Создавать в соцсетях иллюзию счастливой, удавшейся жизни — избитый прием.
В 2019 году в интернете нужно быть грустным. 

Мало какой популярный аккаунт в соцсетях обходится без «модных» сейчас душевных страданий. Кто-то ретвитит жизненную запись с аккаунта So Sad Today (на момент публикации статьи 855 тыс. подписчиков), кто-то обязательно напишет «та же фигня» под постом пользователя MyTherapistSays в Instagram (в настоящее время 3,6 млн подписчиков). Недавний скетч Тима Робинсона из шоу I Think You Should Leave увековечил следующую мысль: если и публиковать фотографии, где выглядишь хорошеньким и радостным, то с самокритичной подписью. 

Эпоху интернет-грусти характеризует чувство, обратное тому, что называют FOMO (англ. fear of missing out ‘страх что-то упустить’). По негласной договоренности теперь в интернете круто выражать JOMO (англ. joy of missing out ‘радость от того, что всё упускаешь’), подавая это под видом социофобии. Впрочем, постоянные публикации о том, что нам грустно или тревожно, могут делаться напоказ, как посты с хештегом #posivibes в рамках культуры self-care (англ. ‘заботы о себе’), которая уже порядком поднадоела.

А сколько было кампаний, призывающих открыто говорить о своем психическом здоровье. Коллективный разум соцсетей бросился выражать свои подлинные эмоциональные переживания с целью показать, что психические проблемы — это нормально, сформировать к ним сочувственное отношение и развеять негативные стереотипы. Однако в спешке мы могли забыть о фундаментальных различиях между печальным настроением и терминами для диагностики психических расстройств: «тревожностью», «депрессией» и т. д. 

«Люди называют депрессией грусть, а тревожностью волнение, хотя их проблемы часто никак с психологическими расстройствами не связаны. Если здоровый человек убежден, что у него депрессия, он начинает узнавать себя в постах, приукрашивающих заболевание. Это только сильнее все усугубляет», — считает Джинан Дженнифер Джадайел, аспирантка Международной школы в Ливане и соавтор исследования 2017 года, в ходе которого ученые отслеживали в соцсетях публикации о психическом здоровье.

Соцсети все больше стирают грань между подлинным и показным — порой не может разобраться даже сам человек. Желание написать о том, что постоянно расстраивает, может казаться настоящим, но для некоторых это всего лишь новый способ стать в интернете своим.

Не поймите нас неправильно: по всем данным, еще никогда о проблемах с психикой не говорило столько людей — особенно молодых, которых в социальных сетях большинство.

Недавнее исследование центра Пью показало, что 7 из 10 подростков считают тревожность и депрессию самыми большими проблемами своих сверстников. Журнал Американской медицинской ассоциации проанализировал данные центров по контролю и профилактике заболеваний и выявил резкое увеличение числа самоубийств среди американцев в возрасте от 15 до 24 лет. Центры приводят и постоянно мелькающие данные о том, что в любой отдельно взятый год от психического заболевания страдает каждый пятый американец — не только молодые люди. Американская психиатрическая ассоциация сообщает, что число бэби-бумеров, страдающих от тревожных расстройств и депрессии, тоже выросло.

Мы и правда переживаем и падаем духом чаще, чем когда-либо, — уж точно более открыто об этом говорим. Однако мода на интернет-грусть может привести к некорректной самодиагностике и непреднамеренной банализации серьезных заболеваний.

«Все больше подростков убеждены, что депрессия, анорексия или тревожное или биполярное расстройства — это „круто“, что это делает тебя „особенным“», — рассуждает Рола Джадайел, соавтор исследования, профессор естественных наук в Баламандском университете (Ливан). 

В работе изучались посты из Tumblr и Instagram, которые явным образом идеализируют проблемы с психикой при помощи ряда хэштегов. Исследователи предполагают, что из-за привлекательного изображения больше людей примеряют на себя искаженное представление о психических расстройствах, — а это может нанести массу вреда.

«Некоторых людей — прежде всего, молодых — так и тянет присоединиться к какой-нибудь группе. И кажется, что в группу людей с социофобией или депрессией попасть несложно», — объясняет Наташа Трейси, которая и сама сформировала онлайн-сообщество вокруг блога и книги Lost Marbles о личном опыте жизни с тяжелым биполярным расстройством. 

В наши циничные времена посвященные тревожности и депрессии мемы, твиты, посты в Instagram и TikTok — это не только способ почувствовать себя лучше. Откровенность вызывает доверие — особенно у молодежи, отчаянно ищущей искренности и понимания в виртуальной социальной среде, которая только и делает, что извращает их.

Это не значит, что в интернете не стоит открыто говорить о психических проблемах. Трейси считает лишь, что популярные рассуждения о психическом здоровье часто слишком далеки от истины — а значит, бесполезны.

«В сознании общественности психические расстройства сводятся к легкой тревожности и дыхательным упражнениям, — рассказывает она. — Распространяются описания психических заболеваний, которые совсем не похожи на переживания тех, у кого эти заболевания действительно есть. При сильном тревожном расстройстве одними дыхательными упражнениями не отделаешься».

То, что со стороны кажется незначительным симптомом, сам больной может переживать очень остро, и только психиатр или психотерапевт способен правильно оценить последствия заболевания. Проблема не в том, что люди рассказывают о психических расстройствах в соцсетях, а в том, что они их романтизируют и приписывают себе симптомы без необходимого контекста. Безусловно, не каждый пост может нанести серьезный вред — есть масса нюансов и градаций. 

Согласно исследованию Баламандского университета, самые опасные и сильные по воздействию посты определяются двумя факторами: в них присутствуют художественные изображения и герой, которому можно сопереживать. Именно поэтому в основном изучались «фотоцентричные» соцсети вроде Tumblr и Instagram: там публикации находят наибольший отклик у пользователей. Кроме того, эти сервисы очень популярны у подростков — а они наиболее уязвимы. 

В исследовании практически не анализируются видеоматериалы, но авторы полагают, что контент такого типа усиливает воздействие факторов. С момента публикации работы Tumblr вышел из моды, и юные инфлюенсеры перекочевали в TikTok и Snapchat. Эти платформы изначально созданы для распространения видеоконтента, который рассчитан на то, чтобы зрители сопереживали автору, вдохновлялись его примером. 

Вот где таится настоящая опасность.

Поскольку задействованы визуальный ряд и авторитет инфлюенсеров, разумно предположить, что аккаунт бренда Sad Society (99 тыс. подписчиков), футболки с надписью Anxiety Queen (англ. ‘королева переживаний’) или кулоны в честь мнимого психического расстройства могут быть куда вреднее, чем пустяковый твит, где лень выдают за клиническую депрессию.

Долгая история интернет-грусти

Идея о красивой подростковой трагедии, мягко говоря, не нова. В школах проходят «Ромео и Джульетту» — считай, историю о хипстерах, которые романтизировали самоубийство задолго до того, как это стало популярно в интернете. Свои модные страдания были и в 90-х.

«Явление существует столько же, сколько существуют подростки, — считает профессор Корнелльского университета Дженис Уитлок, она изучает влияние соцсетей на психические расстройства. — В 90-х шли соревнования за титул самого депрессивного: кто самый грустный, самый нервный, у кого семья паршивее? Стигматизация тоже присутствовала, но в небольших сообществах выясняли, кому хуже. Теперь для этого есть новые площадки».

В соцсетях полным-полно сообществ, где идея посоревноваться, чье горе более горькое, со скоростью света достигает беспрецедентное количество человек. Это не всегда плохо, но виральность этого процесса несомненна.

У интернет-грусти тоже есть свои корни: ее — из искренних побуждений — продвигало сообщество Internet Sad Girls, определявшее сетевую культуру в момент ее зарождения. Десять лет назад эстетика бледных, меланхоличных, на всех обиженных пользовательниц Tumblr с претензией на талант была так популярна, что даже породила своих поп-звезд (например, Лану Дель Рей). У «грустных девчонок из интернета» был не только свой манифест, но и целая феминисткая философия. Трактат под названием Sad Girl Theory написала художница Одри Уоллен (в Instagram ее зовут Tragic Queen — «скорбная королева»). 

Трактат не то чтобы однозначно поддерживал движение, но утверждал, что тренд на грустных девчонок — форма политического протеста. Молодые девушки наконец-то получили возможность свободно выражать свои страдания под гнетом патриархальной диктатуры через творчество и сетевой образ. Это стало толчком к появлению таких сообществ, как Sad Girls Club (170 тыс. подписчиков в Instagram), которое помогает цветным женщинам с психическими расстройствами найти поддержку других людей.

Его основательница Элис Фокс раньше тоже ассоциировала себя с этим движением — больше разобраться с проблемами никто не помогал. «Раньше быть „грустной девчонкой“ было стыдно. Сейчас сообщество восстановило свое имя и стало уютным местом, где тебя примут, где можно не скрывать свои проблемы и объединяться с другими», — утверждает она.

Субкультура выросла, стала популярной среди знаменитостей и в интернете, а затем, по иронии, привела к лицемерной меркантилизации как грусти, так и заботы о себе, что абсолютно противоположно первоначальному замыслу. 

«Иногда меня беспокоит, что людей втягивают в обсуждение психического здоровья по неправильным причинам. Компании пытаются нажиться на движении грустных девчонок, однако их интерес недолговечен», — поясняет главный редактор Sad Girls Club Амани Ричардсон. 

«К сожалению, для некоторых идеализация психических расстройств — это тренд, приносящий больше подписчиков, создающий ложное ощущение возросшей популярности», — добавляет Рола Джадайел. 

Впрочем, дело не только в молодых инфлюенсерах. Хотя намерения у них самые благие, свой вклад в идеализацию явления вносит все больше знаменитостей, — за счет «откровений» о том, как они сами справляются с тревожностью и депрессией. По сути, знаменитостей боготворит все та же молодежь, уязвимая перед лицом идеализируемых проблем. А трудности знаменитостей подаются как вдохновляющие истории, упускающие из виду суровые реалии жизни тех, кто сталкивался со схожими расстройствами по-настоящему. 

«Проблема в том, что люди, которые, как и я, страдают от тяжелых заболеваний — от биполярного расстройства, например, — не узнают себя в растиражированном образе психически нездорового человека. Мою ситуацию он не отражает, — объясняет Трейси. — Людям хочется подсластить пилюлю — в конце, дескать, все будет хорошо. Однако реальность такова: многим заболевшим никогда не добиться ремиссии, которая доступна людям с менее серьезными расстройствами». 

Между идеализацией и борьбой со стереотипами 

Не существует дешевого и сердитого способа выражать интернет-грусть добросовестно. «В Сети идет как идеализация, так и борьба со стереотипами, а очевидные примеры обоих явлений позволяют людям получить от окружающих необходимую поддержку, — поясняет профессор Уитлок из Корнеллского университета. — Однако существует обширная серая зона, и ответ на вопрос, чего больше: вреда или пользы, зависит от читателя и его личного восприятия». 

О полномасштабном искоренении речь не идет — это просто невозможно, даже если очень захотеть. Как и многое в 2019 году, явление нужно тщательно изучить. Чтобы не скатиться в идеализацию, у себя в блоках Трейси старается не терять связь с реальностью и пережитым опытом, не приукрашивая ситуацию, когда ей становится некомфортно. 

«Как только это удается, позитивные и негативные последствия онлайн-разговоров о психических заболеваниях исчезают, поскольку начинается настоящая дискуссия», — объясняет она. 

Ричардсон тоже уверяет, что Sad Girls Club внимательно следит за стилем своих публикаций, чтобы они не состояли только из успокаивающих и «продающих» словечек вроде self-care и self-love (англ. ‘забота о себе’ и ‘любовь к себе’). 

И Уитлок, и женщины из Sad Girls Club подчеркивают: важно следить за тем, что происходит после того, как человек получил виртуальную поддержку в этих интернет-сообществах. «Не исчезает ли эффект от такой поддержки слишком быстро? Приводит ли он к существенным переменам в поведении оффлайн, которые помогут людям поправиться? Растет ли вероятность, что они обратятся к психологу? Я не знаю. Но вопросы эти чрезвычайно важны», — убеждена Уитлок. 

Какая интернет-грусть нам действительно пригодится?

Есть надежда, что и пользователи, и создатели соцсетей постепенно начинают осознавать, чем может обернуться безответственное следование тренду, когда речь идет о культуре интернет-грусти. 

Блокировать контент, способствующий идеализации психических расстройств, пытались в Instagram: в частности, были заблокированы известные проблемные хэштеги вроде #proana (в поддержку анорексии), а на первое место продвигаются только те посты с хэштегом #socialanxiety (англ. ‘социофобия’), где содержатся просьбы о помощи, а не реклама одежды. Даже Tumblr — пусть он и близок к исчезновению – ужесточает свою чрезвычайно либеральную внутреннюю политику, продвигая страницы групп поддержки и тематические ресурсы для всех, кто вбивает в поиск тег #suicide (англ. ‘самоубийство’). 

Закономерности, из-за которых ситуация вышла из-под контроля, способны нас и приструнить: перемены в культуре соцсетей могут частично решить проблему, которую сами породили. Люди от природы не только приспосабливаются к новым условиям, но и выстраивают свои собственные в соответствии с потребностями, — а в виртуальном мире и подавно. 

«Приспособляемостью обусловлены наши лучшие и худшие черты, — считает Уитлок. — Мы можем легко позабыть, что полезно для здоровья, можем быстро привыкнуть к по-настоящему нездоровой среде. Порой даже кажется, что все идет как надо, — хотя на самом деле это не так». 

По материалам Mashable
Автор: Джесс Джохо

Переводили: Анастасия Ященко, Екатерина Кузнецова и Влада Ольшанская
Редактировал: Александр Иванков

В ухудшении здоровья размещенных на Кубе американцев винят «неизвестный источник энергии». Настоящая причина может быть куда любопытнее.

Впервые пронзительный звук высокой частоты услышали два сотрудника только что открытого посольства США в Гаване. Это случилось в конце 2016 года, вскоре после избрания Дональда Трампа президентом. Звук появился у них дома, в зеленых районах на западе города. Если перейти в другую комнату или выйти на улицу, он прекращался. Пострадавшие считали, что звук искусственный, что это такая форма притеснения иностранных дипломатов. Примерно тогда же у них начались многочисленные симптомы: головные боли, усталость, головокружение, спутанность сознания, потеря слуха, тошнота. 

Тридцатого декабря 2016 года в известность поставили поверенного в делах Джеффри Делорентиса и начальника службы безопасности Энтони Спотти. К тому времени уже третий работник посольства, живший в том же районе, услышал звук и заметил у себя указанные симптомы. Делорентис отправил всех троих на осмотр к отоларингологу в Университет Майами. Врач констатировал у них повреждение вестибулярного аппарата. 

Сообщения о недомогании после контакта с неизвестным звуком начали поступать и от других дипломатов, проживавших в Гаване. Один из них, сотрудник иностранного МИДа, рассказал, как однажды в марте проснулся от какого-то скрежета. «Меня парализовало, — заявил он. — Когда раздался этот звук, я не смог пошевелиться. Не мог подняться, пока он не утих». В последующие дни у него звенело в ушах, он ощущал сильнейшую усталость, совершал много ошибок на работе, стал остро реагировать на громкие звуки и яркий свет. 

До конца месяца Делорентис собрал совещание старших дипломатических работников и сообщил о происходящем. Он настаивал, что делиться этой информацией нельзя ни с кем — даже с родными. Это усугубило ситуацию: дипломаты только сильнее встревожились. Совсем скоро пришлось созвать открытое совещание для всех служащих американской дипмиссии. В помещение для работы с секретными документами — святая святых для передачи конфиденциальной информации — набилось больше 60 человек. Им сообщили о звуках и симптомах, предложили пройти осмотр. Этой возможностью воспользовались почти все присутствовавшие, а также их близкие. 

«В посольстве царила атмосфера истерии и озабоченности, — утверждает другой чиновник, в то время работавший в Гаване. — „Истерия“, пожалуй, неправильное слово. Скорее, озабоченность и страх — мол, „почему нам рассказали только сейчас?“. Посол изо всех сил пытался развеять страхи: „Хотите пройти осмотр — сделаем. Отправить семью в Штаты — пожалуйста“.

У двенадцати из восьмидесяти осмотренных были установлены те же симптомы, что за несколько месяцев до этого появились у первых двух дипломатов. Однако не все слышали необычные звуки, а те, кто слышал, описывали совершенно другие, не такие резкие: как будто из машины с одним открытым окном.

В апреле Делорентис созвал совещание с послами Канады, Великобритании, Франции и других стран — союзниц США. От своих сотрудников никто сообщений о похожих симптомах не получал. Однако, когда посол Канады передал эту информацию своим подчиненным, с просьбой организовать медосмотр обратились 27 человек. У двенадцати выявили тот же набор симптомов, что и у американцев. 

К августу 2017-го о симптомах сообщили уже 16 человек из числа американских дипработников и членов их семей. Некоторые настаивали, что отоларинголога для лечения недостаточно. У дипломата, с которым я общался для этой статьи, к симптомам добавились зрительные нарушения, головокружение и прогрессирующие когнитивные расстройства. Глава медицинского отделения Государственного департамента договорился, чтобы пострадавшие прошли лечение в Центре нейротравматологии при Пенсильванском университете. Примерно в то же время история наконец стала достоянием общественности. В новостных репортажах цитировалась официальная версия: симптомы появились в результате звуковых атак с использованием невидимой силы — как в «Звездных войнах», только по-настоящему. 

