы мне было удобнее приносить ему удовольствие.

Потом я отхлебнул кофе и протянул капибаре морковь. Он не стал хватать ее, как сделала бы, скажем, собака — Писукэ изящно повернулся ко мне и стал грызть ее длинными темными зубами. У него был совсем маленький, почти человеческий, язык, которым он орудовал меж массивных челюстей. Я взял животное за лапу (гладкую, в отличие от всего тела) и подивился его столь небрежной, с виду, «сборке». Человеческий язык, мощные резцы, растущие всю жизнь, мускулистые ляжки и темные лапки с небольшими перепонками (капибары относятся к земноводным). «Как природа вообще до такого додумалась?» — удивился мой приятель, которому я показал наше с Писукэ селфи. Грызун весил немногим меньше моего. Некоторые капибары могут весить почти центнер, но чаще всего их масса не превышает 65 кг.

Несуразность этих грызунов отчасти объясняет возникший вокруг них культ. В последние годы капибары всё больше захватывают TikTok и Instagram. Если вы подписаны на аккаунты с этими животными, то наверняка видели, как капибары икают и таскают на голове большие цитрусы. Они дают птицам выклевать всякую гадость из шерсти и получают от этого невероятное удовольствие. Возможно, вам попадались ролики, где капибары пытаются помочь корги освободиться от ветеринарного воротника. Эти грызуны нежатся с обезьянами и вылизывают кенгурят — был даже случай, когда капибары из японского зоопарка приютили у себя кота по кличке Ойен. У них есть и свой гимн — приставучая песня с тропическим мотивом, текст которой состоит в основном из «ка-пи-ба-ра» и слов, которые даже писать смешно (автор песни — некий парень из Москвы). Кто-то из вас мог слышать о довольно сомнительной криптовалюте Tupi, запущенной после того, как в зоопарке Сан-Антонио родился особенно миловидный малыш (зоопарк отрицает свою причастность к валюте). А если вы из таких, как я, то могли даже посетить одну из мировых капибарных локаций. В той же Японии животных можно встретить в кафе или онсэнах — горячих источниках, где, в отличие от заведений, капибары могут с удовольствием купаться. В стране есть даже специальная гостиница, в которой можно познакомиться с грызунами поближе.

Во время позапрошлой поездки в Японию я сводил сына в токийское кафе — тогда ему было девять. Сейчас ему 11, и теперь он в одной капибарной «теме» с приятелем из школы. Попасть на получасовое свидание с животным для нас оказалось не так-то просто. Цитируя фаната, «проще достать билеты на Тейлор Свифт». Нам пришлось караулить сайт, чтобы успеть зарегистрироваться и урвать места раньше остальных. И всё этого ради того, чтобы мой сын успел лишь разок погладить одного из грызунов. В последний же мой визит кафе было заполнено людьми с разных континентов. Некоторые из них приехали в Токио только для того, чтобы провести время в компании капибар. Женщина из Атланты рассказывала, что в ее городе недавно появилась капи-йога. Некий канадец восхищался, какие капибары теперь живут в Биодоме его родного Монреаля. А одна молодая пара потихоньку собиралась в шведскую семью вместе с дергавшим ушками Кохаку. «Не отказался бы так жить», — сказал один мужчина, имея в виду капибар. Кто-то ответил: «Думаю, никто бы не отказался».

В тот день я проснулся с похмельем и в унынии: сказались длинная ночь токийского виски и утренняя доза кризиса средних лет. Но всего полчаса с Писукэ, и вот я уже где-то на небесах от счастья. «Они восстанавливают душевный баланс», — сказал мой мозгоправ пару недель спустя, когда мы вместе посмотрели ролик, в котором созданные нейросетью капибары дефилировали по подиуму. Рядом с Писукэ время текло по-другому, очертания предметов были мягче, а мир казался чистым и приветливым. После кафе я купил два бутерброда: один с арахисовым маслом, а второй с джемом. Я сел на лавочку, сложил их и съел оба разом. В жизни не пробовал ничего вкуснее. В случайных прохожих я увидел своих братьев и сестер, а самый большой в мире город вдруг превратился в амазонский берег, где мы — гигантские грызуны — жили в гармонии и никому не желали зла. Мне хотелось посвятить этому светлому мигу свои слезы, но столь чистая радость не нуждалась ни в каких подтверждениях.

Я влюбился в капибар еще лет за двадцать до всеобщего помешательства. Примерно в 2001 году я продал первую книгу и был в отношениях. За пять лет до этого я расстался с девушкой, а ту самую мою книгу не приняли ни агент, ни школа писательского мастерства в Айове. Но черная полоса закончилась: день публикации становился всё ближе, мне вновь было кого обнимать по ночам, и в мою жизнь вернулась радость. Я бы даже сказал самодовольство. Мы с моей тогдашней девушкой жили в бруклинском районе Форт Грин и частенько гуляли в Проспект-парке. Там был зоопарк, в котором жила капибара. Мы были ей очарованы. Конечно, меня занимали ее размер и нелепая форма, но еще я проецировал на нее свое недавнее одиночество. Я смотрел на нее и видел все те годы, что провел в клетке неразделенной любви. Наконец-то мне встретилось существо, которое было таким же дурацким, как я, но при этом таким милым, что пробуждало во мне ностальгию по прежнему себе.

Молодой в те времена интернет просветил нас, что капибары, как и многие грызуны, животные социальные. Обычно их держат в доступе к другим зверям и тем более к себе подобным. Не знаю, почему в зоопарке капибара жила одна. И, хотя это было ожидаемо, я сильно расстроился, когда животного, которое я так любил, не стало. Кто знает — может быть, она умерла из-за разбитого сердца. Весьма вероятно, конечно, что причиной ее смерти стал всего-навсего возраст, но все-таки есть в капибарах что-то такое, что хочется сравнивать с собой. Я сам прожил в изоляции много лет, и не мог не думать, что животное погибло от невозможности поделиться любовью.

Наши отношения с этими существами вызывают вопросы. Есть такой мем: мультяшная девушка обращается к капибаре: «Спасибо, что изменила мою жизнь». На что та отвечает: «Я буквально гигантский грызун». Если бы капибара в зоопарке или Писукэ с Кохаку, запертые в кафе без бассейна с водой, умели разговаривать, не эту ли фразу они бы произнесли своими странными язычками? «Я изменил твою жизнь, — мог бы сказать каждый из них, — но что я получил взамен?»

+++

Единственный грызун-переросток, которого сейчас можно найти в Нью-Йорке, живет в зоопарке Статен-Айленда. Мы сходили туда вместе с сыном в конце 2023 года. Там капибара тоже живет в вольере совсем одна, хотя в какой-то момент в зоопарке содержалось две особи. Животное очень стеснялось и почти не выходило к людям. Между тем я помешался на двух популярных в интернете капибарах: Чизкейк и Пампкин. Они героини Instagram-аккаунта Dark Wings Wildlife. За 35 долларов шестимесячная Чизкейк или двухгодовалая Пампкин могут съесть ваше послание на рисовой бумаге (я проверил — бумага съедобна и безопасна). Запросы приходят со всего света: кто-то из Франции прислал забавное поздравление (Capy birthday mon cœur!), а родители из Германии желали сыну удачно сдать экзамен по вождению. Я написал владелице аккаунта Марине Cомма, и она пригласила меня увидеться с капибарами. 

Dark Wings Wildlife — это большая частная территория в два с половиной гектара, расположенная на восточном побережье Флориды. Кроме капибар здесь живут африканский пегий ворон по кличке Трикси, три козы, две собаки, кошка, старая курица и слепой гусь. Многие американцы (я не исключение) мечтают завести домашних капибар, но не каждый может позволить себе их содержание. Марина училась на зоопсихолога и работала в зоопарках. Для ее капибар установлен небольшой бассейн, им всегда есть с кем поиграть, а еще у них целое поле травы, которую можно щипать. Климат Флориды напоминает родной климат грызунов — они проживают на всей территории Южной Америки, кроме Чили, и обычно селятся в местах, где густые леса встречаются с реками или болотами. В более северных регионах капибары рискуют получить обморожение. Например, две капибары из заповедника Индианы пережили ампутацию пальцев после того, как в прежнем доме их оставили на снегу. 

Марина и ее муж Винни подобрали меня в аэропорту Дейтона-Бич. Они приехали на потертой «Тесле» — где-то за месяц до моего приезда на Флориду обрушился ураган Милтон. За окном мелькал типичный флоридский пейзаж с закусочными Panda Express, в котором изредка попадалось что-то необычное. Я видел, например, такую вывеску: «”Евангельские сады”: ландшафтные решения, питомник растений и реабилитационный спорт-бар». Марине и Винни за 30, они познакомились, еще когда учились здесь в старшей школе (Винни, правда, родом со Статен-Айленда). Мы подъехали к красивой ферме, состоявшей из главного дома и амбара. В доме, где на огромном телевизоре большую часть времени крутились футбольные матчи, жили Чизкейк, собаки и кошка. В амбарном хлеву обитали Пампкин, козы, курица и слепой гусь. Еще на ферме я нашел неожиданно большой и замысловатый птичник для очень умного ворона. Он был приятелем Пампкин и собак, и иногда устраивал с ними забеги (или «тыгдыки») вдоль сетки птичника.

«Не стоит обманываться внешним спокойствием этих милых зверей», — сказала Марина. По ее словам, в дикой среде капибары часто становятся добычей хищников, и, в отличие от собак и других одомашненных животных, способны дать отпор. Особенно в ситуациях, когда грызунов загоняют в угол. «Они могут запаниковать и выйти из себя. Но, — добавляет Марина, — некоторые хорошо социализируются и ведут себя спокойно». В Токио Писукэ и Кохаку проводят бо́льшую часть жизни в компании незнакомцев, которые их гладят и бесконечно угощают морковками. А вот к Пампкин и Чизкейк гости приезжают редко, поэтому я сразу почувствовал, что ко мне относятся с недоверием — пусть я и не похож на кого-то из их естественных врагов (это ягуары, анаконды и кайманы). Разумеется, и люди охотятся на капибар ради мяса и шкуры. Венесуэльская католическая церковь даже изменила правила относительно земноводных, чтобы их мясо можно было есть во время поста. Капибары, будучи кормовыми животными, инстинктивно собираются в группы и селятся у озер и рек. Вода, в которой они могут обходиться без воздуха до пяти минут, защищает их от сухопутных хищников, а на земле капибары спасаются от негодяев-кайманов.

При хорошем уходе капибары живут около 12 лет (в дикой природе обычно на два года меньше). Пампкин глядела на меня с опаской, даже когда я присел так, чтобы быть на одном уровне с ней и показать, что меня не стоит бояться. «Они очень осторожны с тем, чего не знают, — подсказала Марина. — Что разумно, если не хочешь, чтобы тебя съели». Чтобы Пампкин было где спать, ей сделали временную кровать — из корыта, собачьей лежанки и старого ортопедического матраса. Поскольку капибары предпочитают испражняться в воде, неподалеку для грызуна стояло большое ведро. При всей любви меня мутило от запаха зеленоватого содержимого. 

Чизкейк, как и многие подростки, любит много спать — в этом смысле Марина сравнила ее с котами. Капибару можно часто встретить под одеялом в уютном загоне из металла и стекла. Его соорудили в главном доме, и там она обычно изображает привидение. Нередко я мог и забыть про нее, но когда одеяло шевелилось, я сразу узнавал округлые очертания. После сна Чизкейк любит играть со Стиви, шетландской овчаркой, и гавкать (один из множества звуков, которые умеют издавать эти грызуны) на робот-пылесос. Капибары известны своей общительностью, и социальные сети только укрепляют их имидж, но в этом зверинце социальным клеем служил именно Стиви. 

Как правило, капибары осторожны не только с незнакомцами вроде меня — они могут вести себя враждебно и по отношению к себе подобным, если те не являются частью их семейной общины. Чизкейк и Пампкин не связаны родством, и их отношения довольно сложные. Капибара помоложе всюду следует за старшей, и в худших ситуациях Пампкин пытается укусить назойливую Чизкейк за зад. По словам Марины, в дикой природе смешение общин случается редко. Поскольку дом — это территория Чизкейк, а улица — Пампкин, крыльцо служит местом встреч. Стиви, будучи прирожденной пастушкой, выступает на этих встречах сопровождающей. Как-то раз мне довелось увидеть подобную сцену. Поначалу обе капибары реагировали друг на друга с опаской, но потом в знак дружелюбия принялись друг друга обнюхивать. Когда Пампкин отошла, Чизкейк не удержалась и пошла следом. «Чиз, не ходи за ней! — крикнул Винни молодой капибаре. — А то разозлится». И вскоре после этого Пампкин со всех ног побежала с крыльца домой в хлев. После, вернувшись с фермы, я смотрел ролики о прогрессе в отношениях капибар. Чизкейк и Пампкин уже почти без присмотра вместе проводили утро, пощипывая траву в паре метров друг от друга. На языке родителей это называется «параллельной игрой». 

По мнению Марины, интеллект капибар близок к интеллекту собаки: «Не бордер-колли — самой обычной». Пампкин умеет вставать на задние лапы, прижимая к себе передние, чтобы получить угощение. Она даже умеет кружиться по команде. Несмотря на то, что, в отличие от Чизкейк, она почти никогда не гавкает, капибара общается с помощью тихого писка и щебечущих звуков. За Пампкин и Чизкейк в Instagram и TikTok следят тысячи поклонников. Марина надеется, что любовь людей к этим животным вдохновит их защищать капибар. Dark Wings Wildlife оформлена как организация со статусом 501(c)3 (некоторые учреждения в США могут получить такой статус, если они действуют исключительно в религиозных, благотворительных, научных, или образовательных целях, либо для предотвращения жестокого обращения с детьми или животными; такие организации освобождаются от подоходного налога — прим. Newочём). Марина планирует постепенно расширять ферму и заводить новых животных. Она думает, например, о выдрах или целом птичнике для пернатых, которые не выживут в природе самостоятельно. Некоторые из этих животных могли бы участвовать в образовательных начинаниях фермеров. В представлении девушки, пространство могло бы превратиться в зону глэмпинга для любителей животных. «Флорида в некотором смысле дикая территория, — говорит Марина о регистрационной политике штата. — Капибару можно завести только при наличии соответствующего разрешения». Винни и Марина заняты не только содержанием животных (частично оно поддерживается выручкой со съедобных капиграмм, которые могут приносить по сто сорок долларов в день). Пара удаленно работает на компанию, которая управляет различными сайтами.

Я провел с двумя капибарами четыре часа. Но умиротворение, которое я ощущал и в Токио, было таким глубоким, что его можно сравнить с целым днем медитаций или отдыхом с бокалом красного на летней веранде. Уже к семи вечера, счастливый, я спал в гостиничном номере. Забвение мое было сродни тому волшебному нокауту, в который тебя отправляет анестезия перед колоноскопией. Я так породнился с моими пушистыми друзьями, что, думаю, и сам щебетал во сне. 

На заре следующего дня мы с Мариной кормили животных. Слепой гусь и курица в хлеву напоминали чету недовольных восточно-европейских пенсионеров. «Доброе утро, мэм, как поживаете?» — Марина приветствовала своих подопечных (кроме гуся, на ферме жили только самки) с легким южным акцентом. У капибар рацион состоял не только из безлимитных запасов травы, но и из зеленых бобов, пюре, батата, моркови, капусты и дополнительного витамина С (для профилактики цинги). Они любят грызть кукурузу, что неплохо для их бесконечно растущих зубов. Я присел на землю — к неудовольствию капибар, она была не по сезону холодной — и стал угощать Пампкин зернами комбикорма. Я почесал ей шею, и она отплатила мне взглядом, полным безмятежного добродушия. Именно таким, которым животные покорили соцсети. Марина говорит, что этот взгляд напоминает выражение лица Джеймса Франко в «Ананасовом экспрессе».

Вдалеке по деревенской дороге проехала машина. Пампкин тут же раздула ноздри — она всегда начеку. Чтобы капибара не подумала, что ее хотят зажать в угол, я присел на корточки и медленно к ней приблизился. Непредсказуемость Пампкин напомнила мне буллинг, с которым я сталкивался и в школе, и дома. Я тоже нуждался в возможности куда-то отступить, если меня вдруг захотят ударить. И тут меня осенило, что капибары воплощают очень знакомый мне дуализм: невероятно дружелюбное существо, которое живет в вечном страхе нападения. Не за это ли мы их полюбили? Может, мы тоже являемся заложниками мира, который требует от нас чрезмерной общительности, но взамен не дает ничего, кроме бесконечной экзистенциальной тревоги?

Я спросил у Марины, почему люди вроде меня так сильно интересуются капибарами. «Потому что они очень милые, — ответила она. — Каждый может сесть рядом и почувствовать связь, которой даже не нужны касания». Марина говорила, а Стиви прыгала вокруг меня добиваясь любви и, может быть, выпрашивая комбикорм. Что касается Пампкин, она лишь спокойно отметила мое присутствие боковым взглядом. Больше мне ничего и требовалось. 

+++

Когда я вернулся из Флориды, то сводил сына на «Поток» — приключенческий фэнтези-мультфильм от латвийского режиссера Гинтса Зилбалодиса. Действие происходит в затопленном пост-апокалиптичном мире. Протагонист — черный кот — путешествует по довольно опасным землям и находит себе друзей: лабрадора-ретривера, кошачьего лемура, птицу-секретаря и, разумеется, капибару. Когда последняя впервые появилась на экране, рассмеялся весь зал — даже мальчик, который до слез испугался несчастий, постигших героя-кота. Одной лишь знакомой округлой формы было достаточно, чтобы зрители расслабились. Меня поразило, как удачно сценарист и режиссер изобразили грызуна: большую часть своего экранного времени капибара спит, ест траву и общается с другими животными. Если ей страшно, она отступает. Может, и не типичный герой, но для нашего времени лучшего не найти.

Я видел капибар в телефоне, в кинотеатре, в японском кафе и в доме во Флориде. Но мне было мало. Нужно было отправиться в эпицентр моей одержимости. Мне был нужен билет до Южной Америки.

В моем ежедневном капибарном инфополе выделялись две вещи. Первая: в Бразилии жил капи-инфлюенсер по имени Луcьяно Мошински, и он подружился с целой стаей грызунов в городе Куритиба. Вторая: в Нордельте, престижном пригороде Буэнос-Айреса, медленно разворачивалась социальная и экологическая драма. Состоятельные домовладельцы противостояли капибарам из рабочего класса, которые для некоторых поклонников стали кем-то вроде Че Гевары. Оба явления требовали моего незамедлительного расследования. 

Я прилетел в Буэнос-Айрес в начале декабря. В южном полушарии наступало лето. Мой визит начался с посещения Экопарка на окраине района Палермо — если верить Youtube, меня там ждало множество капибар. Пока я ходил туда-сюда, за мной, издавая агрессивные звуки, увязался павлин. «А ну заткнись!» — крикнул я ему». Согласно капибарному лору, павлины и пеликаны являются шуточными врагами грызунов. Обе птицы нередко пытаются укусить капибар, но у них едва ли это выходит (животные слишком большие). В конце концов, возле вольера с тапирами я встретил человеческую семью, говорящую по-английски, и спросил у них дорогу до своих тотемных животных.

– Мы тоже их ищем! — Воскликнула мать семейства. 

Оказалось, что они приехали из Ванкувера. Я пришел к выводу, что капибары и канадцы — два самых дружелюбных вида существ на земле — имеют много общего. Мне стало интересно, что в грызунах привлекло этих людей. 

– Они очаровательные и очень спокойные, — ответил мужчина средних лет. 

– Мне нравятся апельсины, — сказала рыжая девочка, имея в виду цитрусы, с которыми капибары купаются в японских онсэнах. 

– Зато здесь есть жираф, — утешил меня мальчик, когда я пожаловался, как мало в парке жило капибар.

Я показал семье фото Чизкейк: она надменно восседала на диване в гостиной Марины, в размерах не сильно уступая хозяйке. 

– Даже не думай, — сказала мать рыжей девочке.

Наконец, на смеси английского и испанского, мы обратились к сотрудникам зоопарка. На вопросы о капибарах, или, как их называют по-испански, carpincho, мы услышали: «No más». То есть «больше нет». Вместо этого нам предложили посмотреть на патагонскую мару — похожее на кролика животное, которое прыгало по Экопарку то тут, то там. Глубоко опечаленные, мы ушли.

+++

На следующий день я взял Uber и отправился в закрытый элитный район Нордельта. Двигаясь на север, мы проехали мимо вилья мисериа — трущоб, заработавших в прошлом внимание перонистов (перонизм — политическая идеология, возникшая в Аргентине при президенте Хуане Доминго Пероне. Одной из главных задач движения является поддержка нищих и рабочего класса — прим. Newочём). Следом мы миновали военно-морское училище. Потом стали появляться КПП и рекламы апероль шприца. Исторически капибары обитали на болотах возле Нордельты, но строительство так называемого аргентинского Майами разрушило их привычную среду обитания. Правда, из-за стройки исчезли и многие из естественных врагов капибар. Поэтому в последнее время всё больше и больше грызунов покушается на идеально подстриженные газоны, оставляя на дорогих участках отходы жизнедеятельности. 

Ситуация стала выливаться в конфликты, и особенно от них страдали маленькие собаки. Местный житель отправил мне жуткое фото искалеченного питомца, которому после предположительной встречи с капибарой пришлось наложить швы. Это лишь один из нескольких случаев с конца пандемии, когда туземные «карпинчо» дрались с колониалистами в лице французских пуделей. «Нападение гигантских капибар или классовая война?» — вопрошает заголовок The Guardian.

Я договорился о встрече с аргентинским другом моего итальянского приятеля, который жил в Нордельте. Он согласился показать мне окрестности. Я приехал заранее и сел в местном ресторане, миновав все посты охраны (у моего водителя потребовали документы). Солнце лилось с потолка через восьмиугольное окно и падало на зону с суши. Я изучал очень дорогое меню. Женщины были одеты в белые футболки с розовыми шортами, а мужчины носили солнечные очки на уголках V-образных вырезов. Я бросил взгляд за окно. Там были они! Целое семейство капибар на берегу искусственного озера. Расправившись с двумя отбивными по-милански настолько быстро, насколько позволял пищевод, я бросился на залитую светом улицу.

Вокруг старших особей резвилось десять детенышей — нормальное количество для капибарьего выводка. Кроме них я увидел несколько самцов, включая альфу. Этот статус можно получить за размеры тела и феромонной железы на носу. У самки эта железа была намного меньше. Как и некоторые другие млекопитающие, капибары организуют свои группы по принципу гарема: доминирующий самец оплодотворяет самок, а те потом выхаживают не только свое потомство, но и детенышей от других самок (это явление также известно как аллопатеринг — прим. Newочём). В течение жизни самки обычно не покидают те места, где родились, но самцы могут покидать стаи превращаясь, говоря языком зоологов, в «одиночек».

Семейство наслаждалось травой и прохладой озера. Малыши паслись под пристальным взглядом мамы, а отец тем временем наматывал круги в воде. Молодая капибара, примерно ровесница Чизкейк, отправилась погулять с братьями и сестрами. Они устроили догонялки, а потом, утомившись, расселись вокруг дерева. Вдали сияли таун-хаусы и новое сооружение с вывеской «Центр швейцарской медицины». Некий мужчина орудовал воздуходувом на детской площадке, а вокруг тек нескончаемый поток машин. Под присмотром мамы детеныши спустились в воду. Наплававшись, они вышли на берег и, сияя мокрой шерстью, отправились вслед за родителем. Я любовался ими несколько часов.

Многие жители Нордельты воспринимают капибар так же, как ньюйоркцы – крыс. Тем не менее, на берегу я увидел несколько человек. Это были строители, возводившие здесь бесконечные виллы, и женщины, которые эти виллы обслуживали. Они собрались вокруг озера и глядели на карпинчо с знающими улыбками. Пока я был в Буэнос-Айресе, я встретился с одним молодым человеком. Мы сели в стейк-хаусе, и он рассказал мне, что его домработница, выросшая в бедном районе города, в детстве держала у себя капибару. Животное действительно имело хорошую репутацию у рабочего класса и стало для него символом сопротивления. 

Местного жителя, с которым мне предстояло встретиться, звали Маркос — это был мужчина средних лет, и в Нордельту он переехал относительно недавно. Он провез меня сквозь множество КПП, по дороге объясняя положение дел. Маркос родился в северной провинции, и там карпинчо были повсюду. В той обстановке его это устраивало. «Но здесь люди недовольны, — объяснил он настроения в Нордельте. — От капибар много грязи. Они лезут в бассейны. Это приятные животные, но маленькие собаки часто на них лают, и капибары пугаются. Им приходится защищаться. И собакам сильно достается». Мне всё стало понятно. Это была не агрессия, но недопонимание. Одни существа чрезмерно экспрессивны, а другие, несмотря на дружелюбность, всегда начеку из-за опасности нападения. 

– Здесь больше негде пастись, — Марк окинул район рукой. — Еще два года назад это были земли капибар, а сейчас это всё застраивается.

Мы сходили на местное поле для гольфа — одно из главных мест притяжения капибар (после них газон можно не стричь). По словам Маркоса, сюда обычно приходит куда больше грызунов: 

– Не знаю, что для них придумали. Возможно, в Нордельте с ними как-то разбираются. 

Мужчина рассказал мне, как один из местных жителей провел напряжение к своему забору, чтобы отпугивать капибар. Ситуация тогда обернулась национальным скандалом. Маркос указал на остатки болот за колючей проволокой. Там, откуда он был родом, капибары жили без забот и со всеми в мире. Я задал мужчине вопрос насчет знака с надписью Сarpincho. Оказалось, один из кооперативов взял себе название в честь животных, которых они хотели изжить. 

Узнав, как выглядит конфликт между людьми и грызунами в Буэнос-Айресе, я отправился в город, ставший чем-то вроде Мекки для любителей капибар, — бразильскую Куритибу.

+++

Куритиба — ухоженное и очаровательное место, которое хорошо знакомо гикам общественного транспорта. Дело в уникальной системе автобусов: они ходят здесь по специальным полосам, и, прежде чем подняться на борт, пассажирам нужно пройти через футуристические черные трубы. Если Буэнос-Айрес отвергнул карпинчо, то в Куритибе им не нарадуются. В музее Оскара Нимейера, вместо того, чтобы взять что-то на память о знаменитом архитекторе, я купил для семьи кучу носков с капибарами. Была даже мысль отправить домой гигантское макраме. Позже, когда я вернулся в Нью-Йорк, мой сын оживленно пролистал все мои южноамериканские фото с грызунами и убрал привезенную мной добычу к капи-шлепанцам. Еще в Куритибе был популярный ботанический сад. В его сувенирной лавке под капибар была выделена целая зона, и оттуда я ушел с тетрадками, закладками и значками. А одна маленькая девочка упрашивала родителей купить ей всю витрину с плюшевыми капибарами. 

Когда я прибыл в Куритибу, шел такой сильный дождь, что не спасал даже огромный зонт из отеля. Я заказал машину к парку Баригви — одному из самых больших зеленых массивов в Куритибе. Как я уже успел услышать, в этом парке жило около 70 капибар. На месте я обнаружил, что парк ужасно залило: некоторые тропинки и дороги ушли под воду. Баригви — это что-то вроде городской губки: через него протекает пенистая река, а с окрестных холмов стекают дождевые воды. Я слышал две теории насчет того, как капибары тут оказались. Согласно первой, их поселили в парке по распоряжению мэра — чтобы те «подстригали» траву (на пару с овцами, которых больше нет). Согласно второй, они приплыли по реке и остались жить в парке. Мне эта версия нравится больше, потому что так у капибар появляется больше воли.

Пусть мои кроссовки и вымокли, я решил, что обязан преодолеть водные преграды, чтобы отвесить поклон моим пушистым друзьям. Я справился — семейство из примерно 16 капибар паслось у разлившейся реки словно бурые овцы. Со стороны домов доносился собачий лай, но животных это не беспокоило — они продолжали щипать траву. Промокшие бегуны на больших скоростях проносились сквозь стаю, но капибары, несмотря на инстинкты, едва шевелились. К людям они здесь давно привыкли. Иногда по полузатопленной дороге подъезжали машины, и толпы местных жителей фотографировали животных. В отличие от Нордельты, здесь люди гордились своим зубастым талисманом. Я осмотрел пейзаж и понял, что узнаю каждый из небоскребов, потому что уже видел их в роликах из своей ленты. Я просмотрел столько видео, где капибары ныряли в местный пруд, что, кажется, знал это место уже лучше, чем Манхэттен. И очень много этих видео я знаю по аккаунту капи-блогера Лусьяно Мошински.

Переодев носки, я встретился с Фернандой Вендт. Она молодой ветеринар, которая училась в Федеральном университете города Парана у одного из крупнейших мировых специалистов по капибарам. Мы встретились в кафе, где подавали паштели (фаст-фуд в виде жареных пирожков с разнообразной начинкой — прим. Newочём) в форме грызунов. Я вонзил зубы в заднюю часть капибары, и оттуда потекли шоколад и сгущённое молоко. Фернанда лечит множество зверей — в том числе морских свинок. К слову, за Пампкин и Чизкейк ухаживали по инструкции, разработанной именно для свинок — они с капибарами близкие родственники. Как и Марина, Фернанда стремится расширить представление людей о капибарах как о спокойных животных. Мне попадались ролики, где самцы грызунов дрались друг с другом: во время боя они встают на задние лапы, отчего кажется, что они шлепают друг друга и целуются. Фернанда объяснила мне, что, когда самцы достигают пубертата, их изгоняет доминирующий самец. Бродячие одиночки после этого подвергаются атакам: они дерутся друг с другом и царапаются когтями. Доминирующих самцов отличает ярко выраженная запаховая железа, которая располагается на носу. Они трутся ей об деревья и оставляют липкие белые следы, в которых содержатся феромоны.

– С точки зрения ветеринара, за капибарами очень сложно ухаживать. Ежедневные процедуры в небольшом вольере грозят им смертью от чрезмерного стресса, — дополняет Фернанда. Поэтому при работе с капибарами ветеринары и зоологи часто используют дротики с транквилизаторами. 

Я показал Фернанде видео, на которых Мошински обнимался с капибарами и гладил их. Ее это несколько встревожило. Ветеринар сказала мне, что в местах скопления капибар иногда встречаются клещи, которые переносят пятнистую лихорадку Скалистых гор. Для человека эта инфекция крайне опасна и с высокой вероятностью летальна. «Грызуны — одни из самых биологически разнообразных млекопитающих на планете», — рассказала Фернанда. Она особенно отметила способность капибар к приспособлению — благодаря этому их вид успешно выживает. Но девушка попыталась обратить мое внимание и на других представителей местной фауны. Например, на паку — тоже сравнительно крупного грызуна. Меня он, впрочем, не впечатлил.

– Тапиры куда интереснее и в куда большей опасности, чем капибары, — заверила меня Фернанда. — А еще они разносят семена и играют для леса роль садовника.

– Ага, — отреагировал я безучастно, продолжая кусать пирожок.

На следующее утро Лусьяно Мошински приехал за мной на машине с логотипом местного оператора связи. К крыше была привязана огромная лестница. Лусьяно занимался подключением интернета, телевидения и телефонной связи, а большую часть свободного времени он знакомился с капибарами. Как и почти все, кого я встречал в Куритибе, Лусьяно имел польские корни. В жизни его бородатое румяное лицо было таким же жизнерадостным, как и в интернете. «Мэру не нравится, что я с ними обнимаюсь», — перевел слова Лусьяно мой переводчик. Его слова перекликались с тревогой Фернанды об опасности инфекций. Правда, реакция мэра была направлена на медийную активность мужчины. Он посоветовал Лусьяно прекратить играть с капибарами — а именно это занятие и принесло блоггеру 30 тысяч подписчиков. Жена же Лусьяно работала в мэрии, и ее эта ситуация не радовала. 

Мошински вырос на ферме, где выращивали кроликов, куриц и свиней, поэтому он хорошо знал, как обращаться с животными. В парке мы увидели капибару, чья шерсть от солнца казалась рыжей. Судя по размеру носовой железы, это был самец. Лусьяно подошел к грызуну и, обратившись к нему на смеси португальского с английским («Моя комрада капибара»), принялся похлопывать животное и чесать его за подбородок. Капибара повернулась к нему с тем же выражением лица, с каким поворачиваются друзья в баре, чтобы тебя послушать. Животное задрало голову от удовольствия, а Лусьяно оттянул ему нижнюю губу, чтобы показать застрявший в зубах стебелек травы. Сеанс чесания продолжался, и грызун задрал голову так высоко, что было видно только нос. Я с трудом осознавал, что, хоть мы и в городе, капибара животное дикое. «Теперь ты!» — Лусьяно пригласил меня погладить животное. Презрев клещей, я только и ждал, чтобы поиграть с грызуном. Но, почувствовав, что ее зажимают в угол или невзлюбив мой запах, капибара сорвалась с места и убежала. «Ты не нравиться!» — засмеялся Лусьяно.

Он показал в сторону двух капибар, которые клацали друг на друга зубами. Одно из животных было альфа-самцом. Вскоре оба зверя встали на задние лапы и сцепились в непродолжительной драке — не-альфа спешно покинул место стычки. Я заметил, как по парку в вынужденном одиночестве бродили отвергнутые капи-самцы. Если верить Мошински, когда-то в парке жил кайман. Но после того, как он убил собаку, его увезли в городской зоопарк. Иногда на капибар с ружьями или луками охотились наркоманы. Поэтому по ночам капибары укрываются от опасностей на искусственных островах в центре озера. Но вообще, они хорошо ладят с большинством животных в парке — иногда, как рассказал Лусьяно, на капибарах катаются гуси или стервятники. 

Мошински стал членом семьи капибар, которые, как он говорит, узнают его по запаху. С четырьмя животными он регулярно видится. Одной из них была бледноватая капибара — Лусьяно сказал, что она болеет. У другой на задней части тела был большой красный порез — либо после встречи с веткой, либо после драки. «А этому бы не помешал дантист», — беспокоился Мошински. Стал накрапывать дождь, но капибары не обращали на него никакого внимания. Мужчина признался, что часто устремляется к грызунам, едва закончив работу. После выхода на пенсию Лусьяно планирует открыть рекламный бизнес, основанный на образе капибары. 

Я понял, что те, кому нравятся капибары, тянутся и к людям. Как-то в Куритибе я, мой переводчик, один режиссер-документалист и его эксцентричный адвокат выбрались в вечерний город. Мы допоздна пили и ели в японской идзакая (неформальное питейное заведение — прим. Newочём), мгновенно став друзьями. «За капибар!» — один за другим поднимали мы тосты, пока к нашему столу реками стекались банановая кашаса, кружки с пенным и тарелки с эдамамэ (закуска из незрелых совевых бобов — прим. Newочём). Мы были знакомы всего день, но некоторые виды животных и людей созданы для дружбы. После того, как нас представили друг другу, я отчасти испугался: не съедят ли меня? А потом сам себе ответил: «Нет, ведь это люди искусства». Тогда я вновь спросил себя: «Будут ли они добры ко мне?». И подумал, что да — если моя харизма хоть немного близка к капибарьей. Спустя всего пару часов мы стали с этими людьми не разлей вода. 

Я ненадолго вернулся в Буэнос-Айрес и еще раз посетил Экопарк. На одном из киосков с едой я увидел изображение капибар — и тут же пошел к стойке информации. 

– Где тут карпинчо? — потребовал я ответа. 

Женщина за стойкой вскинула руку и выстрелила какой-то фразой на испанском. Я сел посреди парка и слушал, как туристы искали капибар на разных языках. Посидев, я все-таки дошел до вымирающего тапира — как обещала мне Фернанда, моей новой любви. Мне вспомнилась встреча с Молли Рингуолд — актрисой и писательницей. Мы пересеклись на одной летней вечеринке, и она рассказала мне, что животное, которое обезьяны убивают в начале «2001: Космическая одиссея» — это капибара. Мне это показалось логичным, но тут вдруг появился зоолог, который исправил Молли: тем животным был именно тапир. И вот, покачивая гигантским носом, бедный аргентинский тапир ходил из одного угла вольера в другой. Он напоминал старика, который пытался за один присест пересечь и Бродвей, и Восемьдесят-шестую улицу. 

– Что ж, — подумал я. — В моем сердце найдется уголок и для тебя. 

По материалам The New Yorker
Автор: Гари Штейнгарт
Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

День 1

Утро первого января. Пассажиры фирменного поезда Москва — Анапа выглядят заспанно-удивленными, словно не понимая, как перенеслись с празднования Нового года в плацкартный вагон. Проводник Роман шутит, что всех, кто пришел без оливье в контейнере, он будет снимать с поезда. Мужчина напротив меня на боковом сиденье говорит по телефону: «Да, я еду в Анапу. Не знаю, сколько там пробуду. Да, буду помогать». Мужчину зовут Александр, и он рассказывает мне, что, как и я, решил поехать в Анапу волонтером — помогать убирать последствия разлива мазута в Черном море. В моем рюкзаке резиновые сапоги, бензостойкие перчатки, водонепроницаемые бахилы, респиратор класса защиты А1, старая одежда, которую не жалко запачкать, и целая куча лекарств — испугавшись отравления мазутными парами, я закупила целый список препаратов, который гулял по волонтерским чатам. 

Вскоре ко мне и Александру присоединяется Виктория — мы с ней нашли друг друга еще до поездки в телеграме, но я не ожидала обнаружить ее прямо на противоположной от себя полке, и Дмитрий — единственный представитель поколения зумеров в нашей миллениальской компании. Следующие три с половиной дня наша четверка, чьи жизненные пути вряд ли бы когда-либо пересеклись при других обстоятельствах, проведет бок о бок, принимая кучу коллективных решений и выручая друг друга. 

Утром следующего дня мы прибываем в Анапу. В городе удивительно тепло по сравнению с Москвой. Впрочем, это тепло очень скоро окажется обманчивым — на уборке мазута нас будет ждать и сбивающий с ног ветер, и моросящий дождь. Автобус, увозящий волонтеров на очистку пляжа, мы пропустили — как правило, они отбывают от мест общего сбора в 10 утра, — поэтому едем в центр помощи птицам на Черноморскую, 2 в Витязево — соседнем с Анапой поселке. Пункт, где птиц отмывают от мазута, расположился на территории мойки для машин — в одном маленьком помещении расставлены разномастные столы с большими тазами и ведрами с водой, в другом напротив находится пункт первичной обработки и стационар, где врачи выхаживают уже отмытых птиц. Здесь многолюдно и шумно — узкий проезд между двумя корпусами мойки заполнен людьми, коробками и машинами. Координатор отправляет нас переодеваться. Мы получаем белые защитные костюмы, которые уже стали ассоциироваться с анапскими волонтерами, и идем в маленькую комнатку. Комната почти полностью завалена рюкзаками, одеждой и обувью — многие волонтеры, как и мы, прибыли в город сразу после Нового года. Там же стоит несколько кроватей, на которых пытаются спать добровольцы, пришедшие с ночной смены — работа в центрах помощи птиц не останавливается никогда, их нужно отмывать от мазута 24/7. 

Переодевшись, мы вновь находим координатора и… оказывается, что наша помощь здесь не требуется, волонтеров слишком много, маленькие помещения не могут всех вместить. Нас отправляют уже в другой штаб — по поиску и спасению птиц. Оттуда стартуют команды, которые ловят испачканных мазутом пернатых на побережье и затем уже везут на мойку. Мы успеваем найти себе в команду автоволонтеров и даже получаем инвентарь для работы — сачки, но в последний момент нас отзывают и говорят, что помощь пока не требуется, потому что обнаруженных птиц пока нет. 

Здесь уже начинает проявляться раздражение — мы приехали, готовые броситься в бой, но бой почему-то никак не хочет начинаться. В конце концов, нам подсказывают, что можно поехать на ул. Мира, 98 и выйти оттуда на уборку пляжа самостоятельно, что мы и делаем. 

Там мы встречаем сотрудников МЧС, они разбавляют привычный уже пейзаж из снеговиков-волонтеров своей синей формой. Мы идем через песчаные дюны к пляжу. Дышать в респираторе непривычно, но со временем я к нему привыкаю. Мазут здесь сосредоточился у самой кромки воды — видно, что недавно был свежий выброс. Из-за сильного ветра его собирают командами: пока две девушки держат мешок открытым, парень лопатой забрасывает в него смесь мазута и песка. Заполняются мешки довольно быстро — очень скоро рядом с нами вырастает внушительная горка из белых мешков. 