«Ответственность за поиск виновных в этих покушениях на здоровье наших служащих мы возлагаем на кубинские власти», — заявил Рекс Тиллерсон, в то время занимавший должность госсекретаря США. Вскоре Тиллерсон отдал распоряжение о возвращении на родину практически всех американцев, работавших в посольстве, вместе с семьями, кроме минимально необходимого персонала. Затем США выслали 15 кубинских дипломатов из посольства в Вашингтоне, выпустили официальное предупреждение для американских туристов и ввели новые ограничения на поездки между странами.

При всей своей фантастичности заявление о невидимом оружии приобрело тень научной достоверности в феврале 2018 года, когда журнал Американской медицинской ассоциации опубликовал исследование, проведенное медиками из Пенсильванского университета. «Похоже, что обследованные пережили повреждение ряда крупномасштабных функциональных сетей головного мозга», — говорилось в статье. Не обнаружив явных признаков вирусного или химического происхождения симптомов, исследователи оставили без ответа вопрос о том, как подобное повреждение можно было получить. Они изначально исходили из того, что симптомы вызвал «неизвестный источник энергии, действие которого воспринималось как акустические и вибрационные явления». 

С этого момента освещать теорию о «неизвестном источнике энергии» начали крупные новостные компании, — в частности NBC и The Times. Совсем недавно, 17 марта, программа 60 Minutes выпустила в эфир сюжет под названием «Охота на американцев». Корреспондент Скотт Пелли заявил, что дипломаты «получили серьезные травмы головного мозга», и отметил, что ФБР «расследует достоверность версии о том, что этих американцев атаковали загадочным оружием, не оставляющим следов». Атаки, — произнес Пелли своим фирменным баритоном, — похоже, представляют из себя «план враждебного государства, направленный против американцев, работающих за рубежом». 

И все же через два с половиной года после первых сообщений о необычных звуках и недомогании, как минимум шести визитов на Кубу агентов ФБР, исследования пенсильванских медиков, еще одного исследования, проведенного отоларингологом из Университета Майами, и создания Госдепартаментом «спецгруппы реагирования на инциденты, повлекшие за собой вред здоровью», заявления об атаках невидимым оружием не только не подтвердились, но и активно оспариваются известными физиками и инженерами в США и за рубежом. 

Тем временем десятки ведущих неврологов, психиатров и психологов предложили альтернативную версию: обнаруженные у дипломатов симптомы в первую очередь носят психогенный (или «функциональный») характер. Если так, то симптомы были вызваны не каким-то секретным высокотехнологичным оружием, а той же совокупностью психоневрологических процессов — подсознательных, но чрезвычайно мощных, — что стоят за гипнозом и эффектом плацебо. Другими словами, это расстройства не «аппаратной» части мозга, а его «программного обеспечения». Это не объективные повреждения структуры мозга, а хронические изменения в его функционировании, — как правило, в результате заболевания, травмы или стресса. 

Тот факт, что Госдепартамент и медики, которым правительство поручило лечение дипломатов, отвергли это объяснение, экспертов не удивляет. В конце концов, по их словам, функциональные неврологические расстройства входят в число наименее изученных, наиболее изнурительных и недооцененных заболеваний, известных медицине. 

Второго ноября 1881 года 15-летняя француженка разбила оконное стекло и слегка поцарапала тыльную сторону левой руки. Рана зажила за четыре или пять дней, однако к тому времени ее пальцы сжались, как будто держат чашку: большой палец плотно прижат к указательному. Они оставались в положении «прямо как при косорукости» целый год. Этот случай описал невролог Жан-Мартен Шарко, основатель современной неврологии. Шарко определил контрактуру как «истерическую»: она не была напрямую вызвана незначительным ранением, но и одним лишь плодом воображения девушки ее тоже нельзя считать.

Шарко применял термин «истерия» не к карикатурным образам викторианских матрон, которые то рвут и мечут, то хлопаются в обморок, а к случаям наподобие истории выше: устойчивым расстройствам нервной системы (восприятия или движения) без очевидных физиологических причин. Изучению и лечению подобных состояний Шарко посвятил немалую часть карьеры, многие из его открытий и сегодня не потеряли значимости. К примеру, он один из первых специалистов, развенчавших миф о том, что истерические расстройства случаются только у женщин. «Чтобы сильный и энергичный рабочий, — заявил он на лекции в 1887 году, — инженер железнодорожных путей, полностью интегрированный в общество и никогда не проявлявший склонности к эмоциональной нестабильности, впал в истерику — прямо как женщина — кажется немыслимым. Однако это факт, и к нему нам следует привыкнуть». 

Поработав с большим количеством железнодорожных рабочих, страдавших от паралича или двигательных расстройств после на первый взгляд незначительных повреждений, Шарко пришел к одному из своих главных открытий. Эти расстройства редко возникают из ниоткуда, — часто они бывают спровоцированы легкой травмой: как будто человек настолько испугался ее последствий, что в самом деле заболел. Для сравнения: при чисто физической травме, приводящей к хроническому увечью, «не наблюдается такая диспропорция между обыденностью травмы и интенсивностью контрактур; более того, после излечения периферического раздражения они обычно не персистируют». 

К началу 20 века на смену неврологическому подходу Шарко пришли психиатрические теории Зигмунда Фрейда, который рассматривал истерическое поведение как результат подавленной психологической травмы, настолько неприемлемой для сознания, что она трансформировалась (англ. converted) в физические симптомы. Таким образом, «конверсионное расстройство» стало вотчиной не неврологов, а психиатров. Однако, по мере того как влияние Фрейда на протяжении 20 века уменьшалось, интерес к подобным пациентам начал снижаться так стремительно, что явление практически исчезло из учебников по медицине. 

Затем, на стыке веков, неврологи, работавшие с двигательными расстройствами, начали наблюдать и описывать случаи, которые казались им пережитком столетней давности. Одним из них, Марк Холлет, в 1984 году поступил на работу в организацию, ныне известную как Национальный институт неврологических расстройств и инсульта, в должности клинического директора и заведующего отделом регуляции движений у человека. Холлет, один из ведущих экспертов в США по двигательным расстройствам, решил открыть клинику, куда неврологи со всей страны могли бы направлять пациентов в случае затрудненной диагностики. На лекции в 2015 году он рассказал студентам, что у некоторых таких пациентов обнаруживалось расстройство, которое Шарко диагностировал бы моментально, но которое почти никто из врачей тогда не понимал. 

«Оказывается, такие пациенты составляли 30% от всех поступивших в клинику», — пояснил Холлет. Он показал три коротких видеозаписи, на них — женщины, страдающие от функциональных расстройств. Одну пробивает сильная дрожь, вторая будто в испуге постоянно вскидывает руки, у третьей проблемы с равновесием: во время ходьбы она покачивается и иногда падает. Судя по снимкам МРТ или энцефалограмме, сообщил студентам Холлет, пациенты двигаются осознанно. «Они же утверждают, что движения непроизвольные, — пояснил он. — Не они это делают — это случается с ними само». 

То же, что в 19 веке для понимания «истерии» сделал Шарко, Холлет и горстка других ведущих неврологов сделали в 21-м для понимания функциональных или психогенных расстройств. Название, кстати, — единственный камень преткновения среди ученых. Одни, как Стэнли Фан из медицинского центра Колумбийского университета, выступают за определение «психогенные»: помимо прочего, оно прямо указывает на то, что источник проблем — психика. Другие — как Холлет и Джон Стоун, невролог из Эдинбургского университета (Шотландия), — отвергают этот термин по той же причине: кажется, как будто это исключительно психиатрическое расстройство. Они же считают, что в таких случаях есть значительная неврологическая составляющая. 

«От слова „психогенный“ меня коробит, — признается Стоун во время одного из наших многочисленных разговоров по Skype. — Оно создает ложное впечатление о том, что расстройства из себя представляют. Они похожи на депрессию или мигрень. Происходят в той „серой зоне“, где пересекаются разум и мозг». 

В одном из первых современных учебников по этой теме (авторы: Стоун, Холлет и Алан Карсон из Эдинбургского университета) сказано, что от функциональных расстройств страдают около 15% пациентов, приходящих на прием к неврологу. Особенно следует отметить двигательные нарушения, которые по незнанию можно принять за эпилепсию, болезнь Паркинсона, рассеянный склероз, слепоту, кому или паралич. В других случаях они вызывают более прозаичные, однако не менее изнуряющие симптомы — вроде тех, что наблюдались у американских дипломатов. 

Постепенное понимание этой проблемы распространилось достаточно широко, и в предисловии к статье пенсильванской группы исследователей редакторы журнала Американской медицинской ассоциации заявили, что многие симптомы, поразившие дипломатов, тоже можно объяснить функциональным расстройством. «В частности, — говорится там, — персистирующее постуральное головокружение — это синдром, для которого прежде всего характерно хроническое головокружение и ощущение неустойчивости, которые чаще всего вызваны острым или хроническим вестибулярным, неврологическим, соматическим заболеванием или тяжелым психическим расстройством». 

Через несколько месяцев после публикации результатов Стоун стал соавтором письма в редакцию, которое подписали 38 известных неврологов, психологов и психиатров со всего света, с предположением, что недомогание у дипломатов может носить функциональный характер. В письме говорилось: «При функциональных расстройствах на фоне тревожности и постоянной настороженности первоначальный дискомфорт из-за внешнего раздражителя вызывает процессы дезадаптации, которые, в свою очередь, приводят к устойчивым симптомам. При диагностике действительно следует проявлять осторожность, однако функциональные неврологические расстройства — это настоящие заболевания, которые встречаются довольно часто и могут поразить любого, — в том числе усердно трудящихся дипломатов». 

В беседе по Skype я спросил Стоуна, случалось ли ему лечить пациента с постуральным головокружением. «Сегодня ко мне приходила женщина с этим расстройством, — ответил он. — В кабинет вошла нормально. И не подумаешь, что с ней что-то не так. Но, как и большинство таких пациентов, она пришла сама не своя от страха, что ей не поверят. Рассказала, что постоянно испытывает ощущение движения, что все вокруг качается и это сводит ее с ума. Не в буквальном смысле — просто конца этому нет». 

Я спросил, стоит ли за ее симптомами настоящая болезнь. «Так у нее настоящая и есть, — ответил Стоун с ноткой раздражения в голосе. — У нее функциональное расстройство». 

Но как единичный случай, наподобие истории этой пациентки, может вылиться в эпидемию, затронувшую десятки дипломатов? По мнению Стоуна, неважно, у одного человека функциональное расстройство или у группы людей. Одни называют такое явление «массовой истерией», другие используют более современный термин «массовое психогенное заболевание». Стоун же считает оба термина по меньшей мере некорректными. «Термин „массовая истерия“ просто смешон и унизителен», — сказал он мне. А «массовое психогенное заболевание» ему не нравится, поскольку прилагательное «психогенный» предполагает, что симптомы у людей только «в голове». 

«Массовое психогенное заболевание — это разновидность функциональных расстройств, а не отдельная болезнь, — объяснил Стоун. — Я полностью согласен, что мысли о недомогании могут передаваться от человека к человеку. Так постоянно происходит при многих функциональных расстройствах. Даже новостной сюжет о рассеянном склерозе может привести к появлению похожих на него симптомов». 

Как загадочный психоневрологический процесс мог поразить группу ранее здоровых дипломатов, понять трудно. Но, оказывается, понять, как это удалось невидимому оружию, еще сложнее. 

Я спросил Дугласа Смита, ведущего автора статьи из журнала Американской медицинской ассоциации, какие устройства могли навредить дипломатам. Отметив, что он не эксперт по подобным устройствам, Смит ответил: «Наиболее вероятные варианты: ультразвук, инфразвук и микроволны — поразить мозг потенциально может все это». 

Однако физики и инженеры, специалисты по воздействию подобных технологий на людей, с ним не согласны. Рик Телл, бывший глава отделения электромагнетизма в Агентстве по защите окружающей среды, более 50 лет провел за изучением безопасных пределов воздействия электромагнитного излучения, в том числе микроволнового, а также участвовал в разработке соответствующих международных стандартов. «Если встать перед мощной радиовышкой, — а она обычно очень и очень высокая, — можно почувствовать, что тело теплеет, — рассказал мне Телл. — А для повреждения тканей мозга нужно задействовать столько энергии, чтобы мозг начал перегреваться. Как это сделать, я не знаю, — особенно если энергию передавать через стену. Не похоже на правду». 

Американские военные тестировали мощное микроволновое излучение в качестве средства для разгона толпы. Но волны не проникали в мозг: они так быстро нагревали кожу, что люди разбегались почти сразу после включения прибора. 

По одной из теорий, происхождение услышанных дипломатами звуков объясняется «эффектом Фрея». Это явление было названо в честь американского ученого Аллана Фрея, который обнаружил, что если направить в голову микроволновое излучение, человек начинает слышать щелчки. Однако профессор в области биоинженерии из Пенсильванского университета Кеннет Фостер, который в 1974 году опубликовал исследование этого эффекта, утверждает, что звук этот очень тихий: чтобы его расслышать, нужна почти полная тишина.

«Это абсолютно нереальное объяснение истории с дипломатами, — говорит профессор. — Это невозможно. Сама мысль о том, что можно направить микроволновое излучение огромной силы на людей так, чтобы это осталось незамеченным, просто не выдерживает критики. Не имеет под собой никаких оснований. С тем же успехом можно заявить, что в них стреляли зеленые человечки с Марса». 

В числе причин называют и ультразвук. При достаточно высокой интенсивности воздействия он приводит к формированию в жидкостях так называемых «акустических пузырей». После этого появились разговоры о том, что пузыри могут появляться во внутреннем ухе или мозгу и повреждать их. Профессор Тимоти Лейтон, который занимается изучением ультразвуковой и подводной акустики в университете Саутгемптона (Англия) написал об акустических пузырях книгу (она так и называется — «Акустический пузырь»). 

Вот как он мне это объяснил: «Если поместить рядом с жидкостью ультразвуковой зонд, в ней начнут появляться пузыри — по тому же принципу, что и в ультразвуковых ваннах. Но с воздухом такого эффекта не добиться. Акустические пузыри появляются только при прямом контакте. Когда беременным делают узи, врач прижимает прибор прямо к телу. На живот женщины наносят специальный гель, потому что даже при микроскопическом зазоре ультразвуковой сигнал не пройдет».

Устройства, издающие высокочастотные звуки, иногда используют владельцы магазинов, чтобы разогнать молодежь, которая любит собираться поблизости. Молодых людей такие звуки раздражают, а старшее поколение их попросту не слышит. Оглушительно громкие звуки могут вызвать потерю слуха или звон в ушах, но к повреждениям мозга у людей они никогда не приводили. «Нет никаких оснований так полагать и никаких теорий, объясняющих, как это в принципе могло произойти, — говорит Лейтон. — Секретный ультразвуковой луч смерти, который поражает через воздух, — это полный бред». 

Но что тогда вызвало повреждения у дипломатов? На этот вопрос не так-то просто ответить, поскольку многие неврологи и психологи не нашли в той статье убедительных свидетельств наличия повреждений. По крайней мере, снимков мозга опубликовано не было (да при сотрясении следов травмы обычно и не видно). Диагноз был поставлен по симптомам и результатам исследований: теста на равновесие, слух, память, движения глаз и тому подобных. Даже результаты тестов, ни один из которых, по мнению критиков, не является абсолютно объективным, не показал ничего выходящего за норму. 

Несмотря на загадочность функциональных расстройств, чтобы их диагностировать, недостаточно просто исключить все вероятные «нормальные» заболевания, которые могут вызывать те же симптомы. Вместо этого неврологи ищут симптомы, которые выпадают из общей картины, меняются даже во время обследования и не укладываются в описания привычных и известных патологий, вызванных травмой или болезнью. Одной из отличительных черт поразившего дипломатов недуга является то, что, даже если бы незадолго до возникновения симптомов все они получили травму головы (хотя такой травмы ни у кого не было), на восстановление ушло бы несколько дней, недель или месяцев, — что и ожидается, если травма незначительная. Однако у многих симптомы месяцами сохранялись, а то и ухудшались, становясь хроническими. Возможно, у кого-то они останутся на всю жизнь. Такие длительные последствия для сотрясения мозга обычно не характерны, зато регулярно наблюдаются в случае психогенных расстройств.

С биологической точки зрения такие расстройства, как и другие неврологические нарушения, пока объяснены лишь примерно. Считается, что их могут вызвать чрезмерная настороженность, страх и ожидание чего-то плохого. Но эти осознанные процессы лишь верхушка айсберга. Гораздо больше происходит на глубинном, неврологическом уровне, где кодируются наши ощущения, чувства, движения и воспоминания. Возьмем исследование людей с функциональным расстройством 2016 года, соавтором которого выступил Холлетт. У них была выявлена пониженная функциональная связность с участком мозга, который отвечает за субъектность личности — ощущение контроля над собственными действиями. В другом исследовании (в нем Холлетт тоже участвовал) обнаружилось, что у пациентов с функциональным расстройством больше серого вещества в левой миндалине и других зонах мозга, отвечающих за эмоции, и меньше — в сенсомоторной коре, контролирующей движения и ощущения. Результаты исследований позволяют предположить, что функциональные расстройства как бы перехватывают управление неврологическими механизмами, с помощью которых мы воспринимаем свое тело.

«Эти расстройства ставят под сомнение наши представления об ощущениях и их достоверности, — рассказывает Стоун. — В некоторых случаях это расстройства восприятия, которые дают нам возможность понять, в чем ощущения нас обманывают».

Для больных причина возникновения функциональных расстройств не так важна, как возможность от них избавиться. Вот случай со студентом колледжа Джейсоном Линдсли из города Ланкастер, штат Пенсильвания. Однажды ночью в марте 2016 года у тогда еще здорового 21-летнего парня появились жар и озноб, похожие на симптомы гриппа. Еще через несколько часов его тело с головы до ног охватило странное онемение. К часу ночи онемение прошло, но его сменила резкая боль в пояснице. 

Мать Линдсли, медсестра, тут же отвезла его в местный медпункт. «Меня решили лечить от поясничной боли, — рассказал Линдсли. — В прошлом у меня были травмы из-за футбола. Есть грыжа межпозвоночного диска. Мне дали обезболивающее, посоветовали расслабиться и отправили домой». 

Это случилось в пятницу вечером. К утру понедельника эффект от обезболивающего рассеялся, а боль осталась. Во вторник он сходил к семейному врачу, тот отправил его к вертебрологу (специализируется на диагностике и лечении заболеваний в области позвоночника — прим. Newочём). На следующий день у Линдсли начали шататься ноги. В четверг ему стало так сложно ходить, что родители дали сыну высокий табурет, чтобы тот на него опирался. На следующее утро он уже не мог стоять. 

Вертебролог, к которому он сходил в тот день, поставил предварительный диагноз — синдром Гийена-Барре. Это неврологическое расстройство возникает, когда иммунная система атакует периферическую нервную систему. Его отвезли в больницу, положили в отделение интенсивной терапии и начали лечить иммуноглобулином внутривенно.

Но лучше ему не стало. После многочисленных анализов крови, люмбальных пункций, МРТ и физических осмотров врачи в местной клинике и больнице Пенсильванского университета не обнаружили никаких физических отклонений. По словам Линдсли, главный невролог тогда сказал: «Похоже, придется разбираться уже на вскрытии». Невролог написал в диагнозе «конверсионное расстройство» — термин Фрейда, которому уже лет сто. Однако три психолога, которые обследовали Линдсли, не нашли никаких глубинных психических проблем, которые могли бы вызвать паралич. 

Год спустя, несмотря на месяцы физиотерапии и попытки укрепить мышцы ног, он по-прежнему не мог вставать без посторонней помощи. Когда Линдсли уже начал примиряться с тем, что останется инвалидом на всю жизнь, его мать посмотрела видео, в котором Стоун рассказывал о функциональных расстройствах. Она убедила сына его посмотреть. «Когда мне поставили конверсионное расстройство, — вспоминает Линдсли, — врачи стали говорить о том, что проблема у меня в голове, как будто я сам вызвал это состояние и сам во всем виноват. Доктор Стоун утверждал, что это совсем не так. Я подумал, а что, если он прав и наш мозг действительно может заставить себя творить все что захочет?». 

Линдсли написал Стоуну, а тот связал его с неврологом Катрин Лафавер, которая училась у Холлетта в Национальном институте неврологических расстройств и инсульта и сейчас возглавляет клинику по функциональным двигательным расстройствам при университете Луисвилля — одну из немногих в Штатах. Линдсли решил попробовать к ней обратиться. В марте 2017 года, почти через год со дня, когда у него впервые появились симптомы, он приехал в клинику на инвалидном кресле. Через неделю он вышел оттуда на своих двоих как ни в чем ни бывало. 

Для лечения Лафавер использовала метод, который называет двигательной переподготовкой. Он помог Линдсли преодолеть сопротивление к привычным движениям. Физиотерапевты просили его совсем чуть-чуть подвигать ступнями, снова и снова убеждая парня, что он может это сделать, — хотя его мозг и считает иначе. Еще он каждый день ходил на когнитивно-поведенческую терапию, где учился техникам расслабления и заботы о себе. 

В клинику Лафавер приезжают люди со всех Штатов. «Потребность в лечении для таких пациентов огромна, — рассказывает она. — Такие расстройства встречаются чаще, чем рассеянный склероз. О рассеянном склерозе слышали все. В каждом большом городе есть специальный медицинский центр. Функциональные расстройства встречаются гораздо чаще, но о них никто не слышал, и профильных центров практически нет. Это просто уму непостижимо». 

Чтобы лично увидеть и услышать, что произошло на Кубе, в октябре я на пять дней приехал в Гавану. В кубинском МИДе я встретился с замглавы департамента по связям с США Йоаной Табладой. Она бурно жаловалась на обвинения в том, что ее страна знала о нападениях на дипломатов. 

«Мы знаем, чего точно не было, — говорит она. — Мы знаем, что никто на американцев ни с каким оружием не нападал». 

На улице, где первые дипломаты услышали необъяснимые звуки, я услышал только странное козлиное блеяние. Местный житель рассказал, что никто из живущих по соседству ничего необычного не слышал. «Только они», — добавил он. 

Госдепартамент выявил в Гаване 26 заболевших: это американские дипломаты и члены их семей, а также еще один подтвержденный случай, произошедший в прошлом году в Гуанчжоу.

«Паршивые у меня дела, — говорит Кэтрин Уэрнер, которая заболела во время работы в Китае. — С равновесием все так плохо, что сама я не справляюсь. Приходится пользоваться специальным жилетом и тростью. С этим сложно смириться — мне всего 32. Я руководила командой умных и увлеченных людей, занималась вопросами торговой политики, а теперь не могу вспомнить самые обычные слова и справиться с простыми задачами. Вся жизнь пошла под откос».

Звуки, которые она слышала, не были похожи на те, о которых рассказывали первые заболевшие. «Я слышала низкий, пульсирующий звук, в основном по ночам, — рассказывает она. — Я от него просыпалась. Сначала подумала, что это кондиционер так чудно шумит. Звук как будто от какого-то прибора — такой низкий, жужжащий, вибрирующий». 

У нее были симптомы, которые у других дипломатов не наблюдались. Помимо звона в ушах, тошноты и головокружений, у нее появилась сыпь, и случались кровотечения из носа. «Волосы начали пучками выпадать, — жалуется Уэрнер. — В общем, заболела основательно». 

После предупреждения от канадских властей еще у нескольких дипломатов и их близких были выявлены схожие симптомы, общее число заболевших достигло 15 человек. В январе, когда стало известно о новом случае, канадское правительство заявило, что сократит миссию на Кубе в два раза. 

Двадцать седьмого марта госсекретарь США Майк Помпео вновь заявил, что было совершено «покушение на здоровье» американских дипломатов. «Нам пока не удалось разгадать это дело, — сказал он. — Лучшие умы, не только в правительстве, но и в медицине, не смогли пока найти причину, чтобы проблему можно было устранить. Задача оказалась не из легких».

Хорошая новость в том, что среди медиков из Национальных институтов здравоохранения (НИЗ), которые осматривали дипломатов в прошлом году, оказался Марк Холлетт. Правда, в собранную Госдепартаментом спецгруппу он не вошел. Я написал ему письмо и попросил об интервью, но он сказал, что ему, скорее всего, со мной поговорить не разрешат. «Наше руководство не в восторге от того, что Минздрав (в состав которого входят НИЗ — прим. Newочём) лезет в дела Госдепартамента», — написал он. В НИЗ молчание Холлетта объяснили тем, что о состоянии пациентов пока говорить преждевременно. Ему не дали и подписать письмо, которое Стоун отправил в Журнал американской медицинской ассоциации в ответ на статью Смита. 

Чтобы выяснить, почему одному из ведущих специалистов по функциональным расстройствам запретили разговаривать с журналистами, я отправил запрос согласно закону «О свободном доступе к информации». В ответ я получил 79 страниц текста, в том числе письмо, в котором глава Национального института неврологических расстройств и инсульта объяснял Холлетту, почему он не должен со мной разговаривать. По всему тексту были купюры. 

То, что у дипломатов функциональное расстройство, отрицает не только Госдепартамент, но и сами заболевшие, с которыми мне удалось поговорить, и лечившие их врачи. Они убеждены, что симптомы были вызваны чем-то внешним, физическим, «настоящим». 

«Меня проверяли по полной программе: томография мозга, физические осмотры, сложные проверки зрения, — рассказал сотрудник дипмиссии, который заболел в Гаване. — Исследования выявили повреждения мозга. Вы оказываете пострадавшим плохую услугу, заявляя, что они все выдумывают». 

«В это верят все мои сотрудники, которые осматривали дипломатов, — говорит Смит. — О психогенных расстройствах рассказывают только те, кто их не видел». 

Питер Бодд, посол в отставке, в 2018 году возглавивший комиссию, которая оценивала действия Госдепартамента в ответ на ситуацию с дипломатами, считает так: «У каждого может быть свое мнение. Однако наши коллеги пострадали, потому что на них совершили нападение. Такова реальность, это можно увидеть собственными глазами». 

Но что, если Госдепартамент, врачи и сами дипломаты ошибаются, а правы те, кто говорит о вспышке функциональных расстройств? 

«Если у человека функциональное расстройство, не стоит рассказывать ему о повреждениях в мозгу, — объясняет Стоун. — Информация о травме ему не поможет. Только помешает обратиться за нужной помощью». 

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Дэн Хёрли

Переводили: Влада Ольшанская, Екатерина Кузнецова
Редактировал: Александр Иванков

Язык скован правилами и вместе с тем постоянно изменяется. Это делает его совершенной саморегулирующейся системой, которой никто не может управлять.

Борьба противоположных точек зрения сопутствовала обсуждению вопросов языка задолго до появления социальных сетей. В общем и целом она продолжается до сих пор. Все неравнодушные к этой теме обязаны занять одну из двух позиций: либо как сноб гордиться, что не совершаешь постыдных ошибок, то есть быть так называемым прескриптивистом, либо выставлять напоказ знания о языковых изменениях и искать неувязки в данных прескриптивистов, то есть быть дескриптивистом. Принадлежность к одной из взаимоисключающих групп обязательна.

Но может быть и по-другому. На работе у меня две роли: я редактор и автор лингвистической колонки. Обе в некоторой степени заставляют меня быть и прескриптивистом, и дескриптивистом. Когда мне присылают документ с орфографическими или грамматическими ошибками, я их исправляю (следуя руководству по стилю журнала The Economist). Но когда приходит время писать для своей колонки, я изучаю реальный (и весьма беспорядочный) язык и вместо того, чтобы ворчать, что тут и там ошибки, пытаюсь научить себя (и читателя) чему-то новому. Придется раздваиваться или найти компромисс все-таки можно? Думаю, что можно.

Язык постоянно меняется. Иногда изменения нарушают порядок и подрывают привычную логику. Возьмем глагол decimate ‘истреблять, опустошать’, по которому можно легко узнать прескриптивиста. Происходит оно от названия древнеримской практики наказания мятежного легиона: казнили каждого десятого солдата (отсюда и корень deci- ‘десять’). Сегодня нам нечасто приходится уточнять, что уничтожается именно десятая часть. Уверенность в том, что слово должно означать именно то, на что указывают его корни, называется «этимологическим заблуждением». А вот глагол со значением ‘уничтожить существенную часть’ обязательно пригодится. Но люди расширили значение слова decimate еще больше, и теперь оно означает что-то вроде ‘стереть с лица земли’.

Дескриптивисты (то есть практически все ученые-лингвисты) скажут, что изменение значений — обычное для функционирования языка явление. Со словами всегда так. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть буквально любое слово (не термин) в большом историческом Оксфордском словаре английского языка, где значения приводятся в порядке их появления. Вы увидите, что расширения, как в случае с decimate, происходят снова и снова. Слова непостоянны. По мнению одного лингвиста, прескриптивист подобен тому, кто фотографирует какую-то часть океана и утверждает, что так должен выглядеть весь океан.

Как бы то ни было, возражают прескриптивисты, от этого явление раздражает не меньше. Слово decimate в традиционном значении ‘уничтожить, но не полностью’ не имеет достойных синонимов, тогда как для нового значения их предостаточно: destroy, annihilate, devastate и так далее. Если decimate в итоге сохранит последнее значение, мы потеряем уникальное слово, а взамен не получим ничего. Также это приводит к путанице при использовании слова в старом и новом значениях.

Или возьмем слово literally ‘буквально’, относительно которого я придерживаюсь традиционной точки зрения. Использовать это слово по назначению даже приятно: когда сын на прошлых выходных упал с лошади, я смог успокоить свою маму фразой «он буквально тут же вернулся в седло», и это меня несказанно порадовало. Поэтому когда люди используют его, например, во фразе «мы буквально миллион километров прошли», я грустно вздыхаю. Да, Джеймс Джойс, Владимир Набоков и многие другие использовали literally в переносном значении, но в качестве обычного усилителя оно бессмысленно и некрасиво. Чего не скажешь про традиционное значение, тем более что в этом случае достойной замены ему нет.

Поэтому я считаю, что изменения в языке могут принести вред. Не критический, но все-таки вред.

Следует также помнить следующее: еще ни один язык не исчез из-за беспечности его носителей. Так просто не бывает — буквально. Прескриптивисты не смогут назвать ни одного языка, который стал бы бесполезен или потерял бы выразительность из-за неспособности людей сохранить традиционные лексику и грамматику. Каждый существующий сегодня язык весьма и весьма выразителен. Этот факт считался бы чудом, если бы не был обычным делом и не характеризовал бы не только все языки, но и всех людей, на них говорящих.

Как такое возможно? Почему изменение значения у глагола decimate не приводит к полному беспорядку? Если одна подобная «ошибка» — плохо, а такого рода изменения происходят постоянно, почему все еще окончательно не развалилось?

Все потому, что язык — это система. Звуки, слова и грамматика не существуют сами по себе — каждый из трех уровней языка сам является системой. И, как ни странно, системы изменяются системно. Если изменение грозит разрушением, другое изменение его компенсирует. Новая система будет отличаться от старой, но все равно сохранит работоспособность, эффективность и выразительность.

Начнем со звуков. Каждый язык имеет особый набор смыслоразличительных звуков, называемых фонемами. Слова beet ‘свёкла’ и bit ‘фрагмент’ содержат разные гласные (долгую и краткую [и]), две разные фонемы английского языка. В итальянском такого различия нет, поэтому итальянцы часто произносят слова sheet ‘лист бумаги’ и shit ‘дерьмо’ одинаково.

Гласные в английском вообще странная вещь. Вы когда-нибудь замечали, что во всех европейских языках буква а произносится одинаково? В итальянском latte, немецком lager, испанском tapas — везде произносится звук [а]. В какой-то степени это кажется естественным. Наткнувшись на португальское слово frango ‘цыпленок’, вы, скорее всего, произнесете его со звуком [а], а не с дифтонгом [эй]. Тогда почему английские слова plate, name и face произносятся по-другому?

Посмотрите на другие гласные и станет ясно, что с ними тоже что-то не так. В словах Nice ‘Ницца’ и Nizhni Novgorod буква i обозначает звук [и]. Но почему в словах write и ride другой звук? И почему две буквы o в словах boot и food дают звук [у]?

Ответ — Великий сдвиг гласных. В среднеанглийском и начале новоанглийского периода все долгие гласные английского языка претерпели кардинальные изменения. Произношение слова meet раньше было немного похоже на современное mate. Boot звучало как boat. Правда, обе гласные были монофтонгами, а не дифтонгами. Сейчас в открытом слоге буква a произносится как [эй], а в средневековом meet произносился один чистый звук.

Во время Великого сдвига произношение сочетаний oo и ee начало двигаться в сторону современного состояния. Никто не знает почему. Похоже, в то время люди заметили созвучие, и им это не понравилось. В любом случае, существовала проблема: произношение двойного e было слишком похоже на гласный в слове time ‘время’, которое в тот период произносилось как [тимэ]. А произношение двойного o было слишком похоже на гласную в слове house ‘дом’, которое тогда произносилось как [хуc].

Носители отреагировали на путаницу в звуках. Дальнейшие события указывают на гениальность явления, которое экономисты называют спонтанным порядком. В ответ на действия новых назойливых соседей гласные в словах время и дом тоже начали меняться, превращаясь в [таим] и [хаус]. Одни изменения провоцировали другие: гласный в слове mate (тогда оно произносилось [матэ]) сдвинулся в сторону современного звука в слове cat. Однако теперь он стал слишком близок к звуку в слове meat, который был похож на протяжную версию звука в современном слове met. Поэтому гласный в слове meat тоже изменился.

Все гласные системы пришли в движение. В таверне 15 века (а тогда мужчины носили с собой ножи) путать слова meet ‘встретиться, познакомиться’, meat ‘мясо’ и mate ‘совокупляться’ не стоило. Поэтому на потенциально опасное изменение система ответила изменением чего-то другого. В итоге некоторые гласные стали единым целым. Глагол meet и существительное meat превратились в омофоны. Но по большей части каждый гласный в системе занял новое место. Это все-таки Великий сдвиг, а не Великая свалка.

Такого рода процессы достаточно распространены, чтобы получить собственное название: цепочечный сдвиг. Так называют явление, когда одно изменение провоцирует другое, а оно в свою очередь провоцирует третье, и так далее, пока в языке вновь не установится равновесие. Цепочечные сдвиги происходят и сейчас: например, Сдвиг северных городов, который в городах вокруг Великих озер Северной Америки обнаружил первооткрыватель социолингвистики Уильям Лабов. А еще есть Калифорнийский сдвиг. Иными словами, такое случается. Местные, частные изменения хаотичны, но система на них реагирует, ограждая себя от неприятных последствий.

А что насчет слов? Гласных в языке немного, а вот слов тысячи. Изменения значений не всегда так упорядочены, как цепочечные сдвиги во время Великого сдвига гласных и других явлений. Тем не менее, несмотря на возможный вред от изменения значений отдельных слов, языки обычно сохраняют все слова, необходимые людям для общения.

Изучая словарь Сэмюэля Джонсона в ходе работы над моей новой книгой Talk on the Wild Side (2018), я совершил неожиданное открытие. В 1747 году, раскрывая графу Честерфилду план написания словаря, Джонсон писал следующее:

Слово buxom с единственным значением ‘покорный’ в разговорной речи стало означать ‘распутный’. Причина в том, что до Реформации при вступлении в брак невеста обещала услужливость и повиновение следующим образом: I will be bonair and buxom in bed and at board (‘буду любезной и послушной в постели и в хозяйстве’).