Ближе к вечеру их всех соберет трактор и отвезет в одну большую гору. Оттуда загрязненный песок отправляется на площадку временного хранения в хуторе Воскресенском — он расположен между Анапой и Витязево. По данным на 7 января, туда вывезли более 84 тыс. тонн загрязненного мазутом грунта. Предполагается, что после этого песок очистят двумя способами: с помощью обработки специальными препаратами и термически, путем сжигания нефтепродуктов. Очищенный песок можно будет использовать повторно — например, в строительстве. 

Работа на пляже заканчивается в 16:30–17:00, когда уже начинает темнеть. Мы снимаем с себя комбинезоны и долго возимся с мусорными пакетами на ногах — волонтеры плотно обматывают ими обувь, потому что отмыть ее от мазута проблематично. В туалете столовой на Мира, 98, я долго оттираю руку специальной пастой от сильных загрязнений, заботливо кем-то положенной на раковине. Девушка рядом со мной пытается оттереть от мазута подбородок. 

В той же столовой можно поужинать — волонтеров кормят во всех штабах бесплатно. Еда простая — каша с тушенкой, немного сладостей, чай или кофе, — но довольно сытная. Мы забираем наши вещи, оставленные в первом птичьем штабе, и едем заселяться в гостиницу. Для нас с гостиницей договаривался экологический фонд, с которым мы связались заранее в Москве, но многие волонтеры ищут жилье по прибытии в Анапу, в чатах множество подобных запросов. Кого-то размещают у себя бесплатно местные жители и гостиницы, кто-то за жилье платит, но в целом проблем с ночлегом в курортном городе нет. 

День 2

Второй день начался у нас в четыре утра. Вике и мне нужно было возвращаться в Москву через три дня, поэтому было решено поработать максимально. Волонтерам, остающимся в Анапе на более долгий срок, так точно делать не стоит — словить выгорание там легче легкого. Помониторив чаты, мы решили отправиться на Жемчужную, 9, где расположился второй птичий штаб. Его обустроили в трехэтажном ангаре — здесь намного просторнее, чем на первой точке. Первый этаж выделен под первичный прием и мойка птиц, на втором расположена зона отдыха для волонтеров, где можно переодеться и перекусить, на третьем — больничный лазарет, царство ветеринаров, где птиц сушат, кормят и лечат. Нашу компанию разбросало по разным станциям этой птицеспасательной фабрики, поэтому удалось познакомиться практически со всеми ее этапами. 

Путь, который проходит птица, поступившая к волонтерам, таков:

1. Регистрация

Испачканную в мазуте птицу привозят на мойку. Ей присваивают номер и выделяют свою «медкарту» — бланк А4, на котором будет указано, какие препараты она получила и во сколько, когда ела и пила. 

2. Первичная обработка

Здесь птице тщательно обрабатывают клюв, вычищая все следы мазута — это необходимо, чтобы предотвратить дальнейшее отравление организма. Дают сорбент и воду, аккуратно заклеивают клюв, чтобы не дать птице чистить себя самостоятельно, пока она грязная, закапывают глазные капли и передают на следующий этап.

3. Накрахмаливание

Сначала птицу чистят крахмалом. В больших тазах на отдельных столиках волонтеры очень аккуратно посыпают все загрязненные места крахмалом. Он помогает собрать и удалить основную часть мазута. Как правило, с одной птицей работают 2–3 человека. Иногда при сильном загрязнении крахмал приходится менять несколько раз — он быстро становится из белого грязновато-коричневым. Чем тщательнее проведен этот этап, тем проще будет на следующем.

4. Мойка 

Самый ответственный этап, потому что после него птица должна быть отмыта до скрипа. Пока один человек держит, другой аккуратно промывает перышки рукой или салфеткой, смоченной в «Фейри». Я видела, что в соцсетях предлагали и иные способы и средства, но пока «Фейри» зарекомендовал себя как самый действенный. Мыть нужно очень тщательно, вплоть до того, что чистоту перепончатых лапок мы проверяли ватными палочками. Позже, увидев как темные лапы птиц расцветают красными ожогами, я поняла, почему. Передать пернатого на следующий этап можно только после проверки и осмотра — за это отвечает отдельный волонтер. Я слышала, как один из кураторов говорил другому: «Найдите на эту позицию самого жесткого человека из возможных». Меня с напарницей отправили на домывку из-за пары пропущенных мазутных перышек на крыле. Воду для этой процедуры меняют неоднократно: по всему помещению расставлены ведра, которые оперативно наполняют и опорожняют следящие за процессом мужчины-волонтеры. Сливать грязную воду в канализацию нельзя, поэтому ее приходится утилизировать отдельно. В одну из ночей из-за этого на обеих мойках встает работа — канистры переполнены, вывезти загрязненную воду не удается. Впрочем, проблему решают через несколько часов, и операция по спасению птиц продолжается. 

5. Сушка/Реабилитация

Помытую птицу закутывают в ветошь и отправляют наверх, к ветеринарам и заботливым няням (одной из таких нянь побывал мой новый друг Дима). Там их сушат, кормят (некоторые птицы едят сами, тем, кто не может, помогают), дают лекарства. После этого часть птиц отправляют на реабилитацию в другие города — например, в центр реабилитации диких животных «Пеликан» в Ставрополе. 

Птиц, которых мы отмывали от мазута, я никогда не видела в Москве. Поиск по картинкам показал, что это чомга — птица семейства поганковых. Они красивые и кажутся очень хрупкими — мне страшно держать птицу за тонкую шею, пока моя более опытная напарница ее моет. Длинный клюв, которым та целится мне в лицо, кажется, тоже сломается, приложи усилие. Чомга — водоплавающая птица, которая практически не ходит по земле. Вряд ли картонные коробки, в которые мы их сажаем, им очень нравятся. 

Мы покидаем Жемчужную, 9, в районе часа дня, когда там становится слишком многолюдно. Птички неизменно привлекают внимание волонтеров — многие стремятся поработать именно с ними. Чат бесконечно полнится вопросами к обеим мойкам: нужна ли помощь, можно ли приехать и когда. 

В этот день мы вновь едем чистить пляж самостоятельно, нас подвозят две местные жительницы — Наталья и Сусанна, которые тоже примкнули к волонтерам. Мы проходим по пешеходной улице мимо парка аттракционов и океанариума. Окна кафе и сувенирных лавок закрыты коричневыми жалюзи — типичный курортный город, вымерший до лета. Я вслух задаюсь вопросом, как же он будет жить без туристов, чем очень расстраиваю Сусанну. Сусанна родилась в Анапе, но более 30 лет прожила в Москве. Вернулась в Анапу она несколько лет назад, потому что потянуло, и начала работать экскурсоводом. «Сезон будет, — говорит она убежденно. — Всё равно приедут туристы», и вспоминает Новороссийск, где в нескольких бухтах купаться нельзя, но всё равно все купаются. 

В этот раз условия нашей работы марсианские — ветер такой сильный, что разговаривать невозможно, натянутые на голову капюшон и респиратор глушат практически все звуки. Мазут здесь разбросан во всю глубину пляжа и имеет консистенцию пластилина. Его удобно собираться прямо руками — это медленнее, зато мешки на 90% наполняются мазутом, а не загрязненным песком. 

На пляже нам встречается безымянный герой — до сих пор жалею, что не успела спросить его имя. Мужчина приехал в Анапу из Москвы один, ничего не выясняя заранее, снял хостел на три недели, нашел на пляже сотрудников МЧС и просто стал каждый день выходить и убирать пляж с ними. За время своего пребывания в Анапе мы встретили волонтеров еще из разных городов и регионов: Саратов, Чебоксары, Новосибирск, Дагестан. Очень много людей приехало помогать из Краснодара и Новороссийска. 

На обратном пути Сусанна замечает измазанную в мазуте собаку и сообщает о ней местному приюту. Собака активна и весела, но это может продлится недолго. «Двух испачканных собак привозили недавно, — говорит Сусанна. — Одна совсем в плохом состоянии была, переела мазута, не смогли спасти. Другую выходили». Бродячие животные, которые пачкаются в мазуте, становятся еще одной проблемой для волонтеров — их тоже нужно отмывать и кормить сорбентами. Местному приюту для животных приходится несладко.

День 3

В этот день автобус на уборку пляжа отходит от нашей гостиницы, и мы решаем не упускать такую возможность. 

Автобус высаживает нас неподалеку от детского лагеря «Вита». На пляже к нашей команде присоединяются волонтеры поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Их можно опознать по оранжевым шапочкам, высовывающимся из-под костюма снеговика. 

Этот кусок пляжа становится настоящей проверкой для мотивации. Мазута здесь мало, очень мало, буквально небольшие крохи, перемешанные с песком, но оставлять его всё равно нельзя. Мы сгребаем лопатами верхний слой песка и вновь наполняем мешки. Создается ощущение, что перед нами стоит задача вывезти с анапских пляжей весь песок — и то, новый мазут приносит морем регулярно — на кромке воды уже видны новые жирные куски. Мы бросаемся было на них, но нас просят их не трогать — техника уберет быстрее.

Чтобы хоть как-то развлечься, во время обеда я придумываю себе и друзьям челлендж — собрать 50 мешков мазута. «Вообще-то мы вдвоем уже собрали 70», — гордо заявляет женщина-волонтер рядом. Я люблю вызовы, но вынуждена заранее признать поражение: в этот день я орудую лопатой одна, и 70 мешков моя спина не осилит. 

Ближе к 16 часам на пляже появляется наш старый товарищ — трактор. Он оперативен, некоторые мешки забирает у нас практически из рук. «Вы меня вообще не жалеете», — жалуется один из мужчин, которые грузят мазут в ковш трактора. После этого он еще раз просит нас класть поменьше. 

Это наш последний день в Анапе, мы решаем отоспаться уже в поезде и едем на ночную смену к птицам. Примерно в это время начинает распространяться новость о том, что отмытых птиц забрали из одного из реабилитационных центров и выпустили в природу, что вызывает много волнений среди волонтеров. На мойке нам всем говорили, что вместе с мазутом мы смываем с птиц водоотталкивающий жировой слой — без него чомги в холодной воде будут мерзнуть и тонуть. Распространившееся потом видео, на котором видны отмытые мертвые птицы на месте выпуска, тоже не прибавляет оптимизма. Всё это активно мусолится онлайн и оффлайн, пока на Черноморской, 2 мы ждем новую порцию птиц. Атмосфера напоминает сцены из медицинских сериалов, когда объявили, что случилась большая авария и везут много пострадавших: столы для мойки подготовлены, разложены салфетки и ватные диски, горячая вода заготовлена, люди в защитных костюмах и с масками на лицах замерли в молчаливом напряжении. 

В этот раз мы ассистируем Миле — опытной девушке, которой доверяют мойку ослабленных птиц. Мила дает мне почувствовать на себе, что работа операционной сестры — не сахар. «Вода холодная, добавьте! — командует она. — “Фейри” мне на салфетку! Еще! Полейте на птицу!» Перепугавшись, я чуть было не поливаю маленькую чомгу горячей водой из подогретого чана — к счастью, меня вовремя останавливают. Ночь проходит в мойке птиц и ожидании новых, предугадать их поступление заранее нельзя. Последние часы мы дежурим до прихода утренней смены и отогреваемся в палатке для волонтеров — в Анапе неожиданно -1°C. 

Уже в поезде я прочитаю о том, что с властями удалось хотя бы рамочно договориться о правилах выпуска птиц — орнитологи и ветеринары должны будут разработать единый регламент, по которому будут определять, готова ли птица к возвращению в естественную среду. Как это будет реализовано в жизни, а не на бумаге, пока непонятно. Учитывая, сколько времени и сил уходит на то, чтобы отмыть и выходить даже одну птицу, переживания волонтеров более, чем понятны. («Как там мой 33-й?», — настойчиво спрашивает какой-то парень в птичьем чате и не успокаивается, пока ему не отвечают.)

Радует, что птицам всё же активно помогают — через пару дней после нашего отъезда одна из моек переехала в новый, более просторный центр по спасению птиц. 

Я много думаю о том, что увидела в Анапе. Больше всего меня поразил даже не пробравшийся везде мазут — он быстро становится обыденностью, с которой живешь и борешься. Меня удивили волонтеры. Как много всего эта стихийная сила сделала, сколько проблем решила и решает. Видеть такое в России в 2025 году поражает и воодушевляет. 

Автор: Екатерина Кузнецова
Редактор: Елизавета Яковлева

* Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией, а также Всемирный фонд дикой природы, который внесен в перечень нежелательных организаций.

Вечером 5 апреля 2023 года Андреа Папи решил выйти на пробежку. 26-летний мужчина сказал своей девушке, что к семи часам вернется домой на семейный ужин. Затем он отправился через Кальдес, селение с бледно-розовыми домами, которые усеяли извилистые горные дороги, спускающиеся к реке.

Папи вырос здесь, в одной из коммун Трентино-Альто-Адидже — альпийского региона на севере Италии, у границы с Австрией. Получив спортивное образование в Университете Феррары, Папи вернулся в Кальдес, где занялся подработками, размышляя о дальнейших планах. Мужчина подумывал открыть тренажерный зал.

Пробежки по горным тропам в окрестностях Кальдеса были одним из любимых занятий Папи. Они помогали ему снимать напряжение. В тот день бегун пересек реку и свернул на петляющую среди валунов тропу, которая вела в сосновый лес на склоне.

Время ужина прошло, но Папи так и не появился. Он никогда не опаздывал, поэтому около восьми вечера семья сообщила об исчезновении мэру Кальдеса Антонио Майни. Затем родители, сестра и девушка Папи собрались в здании местной пожарной части, которая координирует горноспасательные работы. 

Прошло еще несколько часов. В полночь была собрана специализированная поисковая группа из ста человек, чтобы прочесать горы с собаками и дронами. В 2:30 спасатель нашел бутылку для воды, принадлежавшую Папи, на тропе, по которой группы школьников совершают горные походы. Через несколько минут было обнаружено само тело. Рядом лежал сломанный окровавленный сук. 

Прибыв на место происшествия, Майни тут же понял, что случилось с Папи. Мэр считал своим долгом лично рассказать семье о гибели мужчины. Когда он сообщил печальное известие, реакция родственников была сдержанной — словно они догадывались о произошедшем. Когда родня спросила, было ли это нападением медведя, Майни потребовался весь его профессионализм, чтобы не ответить «да». Он не мог сделать официальное заявление до проведения вскрытия.

Когда я спросил Майни о ранах молодого человека, он отказался вдаваться в детали. Другой местный чиновник тоже был неразговорчив. Он лишь сказал, что медведи нападают на людей с той же силой, что и на других медведей.

Горы Кальдеса буквально состоят из тел древних животных. Розоватый цвет стенам домов придают окаменевшие остатки морских обитателей — в доисторические времена северная Италия находилась под водой.

В округе необычайно богатая природа. Местность усыпана пышными виноградниками, яблоневыми садами и живописными селениями, такими как Кальдес. Над сосновыми лесами парят орлы, а на отвесных горных склонах скачут альпийские серны, скрываясь от рысей и волков.

Но больше всего среди этого разнообразия почитается европейский бурый медведь (Ursus arctos arctos). Медведи живут здесь с незапамятных времен. Они изображены на вывесках ресторанов и сувенирных футболках. Население Трентино часто сравнивают с этими животными, которые в итальянском фольклоре показаны скромными и молчаливыми существами. Согласно легенде, местный святой по имени Ромедиус верхом на медведе забрался на гору и основал там отшельническую обитель.

Европейские бурые медведи, чей вес варьируется в пределах 140-450 килограммов, лишь немного уступают в размерах американским гризли. В полный рост зверь выше большинства людей. Голова медведя кажется такой же огромной, как его плечи, которые достигают около 120 сантиметров в ширину. А двигаются эти животные с мощью и грацией профессиональных спортсменов.

В 90-е годы прошлого столетия долгая история медведей в Трентино могла прерваться. Без видимых на то причин популяция сократилась едва ли не до четырех особей. В целом медведям, как и людям, свойственно менять места обитания. Иногда они заводят семьи, а иногда нет.

В 1993 году власти, ответственные за крупнейшую природоохранную зону в Трентино, провели встречу международных экспертов по дикой природе, чтобы обсудить возможное решение. Одно из предложений заключалось в отлове медведей в Словении, где их популяция была многочисленной, и последующем переселении их в Трентино. Некоторые специалисты сомневались в эффективности такого подхода, но все были согласны, что времени критически мало, поэтому комитет поддержал выдвинутую стратегию. Затем инициативу приняли власти Трентино-Альто-Адидже, а Европейский Союз выделил средства на ее осуществление. В 1999 году словенских медведей начали выпускать в лесной массив неподалеку от Кальдеса.

В то время термин «ревайлдинг», то есть возрождение дикой природы, еще не был широко распространен, но фактически именно эта идея лежала в основе программы ЕС. Концепция ревайлдинга представлена большим спектром практик: начиная с отказа от газонокосилки и заканчивая выпуском пум в лес. Она строится на предположении, что устойчивость природной среды напрямую зависит от ее разнообразия. Деятельность человека — строительство городов, уничтожение лесов, активное использование химикатов — нарушила процесс саморегуляции систем дикого мира. «Возрождение» должно заново запустить его, поскольку везде, где это возможно, контроль снова будет передан природе. 

Например, можно вернуть в изначальные места обитания крупных хищников, охота на которых привела к их полному исчезновению. Согласно концепции «трофического каскада», деятельность плотоядных благотворно сказывается на всей пищевой цепи. В 1995 году специалисты по сохранению природы опробовали эту идею в Йеллоустонском национальном парке в Америке, повторно заселив его волками. Численность лосей в Йеллоустоне стремительно сократилась, а это значило, что мелкие млекопитающие, такие как бобры, стали получать больше еды, и, как следствие, их исчезание было остановлено. Парк стал примером успешного увеличения биологического разнообразия (хотя сегодня ученые сомневаются в настоящей степени влияния волков).

Идея восстановления дикой природы привлекает людей с разными политическими и идеологическими взглядами. Некоторым консерваторам нравится скрытое в ней отторжение современности, другие с неприязнью находят в этой концепции очередное доказательство того, что брюссельские бюрократы игнорируют интересы простого народа. Существуют сторонники ревайлдинга, которые рассматривают природу прежде всего сквозь призму человеческих потребностей. Есть и те, кто считает, что людям пора понять: наш вид — лишь один из многих на планете. С этой точки зрения проект означает нечто большее, чем трофические каскады — это акт покаяния и возмещения.

Поначалу никто в Трентино всерьез не задумывался о последствиях реинтродукции диких медведей. Спаривались лишь некоторые особи, и популяция оставалась небольшой. Однако в середине 2010-х годов ее численность стала резко расти. Эксперты ЕС предполагали, что популяция стабилизируется на уровне приблизительно 50 особей. К 2023 году в Трентино насчитывалось уже 100 взрослых медведей и 20 детенышей.

Всеядные медведи охотятся и добывают пищу в основном ночью. Они едят орехи, ягоды, насекомых, фрукты, рыбу, мясо — почти всё, что попадется на пути. Обычно медведи стараются избегать людей, но это не всегда возможно. Горы Трентино, которые прежде были тихим местом, сейчас привлекают более 30 миллионов туристов в год. Случайное столкновение двух видов стало куда вероятнее.

Самцы медведей кочуют на большие расстояния. Особи из Трентино расселились по обширной территории, пересекающей границы с Австрией и Германией. Весной и летом, после зимней спячки, они возвращаются к самкам для размножения. Матери растят детенышей в одиночку и яростно защищают их от самцов, которые часто убивают молодняк соперников.

К 2010 году медведи Трентино стали совершать регулярные вылазки к жилищам людей в поисках мусорных контейнеров. В ответ лесное управление установило специальные защищенные контейнеры, однако вскоре звери научились их открывать.

Один особенно крупный медведь завел привычку забираться в дома – известно около 50 случаев. Двери и окна не были помехой: он просто вырывал их вместе с рамами легким движением длинных когтей.

Люди начали волноваться, особенно в горной местности, где воспоминания о жизни бок о бок с медведями были куда ближе к реальности, чем в зале заседаний в Брюсселе. Спускаясь ночью на шум разбитого окна, местные подвергались смертельному риску столкнуться со зверем в замкнутом пространстве. 

Сценарий таких встреч одинаков. Противостоять медведю так же бесполезно, как бороться с лавиной. Бежать — только отсрочить неизбежное. Медведи развивают скорость до 56 км/ч и не остановятся, пока не устранят видимую угрозу. Все ваши иллюзии о том, как бы вы повели себя в подобной ситуации, будут жестоко развеяны. Профессор Университета Бригама Янга, изучающий взаимодействие медведей и людей, рассказывает о случае, когда шокированный видом животного мужчина толкнул свою жену на землю и со всех ног убежал прочь. 

В Америке туристов и охотников призывают держать при себе специальный баллончик — разновидность перцового спрея, который хорошо отпугивает медведей. Но в Италии это средство считается оружием и не продается без разрешения. Взамен местные власти рекомендуют при встрече с медведем лечь на землю и закрыть шею руками (официальные брошюры аккуратно умалчивают, что данный способ лишь увеличивает шансы сохранить голову и жизненно важные органы).

Восполнение медвежьей популяции не вызывало тревоги до 2014 года, когда оператор канатной дороги Даниэле Матури отправился собирать грибы недалеко от своего дома. Подняв голову, он увидел медведицу и двух медвежат, которые спали всего в шести метрах от него. Самку звали Даница, она была одной из первых словенских особей, привезенных в Трентино. Медведица проснулась почти сразу, как ее заметил Матури, и, толкнув мужчину лапой, бросилась на него. Матури выжил лишь потому, что мать медвежат отступила. Он до сих пор не знает, почему. 

В 2015 году медведь застиг врасплох мужчину, который бегал на природе со своей собакой. В результате нападения человек попал в больницу с тяжелыми травмами лица, рук и груди.

Через два года, в июле 2017 года, другой мужчина гулял с собакой. Он услышал что-то за спиной, но не успел обернуться, как медведь уже повалил его на землю. Сначала зверь укусил ногу, затем потянулся к горлу. Мужчина успел выставить руку, чтобы хоть на несколько мгновений удержать животное. В этот момент лай собаки отвлек медведя, и человеку удалось сбежать.

Чиновники сообщили журналистам свои подозрения: они решили, что в обоих случаях была замешана одна и та же самка — четырнадцатилетняя KJ2 (молодняку присваивают идентификационные коды на основе инициалов их родителей, а некоторым даже дают имена).

В следующем месяце KJ2 серьезно ранила пожилого мужчину на прогулке с собакой. Власти Трентино приняли решение застрелить медведицу. Лига анти-вивисекции (неправительственной организации по защите прав животных) назвала убийство KJ2 «позорным самоуправством местной администрации, жаждущей власти над жизнью и смертью».

В 2018 году органы власти Трентино, крупнейшей провинции в регионе, приняли закон, упрощающий лесникам отстрел медведей, которые проявляют признаки опасности. Защитники прав животных были возмущены и довели свои жалобы до центрального правительства. Их союзником стал министр окружающей среды Серджио Коста, представитель популистского Движения пяти звезд. «Нельзя стрелять в волков и медведей», — пишет Коста в социальной сети X (ранее известной как Twitter). Власти Трентино были вынуждены отступить.

В 2020 году лесничество поймало M49 — медведя, который проникал в дома людей. Из-за отмены местного закона об отстреле опасных хищников единственное, что оставалось властям — поместить зверя в охраняемое ветеринарное учреждение. У М49 обнаружился дар к побегам: ему дважды удалось обойти средства охраны, включая электрические заборы. Газеты всей Европы освещали проделки медведя, дав ему прозвище «Папийон», по названию известного фильма 1973 года о побеге из тюрьмы (что в переводе с французского означает «Мотылек»). Бриджит Бардо призвала освободить M49. Местные держались вдали от леса, пока медведь гулял на свободе.

Маурицио Фугатти, член правой партии «Лига Севера» под руководством Маттео Сальвини, стабильно выступает против проекта по сохранению медведей в Трентино. В 2011 году он посетил провокационный банкет, на котором подавали медвежатину, по словам организаторов, привезенную из Словении. Мясо было конфисковано до употребления, но Фугатти заявил, что своим присутствием он подал «четкий сигнал» в поддержку итальянцев, которые лишились собственных гор и лесов из-за угрозы нападения дикого зверя.

Фугатти был избран главой Трентино в 2018 году, но его неодобрение проекта с медведями стало ощутимым только в 2020. Тем летом два местных жителя, отец с сыном, встретили медведицу, гуляя по горе Пеллер. Она встала на задние лапы и начала драть парня когтями. Пытаясь спасти сына, отец прыгнул на животное. В итоге медведица по имени Гая сломала мужчине ногу в трех местах и отступила.

Гая была четвертым детенышем двух медведей, Йоже и Юрки, которых привезли в Трентино в начале 2000-х. Официально ее звали JJ4. Самке было около 14 лет, и она уже имела трех собственных медвежат.

Фугатти приказал выследить и убить Гаю. Однако он не учел влияние социальных сетей, благодаря которым этот случай перерос в громкое международное дело. Защитники прав животных обратились в Региональный административный суд Трентино-Альто-Адидже с просьбой приостановить выполнение приказа. «Нам всё еще не хватает данных, чтобы оценить поведение медведицы, — сообщили представители Всемирного фонда дикой природы газете New York Times. — Прежде чем усыплять ее, необходимо лучше разобраться в произошедшем». В июле 2020 года суд встал на сторону активистов. Участники кампании выступили с заявлением, в котором выразили радость, что никто не сможет причинить вред медведице.

Джованни Джованнини, глава лесничества Трентино, работает лесником уже более 20 лет. Его коротко подстриженные волосы седеют, но он полон энтузиазма и активно жестикулирует, когда говорит о таких вещах, как охрана водных ресурсов. Джованнини был бы рад посвятить себя изучению лесных экосистем. На деле же он днями напролет разбирается с жалобами по поводу медведей.

К весне 2023 года Джованнини составил для начальства три доклада, в которых говорится, что Гая опасна для людей и ее нужно либо переселить, либо устранить. Поэтому, когда один из сотрудников сообщил лесничему об изуродованном трупе, найденном вблизи Кальдеса, где, как известно, обитала Гая, это имя сразу пришло ему на ум. После того, как власти провели ДНК-тесты слюны, найденной на теле Папи, и другого собранного генетического материала, подозрения Джованнини подтвердились. Фугатти незамедлительно повторил приказ о поимке и уничтожении Гаи.

Джованнини не знал, что страшнее: выследить умную медведицу и трех достаточно взрослых медвежат, способных смертельно ранить человека, или столкнуться с зоозащитниками, возмущение которых было неизбежным. Зная примерную территорию обитания Гаи, команда использовала камеры и другое оборудование, чтобы определить лучшее место для засады. 

План заключался в использовании ловушки-трубы — большой клетки, чуть выше человеческого роста, внутри которой находится металлическая труба размером с медведя. Труба не позволяет животному сломать клетку или пораниться, зацепившись за углы, когда дверь захлопнется.

В качестве приманки команда Джованни решила использовать сладкую кукурузу, менее привлекательную, чем, например, мясо. Это уменьшало шансы привлечь на запах медведей из других частей леса.

Лесники круглосуточно следили за ловушкой с помощью камер и датчиков. Если другое животное переворачивало или сдвигало клетку, им приходилось совершать рискованное путешествие на территорию зверя, чтобы поставить ее на место. Рядом с ареалом Гаи обитало около 20 других медведей. Каждый раз, поворачиваясь спиной к темной лесной чаще, чтобы настроить ловушку, лесники ощущали укол первобытного страха.

18 апреля Гая забрела в клетку. Она не пришла в ярость, когда захлопнулась дверь, и не стала сопротивляться, даже когда ее разлучили с детенышами.

Гибель Папи стала последней каплей. Мэр Кальдеса Майни стал получать бумажные записки и сообщения в Facebook, в том числе угрожающие, с требованием объяснить, почему он не защитил своих избирателей. В школе мальчик сказал шестилетней дочери мэра, что ее отец — убийца.

По всему населенному пункту люди развесили таблички: «Справедливость и правосудие для Андреа». Фугатти, политик правой партии, подлил масла в огонь, заявив, что Папи мог остаться в живых, если бы медведицу позволили убить еще в 2020 году.

За пределами Трентино зоозащитники мобилизовались, чтобы не допустить гибели Гаи. Они подали апелляцию в Риме, и суд согласился заменить смертный приговор на заключение. Активисты предложили переместить животное в заповедник в Румынии. Прения о судьбе Гаи до сих пор продолжаются между судами Трентино и Рима. 

На протяжении всего процесса защитники прав животных протестовали возле дома Фугатти. Один из плакатов гласил: «Фугатти, JJ4 — это все мы!» Объявив себя «противниками видовой дискриминации и фашизма», благожелатели Гаи также устроили акции протеста в Милане и Риме. Они писали и Майни: «Вы хотели медведей, теперь защищайте их».

«Все они говорят о воображаемых горах, — сказал мне недавно Майни. — Мы вынуждены жить в настоящих». Кальдес осаждают журналисты со всего мира, а поднявшийся ажиотаж стал для мэра сильным стрессом. В какой-то момент его пульс в состоянии покоя вырос до 200 ударов в минуту.

Папи похоронен на кладбище небольшой церкви в Кальдесе. Его могила украшена яркими цветами, свечами и фотографией, где он запечатлен на вершине горы. На фасаде дома поблизости висит баннер с призывом к справедливости.

Семья Папи держалась в стороне от развернувшейся бури. Однако позже, в июле 2023 года, она сделала заявление через адвоката. Кратко, но твердо семья выразила гнев по отношению к тем, кто сосредоточен на благополучии медведицы. Родственники пожаловались, что местные власти по-прежнему недостаточно заботятся о безопасности людей в лесу. Они назвали Папи «мучеником политического проекта, который вышел из-под контроля».

Если пройти по тропе возле города Тренто, миновав знаки, предупреждающие об опасности встретить диких кабанов (переносчиков африканской чумы), можно увидеть огромные и очень прочные черные ворота в ограде, увенчанной четырьмя рядами колючей проволоки. Это Кастеллер — больница для животных и фактически их тюрьма. Здесь теперь находятся Гая и Папийон, застрявшие между жизнью и смертью. Кастеллер стал местом сбора для протестующих. Они даже запускали дроны, чтобы выяснить условия содержания медведей. Гая и Папийон живут в вольерах площадью 2500 квадратных метров, хорошо питаются и получают отличную ветеринарную помощь. Однако зоозащитники считают такую замену свободе в лесу жестокой. 

Один из участников кампании, Массимо Виттури, рассказал мне, что ему позволили встретиться с Гаей. Это событие сильно его впечатлило. «Взгляд медведицы тронул мое сердце, — поделился Виттури. — Я почувствовал полную ответственность человеческого рода и должен был извиниться от лица всех восьми миллиардов людей». 

Те, кого коснулась борьба за судьбу Гаи, пришли к удивительно схожему выводу о проекте по возрождению дикой природы. Виттури выступает против него, потому что верит, что люди не должны вмешиваться в жизнь зверей — медведей вовсе не стоило привозить в Трентино из другой страны. Лесничий Джованнини согласен, но по другой причине: популяцией медведей невозможно управлять без отстрела, который в Словении проводят куда свободнее. Мэр Майни считает проблемой саму идею «дикости», за которую борются активисты. Лес находится под тщательным контролем, и с этим никто не спорит. Почему же необходимо позволять популяции медведей разрастаться без какого-либо регулирования?

Я провел много времени в Тренто, погрузившись в тему медведей. Читал отчеты, встречал совершенно разные мнения, слушал эмоциональные истории о встречах с ними. Смотрел видео и фото с этими животными, видел их чучела, гипсовые слепки следов и блестящие пластиковые копии экскрементов.

Но я хотел поглядеть на живого бурого медведя. Понять, каково это — свернуть с лесной тропинки и наткнуться на огромного зверя. Поэтому я посетил горное убежище, основанное Ромедиусом — святым, который ездил на медведе. Там в его честь, на огороженном участке церкви, содержат самца медведя по имени Бруно.

Я всматривался в лесистый вольер, окруженный каменными стенами, с террасы на возвышенности, но никак не мог разглядеть зверя. Потом я понял, что медведь сидит на клочке земли прямо подо мной, прижавшись к стене.

Ему было около 20 лет — его жизнь среди людских капризов уже перевалила за свою середину. Раньше он был цирковым медведем, которого выпускали из крошечной клетки во время представлений. Затем его забрали из цирка, и десять лет назад он попал в Трентино, где за ним, очевидно, хорошо ухаживают. 

Однако он не выглядел счастливым. По крайней мере, мне так показалось. Медведь крутился на одном месте, его мощные челюсти были расслаблены и приоткрыты. Иногда он покачивался взад и вперед с явной тревогой.

Его шерсть была слегка влажной, и я попытался себя этим обнадежить. Я не мог разглядеть границ его вольера, поэтому представил, что он простирается вдаль. Представил, что Бруно может добраться до горного ручья, вдоль которого пролегает путь к церкви. Я хотел верить, что медведь чувствует себя диким и свободным, охотясь на темную форель величиной с мое предплечье, которую я видел скользящей между валунами в ледяных водах.

Потом я понял, что ручей находится слишком далеко. Возле медведя стояла ванночка с грязной водой, не больше детского надувного бассейна. В ней Бруно и пытался намочить свою шерсть, но у него не получилось сделать это полностью.

По материалам The Economist
Автор: Рави Сомайя

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировал: Фёдор Каузов

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Недавно в метро я оказался в знакомой всем неловкой ситуации: я стоял позади попутчицы и смотрел, что она делает в телефоне. Вагон был набит битком, час пик, тусклый холодный свет старых нью-йоркских поездов едва освещал лица пассажиров. Яркий экран привлекал мой взгляд, и я наблюдал, как она листает бесконечную ленту видео, которые люди наснимали у себя дома. Она смотрела каждое на протяжении четырех-пяти секунд, после чего переходила к следующему. Переключалась на мессенджер и, ничего не отвечая, возвращалась обратно. Люди на экране, в тщательно подобранных нарядах, кривлялись, словно мимы, отчаянно пытаясь получить то, чего она не могла им дать — ее внимание. Я был подавлен: ведь по обе стороны экрана я видел те же симптомы, что и у себя.

На протяжении десятилетий мы слышим всё новые и новые причины, почему наша способность удерживать внимание пугающе ослабевает. Технологии — жужжащие, мигающие устройства в карманах — преследуют нас. Темп современной жизни, всё более быстрый и раздробленный, не способствует концентрации. Эту проблему можно было игнорировать бесконечно долго, но беспокойство по поводу снижения внимания возникло еще в сороковых годах прошлого века, когда телевидение стало объектом критики за то, что оно отвлекает и поглощает наше время. С тех пор появилось множество новых технологий, некоторые из которых действительно полезны и функциональны.

Однако в последнее время эта тревога значительно усилилась. В прошлом году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) сообщила о значительном снижении успеваемости по чтению, математике и естественным наукам среди 15-летних школьников по всему миру за последнее десятилетие. Треть из них назвала цифровые отвлечения основной причиной. Клинические проявления проблем с вниманием также растут. Недавнее исследование данных компании Epic, занимающейся разработкой медицинского программного обеспечения, показало, что с 2010 по 2022 год число диагнозов СДВГ увеличилось в три раза, причем наибольший рост наблюдался среди детей младшего школьного возраста. Студентам колледжей становится всё труднее читать книги, что подтверждают их преподаватели, многие из которых признаются, что сталкиваются с той же проблемой. Темп фильмов ускорился, кадры стали короче, а средняя длина популярных песен сократилась более чем на минуту с 1990 по 2020 год. В 2004 году психолог Глория Марк провела исследование, которое показало, что участники удерживали свое внимание на одном экране в среднем две с половиной минуты. В наши дни, отмечает она, этот показатель сократился до 47 секунд.

«Внимание как категория не столь важно для молодых людей», — поделился со мной недавно Джейк Маллен, писатель и учитель средней школы в Нью-Хейвене. «Сложно доказать, как внимание влияет на результат, и что фокус на одной задаче, а не распыление на множество, облегчает выполнение сложных заданий, — отметил он. — Но это тот подход к преподаванию, которого я придерживаюсь». Он считает, что в этом нет вины студентов: многозадачность и ее более благозвучный аналог «управление временем» стали целью в образовании. В качестве примера он приводит недавнее сокращение продолжительности теста SAT на сорок пять минут (экзамен, который американские учащиеся сдают на последнем году обучения в школе для того, чтобы поступить в высшие учебные заведения — прим. Newoчём), а также уменьшение объема заданий на понимание прочитанного до двух-трех предложений. По словам некоторых профессоров Лиги плюща, им рекомендуют менять ход занятия каждые десять минут, чтобы удерживать внимание студентов. То, что на первый взгляд кажется кризисом внимания, может быть на самом деле переосмыслением его ценности. Нам необходимо срочно определить, куда и зачем мы стремимся.

«В конечном счете, всё сводится к рекламе и ее ключевому вопросу: как привлечь внимание», — отметила Джоанн Леонг, руководитель агентства Dentsu, когда мы беседовали в конференц-зале на тринадцатом этаже ее офиса в Мидтауне. Мы обсуждали новый рынок внимания под мерцание слайдов на стене, в то время как за окном раздавались обрывки разговоров из коридора. На протяжении десятилетий отношения между рекламой и аудиторией оставались туманными: не было четкого понимания, что такое внимание и как его измерить. «Сегодня ситуация изменилась, — продолжает Леонг, — появились более совершенные технологии для выполнения этой задачи».

Dentsu, одно из ведущих мировых рекламных агентств, сотрудничает с такими международными корпорациями, как Heineken, Hilton, Heinz, Microsoft, Subway и многими другими. В 2019 году компания внедрила цифровые технологии для сбора данных, позволяющих не только отслеживать количество людей, увидевших рекламу, но и анализировать их последующее поведение. Эта информация может быть использована для количественной оценки ценности внимания. Еще в 1997 году технологический обозреватель Майкл Голдхабер предсказал мир, в котором внимание станет новой доминирующей валютой, заменив деньги. («Если у вас достаточно внимания, вы можете получить все, что захотите», — сетовал он.) С тех пор реклама практически сравнялась по значимости с торговлей.

«Шесть лет назад главный вопрос звучал так: “Можно ли эффективно измерить внимание?” — вспоминает Леонг. — Теперь же ситуация дошла до абсурда. Некоторые компании используют отслеживание движений глаз, другие занимаются “кодированием лица”, считывая эмоции по микровыражениям. Теперь главный вопрос не в том, как убедить клиентов обратить внимание, а в том, как это сделать наиболее эффективно»

В английском языке основной глагол, связанный со словом «внимание», — это «платить» (to pay attention). В испанском языке это «одолжить» (prestar atención). Швейцарский литературовед Ив Ситтон, автор исследования о цифровой эпохе «Экология внимания», выступает против сведения внимания к экономическим терминам. Он считает, что традиционно внимание считалось ценным, потому что оно способно наделять ценностью другие вещи. «Обращая внимание на что-то, вы делаете это интересным. Оценивая, вы придаете этому ценность», — утверждает он. По его мнению, относиться к вниманию как к простой рыночной валюте — значит существенно недооценивать его истинную природу и значение.

Интерес рекламодателей к вниманию как показателю возрос после публикации книги «Экономика внимания» (2001) Томаса Х. Дэвенпорта и Джона К. Бека, в которой была предложена теория внимания как прелюдии к действию: мы обращаем внимание, чтобы совершить действие (или купить). Однако на этот счет уже давно существуют различные точки зрения. Нейробиолог Карл Фристон предположил, что внимание — это способ расстановки приоритетов и фильтрации сенсорных данных. Симона Вейль, один из наиболее красноречивых философов внимания, также выступала против идеи о том, что внимание можно измерить экономически.

В офисе Dentsu Леонг, в полосатом свитере и с аккуратно собранными волосами, сидит рядом с Селестой Касл, руководителем отдела исследований и измерений. Селеста следит за расчетами, лежащими в основе собственного ответа Dentsu на вопрос о ценности внимания — «эффективной стоимости внимания на тысячу» реакций. Раньше в рекламе использовались показатели, основанные на «возможности увидеть». «Реакция» — это просто показатель того, что объявление было просмотрено, объясняет Леонг. Но последние данные показали, что даже большинство якобы «просматриваемых» объявлений на самом деле не просматриваются. «Сейчас считается, что продолжительность внимания потребителей составляет менее восьми секунд, — говорит Раджа Раджаманнар, директор по маркетингу Mastercard, клиента Dentsu. — Это меньше, чем у золотой рыбки».