Сегодня при слове buxom ни покорная, ни распутная женщина на ум почти никому не придет (в современном английском buxom значит ‘грудастая’). Моей жене: теперь ты знаешь, откуда этот запрос в истории браузера.

Обратившись к Оксфордскому словарю, я выяснил, что buxom происходит от средневекового слова buhsam, родственного современному немецкому biegsam ‘гнущийся’. Физическое свойство перенесли на характер человека (что происходит регулярно) и стали употреблять в значении ‘податливый’ — или, следуя формулировке Джонсона, — ‘покорный’. Затем buxom постигли новые перемены: рукой подать от ‘покорного’ до ‘обходительного’, а оттуда до ‘бойкого, жизнерадостного’ (Уильям Шекспир в пьесе «Генрих V» описывает одного из солдат словами of buxom valour — в русском переводе ‘редкой храбрости’.) Затем произошел еще один переход, и во времена Джонсона слово, судя по всему, значило ‘здоровый, энергичный’. Логическим продолжением идеи крепкого здоровья стала ассоциация с полнотой, от полноты перешли к пышным женским формам и, наконец, к большой груди.

Скачок от ‘покорной’ до ‘грудастой’ кажется невероятным, если не рассматривать его поэтапно. Прилагательное nice ‘симпатичный’ тоже раньше значило ‘дурацкий’. Слово silly ‘глупый’ — ‘святой’. Ассасин — это форма множественного числа арабского слова со значением ‘потребитель гашиша’, а магазин — это по-арабски ‘склад’. Слова постоянно так делают. Прилагательное prestigious ‘престижный’ раньше имело уничижительный оттенок и значило ‘привлекательный, но лишенный содержания’. Подобные изменения встречаются сплошь и рядом.

Выше я употребил слова «скачок» и «переход». Однако скачки заметны только тогда, когда лексикографы постфактум расщепляют историю слова на значения для своих словарей. Семантика слова меняется постепенно, по мере того, как небольшое количество людей начинает использовать его по-новому, а затем приучает к этому других. Именно так происходят столь радикальные изменения. Чаще всего отдельные этапы слишком незначительны и потому незаметны.

Опять же, к неразберихе это не приводит. Допустим, каждый раз, когда слово buxom меняло значение, оно оставляло в лексике языка пробел. Однако каждый раз на его место приходило другое слово: именно их я использовал выше (pliable ‘податливый’, obedient ‘покорный’, amiable ‘любезный’, lively ‘бойкий’, gay ‘жизнерадостный’, healthy ‘здоровый’, plump ‘полный’ и пр.). Похоже, когда дело касается полезных понятий, лексический состав языка не выносит вакуума. И как мы столько лет обходились без слова hangry ‘злой от голода’ — я в этом состоянии треть дня провожу. Но и его кто-то в конце концов придумал.

Ряд изменений в значении можно предсказать. Некоторые настаивают, что слово nauseous значит ‘тошнотворный’ (но не ‘чувствующий тошноту’). Однако перенос признака с причины состояния на того, кто его испытывает, — это частый семантический сдвиг. Точно так же многие глаголы могут из каузатива (I broke the dishwasher ‘я сломал посудомойку’) стать декаузативом (the dishwasher broke ‘посудомойка сломалась’). Однако к настоящей путанице это приводит редко. Старое значение прилагательного nauseous можно выразить с помощью nauseating.

Кроме того, значение слова слабеет при частом употреблении: в песне Everything Is Awesome ‘все у нас прекрасно’ из фильма «Лего» (2014) подмечена важная особенность: американцы и правда очень часто используют слово awesome ‘классный, прикольный’. Когда-то оно имело возвышенную коннотацию (и значило ‘вызывающий трепет’), теперь его можно услышать в отношении чего угодно: да хоть буррито. Оно может вообще не иметь смысла, как в чудесном примере Стивена Пинкера: If you could pass the guacamole, that would be awesome ‘будет здорово, если ты передашь мне гуакамоле’ (здесь это слово служит для выражения просьбы).

Но разве кроме awesome нам нечем выразить восхищение? Способов навалом в любом языке, а носители английского вообще избалованы богатым выбором: тут тебе и incredible, и fantastic, и stupendous, и brilliant. Каждое их этих слов претерпело семантический сдвиг: раньше они значили соответственно ‘неправдоподобный’, ‘выдуманный’, ‘приводящий в ступор’ и ‘сверкающий’. Когда такие прилагательные приедаются (а от этого не застраховано ни одно слово), люди придумывают новые: sick, amazeballs, kick-ass.

Тысячи слов языка представляют собой непрестанно трансформирующийся массив. Но стоит одному элементу сдвинуться, что грозит появлением пробела или дублирования, как вместе с ним меняется какой-то другой элемент. Индивидуальные, краткосрочные изменения происходят случайно; долгосрочные трансформации носят системный характер.

Может показаться, что изменения на уровне грамматики самые дестабилизирующие, что они несут больший ущерб, нежели ошибка в произношении или новое значение слова. Возьмем долгосрочное угасание местоимения whom, которое указывает на то, что предмет разговора или придаточное предложение — это прямое или косвенное дополнение (That’s the man whom I saw ‘это тот, кого я видел’). Сегодня чаще либо используют форму who, либо вообще опускают местоимение.

Какое слово подлежащее, а какое — дополнение, — очень важная информация. И именно поэтому разницу между ними не затрагивают даже радикальные грамматические изменения. То, что в эпической поэме «Беовульф» практически все слова пишутся не так, как сегодня, очевидно каждому. Однако те, кто не умеет читать по-древнеанглийски, не понимают, насколько отличается и грамматика. Древнеанглийский был похож на русский и латынь: кругом окончания — у существительных, прилагательных, детерминативов (к ним относятся артикли). Другими словами, все они вели себя так же, как who/whom/whose (была даже четвертая падежная форма).

Сегодня же всего 6 слов (I ‘я’, he ‘он’, she ‘она’, we ‘мы’, they ‘они’ и who ‘кто, который’) изменяют форму в роли дополнения (me, him, her, us, them и whom). Получается, что современные носители английского говорят на отвратительном, исковерканном древнеанглийском, лишенном всех коммуникативных возможностей исчезнувших окончаний. Можно представить себе недоумение Альфреда Великого: и как носители английского языка теперь разбирают, где в предложении подлежащее, а где — дополнения?

Ответ предельно скучен: им помогает порядок слов. В английском превалирует структура «подлежащее — сказуемое — прямое дополнение». В предложении I love her ‘я люблю ее’ все очевидно благодаря формам I (именительный падеж — подлежащее) и her (объектный падеж — прямое дополнение). Но и в предложении Steve loves Sally ‘Стив любит Салли’, несмотря на отсутствие окончаний, все понятно не хуже. В особых обстоятельствах установленный порядок может быть нарушен (Her I love the most ‘ее я люблю больше всех’), но всем об этом известно. Логика, которой придерживаются все носители языка, заменило собой функцию, которую раньше выполняли падежные окончания.

Почему они исчезли, мы не знаем. Вероятно, тому виной две волны завоеваний: приплывавшие в Британию викинги и норманны неидеально осваивали древнеанглийскую речь. Как и сейчас, взрослым людям было трудно запомнить кучу разных окончаний и другие тонкости иностранного языка. Многие взрослые, изучающие язык, просто игнорировали их, полагаясь на порядок слов, и их дети слышали от родителей уже слегка упрощенную версию. Дети пользовались окончаниями реже — и так до полного исчезновения последних.

И снова грамматика отреагировала на это системно. Ни одна цивилизация не может оставить на произвол судьбы различие между подлежащими и дополнениями. В древнеанглийский период порядок слов был довольно гибким. С утратой окончаний он зафиксировался в более жестком состоянии. Постепенное исчезновение маркеров падежа вело к потенциальной потере информации, однако закрепление порядка слов помогло ее предотвратить.

Теперь у нас есть теоретический аппарат, пользоваться которым могут и прескриптивисты, и дескриптивисты. Разумеется, изменения в фонетике могут казаться неправильными людям, которые усвоили старое произношение: на мой взгляд, говорить nucular (вместо nuclear) безграмотно, а expresso я просто не переношу. Однако в долгосрочной перспективе фонологическая система исправит любую возможную путаницу изящной вереницей дополнительных изменений, и все необходимые различия в языке сохранятся. Меняться может не только само значение, но и его эмоциональная окрашенность. Для моего шестилетнего ребенка все вокруг epic ‘эпично’ — а мне это режет слух не меньше, чем awesome резало слух моим родителям. Разве можно назвать эпичным обед? Но однажды epic себя исчерпает, и его дети наверняка начнут пользоваться каким-нибудь другим прилагательным — или придумают новое.

Языковую систему не разрушают даже изменения грамматического характера — а они кажутся самыми глубокими. Могут исчезнуть некоторые противопоставления: в классическом арабском есть единственное, двойственное и множественное числа (в современных диалектах, как и в английском, преимущественно используются единственное и множественное). В латыни было полно падежей; в производных от неё языках (французском, испанском и других) их нет, однако носителям это нисколько не мешает. А иногда языки усложняются: романские языки так активно использовали некоторые латинские слова, что те превратились в глагольные окончания. И ничего страшного не случилось.

Людям плохо дается концепция спонтанного порядка. Все мы склонны думать, что сложным системам нужно управление — милостивая, но твердая рука. Однако, подобно рыночной экономике, которая оказалась успешнее командной, языки слишком сложны и людей ими пользуется слишком много, чтобы подвергать их командному управлению. Индивидуальные решения могут оказаться неправильными и заслуживать исправления, но можно быть уверенным, что в долгосрочной перспективе перемены неизбежны и в конечном счете все сложится к лучшему. Иногда бывает сложно полагаться на то, что коллективный разум окружающих поможет сохранить систему в норме, однако по-другому не получится. Язык — система саморегулирующаяся. Гениальная система, за которой не стоит ни один гений.

Оригинал: Aeon
Автор: Лейн Грин, американский писатель и редактор. Автор лингвистической колонки и редактор журнала The Economist. Его последняя книга называется Talk on the Wild Side (2018). Живет в Лондоне.

Переводили: Мария Елистратова и Влада Ольшанская
Редактировали: Слава Солнцева и Александр Иванков

Привыкнув к жизни в океане искусственного света, современное общество превратило недосып в образ жизни. В то же время мы уже немало узнали о том, как люди отдыхают и как отдых позволяет нам сохранять здоровье.

Почти каждую ночь своей жизни мы претерпеваем удивительную трансформацию.

Наш мозг основательно изменяет свое поведение и функции, приглушая сознание. На какое-то время мы практически полностью парализованы: даже от холода не дрожим. Зато глаза под веками периодически дергаются, как будто что-то видят, а крошечные мышцы в среднем ухе — даже в полной тишине — двигаются, как будто что-то слышат. Время от времени мы (что мужчины, что женщины) сексуально возбуждаемся. Иногда возникает ощущения полета. Мы находимся у самых границ смерти. Мы спим.

Примерно в 350 году до н. э. Аристотель написал трактат «О сне и бодрствовании», в котором задавался вопросами, что мы делаем в этом состоянии и почему. За следующие 2300 лет никому не удалось дать вразумительный ответ. В 1924 году немецкий психиатр Ганс Бергер изобрел прибор, записывающий электрическую активность мозга, — электроэнцефалограф, и изучение сна перешло из области философии в сферу науки. Но подобраться ближе к убедительным ответам на вопросы Аристотеля мы смогли лишь в последние несколько десятилетий, когда приборы для нейровизуализации позволили составить более детальное представление о внутренних механизмах мозга.

Все, что нам удалось узнать о сне, подчеркивает его важность для нашего психического и физического здоровья. Чередование сна и бодрствования — центральная особенность человеческой биологии, адаптация к жизни на вращающейся планете, к бесконечному круговороту дня и ночи. В 2017-ом Нобелевскую премию по медицине вручили трем ученым, которые в 1980-е и 1990-е годы обнаружили у нас в клетках молекулярные часы, которые синхронизируют ритмы организма со временем суток. Как показали недавние исследования, при нарушениях суточного (циркадного) ритма повышается риск диабета, сердечно-сосудистых заболеваний и деменции.

Вместе с этим, несоответствие между современным образом жизни и чередованием дня и ночи приобрела масштабы эпидемии. «Мы как будто живем в рамках всемирного эксперимента по изучению негативных последствий депривации сна», — отмечает Роберт Стикголд, директор Центра по изучению сна и когнитивных способностей Гарвардской медицинской школы. Сегодня среднестатистический американец спит меньше 7 часов в день — почти на 2 часа меньше, чем в прошлом столетии. По большей части это вызвано распространением электрических лампочек, а позже — телевизоров, компьютеров и смартфонов. Наше неугомонное общество, привыкшее к жизни в океане искусственного света, часто воспринимает сон как противника — как состояние, лишающее продуктивности и возможности развлекаться. Томас Эдисон, привнесший в нашу жизнь электрические лампочки, называл сон нелепицей и плохой привычкой. Он верил, что со временем мы сможем окончательно от него избавиться.

Полноценный ночной сон теперь считается чем-то исключительно редким и старомодным — как письмо, написанное от руки. Мы постоянно жульничаем: боремся с бессонницей снотворным, хлестаем кофе, чтобы перестать зевать, всячески отлыниваем от замысловатого путешествия, в которое, по задумке, должны отправляться каждый вечер. Если поспать удастся на славу, нам предстоит 4-5 раз пройти через несколько стадий сна, каждая из которых обладает четко определенными свойствами и назначением, — это извилистый, полуреальный переход в параллельный мир.

ППервая и вторая стадии

Когда мы засыпаем, мозг сохраняет активность и принимается за ревизию воспоминаний: решает, какие сохранить, а от каких избавиться.

Начинается трансформация очень быстро. Человеческое тело не любит топтаться в проходе между двумя состояниями. Мы предпочитаем пребывать в каком-то одном: либо бодрствовать, либо спать. И вот мы гасим свет, ложимся в кровать, закрываем глаза. Если циркадный ритм надежно привязан к времени суток, если эпифиз вырабатывает мелатонин, сигнализируя о наступлении ночи, и если ряд других систем подчинится его указаниям, наши нейроны незамедлительно начнут работать в едином ритме.

Нейроны (их около 86 миллиардов) — это клетки, образующие в мозгу аналог Всемирной паутины, взаимодействуя между собой посредством электрических и химических сигналов. Когда мы бодрствуем, нейроны напоминают галдящую толпу: в мозгу бушует настоящий шторм. А когда они активируются равномерно и ритмично (на электроэнцефалограмме (ЭЭГ) это видно по стройной ряби), это означает, что мозг переключился на внутренние задачи, отстранившись от хаоса повседневной жизни. Вместе с этим приглушается активность сенсорных рецепторов, и вскоре мы засыпаем.

Ученые называют этот период первой стадией, «мелководьем» сна. Она длится около 5 минут. Затем из глубин мозга приходит серия электрических импульсов, которые распространяются по коре больших полушарий — складчатому серому веществу, покрывающему наружный слой мозга (она отвечает за речь и сознание). Эти вспышки длиной в полсекунды называются сонными веретёнами (или сигма-ритмами) и знаменуют они собой начало второй стадии.

Активность мозга во сне не снижается, как на протяжении долгого времени полагали ученые, — просто его активность проявляется иначе. В теории, сонные веретёна стимулируют кору сохранять свежую информацию — и, возможно, помогают связать ее с уже имеющимися в долговременной памяти знаниями. Во время экспериментов по изучению сна, когда людям предлагали выполнить новые для них задания умственного или физического характера, частота появления сигма-ритмов увеличивалась. Судя по всему, чем больше веретён было зафиксировано, тем лучше испытуемым удавалось выполнить задание на следующий день.

По мнению ряда экспертов, по частоте ночных сигма-ритмов можно даже составить представление об уровне умственного развития. Во сне создаются связи, которые вряд ли сформировались бы осознанно, — и все мы об этом интуитивно догадываемся. Никто ведь не говорит: «надо с этим перекусить», говорят: «с этим надо переспать» (имеется в виду английское выражение «sleep on it»).

Бодрствующий мозг лучше всего подходит для сбора внешних сигналов, мозг спящий — для закрепления полученной информации. Ночью мы переключаемся с «записи» на «монтаж»: это можно отследить на молекулярном уровне. Мы не просто механически сортируем мысли — спящий мозг активно отбирает, какие воспоминания оставить, а от каких избавиться.

Мозг не всегда делает мудрый выбор. Сон мощно активизирует память: причем не только на второй стадии, в которой мы проводим почти половину сна, но и на протяжении всего нашего закольцованного путешествия. Поэтому изнуренным солдатам, к примеру, имеет смысл не ложиться спать сразу по возвращении с тяжелых для психики заданий. По мнению невролога Джины По из Калифорнийского университета, чтобы предотвратить возникновение посттравматического расстройства, солдатам нужно бодрствовать еще 6-8 часов. Проведенное ей и ее коллегами исследование показало, что отход ко сну сразу после серьезного происшествия, до того как мозг сумеет хотя бы частично справиться с эмоциями, скорее всего, превратит пережитое в долговременное воспоминание.

Вторая стадия может длиться до 50 минут в первый за ночь 90-минутный цикл (в последующих циклах ее доля меньше). Сигма-ритмы могут какое-то время появляться каждые несколько секунд, однако затем импульсы становятся все реже. Замедляется сердцебиение. Понижается температура тела. Исчезают последние признаки осознания происходящего вокруг. Мы начинаем длительное погружение к третьей и четвертой стадиям — в самые глубины сна.

ТТретья и четвертая стадии

Мы впадаем в глубокий, подобный коме сон, необходимый нашему мозгу в той же мере, как нашему телу необходима еда. Это время предназначено не для сновидений, а для физиологической уборки.