В Dentsu, как и в других компаниях, стремятся извлечь максимум из этих крупиц внимания. Некоторые наблюдатели сравнивают этот процесс с гидроразрывом пласта, используемым для добычи остатков ископаемого топлива. На мой вопрос, не приведет ли это к еще большему рассеиванию внимания людей, Касл ответила, что оптимизация позволит рекламе точнее подстраиваться под аудиторию. «С совершенствованием измерения внимания, — заключила она, — некоторые вещи отойдут на второй план, и мы сможем отбросить всё лишнее».

В прошлогоднем сборнике научных эссе «Сцены внимания» редакторы Д. Грэм Бернетт и Джастин Смит-Рую оспаривают распространенное мнение. Они считают, что снижение концентрации внимания не вызвано исключительно технологическим прогрессом. Да, технологии и жизнь ускорились, но считать инновации первопричиной — ошибочно. «Люди создают технологии, но в контексте того, что для кого-то они необходимы или желаемы». Не то чтобы люди после тысячелетий раздумий ни с того ни с сего «придумали» паровой двигатель, прялку и телеграф и привели нас к современной жизни. Скорее наоборот, появились в ответ на изменившиеся приоритеты людей: продуктивность, объективные показатели, новые цели. В этом смысле ускорение темпа жизни — не неизбежность, а идеологический результат.

Бернетт, историк науки из Принстона, автор пяти книг на самые разные темы — от изготовления линз в XVII веке до судебной системы Нью-Йорка. Последние несколько лет он посвятил изучению истории научного исследования внимания. «Именно наука порезала на куски эту туманную, трудноопределимую особенность нашей сознательной и сенсорной жизни, чтобы рынок мог назначать за нее цену», — заявил Бернетт.

Для академика за кафедрой Бернетт выглядел довольно нестандартно. Высокий, с седеющей бородой любителя походов и светло-коричневыми волосами, стянутыми в пучок. На нем было шестнадцать серебряных колец, ногти накрашены бронзовым лаком. Одежда — футболка, свитер с V-образным вырезом, брюки-клеш — исключительно светло-серых оттенков.Он выглядел так, словно только что закончил паять металл на заброшенном чердаке.

Бернетт утверждал, что научные модели внимания тоже были продуктом своего времени. Так называемые «исследования бдительности», в которых внимание рассматривалось как когнитивная бдительность, совпали с ростом монотонной работы на контрольных панелях после Второй мировой войны. Когда солдаты стали получать многочисленные директивы по проводам, наука занялась вопросом многоканального восприятия информации.

Произошел резкий переход к агрессивной рекламе. Компании, ранее использовавшие билборды и печатные объявления для массового охвата, теперь стремятся привлечь внимание потребителей в их личное время. В своей книге «Торговцы вниманием» юрист Тим Ву отмечает, что мы неосознанно разрешили коммерческое использование нашего внимания практически в любом месте и в любое время. В связи с этим неудивительно, что молодые люди стали испытывать трудности с концентрацией. В статье, опубликованной в Times осенью прошлого года, Бернетт и его соавторы утверждают, что школы должны не только требовать от учеников сосредоточенности, но и учить их этому.

Я навестил Бернетта в его квартире в Вашингтон-Хайтс, где он живет со своей девушкой, режиссером Алиссой Лох, и двумя детьми-подростками. Окна гостиной были открыты, и бриз с реки Гудзон развевал серебряные спирали, свисавшие с потолка. На серванте стояло выдутое страусиное яйцо с изящно выгравированным изображением скелета птицы — подарок одного из его студентов.

«Идеальное сочетание техники скримшоу и рентгеновского снимка птицы», — прокомментировал Бернетт из открытой кухни, пока нарезал редис для салата (скримшоу – разновидность резьбы по кости, включающая в себя гравировку с подкраской рисунка – прим. Newочём).

Остальная часть гостиной была художественно оформлена, словно представлена для изучения гостям. Пол был устлан выцветшим ковром дхурри, а обеденный стол был сделан из цельного ствола дерева. В углу располагался своеобразный алтарь из необычных предметов: лука и стрел с перьями из Гайаны, скелета птицы и небольшой стопки старых книг в кожаных переплетах, среди которых первое английское издание L’Oiseau («Птица») — исследование о птицах девятнадцатого века историка Жюля Мишле, и «Канарейки и птицы в клетках» орнитолога Джорджа Холдена. «Лекции, на которых основаны эти главы, были объявлены как прочитанные под „эгидой“ одного из наших птичьих клубов», — гласила книга, — поскольку слово „эгида“ (auspices) происходит от латинского avis, птица, и spicere, смотреть».

Этот отрывок пробудил во мне давно забытые воспоминания о таинственном «Ордене третьей птицы» — якобы тайном международном сообществе художников, писателей, книготорговцев, профессоров и авангардистов, существующее уже несколько веков. Участники ордена собирались в музеях, полчаса пристально смотрели на произведение искусства и исчезали, завершив свой странный подвиг внимания. Название отсылает к древней легенде о трех птицах и картине Зевксиса: первую спугнули, вторая подошла и попыталась съесть нарисованный плод, а третья просто смотрела. Еще тогда я попытался связаться с Орденом, но мои попытки ни к чему не привели. «Это что-то вроде Бойцовского клуба», — объяснил мне кто-то позже с той степенью искренности, которую, как и многое другое в Ордене Третьей Птицы, мне было трудно оценить. Ведь первое правило «Птиц» — не говорить о «Птицах». Может быть, Бернетт знает больше?

Впоследствии Бернетт признался, что он давно состоит в «Птицах». По его словам, работа Ордена была сложнее, чем казалось, некоторые «Птицы», обеспокоенные повсеместной потерей внимания в обществе, стали более открыты к обсуждению своей практики, чем раньше. На протяжении многих лет орден посвящал себя своей главной теме: что такое внимание, как им управлять и на что оно способно. С помощью Бернетта я отправил очередное сообщение в Птичий край, не особо рассчитывая на ответ. Но всё вышло совсем иначе. 

Однажды воскресным утром я получил загадочное сообщение от перформансиста Стиви Кнаусса, с которым мы никогда лично не встречались. «Давайте запланируем встречу в месте, отмеченном на карте», — гласило сообщение. К карте прилагался спутниковый снимок района вокруг 155-й улицы и Бродвея, на котором красной стрелкой было отмечено здание Музея и библиотеки Испанского общества.

Позже, когда я уже ехал в поезде на встречу, Кнаусс отправил мне запрос в «Найти мой iPhone». Я последовал за сигналом через Одюбон-террас, площадь, названную в честь художника и орнитолога XIX века, и вошел в галерею Испанского общества. Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. В том месте, где, как сообщил мне телефон, находился Кнаусс, спиной ко мне сидела молодая женщина в чёрной футболке и смотрела на картину. Я сел рядом с ней. «Стиви?» — спросил я.

На ней были широкие зелёные брюки Dickies, высокие кожаные ботинки на шнуровке и асимметричные серьги. Она повернулась ко мне, окинула взглядом, а затем снова обратила внимание на картину.

Кнаусс назвала себя эмиссаром «Птиц» и рассказала, как они действуют. «Практика длится двадцать восемь минут — четыре части по семь минут, — объяснила она. — О переходе от одной части к другой сообщает колокольчик».

Кнаусс рассказала мне, что некоторые Птицы никогда не встречались лично. Об акциях они узнавали из электронных писем, отправленных с псевдонимов — об этой она узнала от некоего Wrybill Wrybillius, а имена приглашенных всегда скрывались. Любая Птица могла инициировать акцию; Орден не управлялся из единого центра. Существующие Птицы приглашали новых участников по своему усмотрению, и таким образом Орден постепенно привлекал новых людей в местные отделения, известные как «стайки». Никто точно не знал, сколько Птиц в мире — в одном только Нью-Йорке существовало несколько стаек, в той или иной степени пересекающихся друг с другом, но считалось, что их сотни. Акции происходили в самых разных уголках мира, включая такие далекие места, как Корея, Галапагосские острова и Канзас.

Кнаусс проводила взглядом нескольких прохожих. «Первая семиминутная фаза называется „Встреча“. Что-то вроде входа на вечеринку. Сначала ты осматриваешься». Прибыв на место действия, Птицы блуждают. Объект акции редко, если вообще когда-либо, определяется заранее, но обычно это самая неприглядная работа в поле зрения. («В музее это будет картина рядом с туалетом или на стене напротив „Моны Лизы“», — объяснил мне Бернетт). Работа не объявляется заранее, потому что Птицы должны найти ее, используя внимание. Те, кто не могут, просто следуют за стаей.

Далее следует «Присутствие», которое объявляется первым звонком. «На вечеринке это время, когда вы можете завязать с кем-то разговор», — объясняет Кнаусс. Птицы выстраиваются перед произведением искусства бок о бок в так называемую фалангу. В течение семи минут они молча уделяют работе всё своё внимание.

В этот период не рекомендуется делать три вещи. Первая — это то, что называется studium, то есть анализ на основе изучения. Вторая — интерпретация, а третья — суждение. Если произведение кажется Птицам оскорбительным (или просто плохим), они должны отбросить эту реакцию.

Алисса Лох, партнерша Бернетта, которая тоже является Птицей, сказала мне, что понимает эти запреты как защиту от способов, которыми люди отключают внимание. «Частые вопросы в отношении предметов искусства: для чего они нужны и что с ними делать? Мы, Птицы, чаще всего отказываемся отвечать на эти вопросы — нельзя „разгадать“ произведение, оценивать, победоносно заявлять, что правильно определили его происхождение или что это образец 18 века». Вы просто присутствуете.

Второй звонок возвещает о начале «Отрицания» — фазы, в которой Птицы пытаются выкинуть объект из головы. Некоторые ложатся, другие закрывают глаза. По третьему звонку, через семь минут, группа вновь собирается в фалангу для «Осмысления».

«Хороший способ понять фазу „Осмысления“ — это задать вопрос „Что нужно этой работе?“». В некоторых случаях ответ может быть конкретным — например, переместиться на соседнюю стену — но чаще он абстрактен. Возможно, скульптура хочет, чтобы на нее залезли дети. «Может быть, произведение хочет, чтобы вы услышали его песню», — загадочно заметила Кнаусс. По финальному звонку Птицы расходятся. «Покиньте место акции, найдите тихое место и запишите свой опыт прохождения четырех фаз», — сказала Кнаусс.

Через некоторое время Птицы встречаются, обычно в кафе, для Коллоквиума, в ходе которого по очереди делятся своими впечатлениями, не избегая даже самых незначительных деталей. Некоторые Птицы считают Коллоквиум самым важным этапом; он отличается от их «осознанного» подхода и других индивидуальных этапов. Обсуждение может принести невероятный заряд. «Необычно проводить так много времени в небольшой группе, глядя на одну вещь, и ещё более необычно обсуждать свои впечатления, доходя до сверхтонких вибраций и ассоциаций, которые они вызывают, — поделился Адам Джаспер, доцент кафедры истории архитектуры в Китайском университете Гонконга. — Есть люди, с которыми я участвовал в акциях Птиц больше нескольких раз. Я знаю об их эмоциональном и ментальном устройстве больше, чем имею на это право». Писатель Брэд Фокс описал этот опыт как «наблюдение за людьми в их лучших проявлениях».

Кнаусс, проверив свой телефон, внезапно заторопилась. «Мне пора, — сообщила она. — Но сначала по традиции я передам вам вот это». Она вытащила из одной из петель своего пояса кусок ткани шафранового цвета, оторвала полоску и протянула мне. По ее словам, так Птицы узнают друг друга.

«После того, как я уйду, вы выйдете из этой двери слева на террасу и повернете направо», — сказала она, поднимаясь. «Произведение будет слева от вас».

«Но как я пойму, какая из них та самая?» — спросил я.

«Вы поймете», — отрезала Кнаусс и ушла.

Снаружи, в солнечном свете, мать играла с двумя детьми у желтой инсталляции Хесуса Рафаэля Сото — нет, она не Птица. За столиком сидел пожилой мужчина — возможно, но маловероятно. Потом я увидел их: высокий худой мужчина и беременная женщина пересекали террасу, неотличимые от других прохожих, если бы не проблески шафранового цвета, подобные моим. Птицы были здесь.

Несмотря на все недавние лабораторные исследования, внимание веками оставалось сферой гуманитарного обмена. Стоики писали о prosochē — бдительном внимании — как о необходимом условии морального сознания. Для Фрейда gleichschwebende Aufmerksamkeit, или «равномерно распределенное внимание», было рабочим методом психоаналитика. Бернетт часто приводит образ внимания из романа Генри Джеймса «Крылья голубки»: «большая пустая чашка» на столе между занятым доктором и его страдающим пациентом — то, что Бернетт описывает как нечто «среднее между предложением и готовностью принять».

Многие сходятся во мнении, что именно Уильям Джеймс — брат Генри — разработал первую полноценную американскую концепцию внимания. В посвященной этому явлению главе своей книги «Принципы психологии» (1890) Джеймс описывает внимание как неустанный процесс. Когда нам кажется, что мы в состоянии его удержать, наш разум отвлекается на какие-то домашние дела и затем возвращается; на самом деле, продолжительное внимание — это поток отдельных моментов сосредоточенности. Поэтому, несмотря на сложность и многосторонность мира, «в сознании никогда не бывает множества идей одновременно». (Это наблюдение легло в основу философских трудов Джеймса.) Когда мы смотрим на скульптуру, камень не меняется, но произведение искусства, которое мы видим, меняется, потому что мы постоянно замечаем разные детали. Модель Джеймса противоречит представлению о том, что внимание — это нечто, что мы просто «уделяем», свободно от блуждающих мыслей и личных размышлений.

В понимании Джеймса заложено также и функциональное определение искусства. В своем объективном состоянии «Звёздная ночь» Ван Гога — это просто мазки краски на холсте. Где-нибудь на Луне, без зрителей, эта картина была бы простым космическим мусором. Только когда я обращаю своё внимание на холст (привнося в него свой личный опыт, знание мира, образ мышления и восприятия), он становится произведением искусства. Это не означает, что гениальность Ван Гога — плод воображения или моя проекция. Это лишь значит, что произведение искусства — это не физический объект и не мысленный образ зрителя, а нечто среднее, созданное в пространстве внимания. Бразильский искусствовед и политический активист Марио Педроса писал об этом опыте как о диалоге между формой и восприятием.

«На самом деле, всё довольно просто», — как-то раз сказал мне Лен Наленц, еще один представитель «птичьего» клана. «Птицы используют внимание как материал — подобно глине, словам, мрамору или масляным краскам. Ты используешь свое внимание, чтобы создать нечто, но только ты можешь это увидеть. Поэтому тебе приходится переводить это в слова, чтобы поделиться этим с другими».

Наленц несколько лет проработал профсоюзным организатором, но сейчас он доцент кафедры английского языка в Колледже Маунт-Сент-Винсент в Бронксе. Многие из Птиц, с которыми я познакомился, были учеными. Многие из них испытывали фаустовский ужас от осознания того, что им удалось достичь успеха на выбранной стезе, но не приблизиться к пониманию «людского» компонента искусства, изначально всколыхнувшего их интерес. Джоанна Фидучча, доцент истории искусства в Йельском университете, сказала мне: «Есть один историк искусства, Майкл Энн Холли; он пишет о том, что у историков искусства есть “меланхоличная” черта. Они осознают, что мы никогда не сможем постичь истину, никогда не доберемся до сути того, что изначально нас привлекло. Так я начал понимать “птичий” взгляд на мир. Он представляет собой еще один способ познания искусства — способ коллективный и, тем не менее, проистекающий из субъективного осознания, или “опыта”». 

«Думаю, для всех нас загадка, что делать с произведением искусства — или даже просто как находиться рядом с ним, — сказал Джефф Долвен, профессор английского языка в Принстоне и один из Птиц. — Вот мы здесь, вместе. И что теперь?» В этом есть что-то от неловкости школьной дискотеки: люди испытывают какие-то искренние эмоции,находясь в одном помещении; но, не зная, как начать общение, сдаются и остаются около стеночки. Для некоторых Птицы предоставляют структуру и эстетику, выраженную в непропорционально большом количестве брошюр и руководств, напечатанных в эпиграмматическом стиле, который скорее подошёл бы для гадальной палатки«Я вспоминаю, что поначалу принятый порядок действий показался мне отталкивающим — серьезно, вы ожидаете, что я буду городить такую многословную чушь? — поясняет куратор, Габриэль Перес-Баррейро. — Но за годы практики внимания я понял, что чем больше у тебя опор, тем свободнее становится опыт».

Не в силах полностью отказаться от своих академических привычек, подгруппа Птиц выпустила собственное исследование. В начале прошлого десятилетия Бернетт и пара его коллег начали писать и рецензировать статьи для воображаемого научного журнала, посвященного исследованию феномена Птиц. Поначалу проект был способом обменяться идеями относительно работы ордена над практиками внимания без необходимости писать об этом напрямую. (Как и сами Птицы, я получил разрешение участвовать в их практиках с тем условием, что не стану описывать их на бумаге. Как объяснил один из Птиц, «мне страшно, что люди станут ошибочно принимать описание действия за само действие»). Однако многим понравилось писать для воображаемого журнала так называемого Эстетического общества трансцендентного и прикладного понимания (сейчас слившееся с Обществом Эстетов-Понимателей) — или ЭОТПП (ОЭП) — а некоторым такое занятие понравилось больше, чем их основная работа. Когда в 2021 году Бернетт и два его соредактора завершили отбор материалов, у них получился увесистый томик толщиной в более чем 750 страниц. 

Этот выпуск журнала под заголовком «В поисках третьей Птицы» составлен силами преданных своему делу исследователей, пытающихся выследить и описать ускользающий от них Орден. Представленные в журнале статьи — не чистая фикция, в их числе — реальные научные исследования, посвященные феномену внимания, — но это не значит, что они на 100% объективны и верны. В содержание просачиваются «контрафактные» истории, ссылающиеся друг на друга. Какие-то из статей подписаны настоящими учеными, но некоторые напечатаны под «птичьими» псевдонимами (например, Молли Готтстаук) с причудливыми биографиями. Джастин Смит-Руиу, писатель и профессор Парижского университета, а также один из выпускающих редакторов «В поисках третьей Птицы», с гордостью говорил мне о «мироустроительном измерении» сборника. «Мы решили: давайте сделаем из научного подхода форму арт-высказывания». 

«Когда я смотрю на мир, у меня возникает чувство, что что-то безвозвратно утрачивается», — поделился он со мной. «Иногда мне кажется, что дело во внимании. Иногда — в воображении. А иногда, — он делает паузу, подбирая слова, — кажется, что исчезает сама суть того, к чему ты стремился, выбирая филологию. Тот полувымышленный, полуреальный образ, который ты надеялся воплотить в жизнь… Что бы это ни было, сейчас оно под угрозой».

Недавно я заглянул в один из официальных магазинов Apple, чтобы примерить новые очки дополненной реальности Apple Vision Pro. Я видел много роликов, в которых люди разгуливали в них по улицам, взаимодействуя с невидимыми для окружающих предметами и делая ужасно выглядящие жесты: смахивая или хватая существующие лишь для них страницы и иконки. Надев на себя девайс под присмотром сотрудника, я словно оказался заперт в пространстве, где мое внимание оказалось одновременно пассивнее и активнее обычного. Детали «внутриочечного» мира были словно заранее настроены для изучения: я перенесся из заснеженной Исландии на берега озера около Маунт-Худ. Тихий живописный пейзаж без намека на других обитателей разворачивался у меня перед глазами; вид менялся в зависимости от настроек меню, которое можно было открыть с помощью кнопки, постоянно висевшей у меня перед глазами. Когда я смотрел видеоролик с девушкой, задувавшей свечи на торте, мое сердце чуть не остановилось от всепоглощающего чувства одиночества. Я чувствовал себя последним человеком на земле. 

При этом с каждым движением моих глаз что-то происходило. Когда я открыл Word, передо мной возникла клавиатура. Консультант подсказал, что я могу печатать с помощью глаз. Так я и поступил — или, вернее, п-о-с-т-у-п-и-л, — переводя взгляд с буквы на букву. Для человека, привыкшего зачастую печатать вслепую, пока его взгляд рассеянно блуждает по комнате, такое детальное погружение в покнопочное печатание показалось нереалистичным способом записи сродни вождению автомобиля, глядя на двигатель.

Идее отслеживать внимание с помощью анализа движений глаз уже более ста лет. В 1970-е страдавший от глаукомы французский офтальмолог Луи Эмиль Жаваль начал изучать мельчайшие движения глаз — он назвал их саккадами, ассоциируя эти скачкообразные движения с резкими движениями пришпоренных лошадей — с целью понять, каким образом люди читают. В середине 20-го столетия советский психолог Альфред Ярбус (урожденный Краковский) приставил контактную линзу к поверхности глаза и отследил его маршрут. Ярбус изучал явление, на протяжении долгого времени ускользавшее от внимания науки: загадку внимания людей к искусству. В рамках своего наиболее известного эксперимента ученый использовал картину Репина «Не ждали» — реалистичное полотно со сценой возвращения народовольца к семье. Участников эксперимента просили сначала спокойно посмотреть на картину, а потом — взглянуть на полотно снова, но уже следуя подсказкам, которые направляли их внимание.

В СССР результаты эксперимента могли быть использованы для подкрепления тезиса об эффективности социального образования. На Западе утверждение о том, что внимание человеческого взгляда поддается внушению, имело коммерческий эффект. В последние десятилетия ученые и рекламщики использовали усовершенствованные версии техники Ярбуса: вместо того, чтобы использовать контактные линзы, они зачастую отслеживают микродвижения зрачка с помощью инфракрасного излучения — метода, который также задействуется в Vision Pro. 

Однако люди видят то, что хотят увидеть. Одна из теорий, объясняющих кризис внимания, заключается в том, что на самом деле речь идет о кризисе его измерения и оценки. Сигналы, на которых мы фокусируемся, наше понимание происходящего. Если под «вниманием» подразумевается борьба за наш непосредственный взгляд, то этот взгляд становится ценным товаром, а не просто медленно адаптирующимся к реальности «прицелом».

«Внимание воспринимается как ресурс, которым можно обмениваться, так что все усилия науки направлены на то, чтобы оценить и классифицировать этот объект», — объясняет мне Майк Фоллетт, управляющий директор Lumen Research — компании, в которой, по ее собственным оценкам, хранится крупнейшая в мире база данных по отслеживанию движения зрачка. В прошлом десятилетии в спонсируемых корпорацией экспериментах приняло участие (на платной основе) более полумиллиона человек; компания также поставляет львиную долю необработанного массива данных по вниманию, использующегося в моделях Dentsu. Поначалу Lumen рассылала инфракрасные наборы отслеживания движений зрачков, однако в процессе то и дело возникали проблемы. Со временем компанией было разработано приложение, позволяющее использовать встроенные камеры смартфона, чтобы фиксировать вспышки отражаемого зрачками света. «Теперь мы можем собрать данные от тысячи человек для эксперимента — и всё это за полдня, — делится Фоллетт. — Мы фиксируем не только количество людей, взглянувших на рекламные объявления — или на протяжении какого времени они на них смотрели, — но и сколько человек кликнуло на рекламные ссылки, а также купили ли они представленные по ссылкам товары». 

И тем не менее, по словам Фоллетта, наше сознание не сводится целиком к движению глаз. «Отслеживание движения зрачков не равнозначно измерению внимания, и в этом деле есть множество нюансов, — поясняет он. — Вы можете взглянуть, но не увидеть — или увидеть не глядя».

Язык тела также сигнализирует о различных типах внимания. Люди смотрят телевизор не в той же позе, в которой они смотрят в экраны своих смартфонов или ноутбуков. Они читают Times, сидя совершенно иначе, чем когда ищут билеты на самолет в Париж. Чем больше типов данных ученые включают в свои исследования, тем удивительнее и загадочнее становится картина человеческого внимания. Фоллетт убежден, что по многим показателям социальные сети являются худшей средой для размещения рекламы: «Люди прокручивают ленту с такой ужасающей скоростью, это как игровой автомат в казино в Вегасе — неудивительно, что никто из них даже не смотрит на рекламу». В то же время, согласно его данным, одним из самых ценных рекламных пространств являются места рядом с длинными, увлекательными статьями из авторитетных изданий.

«Оказывается, внимание к рекламе напрямую зависит от внимания, уделяемого контенту», — объясняет он. Общая тенденция к упрощению материала, возможно, способствовала и созданию мифа о сокращающемся периоде активного внимания. «Может быть, у людей действительно нет времени смотреть 36-секундный рекламный ролик, а может быть, они просто не склонны делать это на Facebook, — продолжает он. — Поэтому Facebook реагирует, разрабатывая новые рекламные продукты, рассчитанные на пять-шесть секунд». Таким образом, платформы создают собственную экосистему искусственного дефицита времени. «Это как извечная загадка о курице и яйце», — добавляет Фоллетт.

Для большинства людей внимание — это не точка визуального фокуса, а нечто более близкое к теплому ветерку, проникающему через открытое окно и доносящему ароматы издалека. Мы чувствуем его силу, когда читаем захватывающий роман. Мы находим его, когда посещаем новое место и замечаем всё вокруг впервые. Для Мориса Мерло-Понти, феноменолога середины XX века, внимание было неудобной истиной современности, сутью того, почему и эмпирическая наука, и чистый внутренний разум обречены на провал в попытках постичь мир таким, какой он есть на самом деле. Современность ценит объективные измерения и передаваемые знания больше, чем опыт, и всё же на протяжении тысячелетий опыт был неразрывно связан со знанием: наши старшие были нашими мудрецами.

«Объективность — это большое достижение, но вместе с тем она выжигает эмпирический опыт, превращая его просто в “личный”», — рассуждал Бернетт однажды за ужином в Саутгемптоне, где Птицы когда-то провели несколько резиденций благодаря поддержке художника Роберта Уилсона. Небольшой обеденный зал был заполнен ими. «Феноменология скажет: “Эй, почему бы не вернуться к опыту и не разбить его об колено на объективность и субъективность, отбросив субъективное как слабое?” — продолжил Бернетт. — Можем ли мы обратиться к своему опыту, придерживаться его и превратить во что-то реальное и истинное, а не просто выплеск эмоций?»

В тот день я гулял с Алиссой Лох, которая обнаружила Птиц самостоятельно, еще до встречи с Бернеттом. «Мне казалось, что всё, что я вижу в жизни, говорит об одном и том же: мир интереснее, чем его образ в голове», — вспоминает она. Запреты Птиц на изучение, интерпретацию и суждения казались ей применимыми и к людям. «Нельзя использовать людей или думать, что полностью понимаешь их, — рассуждает она. — Как относиться к людям справедливо? Мой ответ: внимание. Нужно проявлять к ним внимание».

Для некоторых людей совместные занятия — это не только вопрос этики, но и политический акт. Кристин Лоулер, профессор социологии в Маунт-Сент-Винсент и автор научной монографии о серфинге, заинтересовалась Птицами, по ее словам, ее привлекла «идея о том, что люди могут вместе создавать свой собственный мир». Она продолжила: «Непрерывный поток образов, который обрушивается на нас, разрушает нашу субъективность». Это оставляет людям, особенно молодым, меньше пространства для того, чтобы самостоятельно решать, что им интересно. В этом смысле, возвращение себе контроля над своим вниманием становится актом сопротивления.

С этим мнением солидарны люди самых разных убеждений. В своей новой книге «Тревожное поколение» социолог и публицист Джонатан Хэйдт связывает распространение смартфонов с ростом подростковой депрессии и другими негативными последствиями. «Представители поколения Z… стали подопытными кроликами в радикально новом эксперименте по взрослению, вдали от реального общения в небольших сообществах, в которых эволюционировал человек, — пишет он. — Это как если бы они стали первым поколением, выросшим на Марсе».

В поисках ответа Лоулер, Лен Наленц и другие начали преподавать в основанной ими Школе радикального внимания имени Стротера. (Школа названа в честь Мэтью Стротера, молодого участника движения «Птицы», который умер в прошлом году от рака.) Ей руководит организация «Друзья внимания»; преподаватели проводят семинары в государственных школах Нью-Йорка; для взрослых есть вечерние курсы и бесплатные «Лаборатории внимания» по выходным. «Не обязательно быть Птицей, чтобы добиться таких же результатов», — отмечает Бернетт.

В субботу днем я заглянул на один из семинаров для взрослых в Школе Стротера, который проходил в общественном центре в Нижнем Ист-Сайде. Пришло около пятидесяти человек, многие из которых были моложе тридцати. «Молодые люди, которыми я восхищался, подходили ко мне с запросом: “Мне нужно стать продуктивнее”, — рассказал мне директор программы школы Питер Шмидт, бывший ученик Бернетта. — Но как только они оказываются здесь, в этой комнате, мы создаем условия, в которых они могут получить более глубокий, менее поверхностный опыт».

Мы расселись широким кругом; дневной свет лился сквозь панорамные окна.

«Сейчас я предложу вам найти в этой комнате какой-нибудь объект, на котором вы сможете зафиксировать свой взгляд, — начал Шмидт. — Затем, не двигая глазами, постарайтесь увидеть что-то боковым зрением».

Он подождал десять секунд, пока мы выполняли упражнение, а затем позвонил в колокольчик.

«Давайте вспомним: вы фиксировали взгляд на определенном месте, а затем какая-то другая ваша часть словно сканировала все, что попадало в поле зрения, — подытожил он. — Вопрос: что это была за часть? Что именно двигалось?»

Разумеется, это было внимание. Суть упражнении Шмидта в том, чтобы понять разницу между движением ума и движением глаза.

В течение следующих двух часов были и другие короткие упражнения, направленные на развитие концентрации и внимания. Продюсер и диджей по имени Трой (Бахтрой) Митчелл, в ярко-зеленой флисовой кофте, четыре раза проиграл свою экспериментальную композицию, прося слушателей каждый раз сосредоточиться на разных аспектах музыки. Лох и ее коллега вывели группу на балкон, чтобы исследовать городской пейзаж различными способами: сначала просто смотря на него, затем делая селфи, потом глядя на отражение в выключенном экране телефона и, наконец, с закрытыми глазами. После этого все собрались в небольшой круг, как принято у «Птиц», чтобы поделиться своими впечатлениями.

Наленц рассказал мне об истоках школы. «Я встретил в “Ордене Птиц” много замечательных людей, но кем они были? В основном белые: представители академических кругов, художники», — ответил он. И всё же, по его мнению, самыми большими жертвами «похищения внимания» были молодые люди из малообеспеченных семей, которые, как и некоторые из его студентов, имели доступ к культуре в основном через свои телефоны. «Я чувствовал особую потребность попытаться достучаться до студентов, которых я считал очень умными, но у которых а) не было возможности посещать Метрополитен-музей из-за своего социального положения и б) были только телефоны, но не книги».

Одной из его учениц была Яхони Хермосен, старшекурсница, изучавшая английский язык. Она родилась в Доминиканской Республике и выросла в Бронксе. Хотя Яхони получала отличные оценки на занятиях Наленца, она часто их пропускала. Наленц предложил ей сначала исправить это, а затем попробовать что-то новое.

«Он сказал что-то вроде: «Я состою в этой некоммерческой организации… Я хочу, чтобы ты пришла к нам на встречу», — вспоминает Хермосен. Так она и поступила, и тот опыт ее глубоко тронул.

«Не знаю, как описать это чувство», — поделилась она. «Иногда кажется, что в нашем мире всё и все взаимозаменяемы, будто ничто не имеет ценности. Но потом приходишь сюда и вдруг понимаешь: нет, всё важно. Важен ты сам. Важно даже это здание». Когда она узнала, что самому молодому ведущему в школе Стротера было целых двадцать семь, она решила подать заявку на работу. В тот день именно Хермосен завершала семинар.

Не все Птицы стремились к публичной открытости группы. «Я не была активна в течение многих лет», — рассказывает Доротея фон Мольтке, совладелица Labyrinth Books в Принстоне. «Меня никогда не привлекала перформативная сторона — я любила дух бунтарства». Тем не менее, на периферии Ордена зарождается новый авангард. «Я считаю, что самое важное в этих практиках — их открытость, и то, что люди имеют абсолютную свободу переосмысливать и адаптировать их, — рассказала мне Дафна, сотрудница организации по поддержке транс-сообществ в Монреале. — Практики, которые мы проводим в моем городе, сильно отличаются от практик, которым меня учили здесь».

Однажды дождливым днем я наблюдал за акцией, которую созвала в Новом музее одна из нью-йоркских Птиц. Когда прозвенел первый звонок, четыре Птицы вышли из толпы, чтобы выстроиться фалангой перед картиной Леоноры Каррингтон «Гигантесса (Хранительница яйца)» — сюрреалистическим полотном, на котором изображена женщина, окруженная стаей птиц. Группа, состоящая из двух робких молодых людей и двух женщин в дождевиках, не выглядела угрожающе. Однако к тому времени, как прозвучал второй звонок, охранники уже были настороже, выглядывая из-за перегородок и переписываясь в телефонах. Посетители замирали на месте, словно загипнотизированные — но чем? Подобные реакции вполне обычны.

«Быстро понимаешь, что даже музеи, казалось бы, места, посвященные искусству, не рассчитаны на то, чтобы люди проводили перед картинами больше стандартных пятнадцати секунд», — говорит Бернетт. Недавние акты вандализма в отношении произведений искусства привели к усилению мер безопасности, но давление всегда существовало. (Среди нью-йоркских «точек сбора» Гуггенхайм считается наиболее либеральным.) В 2014 году Наленц организовал акцию у фрески Джули Мехрету в вестибюле здания Goldman Sachs в Нижнем Манхэттене — произведения, которое компания позиционировала как общедоступное, видимое прохожим через большие окна вестибюля. Как только «Птицы» начали собираться на тротуаре, охрана велела им уйти. Следуя указаниям Наленца, они продолжили созерцать фреску через окна. Прибыла полиция.

«Где здесь общественный тротуар? — обратился Наленц к полицейским. — Мы просто хотим посмотреть на произведение искусства».

«Как-то не похоже», — заметил один из полицейских. И правда: началась фаза отрицания. Одна Птица изучала кусты. Другая, похоже, уснула.

«Это же перформанс, — заявил он. — У вас есть на него разрешение?»

Наленц посмотрел на полицейского, на других Птиц и снова на полицейского. Затем он доверительно наклонился к нему и сказал: «Ну, не особо-то это и перформанс, правда?»

Структура, которой я научился у Кнаусса, — Встреча, Присутствие, Отрицание, Осмысление — известна в Ордене как стандартный протокол. Было разработано множество его вариаций. Существует Протокол Ветивера для восприятия ароматов. Есть Протокол Морского Дозора, который следует выполнять в воде (его последний шаг: «Вынырнуть на поверхность; избавиться от жабр»). Некоторые изобретения быстро забываются, но наиболее удачные сохраняются. Встречаясь с Птицами в Шанхае и Бейруте — двух городах, где участники публичных, полуперформативных собраний могли столкнуться с реальной опасностью — Бернетт помог разработать форму акции «на ходу», названную Доплеровским Протоколом: Присутствие происходит при приближении к произведению; Отрицание — в момент достижения его; а Осмысление — оглядываясь через плечо, уже удаляясь. «Мы называем это орфической реализацией, а-ля Орфей», — объясняет Бернетт. Вернувшись в Нью-Йорк, он опробовал этот метод на статуе Христофора Колумба на Коламбус-Серкл, в то время как Птицы наблюдали за ним, идя по Восьмой авеню.

Один из самых значимых протоколов, «Просфорион», исполняется в отношении объекта огромной важности, ставшего недоступным. В этом протоколе один из участников «превращается» в этот объект. Однажды Наленц обратился «Опрокинутой дугой», скульптурой Ричарда Серры, которая была установлена на площади Фоли и демонтирована в 1989 году после бурных споров. И снова к нему подошел охранник. «Я — скульптура!» — воскликнул он и непоколебимо застыл в позе, напоминающей «Опрокинутую дугу». (Охранник отреагировал в типично нью-йоркской манере: «Ладно, ладно», — и пошел своей дорогой).

Мне так и не довелось увидеть Просфорион своими глазами. Но несколько Птиц поделились со мной, что этот протокол обладает неожиданной эмоциональной силой. На завершающей стадии отсутствующий объект «вступает с вами в контакт». «Люди плачут или впадают в транс, — рассказывает Кэтрин Хансен. — Очень трудно не думать о том, что вы потеряли или чего вам не хватает». Кейтлин Суини, директор по цифровым публикациям Института Вильденштейна Платтнера, занимающегося составлением полных каталогов произведений искусства, была настолько тронута акцией «Опрокинутая дуга», что передала письменный отчет о ней своему другу, работавшему на Серру. К ее удивлению, она получила восторженный отклик от жены Серры, и этот отчет был включен в студийное досье на скульптуру, сделав искусство внимания «Птиц» частью истории самого скандального произведения художника.

Подобные свидетельства размаха Ордена заставили меня еще больше задуматься о его истоках. Суини не была уверена, откуда взялись «Птицы». Адам Джаспер заметил: «Наблюдая за всем этим сейчас, начинаешь подозревать, что Орден существует уже очень давно, но никто не знает наверняка. Я практически обвинил Грэма Бернетта в том, что это он придумал все эти практики». На что Бернетт ответил: «Я всегда думал, что они пришли откуда-то из Франции». Я отправился изучить архив неопубликованных отчетов об акциях Птиц, который по каким-то загадочным причинам хранился в большом дорожном сундуке в углу кабинета Коди Аптона, исполнительного директора Американской академии искусств и литературы. Внимательно просматривая документы, я заметил, что в них нет записей о каких-либо акциях до 2010 года. Я поговорил с Хансен. «Я бы посоветовала вам поговорить с Джеффом Долвеном и Сал Рэндольф, — наконец сказала она. — Вероятно, эти люди были свидетелями самого начала».

Когда я спросил Долвена, тот рассмеялся. «Когда я начал практиковать, я не был особенно осведомлен о деятельности других Птиц, — уклончиво ответил он. — Были только я, Грэм и Сал Рэндольф…» Тут он осекся. «Вы говорили с Сал?»

Рэндольф, художница и писательница, автор книги «Применение искусства», договорилась встретиться со мной в просторном кафе на Манхэттене. Ее волосы были коротко острижены и окрашены в насыщенный синий цвет. Она рассказала, что тема внимания заинтересовала ее в конце девяностых, когда она занималась искусством в Провинстауне. «Ты проводишь всю зиму, создавая серию работ, которые потом выставляешь всего на две недели летом, — вспоминает она. — Люди исполняли один и тот же знакомый танец: подходят к произведению искусства, слегка наклоняют голову, кивают и переходят к следующему. Всё это длится две-три секунды». После месяцев, потраченных на живопись, такая реакция казалась до смешного ничтожной. «У меня было ощущение, что искусство, поэзия, любая культурная работа — всё это тратится впустую с чудовищной скоростью».

В 2010 году Рэндольф познакомилась с Бернеттом на одной из дискуссионных панелей. Он работал с Долвеном, и втроем они начали общаться. «Мы стали думать о произведениях искусства, которые нуждаются во внимании, но не получают его», — объяснила она. Я сказал ей, что не нашел никаких прямых свидетельств деятельности Ордена до этого момента. Соответствует ли это ее пониманию его истоков? Она замолчала. «Это соответствует моему представлению о том, когда группа людей узнала друг друга, — наконец произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Но это было очень и очень давно».

Во время одного из моих последних визитов к Бернетту я застал его в игривом настроении. В тот вечер должна была состояться акция Птиц — «полномасштабная ситуация, требующая внимания парамедиков», объяснил он. Произведение искусства, общественная скульптура Питера Лундберга, было окружено съездом с моста Джорджа Вашингтона, расположенного неподалеку. Птицы уже много лет держали ее в поле зрения. Пассажиры автомобилей могли мельком увидеть ее сбоку, проносясь мимо, но не было никакой возможности рассмотреть ее как следует. Затем, в прошлом году, Управление порта вновь открыло давно бездействовавший северный пешеходный переход на мосту Джорджа Вашингтона, сделав скульптуру доступной для обозрения пешеходам.

Я прибыл на место заранее. По пути я прошел мимо Брэда Фокса, сидевшего на скамейке автобусной остановки в темно-синем плаще; по обыкновению Птиц, он не подал виду, что узнал меня. Пешеходная дорожка с обеих сторон была огорожена сетчатым забором и зелеными перилами. Велосипедисты ловко огибали повороты. На неровной площадке, рядом с грузовиком, покоилась изящная скульптура из стали и бетона, словно кто-то поставил ее здесь во время путешествия и забыл забрать. Я заметил знакомую фигуру, неспешно идущую по дорожке: Бернетт в серой толстовке с натянутым на голову капюшоном.