Сон — пусть даже и в примитивной форме — обнаруживается у всех без исключения животных. Трехпалые ленивцы дремлют около 10 часов в день, что уже кажется удручающим проявлением апатичности, однако некоторым крыланам удается проводить в царстве Морфея по пятнадцать часов, а летучим мышам рода ночницы — вплоть до двадцати. Жирафы спят меньше пяти часов в день. Лошади обычно спят часть ночи стоя, а часть — лежа. Дельфины спятполушариями: пока одна половина мозга спит, другая бодрствует — это позволяет им постоянно находиться в движении. Большие фрегаты могут вздремнуть во время полета, да и многие другие птицы тоже. Акулы-няньки спят группами, улегшись на морское дно. Тараканы во сне складывают антенны, а еще они чувствительны к кофеину.

Сон как состояние, характеризующееся снижением реакции и ограниченной подвижностью, которое (в отличие от спячки или комы) легко прервать, наблюдается даже у существ, не обладающих мозгом. Спать могут медузы: у них заметно замедляется пульсация тела, а у одноклеточных организмов (планктона и дрожжевых грибов) четко выделяются циклы активности и отдыха. Эти наблюдения позволяют предположить, что сон — явление древнее, изначальная и универсальная функция которого состоит не в реорганизации воспоминаний и не в усвоении нового материала, а скорее в поддержании жизни как таковой. Очевидно, что любое существо, вне зависимости от размера, не может непрерывно функционировать 24 часа в сутки.

«Бодрствование — состояние энергозатратное, — объясняет Томас Скэммел, профессор неврологии из Гарвардской медицинской школы. — Нужно ведь вставать и идти побеждать всех остальных в борьбе за выживание. Одно из последствий — потребность в периоде отдыха для восстановления клеток».

У людей это происходит в основном во время глубокого сна, на третьей и четвертой стадиях: они отличаются процентным соотношением мозговой активности, которая на ЭЭГ представлена крупными покатыми дельта-волнами. На третьей стадии дельта-волны присутствуют меньше половины ее продолжительности, на четвертой стадии — больше половины. Некоторые ученые полагают, что вместе они составляют единую стадию глубокого сна. В это время наши клетки производят больше всего гормона роста, который необходим для развития костей и мышц на протяжении всей жизни.

Существует внушительный массив свидетельств, подтверждающих, что сон крайне важен для поддержания здоровой иммунной системы, температуры тела и кровяного давления. В условиях нехватки сна нам хуже удается управлять своим настроением, а тело дольше справляется с повреждениями. Возможно, сон даже важнее еды: по словам Стивена Локли из Brigham and Women’s Hospital, от депривации сна животные умирают быстрее, чем от голода.

Вполне вероятно и то, что здоровый сон способствует снижению риска возникновения деменции. Исследование на мышах, проведенное Майкеном Недергором из Рочестерского университета (Нью-Йорк), позволило предположить, что, когда мы бодрствуем, нейроны плотно прилегают друг к другу, а когда спим, некоторые клетки мозга уменьшаются в размере на 60%, за счет чего расширяются пространства между ними. Эти пространства служат свалкой для метаболических отходов: в частности, вещества под названием бета-амилоид, которое нарушает взаимодействие между нейронами и тесно связано с болезнью Альцгеймера. И только во сне, словно моющее средство, спинномозговая жидкость вымывает бета-амилоид из этих расширившихся «коридоров».

Пока в мозгу происходит уборка и ремонт, наши мышцы полностью расслаблены. Умственная активность находится на минимальном уровне: волны четвертой стадии идентичны состоянию мозга коматозников. На четвертой стадии мы, как правило, не видим сны. Возможно, мы даже не способны чувствовать боль. В греческой мифологии боги Гипнос (олицетворение сна) и Танатос (олицетворение смерти) — братья-близнецы. Вполне вероятно, что греки были правы.

«Речь идет о широкомасштабной дезактивации, — поясняет Майкл Перлис, директор программы поведенческой медицины сна в Пенсильванском университете. — Четвертая стадия не сильно отличается от комы или смерти мозга. Несмотря на ее восстановительные и укрепляющие свойства, лучше ей не злоупотреблять».

Мы можем пребывать в четвертой стадии не больше 30 минут, после чего мозг из нее вырывается. У лунатиков этот момент может сопровождаться резким вздрагиванием. После этого мы проходим три предыдущие стадии в обратном порядке и просыпаемся.

Даже здоровые люди просыпаются несколько раз за ночь — хотя большинство этого даже не замечает. Мы снова засыпаем уже через несколько секунд. Однако на этот раз вместо того, чтобы снова проходить через все стадии, мозг запускает совершенно новый процесс и отправляется в путь к вещам поистине из ряда вон выходяшим.

По данным центров контроля и профилактики заболеваний, более 80 миллионов взрослых американцев страдают от хронической нехватки сна, то есть спят меньше рекомендованного минимума в 7 часов. Усталость — причина более миллиона автокатастроф в год, а также существенного количества врачебных ошибок. Даже незначительные изменения в распорядке дня могут повлечь за собой негативные последствия. По понедельникам, после перехода на зимнее время, в США наблюдается повышение числа сердечных приступов на 24% в сравнении с обычными понедельниками, а также рост аварий со смертельным исходом.

Около трети из нас хотя бы раз в жизни столкнутся с диагностируемыми расстройствами сна. В их число входят хроническая бессонница, временная остановка дыхания (апноэ) во сне, синдром беспокойных ног, а также другие, более редкие и причудливые заболевания.

Когда люди, страдающие от синдрома взрывающейся головы, пытаются уснуть, им кажется, что в мозгу раздаются звуки взрывов. Проведенное в Гарварде исследование помогло установить, что сонный паралич — неспособность двигаться несколько минут после пробуждения — лежит в основе многих историй о похищении инопланетянами. Люди с синдромом Клейне — Левина раз в несколько лет беспробудно спят одну-две недели. Затем цикл приходит в норму без ощутимых побочных эффектов.

Чаще всего встречается бессонница. Именно из-за нее в любой отдельно взятый месяц 4% взрослых американцев принимают снотворное. Люди, подверженные бессоннице, обычно тратят больше времени на то, чтобы уснуть, или просыпаются по ночам на длительные периоды времени, или страдают и тем, и другим. Если сон — это универсальное естественное явление, которое совершенствовалось тысячелетиями, напрашивается вопрос: почему у стольких людей с ним проблемы? Виновата эволюция. Виноваты и условия современной жизни. А точнее несоответствие между первым и вторым.

Как и другим животным, эволюция даровала нам сон, который поддается корректировке по времени и который легко прервать: так им можно пожертвовать в угоду более высоким приоритетам. На всех стадиях сна в мозгу функционирует система аварийного управления, которая разбудит нас в экстренном случае: скажем, услышав плач ребенка или шаги приближающегося хищника.

Проблема заключается в том, что в современном мире наша древняя, врожденная система экстренного пробуждения постоянно устраивает ложную тревогу из-за ситуаций, которые жизни не угрожают: тревожится перед экзаменом, переживает из-за финансового положения или реагирует на звук автомобильной сигнализации. До промышленной революции — подарившей нам будильники и четкий рабочий график — бессонницу часто можно было побороть, просто выспавшись. Больше так сделать не получится. А если вы принадлежите к числу людей, гордящихся своей способностью быстро уснуть практически в любом месте, не обольщайтесь: это верный признак того, что сна вам не хватает (особенно если вам еще нет сорока).

Первой при недосыпе начинает барахлить префронтальная кора, центр принятия решений и поиска ответов на поставленные задачи. Люди, испытывающие недостаток сна, более раздражительны, подвержены переменам настроения и иррациональны. «Похоже, что недосып негативно влияет на все когнитивные функции», — заявляет Кьяра Чирелли, нейробиолог из Висконсинского института по изучению сна и сознания. Как показывают исследования, невыспавшиеся подозреваемые в обмен на сон готовы признаться в чем угодно.

Тот, кто регулярно спит менее 6 часов в день, подвержен повышенному риску депрессии, психоза и инсульта. Недосып напрямую связан с ожирением: если человек не высыпается, организм и другие органы производят слишком много гормона голода грелина, из-за чего хочется есть больше, чем необходимо. Но точно установить причинно-следственную связь сложно, поскольку на людях необходимые эксперименты проводить нельзя. Однако очевидно, что недосыпание негативно отражается на всем организме.

Проблему не решают ни «микросон», ни таблетки. «Сон не однороден», — объясняет Джеффри Элленбоген, специалист по сну из Университета Джона Хопкинса, возглавляющий проект «Крепкий сон», в рамках которого ученые консультируют компании относительно того, как их работникам добиться большей производительности за счет более разумного подхода ко сну. «Сон — это не марафон, скорее десятиборье. Во сне происходит множество процессов. Попытка манипулировать сном с помощью таблеток или специальных устройств выглядит заманчиво, однако мы пока недостаточно разбираемся в этом явлении, чтобы идти на риск и искусственно изменять его составляющие».

Элленбоген и прочие эксперты выступают против сокращения времени сна, и в особенности против убеждения, которое появилось самым первым: якобы без сна можно обойтись совсем. Идея была великолепная: избавиться от перерывов на ненужный сон, и добавить к жизни десятки лет. В период становления сомнологии (1930-е и 1940-е) многие считали вторую половину ночи самой скучной частью отдыха. Некоторым казалось, что она и вовсе не нужна.

Однако выяснилось, что этот период, напротив — время для особой, но не менее важной формы сна, которая по сути представляет собой еще один тип сознания.

ФФаза быстрого сна

Мы оказываемся в состоянии психоза, в котором видим сны, летаем и падаем — даже если этого не помним. А еще у нас регулируется настроение и закрепляются воспоминания.

Фаза быстрого сна (фаза парадоксального сна, фаза быстрого движения глаз, REM sleep) была открыта в 1953 году Юджином Асерински и Натаниэлем Клейтманом из Чикагского университета спустя более чем 15 лет после обнаружения первых четырех стадий. До этого, в силу отсутствия следов этой фазы на ранних ЭЭГ, ее обычно считали вариацией первой стадии — причем не самой значимой. Однако после того как в этот период были зафиксированы резкие движения глаз и прилив крови к половым органам, научное сообщество осознало, что практически все красочные сновидения происходят именно на этой стадии. Это привело к прорыву в сомнологии.

Как правило, здоровый сон начинается так: размеренный переход к четвертой стадии, мимолетное пробуждение, а затем фаза быстрого сна длительностью от 5 до 20 минут. С каждым последующим циклом продолжительность фазы быстрого сна удваивается. В совокупности она занимает около ⅕ сна взрослых людей. Тем не менее стадии с первой по четвертую по-английски называют non-REM sleep, «фазой без быстрого движения глаз»: получается 80% сна получили название благодаря оставшимся 20% (в русском языке принят термин «фаза медленного сна»). Специалисты полагают, что смена медленного сна на быстрый каким-то образом помогает оптимизировать процесс нашего физического и умственного восстановления. На клеточном уровне в фазе быстрого сна наблюдаются пиковые значения синтеза белков, что позволяет поддерживать нормальное функционирование организма. Судя по всему, быстрый сон еще и чрезвычайно важен для регулирования настроения и закрепления воспоминаний.

Попадая в фазу быстрого сна, мы каждый раз в буквальном смысле сходим с ума. Состояние, которое характеризуется галлюцинациями и бредом, называют психозом. По мнению ряда специалистов, как раз к таким состояниям и относятся сновидения: мы абсолютно убеждены, что видим то, чего в действительности не существует, и принимаем как само собой разумеющееся то, что время, место и сами люди могут видоизменяться и исчезать без предупреждения.

Человечество — что древние греки, что толкователи снов, что Зигмунд Фрейд — всегда считало сновидения источником колдовства и тайн: они воспринимались как послания не то от богов, не то от подсознания. Сегодня конкретные образы и события из наших сновидений многих сомнологов не интересуют. Они убеждены, что сны — это результат хаотичной активации нейронов и, даже если наполнены эмоциями, смысла точно лишены. Только проснувшись, сознание в поисках объяснения наскоро сшивает из разрозненных лоскутов цельное полотно.

Другие специалисты с этим утверждением категорически не согласны. «Содержание снов, — объясняет Стикголд из Гарварда, — часть врожденного механизма, задача которого — анализировать значимость новых воспоминаний в широком контексте и их возможную пользу в будущем».

Даже если вам никогда не удается вспомнить сны, вы все равно их видите. Сны видят все. Неспособность их запоминать — отличительная черта человека, у которого нет проблем со сном. Активность во время сновидений происходит в глубинных зонах мозга, что не дает ее четко запечатлевать на ЭЭГ. Однако благодаря новым технологиям мы смогли составить представление о происходящем — и с физической, и с химической точки зрения. Сновидения происходят и в фазу медленного сна (в частности, на второй стадии), однако они считаются скорее увертюрами к основному действию. Лишь во время быстрого сна мы сталкиваемся со всей мощью собственного ночного безумия.

Сны часто ошибочно воспринимают как одномоментные вспышки образов, но на самом деле они охватывают всю фазу быстрого сна (в общей сложности два часа). Продолжительность сновидений уменьшается с возрастом — возможно, потому, что во время бодрствования менее пластичный мозг усваивает меньший объем информации и, следовательно, во сне ему приходится обрабатывать меньше новых воспоминаний. Новорожденные спят до 17 часов в день и почти половину этого времени проводят в активном состоянии, напоминающем фазу быстрого сна. В похожих условиях почти целый месяц, начиная с 26-й недели беременности, находится эмбрион. В теории, это все равно что тестирование программного обеспечения перед полномасштабным запуском. Этот процесс получил название телэнцефализации. Именно в этот момент у человека появляется рассудок.

В фазе быстрого сна в теле не происходит процесс терморегуляции. Температура тела остается на нижних возможных значениях. По сравнению с остальными стадиями сна учащается сердцебиение, а дыхание становится прерывистым. Мышцы, за небольшим исключением (глазные, ушные, сердце, диафрагма), парализованы. К сожалению, паралич не мешает храпеть. Неприятная особенность совместного сна, ради борьбы с которой были придуманы сотни устройств, порождается вибрацией, создаваемой турбулентным потоком воздуха в расслабленных тканях горла и носа. Храп часто возникает на третьей и четвертой стадиях. Даже без храпа, лежа с разинутым ртом в фазе быстрого сна, мы абсолютно не способны на какую-либо физическую реакцию, не регулируется даже кровяное давление. Мы и правда в некотором смысле «в отключке». При всем при этом мозг способен убедить нас, что мы в этот момент катаемся на облаках и сражаемся с драконами.

Вера в невероятное зарождается в нас, поскольку в фазе быстрого сна мозг больше не управляется центрами, отвечающими за логику и контроль за побуждениями. Прекращается выработка двух важнейших нейромедиаторов, которые обеспечивают взаимодействие между клетками мозга, — серотонина и норадреналина. Без них наша способность к обучению и память существенно ухудшаются — мы оказываемся в химически измененном состоянии сознания. Однако, в отличие от четвертой стадии, это состояние не похоже на кому. В фазу быстрого сна мозг активен и потребляет столько же энергии, как в период бодрствования.

Фазу быстрого сна контролирует лимбическая система — глубинная область мозга, неосвоенные джунгли разума, где обитают наиболее дикие и низменные инстинкты. Фрейд был прав: сновидения задействуют наши самые примитивные эмоции. Лимбическая система ответственна за половое влечение, агрессию и страх. Впрочем, она же позволяет почувствовать душевный подъем, радость и любовь. Хотя иногда создается впечатление, что мы чаще видим кошмары, нежели приятные сны, скорее всего, это не так. Страшные сны просто-напросто с большей вероятностью активируют систему аварийного управления и будят нас.

В эту фазу на полную мощность работает маленькое уплотнение в стволе мозга, — варолиев мост. Электрические импульсы от варолиева моста чаще всего направлены на ту часть мозга, которая контролирует глазные и ушные мышцы. Веки обычно остаются закрытыми, а вот глазные яблоки двигаются из стороны в сторону. Возможно, это зависит от интенсивности событий во сне. Внутреннее ухо во время сновидений тоже активно.

Активность проявляют и области мозга, ответственные за движение, — именно поэтому во сне мы часто испытываем ощущение полета или падения. Мы видим цветные сны — если только не слепы от рождения: в этом случае в снах нет визуальной составляющей, но эмоциональная насыщенность сохраняется. Сны мужчин и женщин схожи по эмоциональному содержанию. Когда мужчине снится сон, даже если его содержание не связано с сексом, у него возникает эрекция. У женщин активизируется приток крови к вагине. Пока мы видим сны мы практически всегда убеждены, что бодрствуем — несмотря на абсурдность сюжета и любые нарушения законов физики. У нас в мозгу располагается самое совершенное устройство виртуальной реальности.

К счастью, во время сна мы неподвижны. Когда мы видим сон, мозг пытается воспроизвести все движения, однако одна из систем в стволовой части мозга полностью перекрывает дорогу сигналам от двигательных нейронов. В число аномалий сна, воздействующих на нервную систему (парасомний), входит так называемое расстройство поведения в фазу быстрого сна. Полностью блокировать двигательные сигналы не удается, и люди проживают события сна самым что ни на есть зрелищным образом: пинаются, машут руками, ругаются, и все это с закрытыми глазами, не просыпаясь. В результате может пострадать как сам спящий, так и тот, кто спит рядом.

Окончание фазы быстрого сна, подобно концу четвертой стадии, обычно отмечается краткосрочным пробуждением. Если спать без будильника, сон обычно подходит к концу одновременно с окончанием последнего сновидения. Несмотря на то, что проведенное в постели время помогает определить оптимальный момент для пробуждения, дневной свет обладает способностью разбудить нас мгновенно. Когда свет начинает проникать сквозь веки и попадает на сетчатку, мозг посылает сигнал в область под названием «супрахиазматическое ядро». В этот момент у многих из нас прерывается последнее сновидение, мы открываем глаза и возвращаемся к реальной жизни.