Через минуту за ним последовал Наленц, одетый в черную куртку и спортивную шапочку. Потом я увидел Лох, Фокса, Кристин Лоулер. В конце концов группа сбилась в фалангу у северной дуги аллеи. Седовласый мужчина на мгновение присоединился к ним, пытаясь понять, что они там увидели. Когда прозвенел колокол «Отрицание», Птицы вышли из строя. Бернетт изучал дренажную решетку. Фокс нашел тихое местечко, чтобы прилечь.

Внезапно поднялся ветер. Воды Гудзона потемнели, приобретя угрюмый свинцовый оттенок. Пешеходная дорожка огибала скульптуру подковообразной петлей, и, повинуясь внезапному порыву, Наленц объявил «Реализацию», ведя группу на другую сторону изгиба. Они сформировали новую фалангу, обращенную в противоположном направлении: пятеро людей, отдающих всю свою энергию произведению искусства, скрытому от глаз на протяжении многих лет. Быть может, это игра моего воображения, но казалось, что стальные бока скульптуры вспыхнули новым значением под силой их внимания.

Солнце уже садилось; горизонт Нью-Джерси был очерчен тонкой золотой нитью. Я наблюдал, как группа применяет свою необычную силу к произведению искусства, и это было одно из самых подлинных зрелищ, которые я когда-либо видел.

По материалам The New Yorker
Автор: Нэйтан Хеллер 

Переводили: Эвелина Пак, Влада Ольшанская
Редактировала: Анастасия Железнякова

Прижав к уху телефон, я жду ответа. Адреналин зашкаливает, как у актера, отсчитывающего секунды до своей реплики. Глаза закрыты, дышу в такт гудкам.

После четвертого гудка трубку берет женщина. Я узнаю ее голос и чувствую, как понемногу исчезает скопившееся в костяшках пальцев напряжение. Широко открываю глаза и приступаю к выполнению своего плана.

«Привет, Зоуи, это Кевин, из надзора».

«Привет, Кев», — говорит она.

«Как делишки?» — спрашиваю я. Мой акцент, похожий на стук кулаком в окно, выдает жителя Филадельфии.

«Рак вернулся».

Мне больно это слышать. Я звоню Зоуи уже больше десяти лет, и она всегда невероятно меня выручает. Я рассчитываю на нее, когда мне требуется не просто выполнить свою работу, а сделать ее хорошо. Несмотря на то, что мы ни разу не виделись, я питаю к ней симпатию и считаю, что мы достаточно хорошо знаем друг друга. Мне ненавистна сама мысль о ее болезни и уходе из компании — одной из самых крупных финансовых организаций в мире. Кроме того, такой поворот событий значительно усложнит мою работу.

Мне нужно, чтобы она назвала мне имя, должность и номер телефона одного высокопоставленного сотрудника банка, а также имена и номера его подчиненных. Я немного спешу, но я не мерзавец. Сначала нужно послушать про ее болезнь.

«Мне очень жаль, Зоуи. Каков прогноз?»

«Ничего хорошего», — отвечает она.

Я уверен, что она хочет сказать что-то еще, и я наверняка знаю, что. Она признается, сколько ей осталось. Это понятно из пауз, которые она делает. После стольких лет работы по телефону я научился различать малейшие подробности, то, что говорят, не произнося при этом вслух, даже целые истории жизни в дрожании голоса, его колебаниях или паузах. 

«Слушай, у меня друг тоже начал вести обратный отсчет, и ничего, с тех пор уже пять лет прошло, а он в порядке, — говорю я. — Новые лекарства изобретают каждый день. Просто не сдавайся, они что-нибудь придумают».

«Я как раз сейчас новый препарат принимаю».

«Ну вот! Не беспокойся. Мы еще долгие годы будем вести эти беседы».

Я и правда верю в то, что говорю, и она это знает. Я слышу легкий смешок на другом конце провода.

Несколько лет назад, после развода, Зоуи  попыталась заигрывать со мной. Я был не против. Кроме того, это было бы неплохим подспорьем, когда мне снова понадобится помощь.

«У тебя есть кто-то?» — спросила она меня тогда.

«Сейчас нет».

«Ты бываешь в Далласе?»

«Нет, — ответил я. — По работе могу ездить только в столицы штатов для встреч с регулирующими органами. Дальше Остина ни ногой».

«На этих выходных у моей дочери будет турнир по софтболу в Остине. Ты еще будешь там в пятницу? Можешь задержаться. Было бы здорово наконец встретиться».

«Хотелось бы. Но я уеду сегодня вечером сразу после подписания документов — в другую столицу, к более-менее таким же бумажкам». 

«Вот черт, — воскликнула она. — Может быть, в следующий раз».

«Конечно».

Зоуи недолго была одинока. После того, как она повторно вышла замуж, наши разговоры сконцентрировались на моих унылых поездках, целью которых было угодить озлобленным работникам госорганов. Зоуи часто напоминает мне, что жизнь не должна крутиться вокруг одной лишь работы. 

«Надеюсь, я застану то время, когда ты сможешь чаще выбираться в люди», — говорит она.

«И я надеюсь», — отвечаю я, и мой тон подсказывает, что нам пора перейти к реальной цели звонка.

«Что тебе нужно, Кев?»

Я вздыхаю и называю имя топ-менеджера. Мне нужно знать всю его организацию сверху донизу, каждое имя вплоть до младшего аналитика, плюс местоположение и номер мобильного телефона каждого сотрудника. Зоуи знает, что я сейчас в командировке и у меня нет доступа к этой информации.

«Вау, — говорит она, просматривая имя во внутренней базе данных банка. — У него в подчинении больше 200 человек. Это займет целую вечность».

Зоуи читает мне все имена и должности. Дает точные описания деятельности каждой команды, номера телефонов и местоположение каждого сотрудника. У меня сводит руку, пока я в спешке криво всё записываю. Звонок длится больше часа, и под конец я искренне ее благодарю.

«Мне понадобится перерыв после такого, — говорит Зоуи. — Дико устала».

«Ты заслужила перерыв», — говорю я.

Зоуи знает, что моя деятельность крайне важна для того, чтобы наша многомиллиардная компания продолжала делать то, что делает, поэтому она выполняет мои просьбы снова и снова, год за годом, несмотря на то, что это никоим образом не связано с ее обязанностями. Несмотря на то, что на это уходят часы ее времени. Несмотря на то, что у нее нет полномочий делиться со мной этими сведениями. 

И, что важнее всего, несмотря на то, что совершенно все, что она обо мне знает и что я когда-либо говорил ей, — это ложь.

Я не Кевин — и я не работаю в надзоре.

Я не сотрудник компании Зоуи, и уж тем более не из руководящего звена.

Я никогда не встречал работников госорганов — злобных или не очень.

Я не сижу в аккуратном кабинете в блочном муниципальном здании в Остине. Я закинул ноги на стол в переоборудованном сарае для инструментов, который играет роль моего домашнего офиса в Малибу. Без рубашки, в шортах и шлепанцах, я смотрю на Тихий океан и вдыхаю знакомый соленый мускус, пока привычно манипулирую ею.

Я не одинок. Моя жена где-то в доме, занимается йогой.

Мой друг, переживший рак? Это на самом деле так. Любой хороший лжец знает: нужно вкинуть в разговор хотя бы один правдивый факт, чтобы он зацементировал собой всю выдуманную реальность.

А все эти внутренние данные о структурах отчетности, должностях и самых высокооплачиваемых сотрудниках? Одна из крупнейших в мире фирм по рекрутингу топ-менеджеров тайно наняла меня, чтобы украсть эти сведения. А все эти личные номера телефонов? Мой клиент собирается переманить работников, приносящих банку больше всего денег, сохранив при этом их солидные портфолио. На дворе конец 2006 года, и Уолл-стрит бурлит — по прогнозам, бонусы по итогам года будут на 10–25 процентов выше, чем в прошлом году, что принесет ведущим банкирам и трейдерам до $40 млн каждому.

Всё это говорит о том, что, казалось бы, безобидный телефонный звонок происходит в капиталистической экосистеме, определяемой возмутительным, неконтролируемым избытком — и, да, безудержным обманом. Мир корпоративного шпионажа сомнительный, но прибыльный, и я в нем — один из лучших.

Способности одной лишь Зоуи принесли мне сотни тысяч долларов за эти годы. 

«Что-нибудь еще, Кев?» — спрашивает она.

«Не, — отвечаю я. — На этом все. Спасибо еще раз. Устрой перерыв, ладно? Ты заслужила».

«Это правда», — говорит она.

Мы посмеиваемся и вешаем трубки.

Правда. Забавно.

***

На дворе конец 80-х. Я наконец набрался смелости переехать в Нью-Йорк, чтобы стать актером, разрушив мечты моего отца о том, чтобы я возглавил семейный автомобильный бизнес. Да, я сын продавца автомобилей, но всё куда серьезнее. Мой прадед торговал конными экипажами еще до изобретения машин, а затем стал одним из первых автомобильных дилеров Филадельфии. Мой дед возглавил этот бизнес, а за ним и мой отец. Следующим на очереди был я, но мне все эти лживые уловки продавцов казались неправильными, что вскоре обернулось чертовски иронично.

На Манхэттене жил брат моего соседа по общежитию, Пакстон «Пэкс» Фрид, и однажды он предложил показать мне город. Актер-музыкант среднего роста с копной каштановых волнистых волос, он всегда наряжался в черную кожаную куртку, как какой-нибудь крутой певец. Как-то Пэкс упомянул о своей новой работе по телефону. Он организовал мне интервью со своим боссом, Леоной, и я отправился в Верхний Ист-Сайд — район, который я прежде не посещал.

Леона показалась мне старой, хотя ей никак не могло быть больше 40. На ней были брюки с леопардовым принтом, яркая блузка с шелковым шарфиком в тон, безвкусные золотые украшения и слишком много косметики, что напомнило мне миссис Робинсон из комедии «Выпускник». Я особо не рисковал: надел костюм и галстук, в портфеле принес резюме. Я не уверен, чего она ожидала, но она посмотрела на меня так, как будто мой презентабельный вид произвел на нее приятное первое впечатление. 

«Хорошо выглядишь, — сказала она. — Как продавец автомобилей».

«А я и правда продавал автомобили, — ответил я с неловкостью. — Для компании моего отца».

«Я издеваюсь. Мне Пэкс рассказал».

Она провела меня в самую чистую квартиру, которую я когда-либо видел. Казалось, всё было белым и в идеальном порядке. Поверх коврового покрытия от стены до стены лежало что-то вроде мехового коврика (белый медведь, как я узнал позже). Каким бы ни был ее бизнес, он точно приносил прибыль.

«Я не думала, что ты такой… высокий», — Леона жестом показала мне сесть в в белое мягкое кресло по центру ковра. Я молился, чтобы не оказалось, что на своем пути из метро я наступил в собачий сюрприз.

«Пэкс говорит, ты бросил работу на отца, чтобы стать актером».

Я кивнул.

«Как он это воспринял?»

Этот вопрос немного сбил меня с толку. «Ну, не очень», — наконец ответил я.

«Почему ты хочешь быть актером?» — спросила она.

Я пустился в пространные рассуждения о том, как начал выступать в Пенсильванском университете и получал главные роли одну за другой. Объяснил, что первые успехи придали мне смелости переехать в Нью-Йорк.

«Это сложная жизнь, — сказала Леона. — Сложно зарабатывать. Сложно держаться на плаву. Об этом твой отец беспокоится». 

«Я могу сам о себе позаботиться».

Леона вздохнула. «Не сомневаюсь», — она встала и протянула мне руку на прощание. 

Она даже не спросила про мое резюме, которое я забыл достать. Вот так вот фантазия о Верхнем Ист-Сайде рассеялась, и я вновь оказался на грязных улицах центра Нью-Йорка, по-прежнему безработный. Пора было садиться на изысканную диету из макарон с сыром.

На следующий день позвонил Пэкс. Он сказал, что Леона нанимает меня со ставкой $8 в час и я должен сразу приступить к обучению. Я не мог в это поверить. Йо-хо-хо, Леона.

«Она всех берет, — быстро пояснил он. — Потому что никто не задерживается».

И только тогда до меня дошло, что Леона не спросила о моих навыках продажи, или работы по телефону, или вообще моих умениях. Также ни слова не было сказано о предстоящих обязанностях. 

***

На следующий день я отправился в Уильямсбург, район Бруклина, чтобы работать с тренером от Леоны — Дейдрой. В конце 80-х Бруклин был полной противоположностью Верхнему Ист-Сайду. Разгорелась эпидемия крэка. Вагон метро, на котором я ехал по Уильямсбургскому мосту, сохранил на себе следы граффити 70-х. Я нашел нужное здание и, обливаясь потом, поднялся на четвертый этаж. По пути до меня доносились крики из разных квартир. Я постучал в дверь 4С, и ее открыла милая девушка с потрясающими зелеными глазами. На ней было струящееся платье в цветочек. 

«Доброе утро, — сказала она с ирландским акцентом и широко улыбнулась. — Я Дейдра О’Конор. С одной «н», как пишут настоящие ирландцы».

«А я и не знал».

«Я американка, но оба родителя — ирландцы. А ты? Ирландец?»

«Неа».

«Вообще нет?» — она показалась встревоженной, как будто это могло помешать ей учить меня. 

«Я частично валлиец».

«О, — воскликнула она и вдруг снова повеселела. — Мне нравятся валлийцы. Они почти такие же славные, как ирландцы».

Она рассмеялась и показала мне свою квартиру, состоявшую из двух комнат: спальни и гостинной с ванной посреди помещения. 

«Будешь заниматься в моей спальне, — сказала она. — Пойдем».

В ее спальне. Это чем же это я буду там заниматься?

Дейдра усадила меня за небольшой письменный стол напротив кровати — точнее, лежащего на полу матраса. Она придвинула свой стул ко мне и протянула блокнот. 

«Во-первых, тебе понадобится имя».

«Зачем?»

«Перестраховаться. Ты же не можешь использовать свое настоящее имя. Что будет, когда прославишься?» — Дейдра спросила так, будто это гарантированно.

«Мне нужно фальшивое имя для продаж по телефону?»

«Мы не продажами занимаемся. Разве Пэкс не рассказал тебе?»

Пэкс ничего мне не рассказал, как будто боялся признаться людям, чем зарабатывает на жизнь.

«Мы получаем не подлежащую разглашению информацию от компаний с Уолл-стрит».

«Какого рода информацию?»

«Для начала, их органиграммы».

Я понятия не имел, что это. Похоже, для Дейдры это стало очевидно по моему выражению лица.

«Их организационные диаграммы, — сказала она медленно, как для человека с задержкой развития. — Ну, знаешь: кто кому подчиняется?» Дейдра достала из шкафа огромную красную книгу и распахнула ее: «Как-то так».

Это был своего рода справочник. Вверху каждой страницы находилось название банка или финансового учреждения, а под ним — список руководящих сотрудников и их должности.

«Мы собираем подобную информацию для фирмы Леоны по найму топ-менеджеров. Хедхантеры наших клиентов используют такие таблицы, чтобы выявить лучших людей и забрать к себе в компании».

«Зачем им мы, когда есть такие справочники?» — я указал на массивную книгу, в которой было не меньше тысячи страниц.

Она фыркнула: «Бесполезная книжка. Такие устаревают в ту же секунду, как оказываются напечатаны. Половина этих директоров ушли или сменили работу. На Уолл-стрит сверхконкуренция. Люди постоянно переходят на должности получше, часто благодаря нам. Тем не менее, такой справочник — неплохое начало, поэтому Леона покупает их. Эти имена помогают достичь нашу настоящую цель».

«А наша цель — это…?»

«Я покажу тебе, — она схватила мой блокнот и толкнула меня локтем, чтобы я встал со стула. — Всегда записывай свое имя, чтобы не забыть, кто ты». Она написала «Мейв» на обратной стороне страницы, взяла трубку, включила громкую связь и набрала номер из справочника».

«Ширсон Леман», — ответила оператор.

«Привет, как дела?» — спросила Дейдра–Мейв. Казалось, она слегка добавила в свою речь ирландский акцент.

«Хорошо. Чем могу вам помочь?»

«Я студентка по обмену из Ирландии, пишу научную работу. Вы, наверное, там не были?»

«Нет, но хотела бы побывать. Мои предки из Ирландии».

Дейдра посмотрела на меня и приподняла бровь. 

«Обязательно приезжайте. Я живу в Голуэйе. Спросите Мейв О’Ши».

Оператор рассмеялась. Резкий, деловой тон, которым она говорила вначале, исчез: «Чем могу помочь, Мейв?»

«В списке ваших сотрудников значится некий Кен Монахан?» — Дейдра указала мне на имя в справочнике, чтобы я понял, что она делала. 

Последовала недолгая пауза, пока оператор искала имя. 

«Да. Он из отдела банковских инвестиций». 

«Вы можете посмотреть, из какого именно подразделения?»

«Он директор слияний и поглощений». 

«Бог ты мой, именно об этом я и пишу работу. Можете посмотреть список работников этого отдела?»

«Могу. Это очень долго».

«Можете зачитать его мне? Пожалуйста? Я рассылаю опрос, и, если не получу достаточно ответов, работу не засчитают. А она важна для получения гражданства».

Ее история звучала по-дурацки и неправдоподобно, и всё же оператор начала зачитывать имена. Дейдра встала, протянула мне ручку и дала знак, чтобы я записывал. Я кое-как запечатлел каждое имя, что заняло семь или восемь страниц, в то время как Дейдра бесшумно двигалась по комнате и потягивалась. 

«Это последнее», — сказала оператор после Ксавьера Зоуидиуса, или какого-то другого имени в самом хвосте алфавита. 

Дейдра вернулась к столу и наклонилась над моим плечом. От нее исходил приятный запах, который напомнил мне рекламу мыла «Ирландская весна». «Чуть не забыла, — сказала она. — В вашем справочнике есть должности?»

«Да».

«Можете пробежаться по ним быстренько? Это последнее».

Я заметил, что Дейдра стала говорить без акцента, но не знал, стоит ли предупредить ее об этом. 

Оператор снова прошлась по списку, на этот раз называя мне должности: управляющие директора и вице-президенты, партнеры и аналитики. Я слабо представлял, что они означали.

Когда оператор закончила, Дейдра подскочила к своему месту над моим плечом.

«Извините, но мне еще нужны телефонные номера. Обещаю, на этом все».

«Вы уже это говорили».

«Я знаю, но теперь обещаю».

Оператор дала мне все нужные номера телефонов людей из списка.

«Спасибо, оператор. Как ваше имя?»

«Коллин».

«Замечательное ирландское имя», — сказала Дейдра. 

«Вы же понимаете, мне нельзя было это делать».

«Да, спасибо. Мы, ирландцы, должны держаться вместе. Хорошего дня!»

Дейдра положила трубку и станцевала джигу, дополнив ее ирландским степом.

«Удивительно,» — прокомментировал я.

«Впечатляет, а? Эта информация стоит кучу денег».

«Нет, удивительно, что она купилась и выдала тебе всё это. Почему? Из-за того, что ты студентка? А, нет, потому что ты ирландская студентка? При всем моем уважении, твой акцент постоянно то появлялся, то пропадал. Я не понимаю, как она не заметила».

Дейдра перестала танцевать: «Она помогла мне, потому что ирландцы добрые. Валлийцам, похоже, эта идея чужда». 

«Я не пытаюсь тебя обидеть. Просто эта история сработала каким-то чудом. Тебе повезло, что оператор была ирландкой». 

Дейдра покачала головой, как будто я провалил свой первый экзамен: «Послушай, умник. Оператор — твой лучший друг. Я каждого спрашиваю про ирландские корни. Ты не представляешь, как много их находится. Иммигранты из Ирландии по сути построили этот город — вот почему они так стремятся помочь молодой ирландке, только прибывшей в Нью-Йорк. Я всегда ищу ирландские имена, когда звоню людям. Кстати, когда кто-то начинает давать информацию, он редко останавливается. Они уже не слушают твой акцент. Даже не помнят имя, которое ты назвал. Они под твоими чарами. Выбери себе в качестве псевдонима ирландское имя». Она погрозила мне пальцем: «Только веди себя получше, если возьмешь его».

Я тренировался с Дейдрой две недели, каждое утро добираясь на метро до ее квартиры в Бруклине. Затем я обнаружил, что у Леоны был другой работник, актриса и сценаристка по имени Энди, которая жила в двух кварталах от меня. Я был готов променять свое удовольствие от ирландской игривости Дейдры на отказ от долгой дороги, и Леона одобрила мой переход к Энди.

В мой первый день я сидел за кухонным столом, пока Энди готовила себе завтрак.

«Посмотрим, чему ты научился». Она поставила телефон на громкую связь. 

Притворяться во время телефонного разговора тяжело и без посторонних глаз. К тому же, поговаривали, что банк «Голдман Сакс», в который я звонил, весьма скуп на информацию. Пэкс говорил, разузнать о них хоть что-то — всё равно что ограбить Форт-Нокс. 

«Здравствуйте, меня зовут, э, Киран О’Шонесси», — начал я, совершив жалкую попытку имитировать ирландский акцент: вышло намного хуже, чем у Дейдры. «Я студент Нью-Йоркского Университета». 

«Кто?» — переспросил оператор. 

Я поднажал на акцент, затыкая за пояс лепрекона из рекламы хлопьев Lucky Charms. «Киран О’Шонесси. Я из Ирландии. Студент Нью-Йоркского Университета». 

«Нью-Йоркский университет? Я не понимаю. Кому вы звоните?» 

«Послушайте, как вас зовут?» В голове я как одержимый повторял «Изумрудный остров! горшочки с золотом!», чтобы настроиться на нужный акцент. 

«Мы не раздаем имен за коммутатором». 

«А, но я слышу у вас ирландский акцент». .

Акцент женщины был какой угодно, но не ирландский. Она повесила трубку.

Я сделал еще несколько звонков, используя тот же неубедительный сценарий, и ничего не получил. Ни имен, ни должностей, никаких данных. 

Трюк, который так здорово выходил у Дейдры и Энди, мне не давался. Я часами сидел на телефоне, получая по итогу три или четыре имени из группы, в которой числились дюжины сотрудников. С самого начала я знал, что должен быть другой способ, другая история, которая поможет мне достать сведения, столь нужные клиентам Леоны. 

Я снова пошел к телефону, но Энди остановила меня. 

«Расслабься. Найди свое амплуа». 

Ее слова очень походили на советы моего учителя актерского мастерства. 

«Послушай», — продолжила Энди. «Дейдре хорошо удается обучать, потому что она милашка. Но сейчас ты звучишь как ее жалкая копия. Я бы сказала, твой акцент был скорее шотландский, чем ирландский».

Она засмеялась, и, поскольку ее замечание было правдивым и смешным — я ужасно имитировал акценты — я засмеялся вместе с ней. 

«Знаешь, сколько актеров Леона нанимала на эту должность? Сотни. Каждый, кто видит ее рекламу, думает, как круто иметь подработку с гибким графиком. Знаешь, скольким из них удалось? Троим: мне, Дейдре и твоему другу Пэксу. Ты можешь стать четвертым. Но тебе нужно найти свой стиль. И да, придумай псевдоним покороче. Односложные имена обычно срабатывают лучше всего. 

Энди взяла телефон и включила громкую связь. Она связалась с тем же оператором, с которым я говорил ранее. 

«Простите за беспокойство», — заговорила Энди. «Я ассистент руководителя, который работает с вашей компанией. Я идиотка, потеряла рождественскую открытку с адресами, которые вы прислали». Ее голос едва не переходил в плач. «Меня уволят». 

«Мне очень жаль». Тон оператора, кажется, изменился. 

«И мне. Понимаете, у меня ребенок», — голос Энди стал хрипеть, как будто она и в самом деле плачет. 

«У меня самой двое». 

«Могу я попросить вас посмотреть одно имя? Гас Уолрейвен? Кажется, он из структурного финансирования». 

«Конечно, без проблем». Наступила короткая пауза, во время которой оператор искала в справочнике имя. «Нашла. Да, структурное финансирование». 

«На каком он этаже? Мне нужно для открытки». 

«На седьмом, но если вы отправляете что-то, вам потребуется внутренний почтовый код. У группы структурного финансирования это 7B36». 

«Вы спасли меня». 

«Была рада помочь». 

«Еще кое-что. Могли бы вы подсказать другие имена из рассылки?». 

***

Следующие десять лет моя актерская карьера развивалась скачками. Я получил несколько театральных ролей в Нью-Йорке и играл на одной сцене вместе с такими будущими звездами, как Джеймс Гандольфини и Калиста Флокхарт. Когда через несколько лет переехал в Лос-Анджелес, стал получать эпизодические роли на телевидении в сериалах «Мелроуз-Плейс» и «Скорая помощь». Мне всегда казалось, что звездный час поджидает где-то за углом. Когда меня показали в рекламе благодаря серии из «Сестер», в которой я убил Джорджа Клуни, мой друг актер позвонил из Нью-Йорка и сказал, что гордится тем, что я добился успеха в Голливуде. Я не стал упоминать, что после всех комиссионных и налогов мой актерский доход еле-еле помогал не скатиться за черту бедности. 

(картинка) 

Шпионаж — вот, что реально оплачивало счета. Работа со ставкой $8 в час, которой едва хватало на аренду в Нью-Йорке, превратилась в нечто большее. Как только я набрался опыта, ко мне начали обращаться другие компании, и я начал брать работу сразу у нескольких клиентов. Я понятия не имел, как они меня находили, учитывая, что я точно не рекламировал свои неэтичные и, ммм, скорее всего незаконные услуги. Но ведь это всего лишь работа; работа, которая помогала оплачивать счета, пока я ездил на прослушивания. Какой, блин, может быть вред от пары-тройки имен сотрудников этих неимоверно богатых компаний? Но мое хорошо оплачиваемое хобби становилось всё важнее и всё опаснее. 

Несколько лет назад я встретил Гардию, свою девушку. Она работала на звукозаписывающую компанию Мадонны, Maverick, и, вдобавок к своей природной дерзости, была живым воплощением Южной Калифорнии. Она даже играла в панк-рок группе скейтбордисток «Фурии». Гардию не смущала моя работа. Она видела, какие сделки проворачивают в музыкальном бизнесе, так что обман по телефону казался ей даже чем-то старомодным. 

Ей надоело быть ассистентом, которого не ценят, к тому же ей недоплачивали, поэтому после ссоры с боссом она решила работать со мной. Гардия быстро превратила мою подработку в процветающий бизнес. Она закупила шкафы для документов и разработала подробную систему хранения, печатала всю найденную информацию, чтобы она смотрелась профессионально и читабельно (у меня отвратительный почерк). Взяв на себя часть обязанностей, с которыми я не справлялся, Гардия помогла мне сосредоточиться на том, что мне удавалось лучше всего: обмане. 

Наш доход резко увеличился. Да еще как. 

Мы с Гардией переехали в съемный дом в Санта Монике, где оборудовали подвал под офис. Она даже пробовала делать фейковые звонки, но — так же, как и всем ее предшественникам, ей было сложно постоянно врать. 

На пороге нового тысячелетия в компьютерных системах и сетях по всему миру посеяла абсолютный хаос «проблема 2000 года», когда электронные календари не смогли совершить переход с 1999 на 2000 год. 

Хотел бы я сказать, что первый увидел потенциал в использовании этого компьютерного бага, но гением-первооткрывателем оказался старина Пэкс. В то время я жил в Санта Монике, а он в Нью-Йорке, но мы регулярно созванивались и сравнивали наши методы — точно так же, как работяги боролись за звание «продавец месяца» в старом автосалоне моего отца. 

«Придумал новый подлый трюк тысячелетия», — похвастался он как-то утром. «Говорю им, что я из IT, работаю над проектом 2000. Тут все хотят знать, когда мы всё исправим. Я рассказываю, что мы пашем днем и ночью, что каждую крупицу информации нужно вводить вручную. Никогда в жизни люди не давали мне информацию столь охотно. Они меня жалеют!» 

Пэкс был прав. Грядущая катастрофа 2000 оказалась золотой жилой. Мы собрали бесценные сведения, что позволило нам поднять показатели. В 1999 году я впервые в жизни заработал более $100 тыс.

Даже после роскошной свадьбы и медового месяца на Гавайях у нас с Гардией осталось достаточно денег на покупку дома. Я должен был быть счастлив, но мне было плохо, поскольку моя актерская карьера билась в конвульсиях. Я приехал в Лос-Анджелес с большой мечтой, которая сейчас совсем потухла. Хорошие роли иссякли, и теперь, если повезет, я получал работу во второсортных сериалах вроде «Отступник» или «Полицейские на велосипедах», которые подкрепляли мой статус актера второй или третьей лиги. 

За щемящим разочарованием от ускользающей мечты стать актером лежала суровая реальность: единственное, что мне оставалось, это шпионаж. Да, я был безумно хорош в этом деле, но, как ни крути, чувствовал себя шлюхой. 

Теперь на мне висел кредит, и я больше не думал о принципах законности или морали. Меня бесили одноклассники, которые получили степень магистра по бизнес-администрированию в Уортоне и хвастались своими миллионами. Я решил, что моей целью станут исключительно топ-менеджеры, которые зарабатывают нелепое количество денег — и в этом была некая поэтическая справедливость. Поэтому я ушел от Леоны, чтобы открыть собственную фирму по корпоративному шпионажу. Если внимательно отвечать на каждый звонок, то шансы на то, что за мной придут корпорации, останутся приемлемыми — или, по крайней мере, так я говорил себе, молясь на ночь. 

Ассистенты с Уолл-стрит получали почасовую оплату и уходили домой ровно в пять. После чего большинство руководителей отвечали на свои звонки сами. Вероятно, вы подумаете, что у них сложнее выудить информацию, но на деле они оказываются даже более легкими мишениями, чем их помощники. 

«Джим Кассел», — поднял трубку один из топ-менеджеров. Ребята с Уолл-стрит не утруждают себя приветствием или беседой, когда отвечают на звонки.

«Привет, Джим, это Том Чирико из налогового», — ответил я, используя реальное имя главы налогового департамента. «Партнер из Price Waterhouse был тут на этой неделе. Ты в курсе, что они проводят у нас аудит. Они достали билеты Никс против Рейнджерс и у них есть выход на чувака, который может достать места и на другие игры. Вы в институциональных продажах так пашете, что я решил, что вы заслужили получить их первыми. Что скажешь?» 

«Люкс? С выпивкой и питанием?»

Мало тебе бесплатных билетов.

«Да. Шикарный люкс».

«Круто! Какие игры?»

«Пока не знаю. Сначала нужно выслать им список. Скажи мне имена, сначала главных работяг. Мы же не посадим неудачников на первый ряд?»

Джим продиктовал имена команды, сначала ударников, что особенно ценно для моего клиента, раз они крадут у конкурентов только лучших сотрудников. 

«Кто еще? Не стесняйся. Чем больше будет имен, тем больше достану билетов».

«Что, и трейдеров можно?»

«Конечно, почему нет? Больше народу — веселее».

Джим назвал имена трейдеров, работников отдела продаж, исследовательского отдела и младших аналитиков. Попроси я, он дал бы имена уборщиков и подсказал, который из них лучше моет окна.

«Отлично»,— отозвался я. «Отзвонюсь тебе попозже по датам». 

Я почувствовал укол вины и даже страха по поводу того, что будет, когда билеты не придут, но напомнил себе, что человек на другом конце загребает бессовестную сумму денег, как и большинство людей из продиктованного им списка. 

Они и сами могут купить себе эти чертовы билеты.

К тому моменту шпионаж уже приносил внушительный доход, который продолжал расти. С 2002 по 2008 годы мой годовой заработок резко возрос — $204 тыс, $352 тыс, затем $498 тыс, $916 тыс, перевалил за миллион, и, наконец, почти $2 млн. Клиенты настолько отчаянно гонялись за неофициальными данными и грязными корпоративными тайнами, что готовы были платить всё больше и больше. Один из них как-то даже удвоил мой обычный гонорар и выплатил полную сумму на следующий же днем, когда я сказал, что занят и не смогу взяться за его заказ. 

Спрос на умы Уолл-стрита был так велик, что нередко несколько клиентов запрашивали одни и те же данные, что позволяло получать за одну и ту же работу вдвойне или втройне. Никогда не думал, что смогу получать такие деньги.

В 2005 году нам поступала куча заказов в области финансовых деривативов. Я даже не знал, что такое дериватив — не то чтобы это имело для меня значение. Вскоре я пришел к своей самой взрывной схеме — сценарий «отдел надзора». 

Мне предстояло узнать, что люди, занимающиеся соблюдением нормативных требований, внушали страх другим сотрудникам фирмы. Из-за чего даже самые грубые помощники проявляли нерешительность. Никто не хотел оказаться в черном списке — корпоративной версии оруэлловской «полиции мысли», которая была постоянно начеку при малейшем намеке на рискованное или недобросовестное поведение. Такая ситуация давала мне стратегическое преимущество. Обратной стороной было то, что почти все сотрудники отдела контроля были юристами лучших учебных заведений — именно теми типами, которые могли, хотели и уже пришли бы за мной. До того, как эти суперюристы перебрались на Уолл-стрит в погоне за большими деньгами, они работали в государственном секторе, занимаясь борьбой с мошенничеством в Комиссии по ценным бумагам и биржам или в Федеральной резервной системе. Теперь, когда я активно выдавал себя за них, у них было более чем достаточно стимулов и ресурсов, как профессиональных, так и личных, чтобы выследить меня и надрать мне зад. Такие названия, как «Отдел защиты от инсайдерских угроз», «Отдел наблюдения» или «Отдел по борьбе с финансовыми преступлениями», пугали меня до смерти.

Однажды я получил письмо из Швейцарского инвестиционного банка после того, как в порыве отчаяния по глупости сообщил номер своего факса. Любезная секретарша предложила выслать нужную мне информацию, но вместо этого пришло письмо с отказом от сотрудничества от заместителя руководителя юридического отдела фирмы в США, который предупредил, что если я еще раз позвоню, то он сообщит об этом властям.

Один из самых страшных случаев произошел, когда мы с Пэксом работали над особенно сложным заданием, при этом находясь на разных побережьях. Он позвонил мне в панике.

«Они пришли за мной!», — всегда спокойный голос Пэкса дрожал. «Вычислили мой дом». 

«Что? Кто?»

«Копы. Сосед сказал, они ломились в дверь. Они сообщили арендатору, что ищут меня. Меня посадят», — он едва дышал. 

«Эй, спокойнее. Где ты сейчас?»

«В квартире. Они были здесь час назад. Мы разминулись».

«Положи трубку и позвони мне из автомата». 

Моя подготовка к прослушиванию, которое должно было состояться после обеда, вдруг потеряла всякое значение. Если власти нашли Пэкса, значит, они прослушивали его звонки. Если они прослушивали его телефон, значит, у них есть и мой номер. Я знал, полиция или федералы могут появиться у меня дома в любую секунду. Прежде чем я начал паниковать, телефон снова зазвонил, я ответил.

«Я сдамся», — сообщил Пэкс.

«Не будь идиотом, погоди. Давай всё обдумаем». 

Тут я вспомнил адвоката, который однажды предупредил нас, что наши дела в «темно-серой» зоне закона. Он предупредил, что вполне возможно, что обиженная корпорация, которой надоело терять своих топ-менеджеров в пользу конкурирующих фирм, что обходится ей в десятки миллионов, а то и миллиарды долларов, может подать на нас в суд за кражу имен, которая привела к этим потерям. Поскольку для получения информации мы с Пэксом использовали телефон (а также мошеннические приемы), мы могли быть обвинены в федеральном мошенничестве, что каралось крупным штрафом или тюремным заключением сроком до 20 лет. Если нарушение затрагивало финансовое учреждение, то возможное наказание возрастало до $1 млн и 30 лет лишения свободы. Очевидно, каждый звонок, сделанный нашими тупыми задницами, можно было рассматривать как отдельное преступление! Мы с Пэксом сделали тысячи таких звонков. Мы вполне могли сесть в тюрьму до конца своих дней.

Пока Пэкс готовился к побегу, ему пришло голосовое сообщение. Оно было не от полиции, а от следователей «Sprint», телефонной компании, на чьи базы он в последнее время покушался.

«Они сказали, им известно, чем я занимаюсь». 

«Даже не думай им перезванивать, — кричал я. — Наверняка ты кому-то насолил, и они позвонили в свою службу внутренней безопасности. Эти следователи не имеют права разговаривать с тобой, — сказал я, — тем более арестовывать. Не обращай на них внимания. Они просто пытаются тебя напугать».

Я сам не верил в то, что я говорил, но мне нужно было, чтобы поверил Пэкс. Для его же блага — и, возможно, для моего. 

Следующие дни я весь извелся, пока ждал от Пэкса вестей. Когда я мылся, замечал, как в руках оставались пряди волос. 

Через неделю я вернулся с прослушивания и увидел, что мой телефон звонит не переставая.

«Чувак», — это был Пэкс. «Они думают, я компьютерный взломщик, тот, за которым охотятся Секретная Служба и ФБР».

«Кто?»

«Кевин Митник».

Я вспомнил, что летом читал о нем статью. Митника называли «Дартом Вейдером» хакерского мира, «хакером темной стороны» и угрозой национальной безопасности. Митник добывал пароли и коды, чтобы взламывать корпорации и получать доступ к коммерческим секретам на миллиарды. Я уверен, что один подслушанный телефонный разговор с моим запаниковавшим другом дал понять следователям, что у Пэкса нет ни должных навыков, ни смелости — он не может отмазаться от штрафа за парковку, не говоря уже о том, чтобы руководить всемирной хакерской операцией. В конце концов Митник был пойман, арестован как внутренний террорист и помещен в одиночную камеру. Я же продолжал работать с пляжа в Малибу и больше никогда не брался за заказы, связанные с данными телефонных компаний.

Но вывести шпионаж на новый уровень было заманчивой авантюрой. Я дошел до того, что стал выдавать себя за генеральных и исполнительных директоров крупнейших публичных компаний мира, причем не только на Уолл-стрит. Технологические, фармацевтические, потребительские компании, промышленные гиганты, даже оборонные подрядчики по всему миру — все они стали жертвами моих уловок. Многие из тех, за кого я себя выдавал, постоянно мелькали в качестве приглашенных экспертов на телеканалах CNBC и Fox Business. Некоторые даже входили в состав президентских комиссий и консультативных комитетов. Я звонил им и прослушивал исходящие сообщения голосовой почты, изучая их интонации и тембр голоса. Ни у кого из них не было акцента, что оказалось для меня большой удачей. Действительно, все они звучали (и выглядели) практически одинаково. Несмотря на весь риск, я выбирал их именно из-за общественного статуса. Если люди верили, что я большая шишка, то уже ничего не скрывали: нераспроданные сведения о продукции, планы и стратегии на будущее, внутренние рейтинги лучших сотрудников — я мог узнать все, что хотели знать мои клиенты. Действительно, большинство людей были потрясены тем, что им удалось дозвониться до генерального директора, как будто они удостоились редкой аудиенции у короля. Они восхищались, льстили, буквально отдавались мне. Не помню, сколько раз они говорили: «Не могу поверить, что правда говорю с вами». А мне так хотелось ответить: «И не стоит (верить)». 

Годами я обманывал людей и делал большие деньги — до того дня, когда ребята из IT-индустрии не придумали штуку под названием LinkedIn, которая вывела в общий доступ ту информацию, за которую мне столь щедро платили.

(картинка) 

Разумеется, существует особо конфиденциальная и ценная информация, которую нельзя вот так просто получить онлайн. И, если компании хотят ее получить, они нанимают корпоративного шпиона вроде меня. Спустя столько лет у меня остались свои источники, в том числе самый давний из них, Зоуи. Не так давно я снова позвонил ей. 

«Привет, это Кевин, как дела?» — прочирикал я, когда она взяла трубку. 

«О, привет, Кевин, это Дебби», — я не узнал ее голос, внутри меня всё упало. Прежде чем я всерьез задумался о причине ее отсутствия, Дебби добавила: «Я позову Зоуи. Она тут рядом». 

Фух. Но теперь я действительно заволновался. До этого момента никто не отвечал вместо нее по ее номеру. Я взмолился о том, чтобы это не предвещало ее ухода из фирмы. 

«Снова ты», — ответила Зоуи, взяв трубку.

«Соскучилась?»

«Ничуть», — она засмеялась. «У меня есть своя работа, знаешь ли». 

«Пожалуйста. Я знаю, ты любишь, когда я звоню». 

«Неужели?»

«Благодаря мне ты понимаешь, что твоя работа не так уж дерьмова». 

«Это правда», — ответила она. «Я бы никогда не смогла быть, как ты. Не выдержала бы давления». 

«Поверь, тебе это не нужно». 

Тут я понял, что, нетипично для себя, произнес факт. 

Зоуи замолчала. У меня возникло плохое предчувствие, что она вот-вот скажет что-то очень плохое. 

«Рак разросся», — выдавила она. «Он у меня в костях, в печени».

«Эй», — я опешил. «У тебя был рак со времен нашего знакомства. Ты никуда не денешься, даже не думай об этом». 

Кажется, к ней вернулось самообладание. «Сейчас я на экспериментальной оральной химии. Врачи говорят, она помогает».

«Вот видишь? А Дебби знает?»

«Да. Она меня заменит. Я часто пропускала работу, так что они наняли ее». 

Тут всё сошлось. Я переживал, что случится после ее ухода, потому что с ней исчезнет и мой легкий доступ к информации, но оказалось, что она обучает замену, потому что скоро умрет. 

«Она знает о тебе, — продолжила Зоуи, явно пытаясь меня успокоить. «Я сказала, что время от времени ты будешь запрашивать информацию и, скорее всего, звонить со скрытого номера. Еще я сказала, что ты один из моих любимчиков в компании». 

Настала моя очередь задыхаться.

Мы с Зоуи никогда не встречались. С какой стати она обо мне так заботится? Я так искусно лгал, что каким-то образом убедил Зоуи в том, что являюсь человеком, достойным ее дружбы, ее похвалы. Но тогда я был еще и профессиональным слушателем, причем делал это искренне и вдумчиво. Возможно, в отличие от других людей, которым она доверяла, во время наших разговоров я действительно создавал эффект присутствия, как будто мы были партнерами по сцене. Я находил способы утешить ее. Искренне старался помочь. Всегда ее смешил. Отчаянно хотел, чтобы у нашей пьесы был счастливый конец, а не эта заезженная фатальность в третьем акте.

«Я дам тебе ее прямой номер», — сказала Зоуи. «Если вдруг меня не будет». 

Я промямлил что-то неразборчивое. Не знал, что сказать. Зоуи приводила дела в порядок. Предоставить мне новую ищейку было одним из таких дел, маленький жест с ее стороны, который имел огромное значение для меня. Любые слова утешения, которые я мог бы ей предложить, звучали бы так же фальшиво, как имя, которым я представлялся все эти годы. 

Она продиктовала номер Дебби. «Я буду скучать по тебе, Кев». 

В любом случае, я знал, что это наш последний разговор, что скоро я буду звонить Дэбби, потому что не смогу справиться с мыслью о надвигающейся смерти Зоуи — о которой я искренне переживал — и всё это, притворяясь кем-то, кем я не был. 

Сложно быть искренним, когда ты постоянно обо всем врешь. 

«Что ты хотел?» — спросил Зоуи. 

Раз это наш последний разговор, я решил играть по-крупному. 

«Мне нужны все имена из инвестиционного банка». 

«Америки?»

Уходить надо красиво. «Всего мира». 

А это, без шуток, около тысячи имен. Я думал, она взорвется, скажет, что это слишком даже для нее. 

«Что ж», — ответила она, —  тогда лучше приступим прямо сейчас». 

Эта история — адаптированный отрывок из книги Роберта Кербека Ruse: Lying the American Dream from Hollywood to Wall Street.

По материалам Narratively
Автор: Роберт Кербек
Иллюстрации: Джилл Хизбин
Редактура: Брендан Шпигель и Ной Розенберг

Переводили: Екатерина Лобзева, Эвелина Пак
Редактировала: Софья Фальковская

Наступило Рождество, и я собиралась посетить самое что ни на есть кошачье место на Земле — остров под названием Аосима, примерно в 800 километров к юго-западу от Токио во Внутреннем Японском море. Это водоем, который разделяет три главных острова Японии: Хонсю, Сикоку и Кюсю. Четыре года назад газета «Асахи симбун» сообщила, что на Аосиме, островке площадью меньше 500 квадратных метров, проживает всего шесть человек — все в преклонных годах — и неизвестное число кошек: как минимум сотни, но никто точно не знал, сколько. На Аосиме нет ни ресторанов, ни гостевых домов. Единственный способ до него добраться — 35-минутная поездка на пароме, который выходит дважды в день из портового города Нагахама на Сикоку. Город этот находится в часе езды на юго-запад от места, где остановились мы с моей подругой Михоко — не шибко большого города под названием Мацуяма, который в период Эдо (1603–1867) был домом влиятельного даймё — крупного военного феодала, а сейчас в основном славится своими апельсинами.

Последние несколько дней по всей стране дули сильные ветра (в аэропорту Токио я даже слышала объявление про рейс в Фукуоку: «Пожалуйста, имейте в виду, что самолету, возможно, придется вернуться в Токио из-за ветра»), и когда Михоко позвонила в порт, чтобы уточнить, отправится ли паром вовремя, капитан порта сообщил ей, что из-за снега и ветра возникли необычно сильные течения. А это означало, что паром, который и вчера отменили, на сегодня тоже отменялся. «Как насчет завтра?» — спросила Михоко. «Не могу сказать, — ответил капитан порта. — Может, паром будет. А может, и нет». Ответ в очень японском стиле.

Я невероятно расстроилась. Я приехала на Сикоку только ради того, чтобы увидеть остров кошек, сделать груду фотографий и потом хвастаться ими перед своими друзьями-кошатниками. Я просто обожала представлять, как они будут мне завидовать. Михоко тоже расстроилась — она уже сходила в магазин возле отеля и купила большой мешок корма и кошачьи угощения. Только теперь ей предстояло всё это тащить в Токио и скармливать своей кошке Манчите.

«Не переживай, — сказала Михоко. Она редактор журнала, поэтому быстро попыталась что-то придумать, чтобы спасти положение. — В Японии полно мест, где можно увидеть кошек».

«Но мне хотелось увидеть именно этих кошек», — разнылась я.

«Необязательно смотреть именно этих, — ответила Михоко, — Аосима — не единственное в стране место, где полно кошек». В это время мы уже ужинали: разочарование всё не отпускало меня. Я начала грустить во время бранча в кофейне в американском стиле (такого, каких в Америке уже нет, но здесь они обрели популярность после оккупации). Грусть сопровождала меня в Замке Мацуяма (построенном в 1627 году), одном из примерно дюжины сохранившихся замков Японии, не отставала в баре с апельсиновым соком (где можно заказать сок, выжатый из нескольких местных сортов — как сладких, так и терпких). И, наконец, грусть последовала за мной на ужин в ресторан, где мы заказали гю — тонко нарезанную маринованную говядину-гриль, которую подают с кровью на подушке из риса, с приготовленным на гриле корнем лопуха и луком. Весь день, пока я кисла и разражалась тирадами о богах, погоде и капитане порта, Михоко терпеливо указывала мне на кошек — вот одна сидит и вылизывается у самодельного алтаря. Вот другая, щурится и смотрит на нас. Михоко нагружала меня интересными фактами про кошек: Нацумэ Сосэки — пожалуй, величайший японский писатель нового времени и автор книги «Ваш покорный слуга кот» (1906), сатиры на общество начала 20-го века от лица кота — однажды преподавал английский ученикам средней школы в Мацуяме. А чуть ранее, в сувенирном магазине, мы видели печенье с изображением его лица.

На следующий день (паром не работал) мы вернулись в Токио. Весь вечер мы изучали тему кошек в Японии. Мы пытались выяснить, есть ли простые способы попасть на один из 10 кошачьих островов страны — или в кошачьи тематические парки, или же пройти к кошачьим алтарям, большая часть которых расположена на западе. Но ехать на поезде было бы слишком далеко, а из-за постоянного ветра путешествие на самолете невозможно было спланировать.

Я видела, что мое отчаяние начало вызывать у Михоко недоумение. По ее мнению, вся Япония была одержима кошками. Кошки настолько сроднились со страной, что она, собственно, популяризовала кошачьи кафе, где можно взять себе кофе и провести время в компании усатых-полосатых. Кому нужна Аосима, если можно получить кошачью дозу прямо тут, в Токио? Кому понадобится ехать на остров, полный кошек, если ты и так на острове кошек? Приехать в Японию значит окружить себя кошками: нужно только посмотреть по сторонам.

Как и всё то, что Япония считает по сути своим — тэмпура, сакура и мисо — кошек туда также завезли извне. Ученый Тадааки Имаидзуми считает, что первые кошки попали в Японию в шестом веке по Шелковому пути из Индии через Китай (другие историки считают, что они прибыли через Корею). Можно утверждать, что кошек тут же приспособили к делу тем или иным способом: Япония столетиями была в основном аграрной страной, и кошек наверняка очень бы ценили на ферме или в зернохранилище за способность отпугивать мышей. Но Япония также славится и своей придворной культурой, кошки могли развлекать придворных дам, которым наверняка бы пришлось по душе наблюдать за любимыми занятиями кошек на протяжении всей истории их вида — везде прыгать, лазать, играть и прихорашиваться.

К 14 веку кошки закрались в несколько основополагающих исторических текстов. Среди них — «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, «Повесть о Гэндзи» и «Записки от скуки» за авторством Ёсиды Кэнко. (Кошка даже играет важную роль в сюжете «Гэндзи». Когда кошка бросается наутек, она тянет за собой занавеску, позволяя придворному на мгновение увидеть юную принцессу — после чего тот безнадежно влюбляется.) Кошки также появляются в визуальном творчестве и литературе последующих периодов, особенно Эдо и Мэйдзи (1868–1912): «Фестиваль Ториномати на рисовых полях Асакуса» Утагавы Хиросигэ, излюбленная гравюра 1857 года из цикла «Сто знаменитых видов Эдо», изображает сытую белую кошку, которая смотрит в окно, сидя спиной к наблюдателю. Как и ее хозяйка-куртизанка — как видно по изящным лакированным украшениям для волос, вколотым в кусок ткани на полу — она и избалована, и, в то же время, узница. Обожаема, но в плену.

Два самых стойких кошачьих символа страны были рождены с разницей в столетия. Hello Kitty, персонаж, появившийся в 1974 году, стал послом первой волны культуры «кавай». Изображения этой кошки печатались на ластиках, фартуках и гигиенических прокладках, и распространялись по всему миру (согласно официальному «лору», Hello Kitty живет даже не в Японии, а в пригороде Лондона, а ее создатель заявил, что она человек, а не кошка). Но задолго до нее — или даже ее мультяшного предшественника, Дораэмона, синего безухого улыбчивого робота-кота — в Японии были манэки-нэко, «приглашющие кошки».

Манэки-нэко — это фигурка обычно белой бесстрастной кошки (зачастую керамическая). Выражение ее мордочки не разгадать, но опасности она не несет. На шее у кошки висит колокольчик, а одна лапа поднята к уху как бы в приветствии. Вы такую наверняка видели в японском ресторане в любой точке мира. В Японии они настолько повсеместны, что через какое-то время взгляд замыливается и перестаешь их замечать. Через несколько дней после возвращения из Мацуямы я встретилась с Михоко, и мы направились в район западного Токио, Сэтагая, где находится посвященный манэки-нэко храм периода Эдо — Готокудзи.

День был просто прекрасный, прохладный и без единого облачка — как часто бывает в декабре. Та часть Сэтагая от вокзала, где мы проходили, напомнила нам о том, что современный Токио похож на лоскутное одеяло: в отличие от Лондона или Нью-Йорка, большинство зданий здесь послевоенные, неотличимые друг от друга и пресные, построенные во время великого экономического бума страны после того, как столицу утюжили бомбами. Практически в каждом районе центрального Токио можно свернуть с бульвара, застроенного небоскребами, и оказаться практически на пригородного вида улице с двухэтажными особняками. Вокруг — курносые маленькие машины, живые изгороди из кустов камелии с восковыми листьями, глянцевые вороны размером с петуха на ветках хурмы. Их грубое жуткое карканье — один из узнаваемых «саундтреков» города.

После 15-минутной прогулки мы дошли до высокой каменной стены, которая окружала периметр храма. Он занимает едва ли не целый квартал. Готокудзи — не просто храм, а место захоронения Ии Наосукэ, министра сёгуната Токугава. Но место больше знаменито одним из связанных с ним мифов. 

Когда-то храм был мал и беден, и его содержанием занимался только один монах. У него было мало еды, но он делился тем, что было, с котом, который оставался ему верен. Однажды монах сказал коту: «Если хочешь помочь, принеси храму удачу». Несколько месяцев спустя к храму подъехала группа самураев. Они сообщили монаху, что хотели было уже проехать мимо, но увидели кота, который махал им лапой. В удивлении они въехали на территорию храма, монах подал им чай. Пока самураи отдыхали, монах читал молитвы. Самураи, слушая молитвы, решили внять пути Будды и пожертвовать землю и деньги храму, чтобы и другие люди могли почувствовать в нем то же, что и они. Некоторое время спустя кот умер. Монах решил почтить его память и ту удачу, которую он принес храму. Так появились манэки-нэко, и потому храм посвящен им. 

(Таким образом эта легенда рассказана на листовках для посетителей храма, но, как сказала Михоко, «это не та, которую я слышала». «История, которую мне доводилось слышать, рассказывала о том, что в один прекрасный день группа путешественников проезжала мимо храма. Начался дождь, и они заметили кота, который их подзывал. Путешественники поспешили в храм и смогли там укрыться, и потому-то манэки-нэко и является символом удачи и гостеприимства».)

Все, кто бывал в Японии, знают, что практически в каждом районе есть как минимум один буддийский храм и одно синтоистское святилище. Большинство этих мест довольно скромные: аккуратный дворик и темное главное здание, открытое разве что на Новый Год. Но некоторые из них богаты: с ухоженными садами, подстриженными деревьями, свежими зелеными бамбуковыми заборами. Готокудзи — богатый храм. Посреди центральной дорожки мы увидели впечатляющую железную жаровню для благовоний с моном Ии (его фамильным гербом) — цветком апельсина, тисненым золотом в основании жаровни. Храм богат благодаря паломникам-кошатникам, которые приходили сюда десятилетиями, делали пожертвования и просили принести им удачи. А также благодаря (как и в других смекалистых храмах) тому, что здесь продается мерч, перед которым невозможно устоять — керамические манэки-нэко пяти разных размеров. Самая большая фигурка размером где-то в 30 сантиметров, а самая маленькая — всего 2,5 сантиметра.

В храме стоит целый набор полок, чтобы вместить тысячи купленных посетителями манэки-нэко. Они пишут на них свои имена и пожелания и оставляют на удачу. Было чудесно и чуть-чуть жутковато увидеть в одном месте столько кошек — было что-то эдакое в солнечном молчании вечера и в непроницаемых мордочках кошек: очень просто представить, как они оживают по ночам, превращаются в настоящих кошек и бродят в молчании по храму, превращаясь снова в керамику на рассвете. Япония только недавно начала снова разрешать въезд туристам после нескольких лет жестких ковидных ограничений, и храм в тот день был пуст, с разве что парочкой упорных корейских и филиппинских посетителей, которые деловито снимали селфи.

Мы с Михоко бродили меж полок, выискивая идеальное место, чтобы оставить своих кошек. Наконец, поставили их под подоконником одного из храмовых зданий. Несмотря на то, что кошки стояли на улице, они все были на удивление чистыми, с яркими красными ошейниками. Только пара маленьких листьев с кленов, которые японцы называют момидзи, расположились на их головах подобно беретам. На тех кошках, которые больше были подвержены непогоде, красовались небольшие следы грязи на лбах. Так они выглядели еще живее: своей поднятой лапой они как будто собирались умываться. (Этим, наверное, тот старинный кот и занимался, когда его заметили путешественники — он их не зазывал, а эгоистично заботился о себе. Кошатники души не чают в эгоизме своих питомцев.)

Я заметила, что в храме не было живых кошек, скорее всего потому, что они бы посшибали всех фарфоровых. Все эти расставленные, незащищенные неодушевленные объекты на полках стали бы слишком большим соблазном даже для самой послушной кошки. Если бы настоящая кошка пролезла в храм, он был бы устлан черепками; разрушенными надеждами тысяч людей, стертыми в пыль взмахом лапки.

Японская культура, конечно, не единственная в мире, которая любит кошек. Не могут японцы и претендовать на звание их главных обожателей. Однако они, вероятно, лидеры в мифологизации усатых.

Можно даже сказать, что японцы смотрят на кошек с чувством несколько более сложным и сильным, чем любовь: нежность — да, но также страх и благоговение. В Японии некоторые животные считаются священными — в частности, олени, которые в синтоизме часто предстают в роли посланников богов. Но кошки принадлежат к другой группе животных — той, в которую входят лисы и барсуки: животных, которых нужно задабривать.

Японцы любят лис, но относятся к ним с опаской, ведь те считаются в Восточной Азии оборотнями. Пускай у них и не всегда злые намерения, лисы — знаменитые проказники, и на то, чтобы они пребывали в хорошем настроении, японцы тратят немало времени. Инари дзинзя, святилище Инари, относится к тем синтоистким святилищам, которые популярны как у бизнесменов, так и домохозяек. Оно посвящено ками Инари — богине, которая покровительствует богатству, домашнему хозяйству, рису, саке и лисам. Однако со временем символом тех, кто пользуется благословением Инари, стала кицуне — лиса. Именно ей, а не Инари, нравится рис, именно ее просят даровать удачу. В одном из самых известных и красивых святилищ Инари в стране, построенному в 15 веке на юге Киото, расположены десятки каменных изображений лис. У их лап посетители оставляют суши Инари — рис для суши, обернутый в жареный тофу. Считается, что лисам нравится такое подношение. Японцы также верят, что лисы принимают форму прекрасных женщин, чтобы соблазнять незадачливых мужчин ради веселья или денег. Как-то я отправилась в Фусими вместе с моим другом Биттер, тоже недавно переехавшим из Токио. Он был убежден, что каждая третья женщина, которая встречалась нам по пути, на самом деле — лиса. «Видела какая? — прошептал Биттер, когда мимо нас прошла очаровательная девушка в длинной черной плиссированной юбке. — Вот она точно лиса». Кроме того есть еще и барсуки, тануки. На самом деле это японская енотовидная собака, но в народе так называют еще и барсука. Своим внешним видом тануки напоминают Фальстафа (персонаж из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих V» — прим. Newочём): игривые пузатые весельчаки-пьянчуги (их часто изображают в соломенной шляпе путника с бутылкой саке), которые не блещут умом и на которых нельзя положиться. Они тоже оборотни, но намерения у них менее злокозненные и более эгоистичные — еда, саке и безобидные шалости.

Большую часть времени эти животные сосуществуют с людьми в мире. (До тех пор, пока им отдают должное уважение. Когда мы бродили по Мацуяме, то прошли мимо сделанного на скорую руку святилища тануки — грубая каменная статуя около 30 сантиметров в высоту. Сбоку от нее лежали букетики лесных цветов и миниатюрная бутылочка саке. Скромное неумелое святилище, и всё же Михоко остановилась и быстро поклонилась статуе, как сделали и другие люди, проходившие мимо.) Но порой, хотя и не по вине людей, существ, входящих в эту группу, охватывает гнев или же они становятся одержимы. Тогда ваша кошка внезапно перестает быть кошкой: она превращается в демона.

В Японии можно провести немало времени, разговаривая о демонах. Когда о них заходит речь в беседе, то ее тон обычно небрежный, словно обсуждают что-то привычное. Однажды, спускаясь вниз по холму от храма, расположенного высоко в лесу над Киото, мы с Биттером прошли мимо пожилой пары в сопровождении гида. «Сюда лучше не приходить ночью, — непринужденно рассказывала она, — в это время холмы заполняют разные существа». Биттер, программист, убежденный в том, что демоны реальны, был поражен словом, которое использовала экскурсовод — мамоно: «злые существа», — и тем, как супруги шепотом с ней согласились.

Кошки особенно подвержены превращению в демонов. Я использую слово «демон» в широком смысле, имея в виду одновременно и юрэй, которые призраки, и ёкай, которые духи. (Настоящие демоны наравне с оборотнями и óни относятся к ёкай.) Зак Дэвиссон, автор книги «Кайбё: сверхъестественные кошки Японии» (2021) выделяет пять основных категорий кайбё, или «странных кошек»: «нэко-мата с двумя хвостами (снова кошка), бакэ-нэко, которая способна изменять свою форму (меняющаяся кошка), нэко-мусумэ, гибрид кошки и женщины (дочь кошки), машущая лапкой манэки-нэко (приглашающая кошка) и кася, крадущая трупы (огненная кошка)». Ни у одного другого животного, отмечает Дэвиссон (с ноткой восхищения), нет такого же количества демонических воплощений, как у кошки.

Внутри этой классификации существуют разные степени злобности. Наиболее хорошо известная из перечисленных выше демонических кошек — бакэ-нэко. Но что это такое? Кошка, превращающаяся в человека? Или же просто кошка, которая однажды становится на задние лапы, как бы объявляя о своей ночной демонической сущности? (На традиционных ксилографиях бакэ-нэко часто изображается в виде огромной кошки с клыками размером с бивни мастодонта и дикими злобными желтыми глазами.) Хочет ли она причинить нам вред или же просто пугающе выглядит? Здесь-то мы и натыкаемся на ограничения, налагаемые на нас фольклором, которые одновременно и неоспоримы, и крайне субъективны. Такое наблюдается повсеместно, но в Японии заметно особенно ярко. Все согласны, к примеру, что большинство животных и некоторые люди могут становиться демонами, но нет единства в ответе на вопрос, почему или как это происходит. Некоторые рассказывают, что бакэ-нэко появилась как ответ на засики вараси. Раньше в некоторых регионах Японии практиковалась традиция, когда детей убивали, если в семье было слишком много ртов. Эта практика называлась усугоро — «алтарное убийство». Однако мертвый ребенок часто возвращался в виде призрака, засики вараси, сотрясая стены дома и пронзительно завывая. По одной из теорий, крик бакэ-нэко напоминал крик человеческого младенца, а воображать, что вас преследует кошка, легче, чем думать об убитом младенце.

Но вот Биттер никогда о таком не слышал. «Зато слышал, что когда кошка становится очень старой, скажем, если ей уже больше десяти лет, то она увеличивается в размерах и превращается в демона», — сказал он мне.

— В смысле превращается в демона? — удивилась я.

— Становится демоном, когда стареет, — ответил Биттер.

— Ты хочешь сказать, что любая кошка, которая старше десяти лет либо уже демон, либо скоро им станет? 

— Да, — был мне ответ. (У Биттера две кошки, одной из них десять лет и, по словам Биттера, скоро она, вероятно, станет демоном. Частью японского фольклора является широко распространенная вера в том, что старые существа уязвимы к демоническим трансформациям, и в период Эдо, когда такое поверье пользовалось популярностью, десять лет для кошки было и правда серьезным возрастом).

Однако даже неоднозначная репутация кошек может быть интерпретирована как еще одно доказательство того, какую важную роль эти непредсказуемые существа сыграли в культуре Японии. Кошкам часто приписывают роль хранителей первых попавших в страну буддийских рукописей. Тем не менее, как знает каждый ребенок, воспитанный в японской традиции буддийского фольклора, когда умер Будда, единственными животными, которые не стали его оплакивать, были змея… и кошка.

В иной стране или культуре кошек из-за этого стали бы избегать, но не в Японии. Вместо этого поступок кошки возвысил ее в глазах людей спустя века после смерти Будды — любая культура, которая ценит манеры так, как ценят их японцы, в тайне ценит и бунтарство. И в образе кошки, возможно, виделось вызывающее восхищение демонстративное неповиновение, заслуживающее похвалы самообладание. Существо, которое не сделает то, что ему сказано, то, что от него ожидается. Существо, которое выбирает собственный необъяснимый путь. Существо, которое нужно ценить — и в то же время бояться.

Кошки не были единственным импортом, перевернувшим японскую культуру в шестом веке. Другим стал буддизм.

До прихода буддизма в Японии главенствовал синтоизм. Многие системы верований стремятся ограничить число священных существ или форм, если не свести всё к одной. Для синтоизма характерно противоположное. В зависимости от вашего взгляда такой подход можно назвать либо щедрым, либо обескураживающим, потому что в синтоизме божественным может быть всё что угодно: люди, животные и даже камни или деревья. У Мари Кондо, японского гуру уборки, есть стандартный вопрос, который наделяет человека правом выбрасывать вещи. Он звучит следующим образом: «Приносит ли оно мне радость?» В синтоизме такой вопрос можно применить вообще ко всему: «Приносит ли оно мне радость? А он?»

Возможно, именно благодаря синтоизму у животных в Японии столько индивидуальности. Находясь здесь, сразу вспоминаешь, как мало места отводится им в текстах христианства, иудаизма или ислама. Эти религии сосредоточены на душе человека. В синтоизме же место людей находится среди мириадов других живых существ — если люди и более важны, то не намного.

Хотя буддизм быстро распространился по всей Японии, он так никогда и не заменил собой синтоизм, который оказался достаточно гибок, чтобы приспособиться к новому учению. Две системы — наряду с богатой и красочной фольклорной традицией — дополняли и обогащали друг друга, создав уникальную синкретичную культуру. Она официально просуществовала до 1868 года, когда правительство указом отделило синтоизм, провозглашенный этнонациональной верой, от буддизма, который был принесен извне, приказав буддийским храмам и синтоистским святилищам проводить разные ритуалы. Всего за 15 лет до этого коммондор Военно-морских сил США Мэтью Перри заставил Японию открыться западному миру после тысячелетней изоляции. Националистические настроения, которые достигнут своего пика в следующем веке, уже пришли тогда в движение.

Несмотря на разделение, ставшее известным как политика симбуцу бунри, в повседневной жизни мало что поменялось. Буддийские монахи всё также проводили похороны и ритуалы поклонения предкам. Люди продолжали молиться в синтоистских святилищах. Если буддизм отвечал в Японии за смерть, то синтоизм — за жизнь.

Синтоизм, без сомнения — одна из причин существования таких мест как Аосима. В Японии можно найти не только кошачьи острова (11 штук). Есть также обезьяний остров. И кроличий. И олений (еще есть оленьи города, самый знаменитый из них — Нара, который в восьмом веке был столицей Японии и где живут тысячи пятнистых оленей. Они заняли всю территорию главного парка и время от времени пытаются бодать посетителей, которых знаки в парке предупреждают не провоцировать животных). Встреча с оленями Нара проходит захватывающе, пока они не начинают за тобой гоняться, но в целом к священным животным в Японии относятся как к константе. И, хотя число особей ежегодно регулируют, задача человека — создать для них комфортные условия проживания.

В своих фильмах «Принцесса Мононоке» (1997) и «Унесенные призраками» (2001) мультипликатор и режиссер Хаяо Миядзаки предлагает зрителям взглянуть на Японию после человека, а также на миры, где иерархия между людьми и животными зыбка. В «Унесенных призраками» действие происходит в зачарованной бане рубежа 20 века. Люди в наказание превращены в животных, а сами животные, многие из которых явно гибриды, предстают в качестве хозяев человека, заставляют последнего работать и назначают ему наказания. Среди животных и людей мелькают, с любопытством наблюдая за смертными, боги: некоторые из них ужасают, другие приносят с собой атмосферу праздника — но все желают попариться в бане.

Пересматривая недавно  «Унесенных призраками», я вспомнила о людях на Аосиме — их число теперь сократилось до пяти, — в чьи обязанности входит кормить проживающих там кошек. Они не одиноки в своей работе: есть еще группа волонтеров с острова Сикоку, которые привозят еду и необходимые товары, когда море спокойно. И всё же никто, похоже, не предлагает пяти смотрителям уехать. Во-первых, Аосима — их дом. Во-вторых, кормить кошек — их обязанность. Кошки, несмотря на всю свою самостоятельность, не обезьяны или лисы и даже не олени. Их жизнь зависит от нас и создаваемого нами мусора, который, в свою очередь, привлекает грызунов.

На Аосиме современная пищевая цепочка оказалась повернута в обратную сторону: слишком мало людей, слишком мало мусора, слишком мало мышей, слишком много хищников. Результат получился похож или на кошмар Миядзаки, или же на его мечту, которые порой неотличимы друг от друга. Кошки держали смотрителей в заложниках или же людям оказали честь быть их смотрителями? Кто главный на Аосиме? Или рассматривать ситуацию на острове с точки зрения иерархии ошибочно? Представляла ли Аосима собой идеальный пример вдохновенного синтоизмом симбиоза, в котором, в зависимости от контекста и обстоятельств, человек мог однажды проснуться и обнаружить, что больше не контролирует происходящее? Век человека клонился к закату. От животных мы произошли — к животным и вернемся.

После посещения Готокудзи Михоко и я решили еще раз попробовать попасть в общество кошек. Мы сели на поезд до района Янака на севере Токио. Янака представляет собой треть округа покрупнее, Янэсэн, который также включает в себя районы Нэдзу и Сэндаги. На их месте раньше были рисовые поля, поэтому во время войны бомбежки обошли это место стороной. Сегодня этот округ — машина времени, которая доставит вас в довоенную столицу, с домами 20-го столетия из дерева и бумаги и маленькими районными храмами. Жители Токио называют такие районы «ситамати», что дословно переводится «нижний город». Но более лирически это означает «старый город» — он воплощает в себе то далекое время, когда в каждом районе был свой магазинчик с тофу или с традиционными зонтиками из вощеной бумаги — или же магазин с сэмбэй, заставленный стеклянными банками с хрустящими рисовыми крекерами.

Эта часть города — тихая и милая, с небольшим количеством машин и кучей пешеходных тротуаров и аркад — также известна своими кошками: как живыми, так и магазинами, где продают кошачьи сувениры и сладости в форме кошек. Последний раз я здесь была десяток лет назад с Биттер, когда его кошка, которая вот-вот должна уже превратиться в демона, была еще совсем котенком. Я помнила, как вышла из магазина, где Биттер купил два полотенца для рук с кошками, и увидела сборище пушистых, сидящих посреди тротуара. Биттер сразу с воплями восторга рухнул на колени, что сделали и остальные прохожие. Но сами кошки, казалось, никак не отреагировали на такое внимание. Они растеклись лужей рыжей шерсти (много кошек в Японии либо рыжие, либо черепахового окраса) на солнце, размахивали кончиками хвостов, зевали и игнорировали нас, что всех привело в еще больший восторг. Еще одна черта характера, которую обожают кошатники в своих любимцах — бесстрастие.

В этот раз кошек было немного. Я обрадовалась, когда наконец увидела необычно крупную красивую белую кошку, что сидела на навесе овощного магазина и осматривала улицу. Но стоило нам подойти поближе, как выяснилось, что кошка-то ненастоящая. Следуя вьющимся улицам, мы заметили еще таких кошек из стекловолокна или пластика, глядящих с навесов и балконов на витрины с дайконом и киотской морковью, которая цветом как помидоры. Неважно, кто этих кошек сделал, ему безупречно удалось запечатлеть присущую этим животным кошатность — то, как они своим видом могут показать, что стоит только захотеть — и они всё перевернут вверх дном, так что мы, люди, должны быть им благодарны за сдержанность.

Солнце клонилось к закату. Мы зашли в кофейню, чтобы обсудить недостаток кошек. До 2014 года столичное правительство практиковало эвтаназию — они утверждали, что это гуманный подход. Если кошкам позволить бесконтрольно размножаться, то еды не хватило бы на всех пушистых, и многие бы умерли от голода — медленной, грустной, болезненной смертью. (Позже я также подумала, что относительная редкость кошек сделала их еще ценнее. Если их не очень много, они становятся предметом любопытства. Если их слишком много, они превращаются во вредителей. Та же история и с оленями в городе Нара: правительство как будто бы осознало: для того, чтобы мы продолжали ценить этих животных, требуется определенное вмешательство — выходит, нами тоже управляли, как оленями.) Но когда мы спросили официантку, где же кошки, ее этот вопрос нисколько не обеспокоил. «Холодно, — ответила она. — Ушли куда-то». Она не объяснила, где могло находиться это «куда-то», но мы и не настаивали. Куда приятнее было верить, что кошки попросту временно ушли, спрятались — как они обычно это делают — будто они тут были на зарплате и ушли в отпуск, и где-то неподалеку стоял уютный домик со всеми кошками Янэсэна. Спящими, мурчащими, ждущими весны. И тогда они снова развалятся на кирпичных тротуарах, окруженные поклонниками.

Или даже можно было поверить, что кошки знали нечто, что нам было невдомек. Хоть Токио с 14 млн жителей и остается одним из крупнейших городов мира, из других частей Японии люди уезжают. Каждый год в западных медиа появляется мрачная статейка о том, как молодые японцы бросают маленькие городки и деревни ради жизни в метрополисе. Одна из наиболее жутких статей была опубликована в 2015 году в журнале Foreign Affairs про отдаленную деревню на острове Сикоку, Нагоро. Из нее ушло столько людей — на тот момент оставалось всего 35 жителей, почти все в преклонных годах — что одна из жительниц решила вернуть деревне ее жителей и стала шить набитых кукол в человеческий рост. Она одевала их и устанавливала в садах, домах и на улицах — где раньше люди работали, готовили еду и играли. В Нагоро больше не осталось детей, поэтому она их сшила. В школе больше не было необходимости, но она наполнила классы куклами, заменила плоть и кровь ватой и нитками. В какой-то момент эта история — величественная в своем смирении, в печали и трогательности — стала лишь еще одним доказательством чудаковатости японцев для западных людей, которые так обычно воспринимают истории о запредельном одиночестве.

Но статистику тяжело игнорировать. В развитом мире Япония — самое «старое» общество: данные, опубликованные в прошлом году Министерством внутренних дел и коммуникаций Японии, показали, что возраст 29,1% населения превысил 65 лет. К 2040 году прогнозируется, что это число достигнет 35%. В 21-м столетии Япония станет по-настоящему старой и, хоть и новые создания рождаются каждый год, всё меньше среди них будет людей. Это мы превратимся в демонов — не бакэ-нэко будут нас пугать, а наоборот. По крайней мере, мы попытаемся их напугать. Аосима ведь не всегда был островом кошек: когда-то его в основном населяли люди — рыбаки, которые привезли с собой кошек, чтобы те охотились на мышей. Но если с определенного момента люди не смогли поддерживать свою популяцию, у кошек такой проблемы не возникло. Теперь коренных жителей заменили захватчики.

На следующей неделе я уже сидела в самолете до Нью-Йорка. Мы летели на восток, я смотрела в окно. Токио такой громадный, что под определенным углом он кажется бесконечным — однообразная бетонная сетка, которая всё тянется и тянется. Где-то подо мной был Аосима — с пятью людьми и неизвестным числом кошек, а еще где-то внизу были кошки Янэсэна и все остальные пушистые жители Японии. На Аосиме они ждали еды, в Янэсэне (хотелось верить) — хорошей погоды. Кошки умеют ждать — конечно, они бы предпочли, чтобы их покормили, но и выживать они тоже мастера.

Меня это заставило задуматься — а не преувеличила ли я значимость людей в жизни кошек? Не только «этих» кошек, как их Михоко называла, а кошек вообще. Исследование 2017 года митохондриальной ДНК древних кошек показало, что, в отличие от других животных, с которыми мы сегодня живем бок о бок — таких как овцы, собаки и лошади — кошки одомашнили сами себя. Между современной домашней кошкой и ее дикими собратьями крайне мало генетических различий. Значит, они решили терпеть нас возле себя — решили, что будут с нами жить. Думать, будто мы за них приняли решение, было высокомерием — это вообще уникальное для людей качество. Но когда-нибудь кошки могут принять обратное решение: что мы больше не забавные спутники, что их общение с нами закончено. И тогда они уйдут — куда? На другую планету, про которую только они знают? На другой остров, который только готовится подняться из пучин?

Может быть, однажды, много лет спустя, на Японском архипелаге вообще не останется людей. Там будут только обезьяны да олени, и кролики промеж них. А вокруг, на пустых островках, по которым будет гулять ветер, да в давно опустевших деревнях будут жить миллионы кошек — по одной на каждого ушедшего человека. Они будут карабкаться на гигантские кедры в лесах и мяукать, потому что боятся слезть самостоятельно. Будут ли они по нам скучать — по нашим большим неуклюжим телам, постоянной болтовне, плохому ночному зрению и обонянию, которое и того хуже? По нашим многолетним попыткам понять их, по нашей к ним любви? Их не заботили мифы и произведения искусства и истории, которые мы создали в попытке воспеть наше очарование кошками. Летопись наших с ними отношений была односторонней.

Быть может, они забудут нас, как случайных гостей их жизни, и найдут другой вид животных, с которыми решат жить? Многие из нас, кто заводит кошек, измеряют свою жизнь по количеству кошек, которые у нас были. Кошка живет в среднем около 12–14 лет, и значит, если повезет, то за жизнь у человека будет шесть кошек, одна за другой.

Но если бы кошка могла измерить время, как бы она это сделала? Точно не по количеству человек в ее жизни. Но, быть может (хотелось бы надеяться), по человеческим жизням, которые прошли перед ней: одна, две, три, четыре. Одно, два, три, четыре столетия. Они будут всё считать и моргать, считать и моргать — пока, наконец, не надоест. И тогда они уйдут куда-то еще. Неважно, куда — куда бы кошки ни пошли, они всюду будут царями. Куда лапа наступит — там рождается новая легенда, куда ус поведет — там же и толпа поклонников. Япония — это не конец, это только начало.

По материалам The New York Times Style Magazine
Автор: Ханья Янагихара

Переводили: Артем Белов, Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

А вот и вторая часть Лонгрида Quanta Magazine об истории изучения болезни Альцгеймера. Начало здесь.

Часть 8. Увеличенные эндосомы

Несмотря на все препятствия, некоторые исследования, не связанные с амилоидным каскадом, достигли значительного прогресса в начале 2000-х годов. В частности, одно важное открытие, сделанное на рубеже тысячелетий, оживило интерес к лизосомальному объяснению причин заболевания.

Энн Катальдо, научный сотрудник в лаборатории Никсона, изучала свойства особых органелл — эндосом — в мозге, пожертвованном Гарвардом. Эндосомы — это высокодинамичная сеть везикул под клеточной мембраной, способствующая работе лизосом. Их задача — принимать белки и другие материалы вне клетки, сортировать их и отправлять туда, где они нужны — в частности, в лизосомы для аутофагии. (Представьте, что эндосомы это клеточная версия DHL, — объясняет Янг.)

Катальдо заметила, что эндосомы нейронов в мозге пациентов с болезнью Альцгеймера имеют аномально большие размеры, будто с трудом справляются с обработкой собранных белков. Если молекулы, предназначенные для уничтожения, не маркируются, не перерабатываются или от них не избавляются должным образом, то нарушение эндосомно-лизосомного пути может вызвать ряд проблем как внутри, так и снаружи клеток. (Представьте себе неотсортированные, недоставленные посылки, скопившиеся в парке грузовиков DHL.)

Можно было бы предположить, что увеличение размера эндосом — просто следствие нарастающей патологии мозга, если бы не два важных момента. Во-первых, увеличения не наблюдается в мозге людей с другими нейродегенеративными заболеваниями. И второе — оно начинается еще до отложения амилоидных бляшек.

«Это открытие стало ключевым моментом», — заявляет Никсон.

Более того, Катальдо объяснила, что эндосомы были увеличены у людей, которые не имели симптомов Альцгеймера, но являлись носителями мутации APOE4, влияющей на обработку организмом холестерина. APOE4 — главный генетический фактор риска развития Альцгеймера с поздним началом. (Именно об этой мутации недавно узнал актер Крис Хемсворт, известный по роли супергероя Тора.) У людей, имеющих одну копию APOE4, риск развития болезни Альцгеймера повышен в два-три раза. У людей, как Хемсворт, имеющих две копии, риск повышен в восемь-двенадцать раз.

Катальдо, Никсон и их коллеги опубликовали свои открытия в 2000 году. С тех пор были получены данные, подтверждающие нарушения в работе лизосом при различных заболеваниях — от нейродегенеративных до «лизосомных болезней накопления», — при которых токсичные молекулы накапливаются в лизосомах вместо того, чтобы распадаться. Также было обнаружено, что процесс расщепления APP для образования бета-амилоида в нейронах происходит внутри их эндосом. Исследования показали, что в стареющих клетках эндосомно-лизосомная система работает некорректно — что сделало эти органеллы важной темой для исследований долголетия.