Или нет? Пожалуй, больше всего фаза быстрого сна поражает тем, что доказывает способность мозга действовать независимо от информации, поступающей от органов чувств. Подобно музыканту, который заперся в потайной студии, наше сознание беспрепятственно экспериментирует, самозабвенно выполняя одному ему известную задачу.

Когда мы бодрствуем, мозг очень занят: приходится то машину водить, то ходить по магазинам, то переписываться, то болтать. То зарабатывать деньги, то детей воспитывать.

А вот когда мы вступаем в первую фазу быстрого сна, самый сложный и изощренный инструмент во Вселенной может делать все что ему заблагорассудится. Он самопроизвольно активируется. Он видит сны. Можно сказать, что для мозга сон — время игр и развлечений. Некоторые теоретики утверждают, что во время быстрого сна мы умнее, сообразительнее, креативнее и свободнее, чем в другое время. Именно в этот период мы по-настоящему живем. «Возможно, именно быстрый сон и делает нас людьми: как в плане его воздействия на мозг и тело, так и в плане уникальности переживаемых ощущений», — отмечает Майкл Перлис.

Может, еще со времен Аристотеля, мы ставили вопрос неправильно? Следует понять, не почему мы спим, а почему, имея такую невероятную альтернативу, мы по-прежнему хотим бодрствовать?

Вероятно, ответ в том, что нам необходимо удовлетворять базовые потребности — питаться, спариваться и бороться за выживание. Но только за тем, чтобы удостовериться: телу ничего не мешает поспать.

По материалам: National Geographiс
Автор: Майкл Финкел
Фотографии: Магнус Веннман

Переводила: Влада Ольшанская
Редактировал: Александр Иванков

«Холодное сердце» пропагандирует нетрадиционные сексуальные отношения, а Губка Боб Квадратные Штаны — наркоман. Кто бы мог подумать?

Однажды пастор, радиоведущий и всеобщая заноза Кевин Свонсон назвал мультфильм «Холодное сердце» «сосредоточением зла», а выпустившую его корпорацию Disney — «одной из наиболее прогомосексуальных компаний в стране».

Свонсон, всем своим темным сердцем верящий, что сторонники однополых браков только и хотят, что извратить дух Рождества, неоднократно говорил: будь он дьяволом и пожелай он сотворить что-нибудь «абсолютно ужасное с американскими детьми», он бы купил Disney в 1984 году. Сатана, инвестирующий в индустрию развлечений? Звучит логично.

«Иногда начинаешь думать: а не творится ли вокруг какая-то чертовщина? —  вопрошал Свонсон в своей радиопередаче. — Мне интересно, думают ли люди: “По ходу, этот миленький мультик превратит мою пятилетнюю дочурку в лесбуху или фанатку прочих извращений”».

Пламенные речи Свонсона навели нас на мысль: какие еще конспирологические теории существуют в продукции детской теле- и киноиндустрии? Вот что мы обнаружили.

«Белоснежка» на самом деле про кокаин

Думали, это мультфильм про выгнанную из дома невинную красавицу? Как бы не так. На самом деле речь идет о кокаине, уверены авторы подкаста The Conspiracy Zone. «Белоснежка» —  сленговое название наркотика, а имена гномов символизируют семь стадий прихода: Весельчак, Чихун, Соня, Ворчун, Простак, Скромник и Умник.

Смурфики — белые расисты

Ага, эти синие крохи не такие уж милашки. Смурфики носят остроконечные белые шляпы — прямо как члены ку-клукс-клана. Главный злодей — Гаргамель, одержимый мыслями о деньгах темноволосый парень с внушительным шнобелем. Он же — гордый владелец кота Азраэля, а это имя в еврейском фольклоре принадлежит ангелу смерти. Ко всему прочему, смурфики еще и салютуют «от сердечка к солнышку», как настоящие нацисты:

ВАЛЛ-И на самом деле каннибал, из-за которого случился Апокалипсис

Один из пользователей Reddit высказал предположение, что ВАЛЛ-И на самом деле ни разу не милый крошка-робот, каким он кажется на экране. Нет-нет-нет, в анамнезе у этого парня сомнительное прошлое. Взгляните-ка на эту теорию:

Короче, вот моя теория. Восстановление Земли шло по плану, пока ВАЛЛ-И не съехал с катушек. Этот робот не особо справлялся со своей работой и часто отказывался уничтожать те или иные объекты, вместо этого пытаясь сохранить их, будто это какое-нибудь сокровище. Однако остальные роботы продолжали утилизировать все предметы, включая драгоценный шлак, приглянувшийся ВАЛЛ-И. И наш герой стал уничтожать своих собратьев и перерабатывать их составные части, как настоящий каннибал. Это продолжалось до тех пор, пока на Земле не осталось роботов, способных справляться с растущими проблемами планеты. За счет каннибализма ВАЛЛ-И удалось продлить свой срок службы до 700 с лишним лет. Оставшись единственным представителем своего вида, он складировал свои сокровища, уничтожая остальной, ничего для него не значивший мусор.

В фильме нам показано множество сцен каннибализма. ВАЛЛ-И без задней мысли снимает запчасти со своего павшего товарища. Тащит обломки погибших собратьев в свой трейлер со всеми находками, которые ему пришлось защищать от других роботов его типа. Вот почему спустя 700 лет после начала программы очистки на Земле все еще оставалось столько мусора: все остальные роботы были уничтожены в самом начале, так что утилизацией занимался лишь один.

«Том и Джерри» — нацистская пропаганда

«”Томами” называли британских солдат, а немцев — “Джерри”, — отмечает писатель Джим Макленнан. — В свое время я посмеялся над этим совпадением, но теперь не нахожу в нем ничего забавного. Самое жуткое в этой теории — это то, что Джерри выступает в роли хорошего парня, миролюбивой жертвы дьявольских козней Тома, но его превосходящий интеллект позволяет ему каждый раз выходить победителем».

Все персонажи «Спанч Боба» — наркоманы

Мы все давно подозревали, что Спанч Боб немного под кайфом. Но один исследователь современной культуры, часто публикующий посты на форуме Matazone, распространил эту теорию на всю вселенную мультсериала. «Я пришел к выводу, что “Губка Боб Квадратные Штаны” на самом деле повествует о наркотиках, — заявил пользователь. — Спанч Боб всегда очень-очень-ОЧЕНЬ счастлив, полон энергии и часто страдает от паранойи. Если и случаются дни, когда он не сияет от радости, то это происходит лишь в результате какой-нибудь катастрофы. Он не знает полумер даже в грусти. Он скачет между полным блаженством, крайним отчаянием и чистой яростью».

Затем автор предположил, что лучший друг Спанч Боба, морская звезда Патрик Стар — большой любитель травки («Он постоянно смеется над тупыми шутками и ест»), а Сквидвард сидит на героине («С его-то щупальцами найти вену вообще не проблема»). Мистер Крабс употребляет кокаин и совмещает свою основную работу с бизнесом дилера («Он очень наглый. Обратите внимание, как он постоянно переживает из-за денег… Заметьте, в “Красти Краб” очень мало народа. Как он еще не прогорел? Да потому что это всего лишь прикрытие и небольшой приработок для его настоящего бизнеса — торговли наркотиками»).

Оригинал:Dazed.
Автор:Томас Гортон.

Переводила: Влада Ольшанская.
Редактировали: Слава Солнцева, Анастасия Железнякова.

В среднем за день на каждого американца обрушивается около 34 гигабайт информации и 100 500 слов. Офисных работников прерывают каждые 11 минут, а на возвращение обратно к задаче, которой они занимались, уходит около 25 минут. Так что неудивительно, что из-за бесконечных отвлекающих факторов наша способность концентрироваться снижается.

Поддержание внимания позволяет нам перестроить свой внутренний мир таким образом, что мысли, мотивация и эмоции, имеющие непосредственное отношение к нашим целям, будут восприниматься мозгом как первостепенные. Умение концентрироваться формируется в раннем возрасте и способствует успехам человека на протяжении всей его жизни. В период детства и юношества ряд факторов может усилить или нарушить процесс развития навыков, позволяющих удерживать внимание в течение длительного периода времени.

Младенцы учатся вниманию, подражая родителям. У детей дошкольного возраста, способных неотрывно заниматься определенным видом деятельности, на 50% больше шансов закончить колледж. Исследования показывают, что дошкольники и детсадовцы, страдающие от дальнозоркости, часто испытывают трудности с концентрацией внимания, что может повысить риск неуспеваемости в школе. В случае с подростками считается, что неумеренное потребление алкоголя мешает нормальному развитию передних лобных долей мозга, ответственных за генерацию сложных мыслей, организаторские способности и планирование своих действий. Крепкий алкоголь может негативно повлиять на успеваемость тинейджера в школе и успехи в спорте. Кроме того, оказываемые эффекты могут носить долгосрочный характер.

Вне зависимости от воспитания или отвлекающих факторов коммуникативного или рабочего характера, существуют несколько методик, которые помогут вам использовать возможности вашего мозга и сосредоточиться на выполнении задач. Мы представляем вам разработанные Medical News Today тактики, предназначенные для быстрого и эффективного улучшения концентрации.Принесите в офис какое-нибудь растение.

1. Старайтесь регулярно «единиться с природой»

Время, проведенное на природе, может оказаться тем, что доктор прописал, и вдобавок повысить показатели продолжительности концентрации внимания и способности сосредотачиваться.

По данным исследований, созерцание природы, включая разнообразную растительность, может принести пользу процессу развития детского мозга.

Выяснилось, что дети в возрасте от 4-5 до 7 лет, выросшие в более «зеленых» районах, показали лучшие результаты в тестах на уровень внимания. Результаты эксперимента подтверждают важность увеличения количества зеленых зон в городах для поддержания здоровья и умственного развития детей.

Благотворное влияние флоры на концентрацию не прекращается по мере взросления. Ученые утверждают: если студент или работник периодически будет смотреть на стоящие в помещении растения, то его уровень концентрации может увеличиться.

Перед учащимися была поставлена задача, требующая монотонной работы. Посреди выполнения задания им дали 40-секундный перерыв, во время которого они могли смотреть либо на голую цементную крышу, либо на цветущий зимний сад на крыше соседнего здания. Во второй половине эксперимента студенты, смотревшие на зимний сад, допустили меньше ошибок и продемонстрировали более высокий уровень концентрации, чем их однокурсники, у которых перед глазами была пустая крыша.

В ходе другого исследования было установлено, что размещение растений в пустом офисе повышает продуктивность сотрудников на 15%. Присутствие растений способствовало росту удовлетворения условиями труда, улучшению качества воздуха и росту концентрации.

Ученые уточняют, что растения могут вызывать подобные эффекты, поскольку более «зеленое» рабочее пространство увеличивает степень когнитивной, эмоциональной и физической вовлеченности сотрудника в работу.

Если вы не можете позволить себе роскошь разбить зимний сад на крыше соседнего здания или под завязку забить офис растениями, то даже немного времени на природе или ежедневный обеденный перерыв, проведенный в парке, может существенно улучшить вашу концентрацию.

2. Передохните

Если вы счастливый обладатель отличной кратковременной памяти, то, скорее всего, вы можете без проблем игнорировать все, что не относится к работе, и сосредоточиться на стоящих перед вами задачах. Однако для остальных постоянное наличие отвлекающих факторов может оказаться серьезным испытанием.

Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что временный отказ от перечисленного ниже может помочь вам быть сосредоточеннее.

Электронная почта

Попробуйте передохнуть от электронной почты, оповещений и социальных сетей, чтобы восстановить концентрацию.

Контролируйте время, проведенное за разбором электронной почты — как рабочей, так и личной — и сортировкой писем. Этот метод, в числе прочих стратегий, может помочь вам улучшить показатели продуктивности.

В ходе исследования было установлено, что постоянно проверяющие электронную почту люди в два раза чаще переключаются между вкладками и от этого испытывают напряжение, которое вызывает учащенное сердцебиение. Когда им на 5 дней ограничили возможность проверять почту, их сердечные ритмы вскоре пришли в норму.

Ученые пришли к выводу, что временный отказ от электронной почты способствует значительному снижению уровня стресса и повышению концентрации.

Оповещения

Каждый раз, когда сигнал, вибрация или популярная мелодия оповещают вас о новом сообщении или входящем вызове, уведомление выступает в роли фактора, мешающего сосредоточиться на работе. Собственно, оно отвлекает не меньше, чем использование телефона для звонков или отправки сообщений. Группа ученых обнаружила, что, хотя оповещения и занимают очень короткий временной промежуток, они провоцируют не связанные с работой размышления, что негативно сказывается на производительности сотрудников.

Исследователи объясняют, что работоспособность оказывается под угрозой из-за ограниченной способности человека уделять внимание, особенно в условиях, когда его надо распределять между несколькими задачами. Они также подчеркнули, что сам факт осознания того, что вы пропустили сообщение или звонок, может иметь такой же эффект.

Если вам нужно сфокусироваться, возможно, стоит выключить мобильный либо перевести его в беззвучный режим — или же положить куда-то, откуда вы не сможете видеть экран.

Социальные сети

Соблазн проверить личные аккаунты зачастую оказывается непреодолимым, однако исследователи отмечают, что использование социальных сетей на работе может привести к негативным последствиям.

Около 2,8 млрд людей в мире пользуются социальными сетями; многие из них делают это в рабочее время, что, как выяснилось, негативно сказывается не только на производительности и концентрации сотрудника, но и на благополучии организации.

Сопротивление навязчивому желанию проверить свою страницу, когда вам нужно сосредоточиться на рабочих задачах, может улучшить вашу концентрацию и продуктивность.

Перерывы

Другие исследования были посвящены тому, как наилучшим образом организовать короткие перерывы, чтобы восстановить энергию, мотивацию и концентрацию. Ученые рекомендуют следующие их виды:

— утренние перерывы, чтобы восстановить концентрацию;

— более эффективные перерывы, во время которых вы будете делать что-то, что вам нравится (перерывы станут приносить больше спокойствия, способствовать более быстрому восстановлению и помогут возвращаться к работе и концентрироваться на задачах);

— короткие частые перерывы, чтобы быстрее восполнять энергию.

Если вы станете делать короткие перерывы и заниматься любимым делом, вскоре вы заметите улучшение состояния здоровья, повышение удовлетворенности работой и приток энергии, мотивации и концентрации. Сотрудники также отмечали, что они стали реже страдать от головной боли, переутомления глаз и боли в пояснице.

3. Переосмыслите ваше рабочее пространство

Обстановка играет значительную роль в нашей способности концентрироваться на работе. Известно, что, избавляясь от хлама дома или наводя порядок на письменном столе, мы начинаем чувствовать себя более собранными, свободными и способными мыслить более ясными категориями.

Вы можете сделать свое рабочее место более располагающим к продуктивному труду.Организуйте свое место, чтобы повысить концентрацию.

Создайте свое рабочее пространство. Вне зависимости от того, можете ли вы полностью поменять дизайн или только поставить несколько личных вещей на рабочем столе, ощущение контроля за рабочей обстановкой может способствовать повышению продуктивности.

В рамках одного из исследований специалисты сравнивали людей, работавших в пустом функциональном офисе, в помещении, украшенном растениями и фотографиями, и пространстве, где каждый работник мог самостоятельно оформить свое место. Люди, работавшие в офисе с растениями и фотографиями, оказались на 17% продуктивнее, чем те, кто работал в пустом помещении; те же, кто самостоятельно оформлял свои рабочие места, были на 32% эффективнее, чем сотрудники, вынужденные проводить рабочий день за стандартизированным столом.

Включайте классическую музыку эпохи барокко. Исследование, посвященное изучению повседневной жизни радиологов, показало, что прослушивание классической музыки барокко повышало настроение и уровень удовлетворенности работой, а также точность в постановке диагнозов и продуктивность специалистов.

Слушайте звуки природы. Если вам не по душе барокко, концентрацию можно повысить с помощью звуков природы: ученые утверждают, что проигрывание записи шума льющейся воды в офисе способствует реализации когнитивных способностей и повышению внимательности.

Вдыхайте аромат розмарина. Исследователи говорят, что этот запах увеличивает скорость и точность работы когнитивных функций.

4. Делайте задания для развития мозга

Упражнения по решению потенциальных задач, методики развития мозга и даже компьютерные игры могут иметь как позитивный, так и негативный эффект — или вообще никак не влиять на вашу концентрацию; у исследователей разные точки зрения на этот счет.Решение кроссвордов может помочь повысить внимание и концентрацию.

Проведенный недавно эксперимент показал, что люди, часто делающие упражнения для развития мозга — например, разгадывающие кроссворды — демонстрируют лучшие показатели мозговой активности в старости.

Исследователям удалось установить прямую связь между частотой разгадывания головоломок и скоростью и точностью выполнения рабочих задач, требующих построения логических цепочек, хорошей памяти и повышенного внимания.

В одной из работ особо подчеркивалось, что успех в деле повышения концентрации и тренировки памяти зависит от типа используемых упражнений. Ученые провели сравнение двух методов: «dual n-back» и «complex span».

Упражнение «dual n-back» представляет собой тест, где испытуемому нужно запомнить определенную последовательность постоянно меняющихся звуковых и визуальных стимулов. (Complex span — разновидность упражнения по измерению объема памяти, где участнику нужно запомнить последовательность сложных элементов, например, сделать вычисление и запомнить его результат, за которым следует слово или предложение и так далее — прим. Newочём.)

Участники исследования, практиковавшие упражнение «dual n-back», продемонстрировали 30%-ное улучшение показателей рабочей памяти, что почти вдвое превосходило прогресс, достигнутый группой, занимавшейся по методике «complex span».

Компьютерные игры также могут вызывать изменения в ряде областей мозга. Учеными было обнаружено, что время, проведенное за играми, приводило к изменению и повышению степени эффективности работы зон, ответственных за ориентировку в пространстве и внимание.

5. Позаботьтесь о себе

Количество физической активности, качество питания и вес могут повлиять на вашу продуктивность и концентрацию. Например, если вы пропустите завтрак, скорее всего, к обеду из-за голодных спазмов вы уже не сможете отдавать все силы рабочему процессу. Забота о своем здоровье, физическая активность и употребление пищи, повышающей концентрацию, может помочь достичь более высоких уровней эффективности.

Еда, способствующая повышению концентрацииАвокадо способствуют повышению когнитивных показателей, включая память и внимание.

Чтобы повысить способность концентрироваться на рабочих задачах, стоит ввести в свой рацион орехи, авокадо и шоколад.

Орехи помогают более успешно проходить тесты на когнитивные функции, улучшая скорость обработки информации, память и концентрацию.

Употребление в пищу одного авокадо ежедневно помогает улучшить когнитивные функции за счет повышения уровня лютеина в сетчатке и в мозге. Ученые обнаружили, что авокадо также повышает когнитивные способности: скорость обработки информации, память и внимание.

Шоколад — и в особенности какао-бобы — богат флаванолами, химическими соединениями, играющими роль нейропротекторов. Их употребление в период от 5 дней до 3 месяцев помогает повысить скорость восприятия информации, рабочую память и внимание.

Занимайтесь спортом, чтобы повысить концентрацию

Исследования показывают, что физически активные испытуемые, демонстрируют более высокие результаты при выполнении когнитивных тестов, чем люди со слабым здоровьем. По сравнению с людьми, ведущими преимущественно сидячий образ жизни, группа испытуемых с хорошим здоровьем также показала более высокие результаты в тестах на неустанное внимание.

Эксперимент, для участия в котором были приглашены пожилые люди, также продемонстрировал позитивное влияние физической активности на мозговые функции. Все участники исследования, занимавшиеся спортом от 75 до 225 минут в неделю, показали более высокие уровни внимания и способности к концентрации.

Йога может восполнить внутреннюю энергию и способствовать улучшению мозговых функций. Ученые считают, что занятия хатха-йогой и медитацией по 25 минут в день активизируют отделы мозга, ответственные за целеполагание, а также способствуют улучшению концентрации.

Последите за своим весом

В ходе исследования была выявлена связь между потерей веса и улучшением памяти и концентрации. Ученые считают, что такие факторы, как повышенное кровяное давление, проблемы со сном и инсулинозависимый диабет (который часто является следствием ожирения) могут негативно сказаться на мозговой деятельности. Они полагают, что, когда люди возвращаются к привычной для них форме и избавляются от проблем, связанных с лишним весом, они также забывают о проблемах, связанных с когнитивными функциями мозга.

Если вы перепробовали все перечисленные способы и так и не испытали улучшения, сварите себе большую кружку кофе. Считается, что кофеин оказывает воздействие на участки мозга, отвечающие за восприятие внешних сигналов и контроль за телом, а также благотворно влияет на концентрацию и внимание.

Оригинал: Medical News Today.
Автор: Ханна Николс.

Переводила: Влада Ольшанская.
Редактировала: Анастасия Железнякова.

За прошлый год многие компании отменили достаточно либеральные программы надомного трудоустройства. Такие фирмы, как IBM, Honeywell и Aetna пополнили длинный список корпораций, которые сочли, что будет выгоднее потребовать от сотрудников приезжать в центральный офис, а не предоставлять им свободу выбирать рабочее место. Все должно было быть не так — по крайней мере, по мнению Нормана Макрэ.

В 1975 году, когда персональные компьютеры представляли собой не более чем разрекламированные калькуляторы для гиков, а интернет был сомнительным проектом американского правительства, Макрэ, авторитетный журналист из The Economist, сделавший себе репутацию на чрезвычайно точных прогнозах — включая распад СССР и рост влияния Японии — выступил с радикальным тезисом о том, как информационные технологии вскоре изменят нашу жизнь.

Макрэ с точностью предсказал, как и когда компьютеры станут неотъемлемой частью бизнеса, а также плотно обоснуются в доме каждого американца. Однако этим он не ограничился. По его мнению, распространение машинных технологий должно было коренным образом изменить экономическую составляющую работы большинства людей. Когда сотрудники смогут общаться со своими коллегами с помощью мгновенных сообщений и видеочата, заявлял журналист, не останется причин преодолевать огромные расстояния, чтобы работать за соседними столами в головном офисе. Когда компании осознают, насколько дешевле им будет обходиться сотрудник, работающий удаленно, компьютер действительно уничтожит офис — и таким образом изменит наш образ жизни.

«Телекоммуникации, — писал Макрэ, — со временем окажут на жизнь общества большее влияние, чем предшествовавшие им и меньшие по размеру транспортные революции — железнодорожная и автомобильная». Он также провозгласил, что цифровая Америка поведет за собой мир к концу эпохи урбанизации.

Прошло 40 лет: живущие в пригородах кормильцы семьи по-прежнему каждый день заполняют автомагистрали, отправляясь на работу в город. Молодые специалисты стекаются туда же, чтобы вкусить удобств городской жизни. В цифровой век, несмотря на предсказанную Макрэ рерурализацию (рост населения, живущего в сельской местности — прим. Newочём), столица стала считаться еще более привлекательным местом жительства.

Экономист из Гарварда и один из наиболее влиятельных экспертов по городской среде Эд Глейзер отмечает, что в восьмидесятые, когда он только делал первые шаги в профессии, предсказания упадка городов не были чем-то необычным. В то время городские центры были рассадниками бедности, грязи и преступности. Однако с тех пор ситуация кардинальным образом изменилась: развитие потенциала и процесс обустройства городов способствовали миграции все большей доли бедного населения и притоку обеспеченных людей.

По мнению Глейзера, отчасти прогноз не оправдался, поскольку «Макрэ не смог предвидеть формирование городской среды, ориентированной на потребителя, как и тот факт, что миллионы людей действительно захотят переехать в Лондон или Нью-Йорк — не из-за работы, а просто потому, что им там нравится». Кроме того, компьютеры не только не уничтожили офис, но, напротив, модернизировали его за счет новых форм работы: владеть офисом стало даже выгоднее, чем раньше.

Конечно, с момента возникновения интернета мы намного чаще стали работать удаленно. Однако компьютеры и смартфоны не заменили офис — из-за них мы продолжаем выполнять задачи, даже находясь в другом месте. Большинство из нас по-прежнему почти каждый день ездит на работу: лишь около 2,8% занятого населения работает из дома «не меньше половины всего времени». Это же соотношение отражает статистика ежедневных поездок населения в офис: с 1980 года, когда Бюро переписи населения США начало вести учет этих данных, среднее число американцев, добирающихся из пригорода, увеличилось примерно на 20%; кроме того, теперь среднестатистический работник тратит на дорогу более 26 минут. Согласно данным Waze (приложения от Google для отслеживания ситуации на дорогах), в Сарасоте (Флорида) и Мертл-Бич (Южная Каролина), ежедневный путь на работу и обратно занимает более полутора часов.

Существует немало причин, почему поездки на работу и обратно — это плохо: вред окружающей среде, дорожные расходы, стресс, непродуктивно проведенное время, за которое никто и не думает нам платить. У людей, вынужденных тратить много времени на дорогу до офиса, повышается риск депрессии, появления лишнего веса, сердечно-сосудистых заболеваний, растет число разводов, смертей, а также случаев самых разнообразных заболеваний. Это самый ненавистный аспект повседневной жизни, в то время как работа из дома делает нас счастливее. Тогда почему же белые воротнички по-прежнему проводят целые дни в офисе?

Социологи отмечают важность личного контакта для производительности труда. Например, в экономической модели «заказчик-исполнитель» подчеркивается, что руководителям необходимость контролировать и мотивировать своих подчиненных, чтобы убедиться, что они не бездельничают, а заняты делом. Согласно результатам исследований, команды, работающие в личном контакте, успешнее решают сложные задачи, чем коллеги, использующие для связи электронную почту. Физическая близость помогает нам лучше узнать друг друга, демонстрировать и воспринимать эмоции, решать задачи и спонтанно приходить к какой-то идее. Это не означает, что сидение в офисе повысит продуктивность работников, чьи специальности не требуют такого количества командной работы (например, операторов колл-центров), но для тех профессий, в которых необходим коллективный труд, это очень важно. Такие компании, как IBM, как-то раз попытались развить идеи Макрэ, однако этот опыт научил их тому, что современные технологии не могут полностью заменить традиционный офис.

Профессор психологии Стэнфордского университета Джереми Бейленсон согласен с этим утверждением, но мечтает о появлении технологии, которая смогла бы наконец-то освободить нас от необходимости совершать ежедневные поездки на работу и обратно. Проблема заключается в том, что современные средства связи просто-напросто не так эффективно передают информацию, чем когда мы сами сообщаем ее коллегам. Как пояснил специалист, большинство ученых, исследующих эту проблематику, согласны, что значительная доля данных передается невербально. Многие из невербальных средств, как, например, язык тела, выражение лица и движения зрачка, нельзя отправить приложением к письму, мгновенному сообщению или даже продемонстрировать в Skype. Это особенно актуально для ситуаций, когда на встрече присутствует множество людей.

Однако Бейленсон, основатель и директор Стэнфордской лаборатории по изучению человеческого взаимодействия, провел более десяти лет за изучением технологии, которая, как он полагает, поможет наконец-то преодолеть все ограничения: виртуальная реальность (VR). Когда заходит речь о том, чтобы создать виртуальный офис, который сможет положить конец необходимости каждый день ездить на работу, ученый в качестве первостепенной задачи для технологий VR выделяет достижение эффекта, известного в психологии как «социальное присутствие» — ощущения, что цифровые аватары людей ничем не отличаются от их физических воплощений.

Бейленсон и его коллеги посвятили много времени поиску способов повысить показатели социального присутствия в виртуальной реальности. Так, они обнаружили, что люди успешнее справляются с работой, когда аватары выглядят, звучат и даже ощущаются, как живые существа. Их наблюдения подтверждают идею о том, что виртуальный офис может превратиться в эффективную бизнес-модель. «Существует большое количество научных исследований социального присутствия в виртуальной реальности, результаты которых гласят, что нам свойственно относиться к цифровым аватарам практически так же, как к людям, которых они изображают, — отмечает Бейленсон. — На самом деле даже банальная уверенность в том, что с вами общаются в режиме реального времени, заставляет вас вести себя иначе, чем в случае взаимодействия с компьютерным алгоритмом».

Возможно, описанному Макрэ «торжеству компьютеров» не суждено воплотиться, но, может, виртуальной реальности удастся исполнить его предсказания лишенной физических офисов реальности? Звучит заманчиво, но Глейзер скептически относится к перспективе замены материального офиса его интернет-аналогом. «Я что хочу сказать: когда технологии действительно достигнут уровня „телепортируй меня, Скотти!“ (культовая фраза из научно-фантастического сериала «Стар Трек» — прим. Newочём) — когда мы сможем создавать чувство одновременного присутствия в одном пространстве — тогда, может, ожидания и оправдаются. Но мне кажется, что будет сложно охватить весь поток информации, которой обмениваются люди при непосредственном контакте».

Бейленсон признает, что для всеобъемлющего воспроизведения личного взаимодействия необходимы прорывные технологии. Хотя виртуальная реальность уже сейчас способна генерировать визуальные и звуковые схемы, напоминающие достаточно реалистичные проявления эмоций, ей по-прежнему далеко до создания чувства нахождения в одном помещении. Прикосновения, запахи и прочие сенсорные ощущения по-прежнему не могут быть воссозданы VR-технологиями, а некоторые пользователи даже жаловались на головокружение после продолжительного ношения очков виртуальной реальности.

Однако он верит, что благодаря стремительному прогрессу улучшится ситуация для бедолаг, которые каждый будний день едут в офис: «Если нам удастся освоить прием, который я называют „виртуальным рукопожатием“, а также такие тонкости невербалики, как визуальный контакт, дистанция между собеседниками, поза и другие важнейшие компоненты межличностного взаимодействия в группе, то у нас наконец-то появится шанс отказаться от ежедневных поездок на работу».

Виртуальная реальность может однажды совершить революцию в сфере поездок на работу, однако это вовсе не означает наступление «конца урбанистической эпохи», предсказанного Макрэ в случае с персональными компьютерами. В конце концов, города притягивают нас не только близостью к офису. Однако если VR-технологиям создадут максимально близкое к реальному виртуальное рукопожатие, в представление о типичном рабочем дне больше не будет входить путь в офис и из него.

Грег Розальски — автор Freakonomics Radio, живет и работает в Нью-Йорке. Ранее получил степень магистра экономики и государственной политики в школе имени Вудро Вильсона Принстонского университета.

Оригинал: Citylab.

Автор: Грег Розальски.

Перевела: Влада Ольшанская.

Редактировали: Иван Рожков, Анастасия Железнякова.

Несколько лет назад, в особенно сложный период моей жизни, когда я переехала из Великобритании в Америку, где у меня не было ни одного знакомого, я загрузила на свой смартфон «приложение счастья». Выбрать его оказалось удивительно трудно. В магазине приложений есть тысячи программ, которые сулят счастье. Одни учат медитировать или быть благодарными, другие присылают фотографии закатов, щенков или даже самые удачные снимки ваших близких (позволяя вам на время забыть о том, что на самом деле они не такие приятные, как на фото).

Приложение, которое я выбрала, каждый час отправляло мне сообщение с позитивными установками, которые я должна была повторять про себя. Например, «Я красивая» или «Я самодостаточная». Но проблема была в том, что у меня уже выработался рефлекс, как у собак Павлова. Каждый раз, когда мой телефон вибрировал, оповещая меня о новом сообщении, я радовалась, думая, что кто-то написал мне. А затем я сквозь зубы повторяла присланное «Я самодостаточная», не в силах подавить в себе чувство, что без друзей и общения я обманываю сама себя.

«Счастье внутри вас» — так было написано на вдохновляющей фотографии, на которую я наткнулась несколько дней спустя, листая ленту в Facebook. Фраза была набрана белым извилистым шрифтом из мемов, а на фоне сидела девушка, которая настолько изогнулась в позе йоги, что, казалось, могла изучать свои внутренности в поисках счастья.

Последние несколько лет я писала книгу о счастье и тревогах у американцев и заметила следующую особенность. Все популярнее становятся советы, убеждающие, что достичь удовлетворения жизнью — личная, внутренняя задача, не зависящая от других людей. Вот некоторые вариации: «Счастье определяется не тем, что происходит снаружи, а тем, что происходит внутри»; «Счастье не должно зависеть от других людей». И самая бойкая и распространенная: «Счастье — это внутренняя работа». В одном электронном письме, которое пришло мне по мотивационной рассылке, использовалось слово «внутренности». (Когда в моем почтовом ящике оказалось письмо с темой «Исследуй внутренности», я на секунду подумала, что это слоган какого-нибудь ресторана, где готовят всю требуху, от носа и до хвоста).

В культуре развитого индивидуализма, которую движет стремление к самореализации, идея о том, что счастье должно идти изнутри, а не снаружи, постепенно становится прописной истиной. Такое счастье — скорее результат рефлексии, нежели эффект от взаимодействия с окружающим миром. Это такое счастье, которое заключается скорее в эмоциональной независимости, чем в зависимости от окружающего. Это счастье исходит из того, что удовлетворения можно достичь только через полное познание себя, через погружение в самые сокровенные уголки души и личности. Шаг первый: н айди себя. Шаг второй: будь собой.

Эта философия изоляции проявляется не только в том, что много американцев говорят о счастье, но и в том, как они проводят свое время. Люди, изучающие эту проблему, заметили, что в «битве за счастье» чаще сражаются в одиночку. Все больше людей предпочитает искать его в деятельности, осуществляемой либо самостоятельно, либо в группе, где не требуется взаимодействие друг с другом. Так каждый может сконцентрироваться на собственных эмоциях.

Духовные и религиозные практики постепенно перестают быть общей деятельностью и становятся личным делом. Медитация, приложения об осознанности и занятия йогой заменяют церковные и коллективные богослужения. Стремительно развивается индустрия самоподдержки. Она говорит, что поиск счастья должен быть индивидуальным, сфокусированным на себе занятием. Американцы тратят больше одного миллиарда долларов в год на книги, которые должны помочь разобраться в себе. Забота о ментальном здоровье теперь в моде.

Но в то время как все больше внимания уделяется поиску счастья внутри себя, американцы в целом тратят все меньше времени на общение с другими людьми. Почти половина блюд в Америке съедается в одиночку. Миллениалы проводят меньше времени, «тусуясь» со своими друзьями, чем любое другое поколение, заменяя общение в реальном мире общением по сети.

И речь не только о молодежи. Бюро трудовой статистики сообщает, что по результатам опроса об использовании времени, среднестатистический американец теперь тратит меньше четырех минут в день на «организацию или участие в общественных мероприятиях» (в эту категорию входят все типы вечеринок и прочих событий, требующих предварительной подготовки). Что дает 24 часа в год — этого едва хватит на обед в честь Дня Благодарения и вечеринку по случаю дня рождения ребенка.