Катальдо умерла в 2009 году, и работа над эндосомами в лаборатории Никсона застопорилась. Однако в то время над этой темой вовсю трудились Смолл и его команда. В 2005 году они обнаружили доказательства того, что при болезни Альцгеймера в некоторых эндосомах могут наблюдаться сбои в работе комплекса белков, известного как ретромер, провоцирующие эндосомные «пробки» и, как следствие, накопление амилоида в нейронах.

Часть 9. Сила убеждения генетики 

Подобно тому, как генетические эксперименты, проведенные Харди и другими учеными, помогли в свое время выдвинуть гипотезу амилоидного каскада на первый план, за последние 15 лет исследование генов продвинуло и ряд альтернативных гипотез. «Генетика — это определенно главный инструмент к пониманию происходящего», — утверждает Ливси.

Начиная с 2007 года, масштабные статистические исследования генома выявили десятки новых генетических факторов риска болезни Альцгеймера. Эти гены, в целом, гораздо слабее по своему воздействию, чем APOE4, но все они увеличивают вероятность развития заболевания и, кроме того, напрямую связывают его поздние формы с многочисленными биохимическими путями в клетках, включая иммунную систему, метаболизм холестерина и эндосомно-лизосомную систему. Многие из этих генов к тому же при Альцгеймере активизируются первыми. Сделанные открытия убедили общественность в важности поиска альтернатив.

Эндосомно-лизосомная гипотеза становилась не только более точной, но и более важной частью разгадки болезни Альцгеймера.

Сторонники гипотезы амилоидного каскада, однако, по-прежнему считают, что генетика на их стороне. В настоящее время известны только три гена, которые непосредственно вызывают болезнь Альцгеймера, а не просто повышают риск ее развития, — это белки APP (проклятие семьи Дженнингс), пресенилин один и пресенилин два. И мутации в каждом из них вызывают скопления амилоида.

Но исследования также предполагают, что действие этих факторов шире, чем описывает амилоидная гипотеза. Например, в 2010 году Никсон и его команда сообщили, что мутации в пресенилине 1 нарушают функцию лизосом. Данные, помимо прочего, свидетельствуют о том, что все три причинных гена ответственны за увеличение эндосом.

Споры о значении полученных результатов продолжаются. Однако многие исследователи в данной области чувствуют, как та смещается в сторону признания, что не один только амилоид имеет значение. «Теперь [на борту] достаточно пассажиров, и я думаю, что новое послание будет звучать так: „Делайте то, что считаете правильным“», — комментирует Никсон.

Часть 10. Цветы деменции

На столе Никсона копия июньского выпуска Nature Neuroscience, а рядом кружка с принтом обложки — подарок ведущего автора исследования. 

Главная статья выпуска — та, где Никсон и его команда представили одно из сильнейших доказательств того, что простая версия амилоидной гипотезы неверна и что куда более глубинные процессы в нейронах вызывают сбой. Если результаты опытов на мышах и нескольких тканях человека подтвердятся в последующих исследованиях, это может кардинально изменить понимание происхождения болезни Альцгеймера.

Используя новый зонд, ученые флуоресцентно пометили лизосомы, участвующие в аутофагии у мышей с генетической формой Альцгеймера. Зонд позволил исследователям наблюдать за развитием болезни у живых мышей под огромным конфокальным микроскопом. Первая из полученных микрофотографий стала «самым впечатляющим снимком в нашей коллекции, — заявляет Никсон. — Я не видел ничего подобного раньше». На фото были изображены мозговые структуры, похожие на цветы.

Эти «цветы» оказались нейронами с токсичными скоплениями белков и молекул. Участники команды провели голосование, в результате которого было решено назвать эти нейроны PANTHOS, от древнегреческого ánthos (переводится как «цветок») с добавлением буквы «p» от английского poison, означающего «яд».

В ходе дальнейшей работы выяснилось, что нейроны PANTHOS — это продукт неправильной аутофагии. Обычно при аутофагии высококислотные лизосомы, несущие пищеварительные ферменты, сливаются с несущими отходы везикулами. В результате слияния образуется аутолизосома — структура, в которой отходы перевариваются и затем возвращаются в клетку. Однако известно, что аутолизосомы мышей с болезнью Альцгеймера разбухают, накапливая бета-амилоид и другие отработанные белки. Лизосомам и аутолизосомам не достает кислотности, чтобы переварить отходы.

Нейроны в таком случае продолжают создавать всё больше и больше аутолизосом, каждая из которых увеличивается в размерах. После чего они проникают в клеточную мембрану, выталкивая ее части наружу и образуя «лепестки» цветочных форм, которые обнаружил Никсон. Разросшиеся аутолизосомы также скапливаются в центре нейрона, сливаясь с находящимися там органеллами и образуя скопления амилоидных нитей, уже похожие на бляшки.

В конечном итоге аутолизосомы разрываются и высвобождают токсичные ферменты, повреждая и медленно убивая клетку. Затем содержимое мертвой клетки попадает в окружающее пространство и отравляет близлежащие клетки, которые, в свою очередь, тоже превращаются в нейроны PANTHOS. Клетки микроглии, являющиеся частью иммунной системы мозга, активизируются для устранения беспорядка, повреждая вместе с тем находящиеся рядом нейроны.

Никсон с коллегами поняли и другое: при использовании традиционных методов окрашивания и визуализации, белки, накапливающиеся в аутолизосомах нейронов PANTHOS, будут выглядеть точно так же, как классические амилоидные бляшки вне клеток. Внеклеточные амилоидные бляшки не убивают клетки, потому что клетки к тому времени уже мертвы.

Открытие предполагает, что антиамилоидная терапия бесполезна. «Это как пытаться вылечить мертвеца, — уверяет Никсон. — Удалить бляшки — всё равно что снять надгробную плиту».

Поскольку первоначальные результаты были получены из опыта на мышах, команда стала искать похожие нейроны PANTHOS в человеческих образцах. Зная, что именно нужно искать, они легко справились с задачей. Сидя за пультом конфокального микроскопа, заполнявшего собой половину темной и пыльной комнаты в лаборатории Никсона, ученый Филипп Ставридес переключал поле фокуса вверх и вниз на одном из образцов человеческого мозга, пораженного болезнью Альцгеймера. Яркие всплески зеленых, красных и синих ядовитых «цветов» заполнили экран микроскопа.

Когда нарушен процесс аутофагии 

Согласно одной из теорий, Альцгеймер возникает вследствие нарушения переработки клеточных отходов в нейронах.

Внутри нейрона

1. Слабокислотные лизосомы производят аутолизосомы, не способные уничтожать шлаки.

2. Аутолизосомы накапливают отходы клетки и растут в количестве.

3. Переполненные аутолизосомы вырываются из клеточной мембраны. Возле ядра они создают плотную основу из нитей бета-амилоида.

4. Аутолизосомы взрываются, высвобождая токсины, которые убивают нейрон.

Вне нейрона:

5. Клеточная мембрана разрывается, пропуская токсины в межнейронное пространство.

6. Микроглия, иммунная система клеток мозга, активируется, чтобы очистить мусор.

7. Токсины, отходы и микроглия разрушают ближайшие нейроны, приближая дисфункцию последних.

8. Остатки мертвых нейронов образуют скопления, похожие на амилоидные бляшки.

«Работа в самом деле вышла интересной и еще на шаг приблизила нас к разгадке болезни», — резюмирует Шарлотта Тойниссен, преподаватель нейрохимии в Медицинских центрах Амстердамского университета. Ученая объясняет, что понимание механизмов ранних нарушений при болезни Альцгеймера может помочь не только в разработке лекарств, но и в определении биомаркеров. «Исключительная работа», — добавляет Перри.

Давно идут споры о том, какая форма амилоида наиболее токсична и в какой области наносимый ущерб максимален. Теперь имеется достаточно доказательств, что внутриклеточный амилоид играет важную роль в развитии болезни, — заключает Эйзен. По словам ученого, на сегодняшний день наибольший интерес представляет то, насколько часто и широко эти аномалии проявляются в мозге при болезни Альцгеймера. Что касается лекарственной терапии, то, по его мнению, теперь «как никогда важно продолжать поиск малых молекул, способных проникать в клетку и фактически ингибировать ферменты, генерирующие бета-амилоид».

С момента публикации статьи, посвященной PANTHOS, Никсону и его команде, возможно, удалось обнаружить ответ, почему лизосомы пациентов с болезнью Альцгеймера не окисляются должным образом. Когда APP переваривается в эндосоме, одним из побочных продуктов является бета-амилоид, а другим — белок под названием бета-CTF. Слишком большое количество этого белка подавляет систему закисления лизосом. При разработке лекарств бета-CTF может стать еще одной важной потенциальной мишенью, не замечавшейся ранее, — заключает Никсон.

Часть 11. Все части «слона»

Через неделю после публикации статьи о нейронах PANTHOS Никсон и несколько других исследователей были отмечены Премией Оскара Фишера — наградой, присуждаемой Техасским университетом в Сан-Антонио за новаторские идеи в сфере изучения болезни Альцгеймера.

Изначально награда предназначалась тому, кто смог бы представить наиболее исчерпывающее объяснение причин заболевания. Но основателям пришлось разделить приз в силу «невозможности охватить разом все аспекты столь сложной болезни». 

Никсон был номинирован на премию за описание проблем, связанных со способностью эндосом переносить белки, а лизосом — очищать их. Другие лауреаты были отмечены за исследования нарушений холестеринового обмена, митохондрий, нейронных стволовых клеток и нейронной идентичности. 

Понимание последовательности событий при развитии болезни довольно размыто: ученые до сих пор спорят, какие процессы первичны. Но, вероятно, все неисправности биохимических путей в клетках являются тесно связанными кусочками одной большой головоломки.

«Я считаю, что все они могут быть объединены в одно целое, которое я называю „слоном“», — объясняет Никсон. Дисфункция лизосом или эндосом, к примеру, может влиять на другие пути, провоцируя сбои в работе как отдельных клеток, так и всего мозга. А если все нарушения взаимосвязаны, то, возможно, уникального триггера болезни Альцгеймера не существует. 

Другие исследователи тоже постепенно начинают рассматривать болезнь Альцгеймера не как отдельное расстройство, а скорее как совокупность связанных между собой дисфункций. Если это так, лечение, направленное только на один белок в этом каскаде, например, амилоид, может и не иметь большого терапевтического эффекта. Однако совокупность лекарств — скажем, одно из которых направлено на «ноги» «слона», другое — на «хвост», еще одно — на «хобот» — вполне может сбить гиганта с ног. 

И все-таки слишком многие настаивают на дебатах в ключе «или — или», поясняет Никсон. Критики упрекают исследователя за веру в важность эндосомно-лизосомного механизма, видя в этом попытку нивелировать значимость бета-амилоида. «Как будто нельзя совместить две хорошие идеи», — сетует тот. 

В случае с болезнью Альцгеймера бета-амилоид, возможно, играет роль убийцы, пока широкий круг других токсичных белков не менее активно участвует в уничтожении клетки, рассуждает ученый. Бета-амилоид, по словам Никсона, можно уподобить банановой кожуре в корзине для мусора, «среди которого есть масса более страшных вещей».

Смолл соглашается с целесообразностью слияния эндосомно-лизосомной гипотезы, гипотез нейровоспаления и амилоидного каскада в одну большую теорию. Останется только «обрезать всё лишнее бритвой Оккама», говорит он. 

Последствия принятия более широкого подхода к проблеме могут выйти далеко за пределы области исследований Альцгеймера. Полученные учеными ключи к разгадке причин заболевания могут помочь нам лучше понять другие нейродегенеративные расстройства — такие как болезнь Паркинсона или боковой амиотрофический склероз (БАС, или болезнь Лу Герига) — и даже процессы старения. Впрочем, может случиться и противоположным образом: Уивер часто изучает литературу, посвященную БАС и Паркинсону в надежде, что высказанные в ней идеи смогут однажды «перекочевать в наш мир». 

Часть 12. Новые лекарства, новые теории 

Энтузиазм в отношении отличных от гипотезы амилоидного каскада объяснений не означает, что люди потеряли интерес к проходящим испытания антиамилоидным препаратам. Эйзен и многие другие исследователи не теряют оптимизма, надеясь, что им удастся развить умеренный успех леканемаба. Даже если лекарства устраняют лишь часть проблем при болезни Альцгеймера, любое улучшение может оказаться спасательным кругом для пациента. 

«Больным нужно хоть что-то», — поясняет Уивер. «И я искренне надеюсь, что одна из наших идей окажется правильной». 

После стольких лет неудач в разработках лекарства достигнутые леканемабом результаты были с воодушевлением встречены Харди. Ученый прилетел из Лондона в Сан-Франциско, чтобы лично присутствовать на презентации итогов клинических испытаний в рамках ноябрьской конференции по болезни Альцгеймера. Конечно, он мог посмотреть доклад онлайн, находясь дома, однако ему было важно почувствовать себя частью происходящего и «узнать, что думают об этом люди». 

Хотя Харди стоял у истоков гипотезы амилоидного каскада и до сих пор верит в нее, он всегда был открыт новым идеям. 

В 2013 году Харди и его команда обнаружили, что мутации в гене, отвечающем за иммунную систему, увеличивают риск развития позднего Альцгеймера. С тех пор в своих исследованиях он переключился на изучение микроглии. По мнению Харди, амилоидные отложения могут напрямую провоцировать работу микроглии, вызывая воспаление. 

Многие исследователи воспринимают иммунную систему как заманчиво гибкое объяснение причин возникновения Альцгеймера, совместимое как с гипотезой амилоидного каскада, так и с другими идеями. В опубликованном в июле 2020 года материале для журнала The Lancet перечислялись многочисленные факторы риска развития деменции — от загрязнения воздуха и многократных травм головы до систематических инфекционных заболеваний. «И этот список продолжается в том же духе, — отмечает Уивер. — Догадки самые разные». 

Единственное, что связывает перечисленные факторы, — иммунная система. Если вы ударяетесь головой и повреждаете ткани, именно иммунная система займется устранением последствий для вашего организма; если вы подхватили какой-нибудь вирус, с ним будет сражаться именно ваша иммунная система; при загрязнении воздуха иммунная система активизируется и запускает воспалительный процесс. Как показали исследования, даже социальная изоляция может повлечь за собой воспаление мозга, а депрессия, по словам Уивера, является известным фактором риска в развитии деменции. 

Иммунная система также тесно связана с системой лизосом. «То, насколько успешно лизосомный путь клетки осуществляет усвоение, расщепление или переработку белков, имеет решающее значение для того, каков будет нейроимунный ответ», — объясняет Янг. 

Однако эндосомно-лизосомная сеть — тоже чрезвычайно тонкая система, состоящая из огромного количества подвижных компонентов, по-разному ведущих себя в клетках разного типа. Что, по мнению Янг, делает ее еще более сложной мишенью для лекарств. Тем не менее, она надеется, что в ближайшие несколько лет мы увидим сконцентрированные на этой сети клинические испытания. Сейчас Янг, Смолл и Никсон работают над ее различными аспектами. 

Часть привлекательности гипотезы амилоидного каскада обеспечивает простота предлагаемого решения. Другие версии привносят дополнительную сложность. Сложность, с которой ученые — и растущее число стартапов — теперь готовы столкнуться. 

Часть 13. В ожидании перемен 

Травальини вернулся к изучению Альцгеймера, заканчивая диссертацию. В октябре 2021 года он начал работу в Институте Аллена по просеву образцов мозга людей, умерших вследствие этого заболевания. Ученый и его команда готовят к изданию Сиэтлский атлас клеток болезни Альцгеймера — своего рода предметный указатель, поясняющий влияние болезни на те или иные клетки мозга. В рамках этой работы анализируются изменения в деятельности более чем ста типов клеток коры головного мозга по мере прогрессирования болезни Альцгеймера.

«Клеточная сторона заболевания настолько важна, потому что позволяет поместить всё, что мы знаем о молекулярных изменениях, в контекст клетки, где они и происходят, на самом деле», — объясняет Травальини. Если нанести амилоид или тау-белок на клетки в чаше, те начнут разрушаться и умирать. «Но пока что неясно, какие изменения происходят в клетках различного типа». 

Работа ученого уже привела к ряду интересных открытий: например, что наиболее чувствительными к заболеванию являются нейроны, образующие длинные соединения в коре головного мозга — зоне, отвечающей за большую часть наших когнитивных способностей. 

Травальини и его коллеги также заметили рост числа клеток — в частности, микроглии, — добавив аргумент в пользу того, что нейровоспаление находится во главе процесса. Ученые также обнаружили ряд ошибок в экспрессии генов в мозге людей с болезнью Альцгеймера — и в том числе генов, связанных с лизосомно-эндосомной сетью. Со временем данные исследования могут помочь определить точный момент, когда в тех или иных клетках что-то идет не так, что позволило бы разгадать одну из величайших загадок этой болезни. 

Травальини старался как можно чаще навещать бабушку с дедушкой. Какое-то время назад его бабушке пришлось переехать в дом престарелых — дедушка последовал за ней. «Хотел быть рядом», — объясняет Травальини. 

Бабушка и дедушка ученого не расставались с тех пор, как познакомились студентами в Филадельфии. Они поженились 60 лет назад в Японии, где мужчина проходил военную службу. Ему было нелегко наблюдать, как бабушка постепенно словно ускользает из жизни. Но недавно положение стало совсем плачевным, когда мужчине тоже поставили диагноз «деменция» — пусть и без связи с болезнью Альцгеймера. По словам Травальини, дедушка мог с любовью говорить о своей жене, а сразу после этого резко добавить, что «не испытывает к ней чувств». Родные в такие моменты старались напомнить ему, что это неправда, что это побочный эффект болезни. 

Бабушка Травальини скончалась 1-го декабря в возрасте 91 года. 

Ее болезнь зашла слишком далеко, чтобы она могла понимать, над чем работает ее внук. Но, по крайней мере, дедушка ученого знал, что тот трудится над проблемами деменции. «Он по-настоящему мной гордился», — добавляет Травальини. 

Для таких ученых, как Травальини, большую роль играет и другого рода «семейная поддержка». Миллионы семей по всему миру добровольно помогают в тестировании новых препаратов и идей, благодаря которым мы должны научиться лучше понимать болезнь Альцгеймера — в то же время прекрасно осознавая, что исследователи вряд ли достигнут прорыва достаточно скоро, чтобы успеть им помочь.

До появления действенных методов лечения Патира продолжит помогать своим пациентам с деменцией, сопровождая их на этом пути и помогая по-новому выстраивать отношения с их семьями. Величайший страх ее подопечных — однажды не узнать своих внуков. «Об этом больно думать, — говорит Патира. — Думать о том, что это ждет твоих близких, еще больнее». 

Исследования в данной области, более открытой теперь для альтернативных гипотез, продолжат развиваться — со своими взлетами и падениями. «Даже если что-то не получается, вы извлекаете уроки из неудач, — считает Патира. — Это неприятно для медицины, но продуктивно для науки». 

Часть 14. «Кэрол знала, что ее ждет»

Вскоре после того, как Харди обнаружил, что за предрасположенность членов семьи Дженнингс к Альцгеймеру отвечает ген белка-предшественника бета-амилоида, Кэрол оставила работу в школе, чтобы посвятить всё свое время поддержке и продвижению исследований болезни Альцгеймера. В последующие десятилетия она тесно работала с Харди и другими учеными из Лондонского колледжа. 

Бывшая учительница никогда не сдавала анализ на генетическую мутацию, из-за которой у ее отца, трех теть и дяди — пятерых из одиннадцати членов ее семьи — развился Альцгеймер. «Она не видела в этом смысла, поскольку мы всё равно ничего не смогли бы поделать, — объясняет ее муж Стюарт Дженнингс. — Она часто говорила: „Я с таким же успехом каждый день могу попасть под автобус, так зачем беспокоиться о чем-то, что произойдет только спустя 30 лет?“» Двое детей пары также не проходили никаких обследований. 

В 2012 году Кэрол Дженнингс поставили тот самый диагноз. Ей было 58. Дженнингс принадлежит к очень небольшой группе людей, в случае с которыми ученые могут четко назвать причину нарушений в мозге. В случае с большинством пациентов, чье заболевание не связано со специфическим геном, ситуация намного сложнее. 

«Интересно, что на первых порах болезни ей стало хуже удаваться именно то, что и раньше не особо получалось», — объясняет Стюарт. «Мы часто смеялись, что она может заблудиться даже по пути из спальни в ванну». Со временем шутка стала реальностью. Кэрол также всегда отличалась склонностью к прокрастинации — а с болезнью и вовсе делала всё буквально в последний момент. 

Затем Дженнингс стала терять и те навыки, в которых была хороша, как, например, умение складывать вещи и наводить порядок. Официальный диагноз был поставлен только спустя несколько лет, однако, когда врачи назвали всё своими именами, в первые дни было очень тяжело. Стюарт описывает ситуацию так: «Кэрол знала, что ее ждет». 

Поэтому она принялась давать указания. Кэрол сказала Стюарту, что после смерти ее мозг нужно пожертвовать архиву Университетского колледжа Лондона — как уже было сделано ранее с другими диагностированными членами ее семьи. Дженнингс также добавила, что муж не обязан ухаживать за ней дома, если справляться будет слишком тяжело, но должен следить за тем, чтобы она была пребывала в чистоте. Не упустила ни одной детали. «Она великолепно подошла к ситуации. Предусмотрела абсолютно все. Я, на самом деле, просто помогал ей чем мог», — поделился Стюарт. 

Ему удалось сделать так, чтобы Кэрол смогла остаться дома — и ученые из Университетского колледжа продолжают следить за семьей Дженнингсов. Сын Кэрол и Стюарта Джон теперь тесно сотрудничает с ними. 

Во время созвона в Zoom Стюарт периодически поглаживал Кэрол по голове — та лежала с простудой. Из-за Альцгеймера она не может встать с постели и практически не разговаривает, не считая односложных ответов на некоторые вопросы. Во время разговора она то погружалась в дремоту, то просыпалась, но, когда она следила за ходом интервью, то не казалась безучастной. 

Возможно, в эти моменты какая-то часть ее возвращалась на сцену, откуда Кэрол читала лекции о болезни Альцгеймера, с легкостью подбирая слова, вдохновляя и восхищая свою аудиторию. В своих выступлениях она всегда подчеркивала, что «речь идет о семьях, а не о пробирках или лабораториях». Стюарт считает, «это мощное заявление для представителей фармацевтических компаний». 

Кэрол не беспокоило, что изменить ход ее болезни с помощью прорывных лекарств так и не удалось — это пустяк. «Будущее наших детей и новых поколений — вот что всегда стояло для нее на первом месте». 

По материалам Quanta Magazine
Автор: Ясмин Саплакоглу 
Заглавная иллюстрация: Harol Bustos for Quanta Magazine

Переводили: Елизавета Яковлева, Екатерина Кузнецова, Эвелина Пак, Софья Фальковская
Редактировала: Валерия Зитева
Научный редактор: Полина Безрукавая

Начинается всё незаметно. Потерянный телефон. Забытое слово. Пропущенная встреча. К тому времени, когда человек заходит в кабинет врача, обеспокоенный непонятной забывчивостью или снижением когнитивных способностей, изменения в мозге уже проделали долгий путь — изменения, которые мы всё еще не способны остановить или обратить вспять. У болезни Альцгеймера, самой распространенной формы деменции, нет лечения.

«Мало что можно сделать. Эффективных методов терапии нет. Лекарств нет», — говорит Ридди Патира, специалист в области поведенческой неврологии из штата Пенсильвания, исследующая нейродегенеративные заболевания.

А ведь всё должно было быть совсем иначе.

Три десятилетия назад ученые думали, что раскрыли тайну возникновения болезни Альцгеймера. Речь о гипотезе «амилоидного каскада». Она гласит, что белок под названием бета-амилоид образует липкие токсичные бляшки между нейронами, разрушая их и запуская цепочку процессов, которые приводят к медленной смерти мозга.

По словам Скотта Смолла, руководителя Центра исследований болезни Альцгеймера в Колумбийском университете, гипотеза амилоидного каскада была простой и «заманчиво убедительной». Нацеливая лекарство на амилоидные бляшки, ученые надеялись остановить или предотвратить прогрессирование заболевания. 

Для проверки данного предположения потребовались десятки лет и миллиарды долларов. Однако ни одно из клинических испытаний множества лекарственных соединений не продемонстрировало существенного изменения состояния пациентов.

Всё изменилось, когда в сентябре 2022 года фармацевтические гиганты Biogen и Eisai объявили, что среди участников третьей фазы клинических испытаний, принимавших антиамилоидный препарат леканемаб, зафиксировано снижение когнитивных нарушений на 27% по сравнению с контрольной группой. В ноябре на презентации в Сан-Франциско компании представили данные по испытаниям взволнованной публике. С ними можно ознакомиться в научном журнале New England Journal of Medicine.  

«Поскольку Альцгеймер прогрессирует в течение 25 лет, есть надежда, что своевременно назначенный леканемаб замедлит этот процесс», — рассказывает Пол Эйзен, преподающий неврологию в Медицинской школе имени Кека при Университете Южной Калифорнии. Продление легких стадий протекания болезни позволит пациентам дольше вести самостоятельную жизнь и управлять делами до помещения в стационар. «Как по мне, это очень важно», — добавляет Эйзен.

Другие ученые не слишком верят в эффективность препарата. «Всё это мы уже видели раньше», — комментирует Патира.

«Клинической разницы, возможно, и нет», — признается Эрик Ларсон, доктор медицинских наук из Вашингтонского университета. По шкале, которую компании используют для оценки эффективности препарата — составляемой на основе опросов пациентов и сиделок о состоянии памяти больных, их суждениях и прочих когнитивных функциях — результаты леканемаба были статистически значимыми, но скромными. А статистическая значимость, означающая, что результаты, скорее всего, не были случайными, не всегда равноценна клинической, отмечает Ларсон. Изменение в скорости ухудшения состояния подопечных, к примеру, может быть незаметно для лиц, осуществляющих уход.

Более того, сообщения об отечности мозга у некоторых участников и два случая смерти — компании отрицают, что это связано с препаратом — заставляют усомниться в безопасности леканемаба. Однако исследователи болезни Альцгеймера уже давно привыкли к разочарованиям, поэтому даже заявление компании Roche, что второй долгожданный препарат, гантенерумаб, не прошел третью фазу клинических испытаний, не убавило воодушевления от последних новостей.

Значит ли это, что гипотеза амилоидного каскада верна?

Не обязательно. Тем не менее, это утверждает некоторых ученых в мысли, что поражение препаратом большего количества белков амилоида может привести к выраженному терапевтическому эффекту. «Я в восторге», — признается Руди Танзи, исследователь из Массачусетской больницы. Леканемаб не решает всех проблем, соглашается Танзи, но доказывает, что ученые на верном пути и в будущем смогут создать лекарства с большей эффективностью или увеличить ее при раннем применении.

Многие исследователи, однако, настроены скептически. С их точки зрения, незначительный эффект или его отсутствие в этих и более ранних испытаниях говорит о том, что амилоидные бляшки не являются причиной болезни Альцгеймера. Амилоид — это «скорее дым, а не огонь… который продолжает бушевать внутри нейронов», — подытоживает Смолл.

Часть 1. Жизнеспoсобна, но недостаточна

Посредственный эффект леканемаба не удивил и не впечатлил Ральфа Никсона, руководителя исследований в Центре изучения деменции Института психиатрических исследований имени Натана Кляйна в Нью-Йорке. «Если так планировалось доказать верность гипотезы, то была выбрана самая низкая планка, которая только приходит на ум», — замечает ученый.

Никсон находится в гуще исследований болезни Альцгеймера с самых первых дней существования гипотезы амилоидного каскада. Но он также руководил разработкой альтернативного взгляда на причины развития деменции — одного из многих, что игнорировались в пользу амилоидного объяснения, несмотря — по мнению многих ученых — на отсутствие значимых результатов.

Ряд последних открытий дал понять, что причиной Альцгеймера могут быть и другие не менее важные механизмы. По словам Дональда Уивера, одного из управляющих Института мозга имени Крембиля в Торонто, назвать амилоидную гипотезу нежизнеспособной, было бы преувеличением, но «она не является достаточной».

Новые версии происхождения болезни гораздо сложнее амилоидной и еще только формируются. Пока неясно, как они могут сказаться на врачебной практике. Однако, учитывая, что ученые устремили свой взгляд на фундаментальные механизмы, обуславливающие жизнь клеток, это может однажды в корне изменить подход к широкому спектру медицинских проблем, в том числе к старению.

Многие исследователи, включая тех, кто до сих пор придерживается гипотезы амилоидного каскада, согласны, что происходящее в глубинах мозга гораздо запутаннее, чем казалось еще недавно. Но если прежде альтернативные идеи замалчивались и заметались под ковер, то теперь на них стали обращать внимание.

На стене кабинета Никсона висят микроскопические фотографии в рамке — снимки мозга пациента с болезнью Альцгеймера, сделанные в лаборатории ученого почти 30 лет назад. Никсон указывает на большое фиолетовое пятно на фотографиях.

«Некоторые из новых данных мы уже видели прежде… еще в 1990-х годах», — говорит он. Но тогда одержимость гипотезой амилоидного каскада помешала Никсону и его коллегам распознать в этих пятнах то, чем они являлись на самом деле. Даже если бы они смогли сделать это, научное сообщество не было готово. «Нам бы тогда указали на дверь, — говорит ученый. — И всё же я дожил до тех времен, когда люди верят моим словам».

Часть 2. Подозрительные бляшки

Исследователи болезни Альцгеймера, как правило, эмоционально вовлечены в работу не только в силу ее значения для общества, но и так как зачастую это касается самого личного. Именно так обстоит дело с Кайлом Травальини, изучающим болезнь Альцгеймера в Алленовском институте исследований мозга в Сиэтле.

Жарким августовским днем 2011 года, когда Травальини только поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, он пригласил бабушку и дедушку в гости. В детстве они с бабушкой часто гуляли в Японском саду дружбы в Сан-Диего, так что казалось правильным вместе теперь совершить обзорную прогулку по кампусу.

Компания прогуливалась в тени огромных сосен университета по его просторной территории, рассматривая красивые кирпичные здания в романском стиле с черепичной крышей. Улыбающиеся бабушка с дедушкой расспрашивали внука обо всем, что видели по пути. «А это что за здание?» — спросила бабушка.

Затем она прошла еще раз мимо того же места и спросила опять. И опять.

«Тогда я впервые начал замечать… что-то явно не так», — рассказывает Травальини. В течение многих лет его бабушка списывала свою забывчивость на усталость. «Думаю, она не хотела, чтобы мы заметили проблему, — говорит ученый. — И потому находила различные отговорки». В конце концов бабушке диагностировали болезнь Альцгеймера, как когда-то и ее собственной матери, а также миллионам других людей по всему миру.

Дедушка поначалу отказывался признавать диагноз жены. По словам Патиры, это частая реакция супругов пациентов. Но отрицание перешло в бессильную злость, когда стало понятно, что ничего нельзя сделать.

Пожилой возраст не всегда приносит с собой болезнь Альцгеймера, но он входит в число наибольших факторов риска. И по мере увеличения средней продолжительности жизни болезнь Альцгеймера будет оставаться серьезной проблемой для здравоохранения и одним из ключевых камней преткновения современной медицины.

Болезнь начинается с ухудшения памяти и снижения когнитивных способностей, но через какое-то время она уже влияет на поведение, речь, координацию и даже подвижность человека. Поскольку эксперименты на живом человеческом мозге практически невозможны, ученым зачастую приходится полагаться на модель болезни у грызунов, которая не всегда применима к человеку. Более того, пациенты с Альцгеймером часто страдают при этом иными формами деменции, из-за чего понять, что именно происходит в мозге, еще сложнее.

Хотя до сих пор неизвестно, что вызывает болезнь Альцгеймера, сегодня мы всё же знаем о ней гораздо больше, чем в 1898 году, когда Эмиль Редлих, врач Второй психиатрической больницы Венского университета, впервые использовал слово «бляшки» для описания того, что он увидел в мозге двух пациентов с диагнозом «сенильная деменция» (известная также как «старческая» — форма приобретенного слабоумия, признаки которой отмечаются в среднем после 70 лет — прим. Newочём). В 1907 году немецкий психиатр Алоис Альцгеймер описал наличие бляшек, сгустков и атрофированных участков, визуализированных с помощью метода окрашивания серебром, в мозге Августы Детер — женщины, умершей в возрасте 55 лет от «пресенильной деменции» (симптомы пресенильной деменции, то есть деменции предстарческого возраста, дебютируют, как правило, в возрасте от 40 до 60 лет — прим. Newочём). В том же году чешский психиатр Оскар Фишер описал 12 случаев бляшек, которые он назвал «друзами» — от немецкого слова, обозначающего полость в камне с внутренним слоем, выложенным кристаллами.

К 1912 году Фишер зафиксировал случаи бляшек у десятка пациентов и чрезвычайно подробно описал каждый из них. Тем не менее, Эмиль Крепелин, основатель современной психиатрии, распорядился назвать заболевание в честь своего младшего коллеги по Психиатрической клинике Мюнхена — «болезнью Альцгеймера». Фишер и его вклад в науку были забыты на десятилетия после того, как в 1941 году ученый был арестован гестапо и отправлен в концентрационный лагерь, где скончался спустя год.

В течение следующих десятилетий знаний о болезни становилось всё больше, но она оставалась узкой областью интересов. Ларсон вспоминает, что, когда он учился в медицинском в 1970-х годах, исследователи продолжали игнорировать как болезнь Альцгеймера, так и процессы старения в целом. Считалось, что с возрастом человек естественным образом теряет способность запоминать информацию.

Практиковавшееся в то время «лечение» подобных состояний старости ужасает. «Людей привязывали к стульям и пичкали лекарствами, от которых им становилось только хуже, — рассказывает Ларсон. — Все были уверены, что слабоумие — просто следствие старости».

Однако всё изменилось в 1980-х годах, когда в ряде работ было сделано чрезвычайно важное открытие: мозг пожилых пациентов с деменцией и мозг молодых пациентов с пресенильной деменцией выглядят одинаково. Врачи и ученые поняли, что приобретенное слабоумие, вероятно, не просто признак преклонного возраста, а самостоятельное и потенциально излечимое заболевание. Тогда-то на болезнь Альцгеймера и обратили внимание. «И вот уже как несколько десятков лет от желающих попасть в это поле исследований нет отбоя», — подводит итог Ларсон.

Поначалу было много смутных, не поддающихся проверке теорий относительно причин развития заболевания — начиная с вирусов и воздействия на организм алюминия и заканчивая токсинами из окружающей среды и туманной концепцией под названием «ускоренное старение». Переломный момент наступил в 1984 году, когда Джордж Гленнер и Кейн Вонг из Калифорнийского университета в Сан-Диего обнаружили, что бляшки в мозге людей с синдромом Дауна (трисомией 21-й хромосомы) и бляшки в мозге больных Альцгеймером состоят из одного и того же белка — бета-амилоида. Раз образование амилоидных бляшек при синдроме Дауна обусловлено генетически, так, может, то же относится и к болезни Альцгеймера?

Откуда возникает бета-амилоид, оставалось непонятно. Возможно, он выделяется самими нейронами, или же поступает из других частей тела и проникает в мозг через кровь. Как бы то ни было, у исследователей внезапно появился подозреваемый в процессе нейродегенерации.

Статья Гленнера и Вонга привлекла внимание к амилоидной гипотезе. Но для того чтобы всколыхнуть научное сообщество, потребовалось фундаментальное генетическое открытие, сделанное сотрудниками лаборатории Джона Харди в Медицинской школе при больнице Святой Марии в Лондоне.

Часть 3. Проклятие «Семьи 23»

Однажды вечером в 1987 году Харди перебирал стопку писем у себя на столе. Ученый искал связь генетических мутаций с болезнью Альцгеймера, поэтому он и его команда разместили объявление в Вестнике общества Альцгеймера, обращаясь за помощью к семьям, где болезнь была обнаружена более чем у одного человека. В ответ пришли письма. Харди начал читать с верха стопки, но первое полученное исследователями письмо — то, которое изменило всё, — ждало в самом низу.

«Я думаю, моя семья могла бы вам помочь», — говорилось в письме Кэрол Дженнингс, школьной учительницы из города Ноттингем. У ее отца и нескольких из его братьев и сестер в возрасте около 50 лет была диагностирована болезнь Альцгеймера. Ученые отправили медсестру взять образцы крови у Дженнингс и ее родственников. Харди в своей работе назвал их «Семья 23» (письмо учительницы было 23-м, которое он прочитал). В течение следующих нескольких лет исследователи секвенировали гены семьи в поисках общей мутации, которая бы стала «Розеттским камнем» для понимания причин развития заболевания.

20 ноября 1990 года Харди и его команда стояли в кабинете своей лаборатории, слушая доклад их коллеги Мари-Кристин Шартье-Харлин по последним результатам проведенного ею генетического секвенирования. «Как только она обнаружила мутацию, мы поняли, к чему всё идет», — говорит Харди. У семьи Дженнингс была выявлена мутация в гене белка-предшественника амилоида (APP), который был открыт всего за пару лет до этого. APP — это молекула, которая расщепляется ферментами для образования бета-амилоида. Мутация же привела к избытку последнего.

В тот день Харди спешил домой со всех ног. Он вспоминает, как сказал жене, пока та кормила грудью ребенка: «Мы только что нашли нечто, что изменит нашу жизнь».

Пару месяцев спустя, где-то под Рождество, Харди с командой организовали конференцию в гериатрическом отделении больницы в Ноттингеме, где семья Дженнингс узнала о сделанном открытии. Одна из сестер Кэрол всё повторяла: «Слава богу, меня обошло». Но, проведя с ней время, Харди понял, что это не так — все в семье знали, что она тоже больна.

По словам Харди, Дженнингсы были верующей семьей, и свое участие в исследовании трактовали как провидение. Они были подавлены, но гордились внесенным вкладом — как и должны были, убежден Харди.

В феврале следующего года Харди с командой опубликовали результаты в журнале Nature, сообщив всему миру о мутации APP и ее значении. Форма болезни Альцгеймера Дженнингсов встречается редко и поражает всего около 600 семей во всем мире. Если один из родителей является носителем такой мутации, то дети унаследуют ее с вероятностью 50%, признаки чего в этом случае почти наверняка проявятся у них в возрасте до 65 лет.

Никто не знал, насколько схожи между собой наследственная болезнь Альцгеймера у Дженнингсов и гораздо более распространенная поздняя форма, которая обычно развивается после 65 лет. Тем не менее, открытие наводило на размышления.

В 1992 году Харди и его коллега Джеральд Хиггинс выпустили знаковую статью, где впервые был использован термин «гипотеза амилоидного каскада». Харди рассказывает: «Я думал, что работаю над простенькой публикацией, в которой, по сути, говорится, что если амилоид вызывает болезнь Альцгеймера в данном случае, то, возможно, он же и является ее причиной во всех остальных. Я напечатал материал, отправил его в Science, и они даже правки вносить не стали». Харди помыслить не мог, насколько популярной станет эта статья: на момент написания данного материала ее процитировали более 10 тысяч раз. Работа Харди и выпущенный немногим ранее обзор, опубликованный Деннисом Селкоу, исследователем из Гарвардской медицинской школы и Центра женского здоровья имени Бригама в Бостоне, стали основой для гипотезы амилоидного каскада.

Оглядываясь на то время, Харди вспоминает: «Мне тогда казалось, что антиамилоидная терапия станет этаким чудодейственным средством. Больше я так не думаю. Никто теперь так не думает».

Часть 4. Утечка ферментов

Исследователей привлекла красота и простота гипотезы амилоидного каскада, и вскоре их общей целью в лечении Альцгеймера стало устранение бляшек. 

В начале 1990-х научное сообщество «зацементировалось в едином мнении», поясняет Никсон. Сам же он и несколько других ученых так уверены не были. Логичнее, на его взгляд, было бы предположить, что амилоид накапливается внутри нейронов и убивает их еще до секреции, а не после, когда образуются бляшки между клетками. 

Никсон склонялся к другой теории Гарвардской медицинской школы. В те времена Гарвард располагал одним из первых в стране хранилищем образцов человеческого мозга. Когда умирал человек, завещавший свое тело науке, его мозг разрезали на тонкие пластинки и замораживали при температуре -80 градусов Цельсия для дальнейшего изучения. «Была проделана огромная работа», — вспоминает Никсон. Именно она сделала Гарвард главным центром исследований болезни Альцгеймера.

Как-то раз Никсон принялся изучать образец мозга, окрашенный антителами к определенным ферментам. При свете микроскопа он увидел, что антитела скапливаются на бляшках вне клеток мозга. И это было удивительно: ферменты, которые он изучал, должны находиться внутри органелл-лизосом. «Что указывало на атипичность лизосом, выделяющих эти ферменты», — поясняет Никсон.

Бельгийский биохимик Кристиан де Дюв, открывший лизосомы в 1955 году, называл их «суицидальными мешочками», поскольку они — центральный элемент жизненно важного процесса аутофагии («самопоедания» клетки). Лизосомы представляют собой мембранные пузырьки, везикулы, в которых содержится кислотная смесь из ферментов, способная растворять устаревшие частицы, органеллы и всё, в чем клетка больше не нуждается, включая потенциально опасные неправильно свернутые белки и патогены. Аутофагия особенно важна для нейронов, потому что они, в отличие от практически всех других клеток нашего тела, не способны делиться и воспроизводить сами себя. Нейроны должны быть в строю всю нашу жизнь. 

Означало ли это, что ферменты выделяются находящимися рядом нейронами, не способными выполнять свою функцию? Означало ли это окончательную смерть нейронов? Так или иначе, открытие Никсона намекало, что бляшки — не просто продукт накопления амилоида в межнейронном пространстве. Проблема могла появиться в самих клетках мозга и еще до возникновения бляшек. 

Но Селкоу и другие коллеги в Гарварде не разделили энтузиазм Никсона по поводу лизосом. Впрочем, они также воздержались от атак на его гипотезу и вели себя по-товарищески. Никсон даже был членом диссертационного совета у Руди Танзи, открывшего связанный с болезнью Альцгеймера APP ген и одного из главных сторонников гипотезы амилоидного каскада. 

«Все они были мне друзьями, просто мы расходились во взглядах», — говорит Никсон. Он вспоминает, что коллеги поздравляли его с проделанной работой, но были снисходительны. В их тоне читалось что-то вроде «Мы лично не считаем, что это так же важно для Альцгеймера, как история с бета-амилоидом. И нас это, признаться, не интересует».

Часть 5. Безальтернативность 

Никсон был не единственным ученым, кто искал альтернативу гипотезе амилоидного каскада. Некоторые из них полагали, что ответ кроется в нейрофибриллярных клубках — атипичных скоплениях тау-белка в нейронах, которые тоже являются маркерами болезни Альцгеймера и даже больше связаны с когнитивными симптомами, чем амилоидные бляшки. Еще одна группа ученых была уверена, что чрезмерная или неверно направленная активность иммунной системы может вызывать воспаление чувствительной нервной ткани и повреждать ее. Другие возлагали ответственность на дисфункцию холестеринового обмена или митохондрий, питающих нейроны.

Несмотря на достаточное количество теорий, гипотеза амилоидного каскада к концу 1990-х стала явным любимчиком биомедицинских организаций. Спонсоры и фармакологические компании вкладывали миллиарды долларов в разработку антиамилоидных препаратов и клинические испытания. С точки зрения финансирования, все остальные теории были задвинуты на второй план. 

И необходимо уточнить, почему так произошло. Хотя в амилоидном объяснении оставались белые пятна — откуда появляется амилоид и как именно наступает смерть нейронов, — идея была потрясающе конкретной. Гипотеза точно указывала молекулу и ген, определяла стратегию: избавиться от бляшек, чтобы остановить болезнь. У всех, кто мечтал покончить с загадкой болезни Альцгеймера, появился план действий. 

Другие теории, напротив, оставались довольно бесформенными (отчасти потому что им не уделялось столько внимания). Выбирая между антиамилоидными препаратами и поиском чего-то большего, но неопределенного, медицинское и фармакологическое сообщества сделали, казалось бы, очевидный выбор. 

«Идеи словно участвовали в дарвиновской гонке на выживание, — поясняет Харди. — И амилоидная гипотеза одержала верх». 

С 2002 по 2012 годы 48% разрабатываемых лекарств от болезни Альцгеймера и 65,6% клинических исследований сфокусировались на бета-амилоиде. И лишь 9% препаратов нацелились на тау-клубки как другую возможную причину Альцгеймера. Все остальные лекарства были призваны защитить нейроны от разрушения и смягчить последствия болезни уже после ее начала. У гипотезы амилоидного каскада практически не было альтернатив. 

Вот если бы только антиамилоидные препараты были действенными… 

Часть 6. Крушение надежд

Скоро стали поступать неутешительные новости о результатах клинических испытаний и тестов амилоидной гипотезы. В 1999 году фармакологическая компания Elan создала вакцину, призванную научить иммунную систему атаковать бета-амилоид. Компании пришлось остановить исследования в 2002 году в связи со случаями воспаления головного мозга у некоторых пациентов. 

В последующие годы еще несколько компаний протестировали действие синтетических антител к бета-амилоиду и выяснили, что они не произвели никакого эффекта на когнитивные функции пациентов с болезнью Альцгеймера. Другие испытания были нацелены на ферменты, способные расщепить бета-амилоид в APP-белке, а некоторые стремились избавиться от уже сформировавшихся в мозге бляшек. Всё безрезультатно. 

К 2017 году 146 препаратов были признаны неэффективными. Одобрение получили лишь четыре лекарства, но и они были нацелены на симптомы заболевания, а не его причину. Результаты были настолько разочаровывающими, что в 2018 году компания Pfizer покинула поле исследований. 

В 2021 году вышел обзор результатов 14 главных испытаний, подтвердивший, что сокращение амилоида вне клеток не улучшает когнитивные способности. Некоторые исследования, изучавшие взаимосвязь высокого уровня холестерина или воспалений в организме с болезнью Альцгеймера, также провалились. Впрочем, таких исследований было куда меньше, а значит и меньше было неудач. 

«Чувствовалась такая подавленность», — вспоминает Джессика Янг, доцент Университета Вашингтона. По мере того, как Янг изучала сперва биологию клетки, затем нейробиологию, и, наконец, становилась специалистом в области Альцгеймера, на ее глазах клинические испытания терпели неудачу одно за другим. «На молодых ученых, которые мечтали изменить мир, это действовало удручающе, — рассказывает она. — Что мы будем с этим делать? Ничего не работает». 

Был, однако, и лучик надежды. В 2016 году раннее испытание препарата адуканумаб, разработанного компанией Biogen, показало сокращение амилоидных бляшек и замедление угасания когнитивных функций у пациентов с Альцгеймером. Об этом авторы исследования рассказали журналу Nature. 

Однако в 2019 году Biogen свернула клинические испытания третьей фазы, заявив о неэффективности своего препарата. В следующем году компания вновь проанализировала данные исследования и, выявив, что на одной из фокусных групп, весьма небольшой, адуканумаб все-таки показал результат, запросила лицензию в Управлении по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США (FDA). 

FDA одобрило адуканумаб в 2021 году, несмотря на возражения научных консультантов, утверждавших, что преимущества препарата слишком незначительны, чтобы перевесить риски. Решение ведомства разозлило даже ученых, поддерживающих гипотезу амилоидного каскада. Государственная программа Medicare, доступная в США лицам старше 65 лет, отказалась покрывать затраты на адуканумаб, поэтому препарат доступен, в основном, участникам клинических испытаний, либо пациентам, готовым заплатить за него самостоятельно. С момента начала массовых исследований по гипотезе амилоидного каскада прошло 30 лет, однако адуканумаб остается единственным одобренным препаратом, чье действие основано на данной гипотезе.

«Гипотеза может быть сколько угодно прекрасной, но, если ее терапевтическая польза равна нулю, она и гроша не стоит», — объясняет Никсон. 

Часть 7. «Еще один эксперимент»

Разумеется, провал клинических испытаний не означает автоматически, что тестируемая теория неверна. В частности, многие сторонники гипотезы амилоидного каскада утверждают что опыты потерпели неудачу только потому, что участники испытаний стали получать препарат слишком поздно. 

Слабость этого аргумента в том, что точных причин возникновения Альцгеймера не знает никто, а значит, невозможно определить, когда именно нужно начинать лечение. В группе риска можно оказаться и в 50, и в 15. А если факторы риска возникли у молодого человека, можно ли быть уверенными в том, что спустя десятилетия у него разовьется Альцгеймер? И насколько полезным будет лечение, если начать его столь рано? 

«Гипотеза амилоидного каскада эволюционировала настолько, что каждый раз, когда очередное открытие оспаривает тот или иной ее аспект, она превращается в новую», — поясняет Никсон. Но главная предпосылка, что исток патологий — межнейронные бляшки, остается прежней. 

Для Смолла, работающего над альтернативными теориями, сторонники гипотезы амилоидного каскада, которые всё так же истово ждут положительных результатов, превратились из «беспристрастных ученых в идеологов и фанатиков». «Они живут в воображаемом мире „еще одного эксперимента“. Всё это бесполезно для науки», — сокрушается он. 

Впрочем, даже в те времена, когда испытания препаратов по гипотезе амилоидного каскада еще продолжались, некоторые открытия ставили под сомнение ее саму. Так, с помощью нейровизуализации были подтверждены результаты, полученные ранее на вскрытиях, — некоторые пациенты, у которых на момент смерти имелось большое количество амилоидных бляшек в тканях мозга, никогда не страдали деменцией или другими когнитивными расстройствами. 

Эти неудачи также придают значимости «анатомическому несоответствию», отмеченному Алоисом Альцгеймером более ста лет назад. В двух областях мозга, где начинается нейронная патология болезни — гиппокампе и близлежащей энторинальной коре — обычно наблюдается наименьшее скопление амилоидных бляшек. Вместо этого амилоидные бляшки сначала откладываются в лобной коре, которая участвует на более поздних стадиях болезни и не демонстрирует гибели большого количества клеток, отмечает Смолл. Между первыми отложениями бета-амилоида или тау-белка и нейронной смертью с последующим когнитивным спадом могут пройти десятилетия, что ставит вопрос о наличии причинно-следственной связи между ними.

В июле 2022 года гипотеза вновь попала под удар, когда в журнале Science вышла сенсационная статья о том, что данные влиятельного исследования Nature 2006 года о связи между амилоидными бляшками и когнитивными симптомами болезни Альцгеймера могли быть сфабрикованы. Выводы той работы в свое время убедили исследователей в истинности амилоидной теории. По словам Патиры, после разоблачения многие из них поставили на ней «жирный крест».

Эйзен признает, что наука должна поощрять ученых применять разные подходы. «Но, разумеется, в академической медицине, как и в коммерческой науке, от результата зависит очень многое, — добавляет он. — Ответ определяет будущее карьеры».

На амилоидную гипотезу действительно возлагались большие надежды. В среднем на разработку одного лекарства от болезни Альцгеймера уходит более десяти лет и 5,7 миллиарда долларов. «Фармацевтические компании не стесняются напоминать о том, сколько денег они вложили», — добавляет Никсон.

Возможно, ввиду таких серьезных обязательств и прикованного к гипотезе внимания общественности, на некоторых исследователей оказывалось давление в пользу принятия амилоидной гипотезы даже после череды очевидных неудач. 

Когда Травальини учился на первом курсе магистратуры в Стэнфордском университете в 2015 году, его заинтересовало исследование Альцгеймера в качестве темы для диссертации. Такой выбор казался вполне естественным: эту болезнь диагностировали его бабушке, и он уже провел много часов за книгами по медицине в поисках информации, которая могла ей помочь. Он обратился за советом к двум преподавателям клеточной биологии.

«Они твердили: „Возьми другую тему для проекта“», — рассказывает Травальини. Профессора уверяли его, что проблема Альцгеймера практически решена. «Скорее всего, это амилоид, — вспоминает он их слова. — В ближайшие два-три года появятся действенные антиамилоидные препараты. Вот увидишь».

Когда Травальини обратился к третьему преподавателю, тот тоже посоветовал ему держаться подальше от темы Альцгеймера, но не потому, что она почти разгадана, а потому что «слишком сложна». «Займись лучше болезнью Паркинсона, — предложил профессор. — Ученым известно о ней гораздо больше, что в разы облегчит задачу».

Травальини отложил свои планы по работе над болезнью Альцгеймера, защитив диссертацию по топографии легких.

Исследователи, изучавшие болезнь Альцгеймера с иных точек зрения, напротив, столкнулись с большим сопротивлением. Многие, по словам Смолла, оказались «под гнетом приверженности амилоиду». Ученые не получали субсидий и грантов и просто не знали, как заниматься разработкой действительно волнующих их теорий.

«Такие попытки создать новую историю огорчали», — рассказывает Уивер. То была «непростая борьба» за финансирование его работы.

Когда Джордж Перри, доктор Техасского университета в Сан-Антонио, выдвинул теорию нейронного происхождения амилоида, «ее все отвергли». «Я прекратил работу, так как не смог добиться финансовой поддержки»,— делится он.

«Нет никакого великого заговора или чего-то подобного», запрещающего альтернативные подходы, — утверждает Рик Ливси, преподаватель биологии стволовых клеток в Университетском колледже Лондона. Но он также отмечает, что «существуют некоторые проблемы, связанные с инновациями в исследованиях деменции».

В 2016 году Кристиан Бел, профессор биохимии в Университетском медицинском центре Майнцского университета имени Иоганна Гутенберга в Германии, предпринял смелый шаг и организовал встречу под названием «После бета-амилоида» — бессрочное обсуждение новых идей о причинах болезни Альцгеймера. «Лично я получил немало критики от разных коллег из амилоидных областей, которым эта идея не понравилась», — признался он.

Продолжение следует. Это была первая часть лонгрида о болезни Альцгеймера. Следующий эпизод ждите через неделю.

По материалам Quanta Magazine
Автор: Ясмин Саплакоглу 
Заглавная иллюстрация: Harol Bustos for Quanta Magazine

Переводили: Елизавета Яковлева, Екатерина Кузнецова, Эвелина Пак, Софья Фальковская
Редактировала: Валерия Зитева
Научный редактор: Полина Безрукавая

Однажды вечером, сидя в ресторане в Испании, мои друзья заметили на стене нечто необычное, чем сразу же решили поделиться. 

Они прислали мне старую фотографию: размытый черно-белый портрет молодого матадора, сидящего на скамейке. Он был стройным и длинноногим. На нем был роскошно украшенный пиджак с огромными эполетами, брюки под стать и белые гольфы. Сидел он, оперевшись одной рукой на бедро, а второй вяло держа сигарету. Вся его поза демонстрировала, как отчаянно он пытался выглядеть внушительно, но что-то пошло не так.

Голова мужчины была чуть наклонена, и, чтобы заглянуть в камеру, ему пришлось слегка поднять глаза. Нос был кривым. На лице читалось еле уловимое напряжение. Сам он выглядел уставшим, удрученным или просто скучающим. Друзья отправили мне эту фотографию по электронной почте и даже не подписали ее. Но это и не понадобилось, ведь я сразу заметил: этот матадор выглядит в точности, как я. 

Открыв письмо, я резко отпрянул от экрана. Сходство было пугающим, но в то же время будоражащим не только меня, но и моих друзей. Выходя из ресторана, плотно поужинав и, возможно, немного выпив, они оба задержали свой взгляд на фотографии и после затянувшегося молчания, один спросил: «‎Что здесь делает портрет Джона?»

Я понимаю, что сходство довольно субъективно: то, что видят одни, другие могут не заметить. Иногда это сопровождается скептицизмом и поддельным прищуром в вежливых попытках найти хоть какие-то схожие черты между двойниками: «‎Да, мне кажется, область вокруг рта чем-то похожа…». Но в случае с этой фотографией матадора всё было иначе. Годами я показывал ее на каждой вечеринке случайным людям и каждый раз замечал их сильное удивление. Наше сходство казалось им чем-то мистическим, вызывало неловкие смешки или просто пугало. Даже моя мать сразу отметила, как мы похожи с этим незнакомым испанцем, что, кажется, пошатнуло веру в уникальность и особенность ее мальчика. 

В конце концов я установил личность мужчины на фотографии. Это был Манолете, его часто называли лучшим тореадором 1940-х и один из лучших тореадоров всех времен. Когда Манолете умер, его похороны, если верить статье в британской газете, длились четыре часа, а 100 тыс. пришедших на проводы осыпали гвоздиками с военного самолета. Один из американских журналистов писал: «‎Смерть Манолете произвела на его поклонников такое же впечатление, какое произвела бы смерть всех членов бейсбольной команды „Бруклин Доджерс“ на их родной район».

Я заказал малоизвестную биографию матадора, написанную Барнаби Конрадом, американцем, жившим в Испании в 1940-х годах и участвовавшим в корриде. Книга была тонкой, но полной фотографий. Как только книгу доставили, я сразу пролистал ее. Было очень удивительно на каждом снимке видеть свое лицо с разных сторон. Вот я: восхищаюсь матерью-испанкой, ем паэлью, пронзаю быков. А тут я в ослепительном костюме на пике славы или пойманный врасплох, неловкий и возбужденный. И вот я в конце книги: высеченный из мрамора, с закрытыми глазами, сразу узнаваемым профилем, на собственном надгробии. 

Вскоре я рассеянно опустился на пол в кухне и открыл книгу на случайной странице. И первое, что попалось мне на глаза: «‎Его лицо было угрюмым, как во время панихиды».

Манолете был некрасив. И люди не могли не замечать этого. Они часто подтрунивали над его угрюмым, искаженным уродством лицом. Стоило прочитать лишь несколько страниц, чтобы понять, что внешность Манолете, кажется, было определяющей чертой его личности. Он был настолько уродлив, насколько Эйнштейн гениален, Ганди миролюбив, а Джефф Безос — богат. 

Эта особенность внешности привлекала всеобщее внимание. Даже люди, которые восхищались Манолете, всегда умудрялись прицепиться к его уродству на какой-нибудь неудачной фотографии. Писатели называли его «‎вечно уставшим», или «пучеглазым, без подбородка, плохо сложенным, болезненным и едва ли достойным человеком‎», или «‎скорбнолицым горбоносым Манолете», или просто «‎старым большим носом». 

Чем больше я читал о Манолете, тем больше мне казалось, что лицо этого человека вызывало у других непонятные реакции. Однажды я оставил биографию на кофейном столике, и моя шестилетняя дочь, ничего не знавшая про книгу и почему я ее читаю, увидела портрет на обложке и удивленно сказала: «‎Поверить не могу, что кто-то написал книгу о таком страшном человеке». 

Еще более странным было то, что уродство Манолете казалось специфичным, выражающим грусть и уныние. Его вытянутое искривленное лицо всегда выглядело трагично. В The New York Times писали: «У него было такое серьезное, изможденное, невозмутимое лицо, что иногда он казался в два раза старше своего реального возраста». Очевидец говорил: «‎В его больших печальных глазах с тяжелыми веками отражались страдания, которые нам и не снились». Эта аура уныния на самом деле была неотъемлемой чертой привлекательности Манолете. Он открыл нетрадиционный стиль корриды, минималистичный и практически апатичный. Он выходил на арену без пафоса, несколько раз взмахивал красной тряпкой, заманивая быка, стоя ровно по струнке и не выражая ничего, кроме задумчивости и безразличия. Но, как выразился Норман Мэйлер, толпа была «настолько тронута его глубокой печалью, что малейшее его движение вызывало бурю эмоций». Каким-то образом диссонанс между внешностью Манолете и его мастерством на арене создавали волшебную красоту. Его стиль был построен на этом контрасте — на этом «прекрасном уродстве», как называл это Конрад. «‎По натуре он был меланхоликом, и эта печаль отражалась в его творчестве, — отмечал другой писатель. — Но это была печаль творческая, томительная, печаль, на фоне которой его артистизм проявлялся особенно ярко». 

Когда я впервые открыл книгу о Манолете, я практически ничего не знал о боях быков и, если честно, не хотел знать — я считал этот спорт слишком жестоким. Но я увидел человека, делавшего свое дело без клишированной непобедимой бравады, типичной для матадоров, но с выражением покорности и беспокойства, почти жертвенности: он сам был словно бык, загнанный на арену ради развлечения публики, а его единственной защитой было собственное непоколебимое лицо. В начале каждого сезона корриды у Манолете были колющие боли в глазах, словно он зашел в полную пыли комнату. Но пыли не было. «‎Должно быть, это страх», — признавался он. 

Я думал об этом с первой минуты, когда увидел себя на старой фотографии. Я задавался вопросом, почему этот случайный матадор, прорвавшись сквозь века через портал в ресторане, настиг меня здесь, в настоящем? Какую таинственную информацию он несет, связаны ли его жизнь и лицо с моими? 

Мануэль Лауреано Родригес Санчес родился в Кордове 4 июля 1917 года и в возрасте двух лет чуть не умер от пневмонии. Когда ему было пять, не стало его отца. С тех пор он цеплялся за мать, которая баловала его. Маленький Манолете был замкнутым и угрюмым и часто бродил по Кордове, погруженный в свои мысли. Ему нравилось читать и рисовать. Он редко играл с другими детьми и стеснялся купить билет в кино. В то время он совершенно не думал о корриде. 

Когда он впервые попал на корриду, она его совсем не впечатлила. Когда дети в школе играли в быков и матадоров, он оставался в стороне. Это удивляло одноклассников: они знали, что Манолете родом из семьи матадоров, и думали, что он пойдет по стопам родственников. Они не понимали, зачем он тратит время в школе. Ведь он скоро станет матадором. 

Дед и двое дядей Манолете действительно были матадорами, как и его отец, который участвовал в корриде также под именем Манолете. У отца в молодости развилось дегенеративное заболевание глаз. Но он продолжал выступать, даже когда во время корриды вместо одного несущегося на него быка увидел двух размытых животных . Однако вскоре всё же оставил корриду. «‎Для зрителей матадор в очках выглядел посмешищем», — пишет Конрад в его биографии. Отец Манолете умер в бедности и практически слепым. 

Самым успешным матадором в семье Манолете был его двоюродный дедушка: исполинских размеров, нерушимо уверенный в себе мужчина, известный под именем Пепете. «‎Он должен был бы бороться со страхом, но он даже не знал, что это за эмоция‎». Он стал своего рода легендой после того, как бросился на помощь другу, раненому в ходе мадридской корриды в 1862 году. Однако, помочь не смог — его самого пронзил рогом бык. После удара Пепете поднялся, отряхнул с брюк песок и отошел на край арены. Только тогда из раны хлынула кровь. Он с некоторым любопытством осмотрел свое ранение и спросил: «Это что-то серьезное?» От потери крови он скончался на месте. Бык проткнул ему сердце. 

Такая история семьи во многом объясняет стремление матери Манолете, Ангустиас, опекать сына. До брака с отцом Манолете она уже потеряла одного мужа, тоже матадора. Распознав некую трагическую закономерность всех мужчин вокруг нее бросаться под быков, она «упорно скрывала от сына всё, что хоть как-то может побудить его к подобной фатальной страсти», — писал его знакомый. В том числе она раздарила и продала костюмы обоих мужей и все артефакты, связанные с корридой. 

В разных источниках по-разному описывали ранние годы Манолете, детали в этих рассказах обычно несопоставимы. Почти все, что я о нем читал, излагалось в стиле старомодных витиеватых романов. Правда в значительной степени превратилась в фольклор. Читалось это как притча — история о человеке, который плыл по течению навстречу судьбе. Несмотря на любые действия матери, для ее сына было только одно будущее. 

Сказка превратилась в нечто вроде истории о мифическом предназначении. Однажды, когда Манолете было одиннадцать, он шел мимо арены для корриды в Кордове как раз в тот момент, когда матадоры со всей Испании подавали заявки на участие. Собралась толпа, и когда мимо проходил какой-нибудь известный матадор, ему кричали, что он ни в какое сравнение не идет с матадорами Кордовы. В перечислении этих местных героев Манолете с изумлением услышал имя своего отца. Застывший от гордости, он посмотрел вокруг и заметил уважение, которое вызывали матадоры, толпу, собравшуюся за пределами арены только, чтобы похлопать их по спине или коснуться костюма. Но, что важнее всего, он понял, сколько денег крутится в этом спорте — денег, которые обеспечат безопасность ему и его матери. «Тогда это и случилось, — писал Конрад, — случилось окончательно и бесповоротно»: Манолете захотел участвовать в корриде. 

Он бросился домой, и там, в комоде на чердаке, ему удалось найти старый матадорский жакет — единственное напоминание о корриде, от которого его мать забыла избавиться. Испанский журналист Антонио Диаз-Каньябате, знавший Манолете, описывает, как молодой человек достал жакет и, удивленный его весом, неуклюже накинул на плечи. Внезапно «какой-то врожденный инстинкт» заставил его вытянуть руки и начать размахивать ими из стороны в сторону, имитируя взмахи плаща, как будто там, на чердаке, проходил бой с быком. В этот момент в комнату вошла мама в слезах. «О нет! — крикнула она. — Яд уже в твоих венах!»

С того момента Манолете проводил все свое время рядом с матадорами, безмолвно впитывая их мастерство. Он никогда не хотел участвовать в корриде, но, по словам Конрада, «он становился мужчиной и начинал понимать, что бои быков — это то, чем должны заниматься мужчины в его семье». Он больше отдавался спорту, чем занимался им, позволяя ему захватывать себя, словно волне. Он был человеческим антиподом быка Фердинанда (реально существующий бык, после полученной травмы как будто отказался от своей врожденной боевой природы и «подружился» с маленькой девочкой и ел с ее рук — прим. Newочём). 

Те же дети, которые не понимали отказов Манолете поиграть с ними в корриду, теперь открестились от него и насмехались над ним. Когда он объявил о своем намерении биться с быками, один из них воскликнул: «Ты?! Ты хочешь быть тореро? С твоим-то худощавым и несчастным лицом?»

К тому времени, как Манолете исполнилось 27 лет, в 1944 году, он участвовал в трех корридах в неделю. В одной газете писали, что его «практически единодушно считали лучшим матадором всех времен». Его узнавали на улице, о нем писали книги и песни, в честь него назвали ликер Анис Манолете. После сезона корриды в Испании он ездил в зимний тур по Латинской Америке. Его фанаты из Мексики, называвшие себя манолетистами, носили на лацканах значок с его лицом — с его «длинным печальным профилем», как описывал один из журналистов. 

Вскоре стало известно, что Манолете стал очень богат: его состояние было  эквивалентно сегодняшним $37 млн, а гонорар за один день был равен $160 тыс. К этому моменту он поучаствовал в тысяче боев с быками. Он всегда убивал их холодно и быстро, пользуясь техникой, от которой уже отказались, так как в определенный момент ее исполнения матадор оставался беззащитным. Он пронзал лоб быка прямо над правым рогом без улыбки, без колебаний, будто бы вокруг не было зрителей. Каждый аспект его выступления был мрачным и машинальным. В начале своей карьеры, пишет Конрад, «скованность тела долговязого парня и его печальное лицо потешало публику». Но менеджер Манолете посоветовал ему избегать помпезного балетного стиля, популярного в то время в корриде, и взамен научил его использовать свое худощавое телосложение и естественную манеру поведения для создания собственного, более величественного стиля. Даже фирменный росчерк Манолете, манолетину, нельзя было назвать росчерком — он заманивал быка вперед, удерживая край мулеты за спиной. Это позволяло выполнить несколько движений подряд, не двигаясь с места. Создавалось впечатление, что Манолете не испытывает ни беспокойства, ни напряжения.

В жизнь вне ринга он привнес тот же аскетизм. «В отличие от имен большинства матадоров, имя Манолете не ассоциировалось ни с алкоголем, ни с женщинами», — писали в одной газете. У него было мало друзей: из-за своей славы он опасался новых знакомств. На вечеринках он говорил мало — казалось, ему было нечего сказать. Если с ним флиртовала женщина, он отвечал сбивчиво и односложно. На вопрос журналиста, почему он так редко улыбается, Манолете отвечал: «Коррида — дело невеселое». 

На самом деле его приверженность ремеслу была настолько стоической, что порой казалась роковой, казалась могущественнее его силы воли. Однажды во время корриды в Мехико Манолете пронзили ногу. И, когда его уносили на носилках, кто-то спросил, почему он продолжал бой, хотя зрители заметили, что бык неуправляем, и кричали матадору отступить. 

«Я Манолете, — ответил он. — И я за это расплачиваюсь». 

Недавно я проходил через металлодетектор, и охранник потребовал остановиться. Он выглядел уставшим и сказал: «Парень, выплюнь жвачку или что у тебя там». 

Я провел языком по рту в поисках чего-либо, но ничего не было. Я понял: моя челюсть была так перекошена, что охранник подумал, что у меня за щекой жевательный табак. 

«Нет, — начал объяснять я. — Это просто мое лицо. Так оно выглядит».

О моем лице всегда говорят. Люди не могут просто пройти мимо него, не сказав или не спросив что-нибудь. А иногда, особенно в старшей школе, не крикнув что-нибудь обидное на этот счет. Сейчас я точно могу определить, когда мое лицо отвлекает собеседника от диалога: он начинает изучать его со всех углов, рассматривать как картинку. Чаще всего людям интересно, почему оно такое перекошенное, они хотят услышать историю о некоем несчастном случае, в результате которого мой огромный неровный нос завернуло в одну сторону, а вытянутую челюсть — в другую. Из-за этого, как бы я ни наклонял голову, кажется, что я не смотрю прямо на собеседника. 

Но я ни разу ничего себе не ломал, мое лицо было таким всегда. В какой-то момент в детстве черты лица начали понемногу расползаться, подобно космическим кораблям, сбитым с курса, и к юности расплылись окончательно. Как и в случае с Манолете, мое лицо будто бы выражает мрачность, одиночество или горе. Через некоторое время после того, как друзья отправили фото моего двойника, меня пригласили на телевидение, чтобы обсудить написанную мной статью в журнале. Запись эфира я затем посмотрел в интернете и увидел комментарий, что у меня лицо извращенца в депрессии. Другие комментаторы писали: «Очень странный» и «Ого! Что, черт побери, с его челюстью?» Еще один шутник сравнил мое лицо с творением Сальвадора Дали: «Будто потекший на солнце камамбер». 

Никто с таким удовольствием не рассматривает мое лицо, как стоматологи. Не раз врач звал коллегу из соседнего кабинета, чтобы тот пришел на меня посмотреть. Они досконально изучают снимки моей челюсти. Иногда просят меня встать с кресла и подойти к стене, чтобы сфотографировать и на обычную камеру. Мне уже было за 30, когда я понял, что эти унизительные фотосессии не входят в обычный прием зубного врача. И на каждом приеме у нового стоматолога одно и то же: врач становится похож на археолога перед началом раскопок, жаждущего разузнать, что же за сокровище там таится. Он представляет себе все трудности и боль, с которыми я, должно быть, живу, обдумывая какие диагностические инструменты использовать и каких специалистов привлечь для решения моей проблемы. 

Они не ошибаются. У меня настолько неправильная челюсть, что, когда я широко открываю рот, чтобы откусить сэндвич или зевнуть, она вылетает из сустава, а потом встает на место. Я жую в основном на левой стороне, потому что зубы там смыкаются раньше, чем на правой, и из-за этого слева десны воспаляются с неимоверной скоростью. У меня часто бывают синусовые инфекции и я страдаю от давления в пазухах, потому что проходы в них сужаются и постоянно забиваются. А еще у меня периодические головные боли. Есть тупая боль, которая, словно плесень, разрастается над и под глазами. А есть та, которая постоянно давит на лицо изнутри, как истеричный ребенок, который, сидя на корточках, подпирает дверь спальни, чтобы закрыться от внешнего мира. Бывает еще пульсирующая боль, которая часами не дает покоя и доставляет неприятные ощущения только тогда, когда я на ней концентрируюсь, как обычно бывает с чувством вины. Другие виды боли едва ли можно описать словами, поэтому в ход идут синестезия и воспоминания: фиолетовая боль, боль цвета газетной бумаги, густая боль, как греческий йогурт, или боль с запахом внутренней части зонтика, боль, которая возвращает меня в мрачный субботний вечер, где я, еще маленький, растянувшись на ковре, смотрел по телевизору сериал «Придурок» со Стивом Мартином в главной роли.

Было время, когда я, отправляясь на обследования и консультации, действительно хотел узнать, что со мной, и вылечиться. Врачи предлагали сделать пластическую операцию по выпрямлению носа или сломать челюсть, а потом вправить ее. А один доктор, подробно рассказав мне о человеческом лице на примере схемы из учебника по анатомии, поведал о том, как можно сузить пазухи с помощью лазера.

Но я так и не согласился ни на что из предложенного. Я понимал, что надо бы, но почему-то любые перемены казались слишком грандиозными и резкими. Хорошо это или плохо, но сейчас мои недостатки не кажутся мне проблемой. Суть в том, что я так привык к своим особенностям, что одна мысль избавиться от них кажется абсурдной. Я пытался представить, как бы выглядела каждая часть моего тела, если бы была идеальной. И задумывался, кем бы я тогда был. 

В молодости я переживал, что некрасивый. Но когда примерно в 30 лет узнал о Манолете, с небольшой ноткой извращенного тщеславия я начал ценить свое лицо настолько, что готов был терпеть боль просто потому, что оно такое. Поэтому, сидя в кухне на полу и читая только что доставленную биографию этого матадора, я не расстроился, узнав, каким причудливым считали моего двойника, как безжалостно высмеивали наше с ним лицо. Меня это не волновало и даже немного позабавило. Это было приятно: приятно чувствовать себя в безопасности, приятно осознавать, что все эти годы я довольно своеобразно учился принимать себя. Читая, насколько уродлив был Манолете, я понял, что люблю себя таким, какой есть.И даже нашел оправдание тому, что не позволил докторам искромсать мое лицо и изменить меня. Все вдруг стало так просто. 

Но затем я прочитал остальную часть биографии.

В начале сезона корриды 1947 года заносчивый матадор Домингин из-за травмы выбыл из строя на несколько недель. Во время постельного режима Домингина одолела скука и чувство профессиональной неудовлетворенности, он позвонил на мадридскую радиостанцию и попросил выделить время в эфире. Он испытывал острую необходимость поделиться скандальным мнением о спорте и в частности о Манолете. 

Луису Мигелю Домингину был 21 год, и в письменных источниках его карикатурно изображали в образе стереотипного матадора, которого только могло создать американское воображение. Домингин был человеком обходительным, самоуверенным, целеустремленным, дерзким, харизматичным. У него было «безмерное чувство собственного достоинства» и много силы, его всегда окружали «радостные и абсолютно счастливые люди» и, казалось, он купался во внимании страстных женщин и в море восхитительного вина. «Если бы вы только знали, как мне тяжело отказаться от этого, — говорил он о своих похождениях. — Я просто плыву по течению». А еще, скажем прямо, он был до безумия красив. Его лицо было привлекательным, симметричным, пропорциональным.

Манолете всегда был известен своей сдержанностью на арене. Домингин же пользовался дешевыми трюками. Он заставлял быка зарываться в землю, дразнил его до изнеможения, а затем приближался к нему, целовал животное в лоб и позировал, прижав рог к своему уху. Этот прием называется el teléfono. Им двигала в основном гордыня: поговаривали, что унижения он боялся больше смерти. 

Домингин начал свою профессиональную карьеру в 1943 году — когда Манолете был на пике славы. Довольно быстро Домингин начал терять популярность. Ему было тяжело добиться участия в самых крупных боях, он сталкивался с неоспоримым и необъяснимым фактом: при встрече с ним люди были без ума от него, но он не понимал, почему на корриде зрители не приходили в такой же восторг.

Когда корреспондент радиостанции прибыл к постели Домингина, молодой матадор не сдержался. Он возмущался тем, как несправедливо к нему относятся в мире корриды, ругался, что элита, которая управляла этим видом спорта, не позволяла ему сразиться с их фаворитом Манолете. Домингин заявил: «Мне не терпится доказать, что я лучший тореро, чем он, и что я могу сместить его с пьедестала, на который его поставили зрители. Я хочу доказать свое превосходство единственным возможным для меня способом». То есть на ринге.

По началу Манолете пытался не обращать внимания на болтовню Домингина. Он считал этого крикливого молодого человека недоразумением, а выдуманное соперничество — отталкивающим и дурным. Манолете уже объявил о своих планах закончить карьеру в конце сезона. Ему было всего 30, но он хотел уйти из спорта еще здоровым и живым.Он мечтал проводить время, катаясь на лошадях и охотясь на фермах в других городах. Ему все надоело: надоели быки, ненадежные капризные поклонники, ради которых он сражался. Манолете сказал журналистам: «Они просят больше, чем я могу дать. Всё больше и больше».

Но Домингин продолжал преследовать Манолете, и даже зрители начали на него давить. Коррида перестала казаться чем-то жестоким и опасным: чем дольше Манолете был королем этого спорта, тем больше публика ждала от него, тем больше ее раздражали и разочаровывали его искусные и изящные выступления. Поведение Домингина разжигало недовольство матадором с мрачным лицом и чересчур высоким гонораром, который в течение нескольких лет был главным в корриде. Старый друг Манолете матадор Карлос Арруза считал реакцию зрителей жестокой: «От скуки они хотят уничтожить своего некогда любимого кумира». Уход Манолете не показался им достойным завершением карьеры в престижном спорте. Они считали его трусом, убегающим, поджав хвост. 

Все это ударило по Манолете. Арруза объяснял: «У него слишком тонкая натура, чтобы не обращать на это внимание». Лето шло, Манолете стал много пить, его лицо начало выражать даже большую тревогу и печаль, чем обычно. Друг матадора поделился воспоминаниями: «Честно говоря, его состояние вызывало ужас». Перед Манолете стоял выбор: выполнить то, что требовали от него зрители, или поступить так, как будет лучше самому. Он не понимал, какой путь ему предначертан и по какому стоит пойти. 

Однажды Манолете пришел навестить свою мать. Ее встревожил изможденный вид сына. 

Манолете сказал: «Мама, я уже не маленький. Я должен сражаться с быками».

Он решил принять вызов Домингина. 

28 августа 1947 года в Линарес пришли посмотреть на поединок Манолете и Домингина девять тысяч зрителей. До этого матадоры встречались дважды, и каждый раз поклонники не подходили к Манолете, они толпились вокруг Домингина. В Линаресе Домингин сразу же начал играть на публику, показывать трюки, падать на колени, зарываясь в песок и размахивать плащом, когда первый бык, с которым ему пришлось сражаться, пробегал мимо. Манолете же убил первого быка спокойно. Многие аплодировали. Многие недовольно кричали. Он сказал наблюдателю, когда тушу быка убирали с арены: «Они по-прежнему требуют от меня все больше и больше, а мне им больше дать нечего». 

В качестве второго соперника на жеребьевке Манолете вытянул быка Ислеро, выращенного на ферме под Севильей, которая славилась свирепством своих животных. Автор из журнала Life назвал этого быка «действительно суровым типом»: он весил больше 450 кг и с самого начала, вырвавшись из клетки, занял твердую позицию в центре арены. 

Манолете сделал шаг вперед. Он взмахнул плащом, но бык просто смотрел на него. Наставнику матадора не понравилось, как выглядело животное, он крикнул Манолете, чтобы тот уходил. Но матадор не отступал. В конце концов ему удалось заставить быка атаковать, тогда он сделал едва заметный поворот и рога животного пронеслись в нескольких сантиметрах от него. Публика встрепенулась, Манолете начал изводить Ислеро, доминировать над ним, пока не будет уверен, что сможет повернуться спиной к быку и отойти, чтобы изящно достать свою шпагу. 

Казалось, матадор хотел потянуть время перед убийством. Но, когда Манолете вонзил шпагу быку меж лопаток, Ислеро дернулся вправо и вонзил рог матадору в пах. Животное подбросило мужчину в воздух. Когда Манолете упал на землю, бык снова его боднул, а затем начал топтать. 

Со всех сторон люди ринулись на помощь, они облепили быка, словно мухи. Одни ухватились за животное, другие пытались вытащить Манолете из-под тяжелых копыт его задних ног. Когда им удалось вынести матадора с арены, бык со шпагой Манолете на спине рухнул замертво. На арене воцарилась тишина, перед зрителями были лишь две лужи крови на песке.

Рана на бедре правой ноги Манолете была больше 15 см. Кровопотеря была колоссальная, матадор находился в шоковом состоянии. В 8 часов вечера, незадолго до того, как его доставили в больницу на операцию, он ненадолго пришел в себя и застонал от боли. Он умер раньше, чем наступило утро следующего дня. 

Вот и всё: конец аллегории, которую писатели создавали на основе жизни настоящего человека. Но чем внимательнее я изучал эту историю, тем более непонятной она мне казалось. То, что он продолжал сражаться с быками, делало его героем или жертвой, не готовой бороться за себя? Он был виртуозным или жалким? И знал ли он сам, чего хочет? Что убило Манолете: переизбыток честности или ее недостаток?