В том же исследовании выделяется другая, более широкая категория — «общение и социализация». В нее входят не только приятные вещи — провести время со второй половинкой, встретиться-поговорить с другом за бутылочкой вина — но и любые разновидности социализации и общения между двумя взрослыми, если оно представляет их основную деятельность в конкретный момент времени, а не является неотъемлемой частью какого-то другого процесса (например, работы). В целом — включая ежедневные порции ворчания, споров и нытья  — среднестатистический американец проводит около получаса за социальным взаимодействием. А теперь сравните это со временем, которое ежедневно уходит на просмотр телевизора (3 часа) или на уход за собой (1 час для женщин и всего 44 минуты для мужчин).

Рефлексия, самоанализ и определенная степень одиночества являются важными компонентами жизни психически здорового человека. Однако, похоже, что в какой-то момент мы нарушили оптимальный баланс, ведь несмотря на наше убеждение, что «счастье приходит изнутри», некоторые исследования утверждают совершенно противоположное.

Научные работы, посвященные проблематике счастья, полны парадоксов и противоречий: они зачастую отражают в большей мере задачи и ценности самих ученых, а не реалии человеческих эмоций. Однако если и есть общий компонент в исследованиях природы и причин человеческого счастья, то он звучит так: наше счастье зависит от других людей.

Одно за другим исследования демонстрируют, что развитые социальные связи — самый эффективный и самый надежный из всех существующих показателей счастливой жизни. Иногда их даже называют «необходимым условием счастья», подразумевая, что люди не могут быть по-настоящему счастливы в одиночку. Эта закономерность применима к людям любой расы, возраста, пола, дохода и социального класса, и поэтому она превосходит любой другой фактор.

Кроме того, исследование гласит, что, если мы хотим быть счастливыми, нам следует постараться проводить меньше времени в одиночестве. Несмотря на абстрактные заявления о тяге к уединению, когда респондентам приводили в пример конкретную ситуацию, они постоянно отмечали, что в окружении других людей чувствуют себя счастливее, чем в одиночестве. Удивительно, но подобный эффект наблюдался не только среди людей, считающих себя экстравертами, но и среди интровертов.

Более того, пренебрежение социальными связями опасно для здоровья. Согласно исследованиям, отсутствие социальных контактов увеличивает риск преждевременной смерти наравне с курением. Утверждается, что недостаток общения в два раза опаснее для здоровья, чем лишний вес. Самое важное, что мы можем сделать для собственного благополучия — это не «обретать себя» и не «погружаться в глубины нашего разума», а посвящать максимально возможное количество времени и сил укреплению отношений с окружающими нас людьми.

Итак, в следующий раз, когда перед вами встанет выбор между медитацией и дружескими посиделками в баре, где вы сможете поныть им о занятиях йогой, подумайте хорошенько и выберите бар. Вне зависимости от того, что об этом думает ваше «счастливое» приложение.

Рут Виппман — автор книги «Тревожная Америка. Как погоня за счастьем превращает нас в нацию нервных развалин».

Оригинал: The New York Times.

Автор: Рут Виппман.

Переводили: Алёна Мосягина, Андрей Зубов, Влада Ольшанская.

Редактировали: Слава Солнцева, Сергей Разумов.

I. Вопрос

Дизайнер робота-змеи, ученый, изучающий воздушные шары, специалист по межпространственной физике, гик-психолог, отличник в области электроники и журналист входят в комнату. Журналист поворачивается к собравшимся и спрашивает: «А не построить ли нам дом в океане?»

Место действия — X, так называемая «фабрика полетов на луну», принадлежащая Alphabet — материнской компании Google. И эта сцена не начало какой-то хорошо продуманной шутки. У каждого человека в этой комнате есть особый талант, и все они мечтают найти неожиданные ответы на вечные вопросы. И недостаток жилплощади в перенаселенных прибрежных городах, где сосредоточено производство — одна из таких проблем. А резиденции прямо в океане — как раз то самое необычное решение. На общем собрании я даже предложил свою собственную идею, хотя боялся быть осмеянным.

Словно эксперты мозгового центра, отличающиеся любовью к импровизациям, члены группы начали закидывать меня безумными вопросами. «Каковы конкретные экономические выгоды от увеличения предложения жилплощади?» — спросил парень, специализирующийся на жидких кристаллах. «Разве дороговизна транспортной инфраструктуры не является проблемой?» — сказал ученый, изучающий воздушные шары. «Насколько мы уверены в том, что жизнь в городах с плотной застройкой делает нас счастливее?» — задался вопросом специалист по межпространственной физике. В течение часа разговор перешел на обсуждение эргономики токийских скоростных поездов, а затем на то, что американцы по своей природе отдают предпочтения пригородам. Члены команды обсудили разумное разрешение проблемы слишком плотной городской застройки, например, бóльшие затраты на транспорт, а также эксцентричные идеи вроде особых акустических технологий для звукоизоляции квартир и самоуправляемых жилых блоков, которые можно будет припарковать друг на друге прямо в центре города. Даже телепортации уделили пару минут.

Google X — это, наверное, единственная компания на планете, где разработка абсурдных идей не только поощряется, но и требуется. X уже задумывается о создании космических лифтов и проведении холодного ядерного синтеза. Они брались за такие проекты, как например, ховерборд на основе эффекта магнитной левитации или доступное всем топливо из морской воды, но впоследствии отказались от них. Также они пробовали — и относительно преуспели в этом — создавать машины с автопилотом, дроны, которые доставляют посылки в аэродинамической упаковке, а также контактные линзы для диабетиков, которые измеряют уровень сахара в слезе.

Может показаться, что все эти идеи абсолютно случайные, и их ничего не объединяет. Но это не так. Каждая идея основывается на трех главных принципах. Во-первых, она должна решать какую-либо важную проблему; во-вторых, она должна делать это радикально; в-третьих, она должна быть относительно осуществимой. Другими словами, любая идея может стать смелым инновационным проектом, если она не слишком легкомысленная, малозначимая или неосуществимая.

Цель X — не решать проблемы Google. Уже есть тысячи людей, которые этим занимаются. Филантропичной ее тоже не назовешь. В конце концов, X существует для того, чтобы создавать компании, которые изменят мир и, возможно, станут следующим Google. Каждый год X рассматривает более сотни идей в разнообразных областях, начиная от чистой энергии и заканчивая искусственным интеллектом. Но только очень малая их часть превращается в проекты, над которыми действительно начинают работать. Слишком рано говорить, какие и сколько в итоге «выстрелят». X была основана в 2010 году, и ее проекты требуют многих лет на разработку, при этом не приносят никакого дохода. Но все же некоторые из них могут стать прибыльными. Самый примечательный из этой плеяды — Waymo, производитель технологии для беспилотных автомобилей, недавно оцененный в 70 миллиардов долларов одной из фирм с Уолл Стрит.

Деятельность X чрезвычайно секретна. Компания не раскрывает свой бюджет и штат сотрудников инвесторам, а уж тем более журналистам. Но этим летом организация позволила мне провести несколько дней с дюжиной своих ученых, инженеров, дизайнеров и мыслителей. Я даже попробовал предложить свою собственную абсурдную идею, чтобы лучше понимать ту философию творчества, на которой основывается их подход. Вот так я и оказался в той комнате, обсуждая с физиком и робототехником жилые здания, плавающие у берегов Сан-Франциско.

Я предполагал, что команда X сделает на маркерной доске пару зарисовок плавающих домов или обсудит, как соединить пригороды в океане с центром города, или же просто сообщит мне, что эта идея была ужасна. Но я оказался неправ. Слова плавающие или океан даже ни разу не были упомянуты. Мое предложение только вдохновило их на обсуждение смысла существования жилых кварталов и недостатков американской инфраструктуры. Это был мой первый урок радикального творчества. Инновационные идеи не начинаются с мозгового штурма в поисках гениальных ответов. Они начинаются с тяжелой работы по поиску правильных вопросов.

Креативность — древнее искусство, но новая наука. Только в 1950 году Д.П. Гилфорд, прославленный психолог из Университета Южной Каролины, представил изучение креативности как научную дисциплину в своей главной речи перед Американской психологической ассоциацией. «Я долго думал, прежде чем вынести на обсуждение вопрос о креативности как науке, поскольку творчество находится в той области, куда психологи, какими бы профессионалами они ни были, ступать боятся». Это было благодатное время для изучения способностей человека к нестандартному мышлению, в особенности на западном побережье. В следующее десятилетие юг Сан-Франциско со своими абрикосовыми садами сделал первые большие шаги к тому, чтобы стать Кремниевой долиной.

И все же в последующие 60 лет произошло нечто странное: в то время как академическое изучение креативности расцвело, ключевые показатели творческого потенциала страны снизились, некоторые — резко. Предпринимательство превратилось в символ статусности, но темпы появления новых предприятий падали на протяжении десятилетий. Ярлык «инновация» без лишних раздумий крепился ко всему подряд: при малейшем намеке на модификацию банки с газировкой или при изменении вкуса зубной пасты. Но темпы роста производительности с 1970-х годов в основном снижались. Даже обитатели Кремниевой долины — двигателя экономики — подверглись жесткой критике за то, что использовали свои выдающиеся таланты для решения ничтожных задач, будь то производство сока или вызов курьера, который отвезет белье в прачечную.

Прорывные технологии являются результатом двух отличающихся видов деятельности, которые в большинстве случаев осуществляются при разных обстоятельствах, — изобретения и инновации. Изобретение — это обычно итог работы ученых и исследователей в лаборатории. Например, транзистор, разработанный компанией Bell Laboratories в 1940-х годах. Инновация — это коммерчески освоенное изобретение, как транзисторное радио, которое начало продаваться компанией Texas Instruments в 1950-х. Крайне редко изобретение и инновация успешно реализуются под одной крышей, чаще всего они требуют противоположных условий: в то время как инновации поощряются конкуренцией и потребительским спросом, изобретения исторически рождаются в лабораториях, которые избавлены от необходимости приносить прибыль.

Сейчас Соединенным Штатам не хватает именно прорывных изобретений, а не инноваций. С 1960-х годов доля расходов государственного бюджета на научные исследования и разработки сократилась на две трети. Корпоративные научно-исследовательские лаборатории-гиганты, вроде Bell Labs и Xerox Palo Alto Research Center (PARC), растеряли размах и амбиции. Уход Америки от смелых инновационных проектов начался с сокращения государственного инвестирования в фундаментальные научные исследования. Выделив средства для работы над решением масштабных задач, мы получили ядерный век, транзистор, компьютер и интернет. Сегодня Соединенные Штаты пренебрегают посадкой семян подобных амбициозных разработок и при этом жалуются на урожай.

Никто в X не станет утверждать, что готов со дня на день представить миру следующую платформенную технологию вроде электричества или интернета — изобретение, которое обеспечило бы подъем всей экономики. Компания также не специализируется на фундаментальной науке, которой обычно с энтузиазмом занимаются в исследовательских университетах. Но X инвестируют в изобретения и инновации одновременно. Основатели компании надеются сделать процесс совершения технологического прорыва понятным и превратить его в рутину — взращивать каждый смелый проект, двигаясь от проблемы к идее, от идеи к открытию, от открытия к продукту — и в процессе написать инструкцию пользователя для создания радикальных инноваций.

II. Смутная догадка

В штаб-квартире X в Пало-Альто, словно в музее, по стенам развешаны артефакты проектов и прототипы. Своеобразная выставка альтернативного будущего. В вестибюле припаркован беспилотный автомобиль. С балок свешиваются дроны, напоминающие джедайские перехватчики. Внутри трехэтажного атриума на большом экране посетителей показывают такими, как их видят беспилотные автомобили — состоящими из точек призраками, проходящими сквозь радужную сетку. Выглядит это так, словно Сёра пытался нарисовать игру Atari.

Сразу за дронами я встречаю Астро Теллера. Этот человек — глава X. Его должность — «капитан полетов на Луну» («полетами на Луну» (англ. moonshots) называют смелые инновационные проекты, которые не сулят гарантированного успеха — прим. Newочём), вполне под стать его пиратской харизме. У него седая бородка и длинные черные волосы, собранные в конский хвост. Он одет в футболку с длинным рукавом, черные джинсы, вместо обуви — огромные роликовые коньки. «Катались и только что вернулись?» — спрашиваю я. «Вообще-то я ношу их в офисе почти все время», — признается Теллер. Я бросаю взгляд на специалиста по связям с общественностью компании Х, чтобы понять, шутит ли Теллер. По выражению ее лица понимаю, что нет.

Теллеру 47 лет, он из грозной династии мыслителей. Его прадеды — Эдвард Теллер, отец водородной бомбы, и Жерар Дебрё, математик, лауреат Нобелевской премии по экономике. Сам он доктор в области искусственного интеллекта в Университете Карнеги-Меллон, предприниматель, автор двух романов и книги «Священные коровы» о браке и разводе, написанной в соавторстве со второй женой. Прозвище Астро, хоть оно и поразительно подходит руководителю «фабрики полетов на Луну», он получил еще в старшей школе благодаря прическе «площадка», которая, по мнению его друзей, была похожа на искусственный газон марки Astroturf (его настоящее имя Эрик).

В 2010 году Теллер присоединился к только что созданному отделу Google. Планировалось, что для исследования смелых инновационных идей будут использоваться крупные доходы компании. Название X было временным, мол, «Подумаем над названием позже». Единственным определенным моментом было то, чем X заниматься не будет. В то время как почти все исследовательские лаборатории крупных компаний пытаются улучшить собственные продукты компании, отдел X задумывался как своего рода антикорпоративная лаборатория. Его задачей являлось решение проблем в любой области, кроме основного дела Google.

Как только Теллер возглавил X (которая сегодня, как и Google, является частью холдинга Alphabet), он создал формулу идеального инновационного проекта, состоявшую из трех частей: насущный вопрос, радикальное решение и реальный способ прийти к этому решению. Предложения могли поступать откуда угодно: от сотрудников Х, от начальников Google и от ученых со стороны. Но грандиозные идеи почти ничего не стоят и потому появляются в большом количестве (особенно в Кремниевой долине, где заявления об изобретениях, которые спасут мир — неутешительная действительность), а настоящие прорывы — явление редкое. Так что первым делом Теллеру требовалось придумать, как из всех идей выбирать только самые многообещающие. Он собрал команду из различных специалистов, своего рода Лигу Справедливости, чтобы быстро рассматривать сотни предложений и принимать только проекты в равной степени смелые и выполнимые. Он назвал их «группой быстрой оценки».

Среди этих залежей идей члены группы быстрой оценки не просто шахтеры, которые копают все глубже и глубже, а скорее искатели нефти. Можно сказать, что при рассмотрении каждого нового проекта группа должна сразу просчитывать все варианты развития событий. Если идея сработает, какие сложности возникнут при ее реализации? Если провалится, каковы будут причины?

Искусство предугадывания, какие проекты станут хитами — популярный предмет исследования среди психологов. На научном жаргоне его иногда называют «прогнозом творчества». Но кто же больше всего преуспел в этом? Джастин Берг, профессор Стэнфордской высшей школы бизнеса, решил ответить на этот вопрос в своем исследовании 2016 года. Среди прочего, особое внимание он уделил цирковым представлениям.

Берг обнаружил, что в этом бизнесе существует два вида профессионалов: те, кто создают новые номера, и менеджеры, которые их оценивают. Он собрал более 150 записей цирковых представлений и попросил более чем три сотни цирковых артистов и управляющих предсказать, будет ли номер успешным. Затем он сравнил их впечатления с реакцией 13 000 обычных зрителей.

Берг обнаружил, что создатели слишком сильно восторгались своими произведениями, а менеджеры слишком часто отвергали новые и смелые решения. Таким образом, Берг выяснил, что наиболее справедливой была оценка создателей. «Отдельному творцу может понравиться крайне странная идея, которая не получит особой популярности у публики, — объяснил Берг, — а комиссия судей будет отвергать все новое. Идеальное сочетание — комиссия создателей, которые одновременно являются и судьями, как в командах компании Х. Своего рода гибрид». Это как быть игроком и тренером в одном лице — они создают, затем следят за выполнением и снова возвращаются к созданию.

Ричард ДеВол — один из таких гибридов. Он главный в группе быстрой оценки, а также, как и многие другие участники, занимается главными проектами Х. Он исследовал возможность создания космических лифтов, которые смогли бы без помощи ракет доставлять грузы на спутники и создавал модели воздушных кораблей, которые бы перевозили товары и пассажиров, не касаясь земли, в те части мира, где нет нормальных дорог. «Одно время я серьезно интересовался холодным синтезом, — поделился ДеВол. — А почему нет?»

Одна из самых многообещающих идей ДеВола, которой он просто одержим — подключить к сети почти 4 млрд человек, не имеющих доступа к высокоскоростному интернету. Он считает, что интернет — это паровой двигатель или даже электрическая система 21 века, технологическая платформа для длительного экономического развития. ДеВол первым предложил создать недорогой планшетный компьютер на солнечных батареях. Однако группа быстрой оценки предположила, что нужно идти в другом направлении. Наиболее важна не проблема технического обеспечения, а проблема доступа. Прокладывать кабели и строить вышки в горах и джунглях слишком дорого. На ровной поверхности сигналы не доходят до бедных и малонаселенных территорий, и цена спутников для них непомерно высока. ДеВолу нужно было что-то недорогое, что могло бы находиться в воздухе между вышками и спутником. И он нашел ответ: воздушные шары. Очень большие воздушные шары.

Большинству идея тут же показалась нелепой. «Я думал, что смогу доказать невозможность этой затеи очень быстро, — заявил Клифф Л. Биффл, компьютерный специалист и управляющий группы быстрой оценки; в X он работает уже 6 лет. — Но я не смог. Меня это так раздражало». Группа решила, что это на самом деле может сработать: цепь шаров, оснащенных компьютерами на солнечных батареях, которые плывут на высоте 20 км и распространяют интернет по всему миру. Все по формуле: проблема — насущная, решение — радикальное, технология — выполнимая. Проекту дали название «Project Loon» (сокращение от англ. balloon — шар — прим. Newочём).