Я правда не мог ответить на эти вопросы. Говорят, что даже перед самой смертью, лежа на больничной койке, Манолете спросил: «Бык умер?»

Так знает ли каждый из нас, что за давление у нас в голове? 

В моем случае я говорю об давлении в прямом смысле. Хоть ни один доктор так и не смог мне ничего четко объяснить, но, скорее всего, причина моих головных болей кроется в синусах. Синусы — это полости с воздухом, которые находятся прямо в черепе. Но, судя по всему, некоторые мои синусы были сдавлены, как пластиковые трубочки, из-за того, что носовая кость и челюсть выросли больше, чем обычно, и врезались в них. 

Однако это лишь часть побочек, которые могут быть у человеческих пазух. Оказывается, синусы (и не только мои) — довольно бракованное устройство. Особенно это касается гайморовых пазух, расположенных под глазами. В отличие от других синусов, у этих отверстие находится сверху, возле переносицы, поэтому из-за гравитации вязкой, тягучей слизи приходится под давлением проталкиваться вверх по пазухам, чтобы выйти наружу. Гайморовы пазухи похожи на перевернутые унитазы, которые мы пытаемся смыть вверх тормашками. Поэтому чаще всего забиваются гайморовы пазухи, и именно там в первую очередь развиваются синуситы. Они же и являются основной причиной моих головных болей. 

Когда один доктор объяснил мне всю эту систему, я подумал, что мог понять его неправильно, поэтому решил почитать о синусах — примерно с той же мотивацией я изучал жизнь Манолете. Я даже добрался до исследования синусов быков и другого крупного рогатого скота, которое считается «самым широким и всеобъемлющим изучением пазух в истории». В итоге самое подробное исследование оказалось самым отвратительным: в пять отрезанных человеческих голов и в пять отрезанных козьих голов вливали соленую воду, чтобы измерить, сколько жидкости помещается в пазухах, прежде чем она дойдет до отверстия и синусы начнут очищаться. 

Ученые проводили этот эксперимент с головами, находящимися в четырех разных положениях. Они обнаружили, что синусы очищаются очень хорошо, если голова козы находится в естественном положении. Что касается человеческих синусов, они очищаются очень плохо в естественном вертикальном положении. Лучше всего они очищались, когда голова была повернута на 90 градусов. Это значит, что наши пазухи будут функционировать лучше, если мы будем ползать на четвереньках и смотреть на пол, как козы. 

Исследователи написали в журнале отоларингологии, что строение человеческих синусов сформировалось в самом начале эволюции, задолго до того, как произошли остальные изменения в нашем теле. Они пояснили, что это может быть примером «ошибки эволюции». Проблема не в том, что отверстия у этих синусов находятся не там, где надо: когда мы были приматами, они были расположены идеально. Проблема в том, что они там и остались. Вероятно, в когнитивном плане, как вид, мы уже были готовы встать на задние лапы и превратиться в прекрасных существ, какими мы являемся в настоящее время. Но наши синусы не были к этому готовы и так и не изменились. 

С определенной точки зрения, точнее с точки зрения того, как расположены синусы, человек ходит в положении, которое противоречит его природе. Если только наша природа не заключается в том, чтобы пытаться ее преодолеть: постоянно жить в трудных для нас обстоятельствах и делать вещи, для которых мы в общем-то не созданы. 

Так что же пытался преодолеть Манолете? Это и было его дилеммой. А оказывается, подсказка кроется в нашей черепной коробке. 

С тех пор, когда мои друзья увидели ту фотографию в Испании, прошло 15 лет. Я уже намного старше, чем Манолете, когда он погиб. У меня больше нет вьющихся черных волос и иногда, при взгляде на свои фотографии, я замечаю впадины под глазами, которых раньше не было. Однако сходство с Манолете осталось неизменным: когда я показываю кому-то фотографию матадора с измученным лицом, они все также удивляются и смеются. Да и мне до сих пор странно это осознавать, хотя теперь стало страшнее замечать различия в наших лицах: гусиные лапки, другие морщины и перемены, из-за которых мое лицо теперь отличается от вечно молодого лица на фотографии. Недавно, спустя несколько лет игнорирования предупреждений врачей, я все-таки сделал операцию по укреплению десен, эта профилактика поможет дольше сохранить зубы. Но, очевидно, мне так и придется терпеть головные боли и остальные неприятные ощущения. Пару лет назад, когда я пришел на прием к новому стоматологу, я даже не пытался вежливо выслушать ее разглагольствования о пластике носа и операциях на челюсть. Я просто учтиво дал понять, что устал от всего этого, криво улыбнулся, откинулся на спинку кресла и разинул перекошенный рот так широко, как только мог, чтобы она смогла начать осмотр. 

Некоторые истории ценны тем, что формируют четкую мораль, принципы или подсказывают варианты решения проблем, к которым можно будет прибегнуть при необходимости. Другие рассказывают о проблеме, которую ты раньше не замечал. Такие истории тоже полезны, даже если они не помогают преодолеть трудности. Для меня биография Манолете — это как раз второй тип историй, хотя я и потратил половину своей взрослой жизни, упорно пытаясь рассматривать ее как первый.

Все мы знаем, как нелегко смириться с тем, кем мы являемся на самом деле. Конечно, тяжелее принять себя, если мы пленники бездействия, или страха, или саморазрушения, или апатии, или депрессии. Тогда кажется, что нужно сдаться, но в таком случае борьба со своим настоящим «я» и самосовершенствование будет истинным подвигом. 

Проблема в том, что часто различить эти ситуации невозможно: трудно понять, когда принятие себя пойдет на пользу, когда с ним ты обретешь внутренний покой, а когда оно приведет к тому, что тебя затопчет бык.

В конечном счете большую часть времени я выгляжу как человек, который запутался, сбился с пути и напрасно следует выдуманному идеалу лишь для того, чтобы пройти путь вдвое длиннее в погоне за другим. 

Возможно, у вас была такая же борьба внутри себя. Возможно, я похож на вас. 

По материалам The New York Times 
Автор: Джон Муаллем

Переводили: Аполлинария Белкина, Екатерина Бобровская
Редактировала: Юлия Мухтасимова, Анастасия Железнякова

Что такое DeFi?

DeFi (произносится «ди-фай») — сокращение фразы «децентрализованные финансы». Это общий термин для той части криптовалютной вселенной, которая направлена на выстраивание новой, нативной для интернета финансовой системы — с использованием блокчейнов для замены традиционных банковских посредников и механизмов доверия.

Скукота.

Погоди! Обещаю, будет интересно.

Ладно. Что ты имеешь в виду под «использованием блокчейнов для замены традиционных посредников и механизмов доверия»?

Давай немного углубимся в историю. Чтобы отправлять и принимать деньги в традиционной финансовой системе, нужны посредники — банки или биржи. И все стороны, совершающие транзакции, должны быть уверены, что посредники действуют честно и открыто. 

В DeFi этих посредников заменяют программы. Вместо проведения транзакции через банки и биржи люди торгуют непосредственно друг с другом, в то время как «смарт-контракты» на основе блокчейна выполняют работу по созданию рынков, регулированию торговых отношений и обеспечению честного и надежного процесса.

Получается, DeFi — это криптовариант фондовой биржи?

Это один из аспектов. Но DeFi также включает в себя кредитные платформы, рынки предсказаний, опционы и деривативы.

В общем, криптосообщество создает свою собственную версию Уолл-стрит — децентрализованную и с операциями исключительно в криптовалюте, с криптоверсиями множества продуктов, которые предлагают традиционные финансовые организации. И без особой бюрократии и правил, которые управляют существующей финансовой системой.

Уолл-стрит на Диком Западе! Окей, теперь мне интересно. Насколько крупный рынок DeFi?

Сумма средств, заблокированных в протоколе DeFi (или коэффициент TVL — стандартный способ измерения стоимости криптоактивов в проектах DeFi)  на данный момент составляет примерно $77 млрд, по данным портала DeFi Pulse. Если бы DeFi был банком, то находился бы на 38 месте в списке крупнейших банков США по депозитам. 

То есть не то чтобы огромный, но и не маленький.

Верно. И сумма заблокированных в протоколе средств — не единственный способ измерить рост рынка DeFi. Например, активность торговли на децентрализованных биржах выросла (в процентах) за последний год на трехзначные числа.

Или можно посмотреть на реакцию регуляторов и политиков, которые все сильнее беспокоятся по поводу DeFi. В сентябре 2021  прошла конференция по блокчейну, где выступал Майкл Хсу, действующий контролер денежного обращения США. Многие продукты DeFi напомнили ему о кредитных дефолтных свопах и других сложных производных инструментах, которые пользовались популярностью на Уолл-стрит до финансового кризиса 2008 года.

А сенатор Элизабет Уоррен, член Демократической партии, отдельно выделила DeFi на слушании о криптовалютах в декабре, назвав эту систему «самой опасной частью криптовалютного мира».

Почему люди так переживают по поводу DeFi?

Если вкратце, потому что рынок DeFi в основном не регулируется. В нем есть только небольшая часть механизмов и мер защиты прав потребителя, которые присутствуют в традиционной финансовой системе.

Можешь привести пример чего-то, что регулируется в традиционной финансовой системе, но не регулируется в DeFi?

Лучшим примером, наверное, будут стейблкоины. Стейблкоины — это криптовалюты, курс которых привязан к курсу валюты, поддерживаемой государством, например, доллару США.

Стейблкоины — важная часть рынков DeFi. Криптоинвестору ни к чему постоянно обменивать токены в доллары и назад или хранить свои активы в волатильных криптовалютах. Ему нужна криптовалюта, которая вела бы себя как стабильный доллар и которую можно использовать вообще без всякого взаимодействия с системой TradFi.

TradFi?

Так в DeFi в шутку называют традиционные финансы.

Забавно. Ладно, вернемся к стейблкоинам. Что в них такого опасного?

Ну… регуляторы утверждают, что, несмотря на название, стейблкоины на самом деле не такие уж стабильные.

Журналистка Джинна Смиалек видит причину беспокойства в том, что эмитенты стейблкоинов юридически не обязаны обеспечивать свою валюту один к одному безопасными наличными активами. Инвесторы, которые покупают стейблкоины, могут резонно предположить, что каждый USD Coin или Tether (два самых популярных стейблкоина, привязанных к доллару США) стоит $1, и что они могут обменять свои стейблкоины на реальные доллары в любое удобное время.

Но на текущий момент в законе нет требований к эмитентам стейблкоинов, связанных с обеспечением валюты. И если им будет не хватать резервов, чтобы покрыть все стейблкоины, которые они выпускают, вся система может обрушиться — если достаточное количество инвесторов решат одновременно вывести свои деньги.

Звучит так себе!

Да, будет нехорошо. Особенно из-за того, что стейблкоины — это основа торговли DeFi.  Поэтому инвесторы и регуляторы задаются вопросом, достаточно ли у основных эмитентов стейблкоинов активов для выплат держателям своей валюты в случае масштабного выкупа.

Значит, стейблкоины могут быть не такими уж стабильными. Что еще в DeFi может быть потенциально тревожным?

Криптофирмы, которые выдают кредиты, оформляют кредитные карточки и открывают сберегательные счета. У них нет того количества  механизмов и мер защиты прав, которые предлагают традиционные банки. Поэтому регуляторы в США начали борьбу с такими фирмами, утверждая, что это может быть опасно для потребителей.

Они также изучают децентрализованные биржи (DEX). В них операции происходят с помощью смарт-контрактов, а не централизованной торговой системы. Принципиальное отличие DEX от централизованных бирж в том, что они не хранят средства пользователей и не контролируют сделки.

А еще есть различные лазейки и мошеннические схемы…

Ох, просто прекрасно.

Ага. DeFi, как и криптовалюты в целом — привлекательная система для мошенников. Более $10 млрд было утеряно из-за хакерских атак и мошеннических схем в DeFi-проектах только за 2021 год. Такие данные опубликовала в отчете компания  Elliptic, которая занимается анализом блокчейна.

Обычно жертвам такого мошенничества особо некуда обратиться. И в отличие от депозитов в обычном банке, которые защищены Федеральной корпорацией США по страхованию вкладов, криптотокены невозможно заменить или вернуть.

Получается, что одна из самых стремительно развивающихся областей криптотехнологий — дико-западная версия Уолл-стрит, где нет защиты инвесторов, якобы «стабильные» валюты могут быть нестабильны и где твои деньги могут быть безвозвратно украдены в любой момент?

Резюме нелестное, но в общем довольно точное!

Зачем кому-то на такое подписываться?

По четырем причинам.

Во-первых, многим нравится DeFi, потому что это ново и никак не регулируется. Строительство совершенно новой финансовой системы с нуля — это интеллектуальное испытание, которое не встретишь каждый день. Многих людей привлекает потенциал открытого сектора и чистого листа. Смышленый трейдер или опытный финансовый инженер в DeFi сможет делать вещи, невозможные в традиционной финансовой системе. И потенциально – заработать большие деньги очень быстро.

Во-вторых, многие поклонники DeFi утверждают, что блокчейны технологически превосходят существующую банковскую систему, большая часть которой работает на древних базах данных и устаревшем коде. Большинство банковских транзакций, например, до сих пор полагаются на программы, написанные на языке COBOL, появившемся в 1960-х годах. Они говорят, что криптовалюта — первая форма денег, созданная для интернета. С ростом криптовалют понадобится новая, сетевая финансовая система для их поддержки.

В-третьих, если тебе по душе крипто/web3 видение децентрализованной экономики, DeFi — это финансовая архитектура, которая воплощает в реальность вещи, о которых ты мечтал. В традиционной финансовой системе у DAO, децентрализованной автономной организации, нет никаких шансов создать членский токен из ничего и использовать его для сбора миллионов долларов. Нельзя позвонить в JPMorgan Chase или Goldman Sachs и попросить оценить стоимость купленного в онлайн-игре лутбокса в криптовалюте. Но на платформах DeFi можно найти людей, которые готовы обменивать почти любой криптоактив на какой-то другой, без необходимости получать разрешение центральных органов.

И в-четвертых, существует и более идеалистическая когорта поклонников DeFi, которые считают, что все движется в куда более утопичном направлении.

Они говорят, что децентрализация финансов может помочь исправить ошибки текущей финансовой системы частично потому, что это ослабит влияние больших банков с Уолл-стрит на рынках и в экономике.

Как это будет выглядеть?

Фанаты уверены,  что использование DeFi может быть дешевле, эффективнее и прозрачнее, чем традиционные финансовые системы. Это становится возможно потому, что в DeFi человеческие механизмы доверия и посредники заменяются публичными блокчейнами и программным обеспечением с открытым кодом, благодаря чему уменьшается комиссия, транзакции проводятся быстрее, а лазеек для мошеннических схем становится меньше.

Они говорят, что это сделает инвестирование доступнее, предоставляя людям инструменты, которые раньше были только у профессиональных инвесторов. А из-за того, что в торговле криптовалютами можно участвовать анонимно и без одобрения банков, DeFi становится способом получения финансовых услуг для тех, кого не устраивает традиционный банковский сектор. Это поможет избежать дискриминации, не позволяющей некоторым получать финансовые услуги. 

В конечном счете, говорят оптимисты, DeFi со временем станет безопаснее и надежней, а по мере сглаживания существующих сейчас проблем привлекут больше пользователей. Они верят в то, что как web3 заменит алчные технологические платформы на коллективы, где пользователи являются и владельцами, так и DeFi заменит сегодняшние банки и брокерские операции на улучшенную, более честную систему.

Звучит круто, но я все равно переживаю. Разве мы не усвоили еще в 2008 году, к чему может привести отсутствие регулируемости финансов? Может ли DeFi спровоцировать новый финансовый кризис?

На текущий момент вероятность того, что DeFi приведет к катастрофе уровня финансового кризиса 2008 года, невелика. Это все еще сравнительно небольшая область мира криптовалют, ,что, в свою очередь, сравнительно небольшая область всей экономики. И многие из тех, кто инвестирует в DeFi сейчас — это обеспеченные люди, которые смогут выдержать даже крупные финансовые потери.

Но регуляторы не исключают, что DeFi вырастет настолько, что сможет представлять системную опасность — они с ног сбиваются, пытаясь сделать Дикий Запад криптовалют чуть менее диким.

По материалам The New York Times 
Автор: Кевин Руз

Переводил: Артем Белов
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Начнем с простого: что такое DAO?

DAO расшифровывается с английского как децентрализованная автономная организация.

А что это значит?

DAO — новый тип организационной структуры, построенный на основе технологии блокчейн. DAO часто называют «криптовым сотрудничеством», а еще «финансовым флешмобом» или «групповым чатом с банковским аккаунтом». 

В своем классическим виде DAO — это группы, который формировались для достижения общей цели. Например, инвестирования в стартапы, управления стейблкоином или покупки NFT. Компания ConsenSys, занимающаяся разработкой программного обеспечения для блокчейна, дает DAO следующее определение: «руководящие органы, которые следят за распределением ресурсов на управляемых ими проектах и ответственны за их долгосрочный успех».

DAO управляется ее же членами при помощи токенов (чаще всего). Последние наделяют своего владельца определенными правами. К примеру, возможностью распоряжаться средствами из общей казны или правом голоса при принятии решений.

Как-то расплывчато. Можно пример?

Конечно. Самый известный — это ConstitutionDAO. Так называлась группа из тысячи пользователей крипты, которые собрали за неделю сумму, превышающую $45 млн, чтобы приобрести на аукционе Sotheby’s редкий экземпляр Конституции США. Но так как группа проиграла аукцион и позже объявила о завершении проекта, то это, пожалуй, не самый лучший пример (к тому же, после того, как организаторы объявили о возврате средств участникам, история приняла грязный оборот).

Лучше расскажу о PleasrDAO. Это группа художников, предпринимателей и инвесторов, которая была основана для того, чтобы принимать участие в крупных аукционах NFT-искусства. Они потратили $5,4 млн на NFT-работу, посвященную информатору и активисту Эдварду Сноудену, а также приобрели за $4 млн альбом Once Upon a Time in Shaolin хардкор-рэп группы Wu-Tang Clan.

После покупки эти работы стали собственностью членов DAO, которые теперь могут распоряжаться ими по собственному желанию. Допустим, выставить их в какой-нибудь галерее или разбить NFT на 1000 кусочков и продать поодиночке. Или же просто запереть в реально существующем или же виртуальном хранилище. В традиционной модели DAO все эти решения были бы закреплены в базе данных блокчейн-цепи посредством системы голосования с помощью токенов.

Я понимаю, почему люди скидываются на покупку различных вещиц. Но зачем для этого требуется совершенно новая криптоструктура управления? Почему бы не воспользоваться обычным краудфандингом?

Хорошая мысль. В некоторых случаях и правда удобнее выбрать вместо DAO платформу вроде Kickstarter, поскольку использование криптовалют для сбора больших сумм денег может привести к огромным комиссиям за транзакции. Например, когда ConstitutionDAO собрала $47 млн, ее пользователи заплатили сети Ethereum около $1,2 млн в качестве комиссии.

А какие у DAO еще недостатки?

Работа с DAO показала, что децентрализованное управление на основе блокчейна организовано гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Первая DAO, которая называлась просто The DAO, собрала более $150 млн на создание своего рода краудфандинговой инвестиционной компании, а затем развалилась из-за многочисленных проблем с законом, управлением и безопасностью. Схожие проблемы возникают у многих DAO и по сей день.

DAO также могут столкнуться с правовыми трудностями, если регулирующие органы решат, что выпускаемые токены являются ценными бумагами. Тогда потребуется прохождение того же процесса регистрации, что и от компании, продающей акции или облигации. В 2017 году Комиссия по ценным бумагам и биржам США установила, что DAO Tokens, родной токен The DAO, на самом деле относится к ценным бумагам, и на него должно было распространяться законодательство о ценных бумагах.

Резкий рост числа DAO в последнее время обеспокоил регулирующие и правоохранительные органы, которые считают, что некоторые DAO могут быть просто прикрытием для мошеннических схем.

«В отдельных случаях, по мнению криптоинвесторов и представителей регулирующих органов, речь идет даже о схемах Понци, нацеленных на повышение стоимости продаваемых ими цифровых токенов», — писали мои коллеги Эрик Липтон и Эфрат Ливни в недавней статье о трудностях, с которыми сталкиваются DAO.

Даже поклонники криптовалют говорят, что DAO еще не доказали, что способны на большее, чем просто распределение криптовалюты на криптопроекты.

Грейс Ребекка Рахмани, консультант по вопросам управления DAO (да, есть и такая должность), отметила в статье 2020 года, что «разработчикам DAO не удалось создать привлекательную технологию для решения проблем общества».

Тогда почему люди присоединяются к DAO?

Их привлекает новизна. DAO всё еще находятся на ранней стадии развития, и их сторонники утверждают, что в ближайшие несколько лет появятся более продуманные версии.

Если спросить апологетов DAO, то они скажут, что DAO лучше организаций, потому что:

• теоретически, они более прозрачны, поскольку важные для группы решения принимаются по блокчейн-цепи посредством токенов и голосования, результаты которого отображаются в базе данных;

• теоретически, они более демократичны, поскольку в принятии групповых решений может участвовать каждый член DAO, а не только совет директоров или руководство;

• теоретически, более гибки и динамичны, поскольку часто ориентированы на конкретные проекты, их проще быстро создать и закрыть, при этом бюрократических проволочек гораздо меньше, чем при создании традиционного стартапа.

Почему «теоретически»?

Потому что историй успеха DAO пока не так много, и их преимущества перед обычными организациями в большинстве своем еще не проявлены в деле. Одни сомневаются, что DAO подходят для сложных бизнес-решений, другие считают, что DAO — не что иное, как хитро замаскированные финансовые пирамиды.

Действительно, некоторые DAO и правда вроде как поймали на мошенничестве. Например, AnubisDAO — DeFi-проект с собачьей тематикой, создатель которого обвиняется в хищении у вкладчиков $60 млн.

К тому же корпоративные структуры без лидеров пока что не показали себя успешно за пределами криптомира. Большинство известных на сегодняшний день DAO — это так называемые «протокольные DAO», то есть предназначенные для управления именно криптовалютными проектами. Мы не знаем, как поведет себя модель DAO, если применить ее к обычному бизнесу.

Я не разработчик блокчейна и не криптоинвестор. Я обычный человек с обычной работой, живущий обычной жизнью. С чего бы меня должны интересовать DAO?

Пока что большинство людей не сталкиваются с DAO ежедневно. Однако мне кажется, что в любом случае важно знать, над решением каких проблем трудятся разработчики. Многие из них ищут способы преобразовать уже существующие организации в DAO. В их число, вероятно, входят и те, к которым вы принадлежите или же которые вам глубоко небезразличны.

Некоторые даже предсказывают, что DAO могут сыграть важную роль в политике, создав своего рода свободный, нерегулируемый криптокомитет политических действий, который обеспечит кампании и лоббистов деньгами и поможет им организовать работу с электоратом.

В своей базовой форме DAO представляет из себя новый способ для группы людей направить большую сумму денег и организационную энергию на реализацию того или иного проекта — будь то покупка текста Конституции, создание новой социальной сети или влияние на выборы. Это новая, революционная идея, и было бы разумно следить за ее эволюцией.

А как еще используют DAO? Какие самые прикольные варианты?

Поклонники криптовалют начинают экспериментировать с «социальными DAO» — это своего рода социальные клубы, принадлежащие сообществу, за вступление в которые нужно платить (в виде покупки токенов).

Наиболее известная социальная DAO называется «Друзья с привилегиями» (Friends With Benefits), которая насчитывает тысячи членов и недавно привлекла $10 млн от инвесторов, включая венчурную компанию Andreessen Horowitz.

«Друзей с привилегиями» сравнивают с «децентрализованным Soho House», чем-то вроде загородного online-клуба. Чтобы стать его членами необходимо купить определенное количество так называемых токенов $FWB. (В настоящее время полное членство стоит 75 токенов $FWB, или около $4000.) После вступления приходит приглашение в чат Discord, где участники обсуждают криптовалюты, обмениваются предложениями о работе и советами по инвестированию, а также проводят собрания для обсуждения будущих планов группы. Ее члены устраивают внутренние вечеринки на крупных криптоконференциях, а также организуют встречи в своих городах.

Погоди, я думал, крипта за децентрализацию управления и равные условия для всех. Как сюда вписывается закрытый клуб, членство в котором стоит $4000?

У Алекса Жанга, одного из руководителей Friends With Benefits, есть ответ на этот вопрос. Он считает, что в большинстве случаев, для FWB в том числе, цена токенов изначально была довольно низкой. Она росла по мере того, как со временем увеличивалась ценность членства — реальная или предполагаемая. Важно помнить, что токены — это актив, а не обычная периодическая плата за право быть членом, как в других видах общественных организаций. Если потребуется, то токены всегда можно продать. Тем не менее, для DAO важнее быть открытыми для тех, кто не может позволить себе их приобрести. Например, мы выплачиваем токены FWB писателям, кураторам, дизайнерам, волонтерам и другим лицам, которые способствуют выполнению нашей миссии, даем им возможность проявить себя и стать владельцами доли в сообществе.

Похоже, дела в DAO порой идут очень путанно, в некоторых случаях это вообще мошеннические схемы. А те DAO, которые занимаются чем-нибудь интересным, требуют большие деньги за членство. Что-то хорошее будет? Если DAO такие бесполезные, зачем же инвесторы их спонсируют и почему люди в них вступают?

Как и любой другой криптопроект, DAO привлекают людей по самым разным причинам: спекулятивная игра, погоня за трендами и утопизм.

В среде более серьезно настроенных сторонников DAO часто говорят о коллективной собственности. Как и апологеты web3, поклонники DAO считают, что нам нужна радикально иная модель собственности для следующего этапа развития интернета. DAO, по их мнению, могут позволить нам создать новый набор организаций и платформ, которые управляются их пользователями, регулируются справедливыми и прозрачными способами и зародились внутри интернета.

Например, можно создать социальную сеть, управляемую DAO, где пользователи могут голосовать за удаление определенных типов провокационных сообщений или выдавать жетоны людям, разместившим много ценного или познавательного контента. Или DAO-модифицированную версию облачных сервисов Amazon (AWS) , управляемую сообща, каждый член которой вносит свой вклад в создание новых функций и поддержание работы сети.

Венчурный капиталист и криптоинвестор Крис Диксон недавно заявил, что DAO «могут помочь скорректировать курс интернета к его первоначальному, идеалистическому видению: власть и деньги оттеснены к краям, сети растут и процветают вместе, равные условия для талантов в любой точке мира, процветающий творческий средний класс, и в целом разнообразное и интересное место».

Однако, безусловно, все может превратиться в дорогостоящий, неуправляемый бедлам, поскольку проблемы DAO связаны с объединением группы людей для достижения общей цели, вне зависимости от того, идет ли речь о криптовалюте или нет.

По материалам The New York Times 
Автор: Кевин Руз

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Все вокруг говорят о web3. Что это такое?

Так некоторые разработчики окрестили идею нового интернета, построенного на основе децентрализованного блокчейна — системы общего учета трансакций, которой пользуются такие криптовалюты, как биткоин и эфириум.

Само слово уже давно витало в воздухе, но активные разговоры о web3 начались только где-то в прошлом году. Инвестор Паки Маккормик, один из популяризаторов web3, дает ей следующее определение: «Это интернет разработчиков и пользователей, который управляется с помощью токенов».

Сторонники web3 считают, что она будет принимать самые разные формы. К ним относятся децентрализованные социальные сети, видеоигры вроде play-to-earn, которые вознаграждают игроков криптовалютными токенами, и платформы NFT, позволяющие людям покупать и продавать фрагменты цифровой культуры. Идеалисты утверждают, что с появлением web3 интернет, каким мы его знаем, исчезнет — падут традиционные системы контроля, и мы вступим в эпоху новой цифровой экономики, где уже не будет нужды в посредниках.

Одни критики web3 убеждены, что это не более чем ребрендинг криптовалюты, который призван избавиться от культурного и политического багажа отрасли и убедить людей, что блокчейн — это естественный этап развития информационных технологий. Другие полагают, что речь идет об антиутопическом платном интернете, где любой вид деятельности и каждое социальное взаимодействие становится предметом купли- продажи.

Почему так много людей внезапно начали обсуждать web3? 

Отчасти дело как всегда в хайпе, маркетинге и боязни пропустить самое интересное.

Однако шум вокруг web3 объясняется еще и объемами денег, талантов и энергии, которые вливаются в криптовалютные стартапы на фоне многолетнего бычьего рынка криптовалют (состояние рынка, на котором цены растут — прим. Newочём). Только в 2021 году венчурные фирмы вложили в проекты, связанные с криптовалютами, более $27 млрд — больше, чем за все предыдущее десятилетие, — и львиная доля капитала пошла в проекты web3. Некоторые крупные технологические компании, такие как Twitter и Reddit, также начали экспериментировать со своими собственными проектами web3.

Это слово стало магнитом для талантливых специалистов в сфере технологий, и многие сотрудники компаний-техногигантов уходят со стабильной непыльной работы, чтобы попытать счастья в web3.

Я хочу понять, что такое web3. Но давай начнем с web1 и web2 — расскажи о них.

Web1 в привычном нарративе — это интернет 1990-х и начала 2000-х годов. Интернет блогов, форумов и только начинавших появляться порталов — таких, как AOL и CompuServe. Во времена web1 пользователи в основном просто читали веб-страницы, в основном созданные при помощи «открытых протоколов», таких как HTTP, SMTP и FTP. (Открытый протокол — это часть веб-инфраструктуры, которая не принадлежит только одной компании, про концепцию открытых протоколов будет чуть позже.)

Web2 стал следующим этапом развития интернета, отсчитывать который принято приблизительно с 2005 года. Эта фаза характеризовалась появлением таких социальных сетей, как Facebook, Twitter и YouTube. В web2 (или Web 2.0, как его тогда чаще всего называли) пользователи начали создавать и размещать свой собственный контент, активно вовлекаясь в события интернет-пространства, а не пассивно потребляя размещенную там информацию. Однако большая часть интернет-жизни в итоге оказалась монетизирована и поделена между собой крупными компаниями. Им и ушла большая часть, если не вся, денег и контроля.

При web3 централизованные, корпоративные платформы сменятся открытыми протоколами и децентрализованными, управляемыми пользователями социальными сетями, в которых будет сочетаться открытая инфраструктура web1 и активное участие людей в жизни интернет-сообщества web2.

Криптоинвестор Ли Цзинь и писательница Кэти Пэрротт обрисовали web3 следующим образом: «Если в эпоху до интернета/эпоху web1 предпочтение отдавалось создателям контента, а в эпоху web2 — платформам, то следующая волна инноваций, известная под названием web3, призвана склонить чашу весов в вопросах власти и прав собственности в сторону создателей контента и пользователей».

Звучит… вдохновляюще, но расплывчато. Как сторонники web3 представляют себе это на практике?

Они утверждают, что интернет на основе блокчейна улучшит нынешний интернет по нескольким параметрам.

Во-первых, по их словам, платформы web3 могут дать создателям контента и пользователям возможность монетизировать свою деятельность так, как это не позволяют нынешние мегаплатформы.

В настоящее время тот же Facebook зарабатывает деньги, агрегируя данные пользователей и продавая таргетированную рекламу. В мире web3 Facebook мог бы разрешить пользователям монетизировать свои данные или даже получать криптовалютные «чаевые» от других пользователей за размещение интересного контента. Web3-версия Spotify позволила бы фанатам вкладываться в начинающих исполнителей, становясь их покровителями в обмен на процент от потоковых отчислений. А владельцами web3-Uber были бы водители сети.

Мэтт Левин, обозреватель Bloomberg, сформулировал это следующим образом: «Основная идея Web3 в том, что любой продукт является потенциальной инвестицией».

Во-вторых, утверждают защитники новой версии интернета, платформы web3 были бы демократически управляемыми, чего нельзя сказать о платформах web2.

Такие интернет-гиганты, как Facebook и Twitter, по сути, являются автократиями. Они могут в одностороннем порядке изымать имена пользователей, банить аккаунты или менять правила пользования соцсетью по своей прихоти. Социальная сеть на основе блокчейна могла бы делегировать эти решения пользователям, которые бы решали такие вопросы голосованием.

В-третьих, продолжают апологеты web3, она будет меньше зависеть от рекламных бизнес-моделей, чем web2. В результате будет больше конфиденциальности, но меньше трекеров и целевой рекламы, преследующих нас повсюду, и меньше гигантских компаний, крадущих личные данные пользователей.

Конечно, образ идеалистического будущего при web3 рисуется в основном людьми, которые финансово заинтересованы в его реализации. В реальности всё может быть совсем иначе.

А уже сейчас есть пример приложения web3?

В пример часто приводят Axie Infinity — это видеоигра, разработанная вьетнамской студией Sky Mavis, в которой используются NFT и криптовалюты на базе эфириума. С ее помощью игроки получают настоящие деньги за достижение внутриигровых целей.

В игре игроки могут «выращивать» персонажей, называемых Axies, и использовать их в сражениях с другими игроками. Они также могут собирать виртуальные земли в виде NFT и зарабатывать цифровые денег под названием Smooth Love Potion, или SLP, которые можно обменять на криптовалютной бирже. (В своей прошлогодней статье писатель Кейси Ньютон назвал игру «покемоном на блокчейне».)

Axie Infinity привлекла миллионы геймеров, в том числе несколько человек с Филиппин, которым она приносит основной заработок. Однако зависимость игры от криптовалютных токенов делает ее нестабильной, и игроки могут потерять деньги, если стоимость токенов упадет, как и произошло в прошлом году.

Ты прямо азартные игры описал.

Есть немного. Но азартные игры — это невероятно успешная индустрия! И защитники web3 поспорили бы с тобой и сказали, что если ты проводишь за видеоиграми бесконечные часы, то у тебя хотя бы должна быть возможность получать за это деньги.

А есть еще какие-то приложения, которые помогут мне понять, чем вызван хайп вокруг web3?

Есть. Пример не такой яркий как видеоигра, но, думаю, Helium хорошо демонстрирует, чем web3 отличается от старых технологий.

Helium — это беспроводная сеть, работающая на криптовалюте и созданная на основе краудсорсинга. Люди регистрируются там, чтобы поделиться домашним или офисным Wi-Fi. Для этого они используют специальное устройство, подключаемое к компьютеру или маршрутизатору. Пользователи делятся Wi-Fi и получают за это токены Helium. Чем чаще используются их хотспоты, тем больше у них токенов. На сегодняшний день сеть Helium насчитывает более 500 тыс активных хот-спотов, многие из которых подключены, например, к парковочным счетчикам и электрическим самокатам.

Аналогичную сеть без криптовалюты можно создать, если ходить от двери к двери и предлагать людям делиться своим Wi-Fi. Или если вы крупная телекоммуникационная компания вроде Verizon или AT&T и в состоянии потратить миллиарды долларов на создание сети Wi-Fi. А вот Helium удалось построить сеть без огромных затрат, дав людям возможность зарабатывать криптовалютные токены за добавление новой точки доступа к сети, используя популярность криптовалют для финансирования того, что компания и так собиралась создать.

Значит, отчасти привлекательность web3 заключается в том, что она побуждает людей делать то, чего они в противном случае могли бы не делать, например, играть в видеоигры или делиться Wi-Fi с незнакомцами?

Отчасти. Но для защитников web3 эти примеры только верхушка айсберга.

Мы сейчас уйдет в глубокую теорию, но некоторые верят, что web3 может стать основой нового, токенизированного общества.

«Web3 в недалеком будущем будет вмещать в себя наши финансовые учреждения, социальные взаимодействия, личные идентификаторы и многое, многое другое», — заявила недавно в интервью TechCrunch криптоинвестор Лиор Мессика.

В среде поклонников web3 много говорят о «децентрализованной идентификации» — идее о том, что в будущем у всех нас будет своего рода репутационный балл, состоящий из подсчета на основе блокчейна выполненной нами работы, посещенных мероприятий и проектов, в которые мы внесли свой вклад. Это, по сути, навечно зафиксирует нашу активность в интернете, и к ней всегда смогут обратиться другие люди, чтобы решить, стоит ли нас нанимать на работу, доверять какое-то задание или же идти на свидание.

Звучит пугающе. Вроде в сериале «Черное зеркало» был эпизод с похожим сюжетом?

Ага, был. Долговечность хранения информации в web3, а также ее зависимость от волатильных криптовалютных рынков, одна из причин того, что этот грандиозный замысел встретил столь сильное сопротивление.

Писатель и разработчик Робин Слоун, например, писал, что возможность удалять данные — по его словам, «действие, противоположное сути web3» — это лучшее, что есть в современном интернете.

Стивен Дил, программист и открытый противник криптовалют, пошел еще дальше, назвав web3 «гиперфинансиализацией всего человеческого существования».

Можно! А как еще критикуют web3?

Некоторые скептики полагают, что web3 просто не имеет смысла с технической точки зрения. Они отмечают, что блокчейн значительно медленнее и менее производителен, чем стандартные базы данных, а популярные сегодня блокчейны даже не могут справиться с тем объемом данных, который ежедневно проходит через Uber, Facebook или YouTube. Критики заявляют, что для бесперебойной работы web3-сервисов нужно централизованное управление, а это идет вразрез с самой идеей web3.

Есть и такие, которые убеждены, что web3 — это попытка богатых инвесторов на словах поддержать децентрализацию, создавая при этом новые централизованные сервисы, находящиеся под их контролем. По сути, инвесторы становятся новыми посредниками.

Не про это ли Дорси яростно строчил в Twitter?

Да. Дорси — бывший исполнительный директор Twitter — большой поклонник биткоина, который, по его мнению, заменит доллар и приведет к миру во всем мире. И, как многие поклонники биткоина, он скептически относится к другим криптовалютам, включая эфириум — блокчейн, на котором работает большая часть экосистемы web3.

В декабрьской серии твитов Дорси раскритиковал web3, заявив, что это «централизованная структура под другим названием». Он также прошелся по Andreessen Horowitz, известной венчурной фирме, которая инвестирует значительные средства в проекты web3, заявив, что их видение web3 отнимет контроль у пользователей и передаст его в руки богатых инвесторов и централизованных технологических платформ.

А как о web3 отзываются регуляторы?

Пока в основном молчат, хотя эта тема поднималась на недавних слушаниях в Конгрессе США.

Однако отрасль может столкнуться с препятствиями, когда регулирующие органы начнут уделять ей серьезное внимание. Одна из потенциально серьезных проблем заключается в том, что криптовалютные токены — критически важные для многих приложений web3 — в настоящее время находятся в «серой зоне» законодательства США. Некоторые представители регулирующих органов, включая Гэри Генслера, главу Комиссии по ценным бумагам и биржам, утверждают, что многие токены являются незарегистрированными ценными бумагами, и что платформы, предлагающие токены, должны подчиняться тем же правилам, что и компании, выпускающие акции и облигации.

Криптокомпании парируют, говоря, что токены следует рассматривать как новый вид активов, на который не распространяются существующие законы о ценных бумагах. Но неясно, выиграют ли они этот спор. И если американские web3-стартапы будут обязаны рассматривать свои токены как ценные бумаги, то многим из них, возможно, придется закрыться, переориентироваться на другой продукт или переехать в другую страну.

Как web3 связана с метавселенной — еще одним новомодным словечком, от которого теперь спасу нет?

Метавселенной нынче называют иммерсивные цифровые миры, в которых пользователи могут общаться, играть в игры, посещать собрания и заниматься другими делами вместе. Именно такую концепцию изложил Марк Цукерберг, когда объявил, что Facebook меняет свое название на Meta. Некоторые сторонники криптовалют считают, что web3 является важной частью метавселенной, поскольку она позволяет создавать метавселенные, которые не контролируются одной компанией и не подчиняются единому своду правил.

Многие объекты в метавселенной могут стать одновременно и криптовалютными токенами, если сторонники web3 добьются своего. Аватар в метавселенной может быть NFT. Дом в метавселенной может быть снабжен токенами управления или давать право на вступление в соседскую DAO. Ипотека на этот дом может быть даже упакована в токен ипотечной ценной бумаги и продана на децентрализованной бирже.

Все. Я запутался.

Оно и понятно. По правде говоря, это все в основном лишь рассуждения, и до того момента, как они реализуются еще полным-полно времени во всем разобраться.

А пока просто смирись, что слово web3 ты будешь еще часто слышать в ближайшие несколько лет, пока люди будут пытаться разобраться в мире новых впечатлений, платформ и возможностей для заработка, которые пытаются создать криптоэнтузиасты.

По материалам The New York Times
Автор: Кевин Руз

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова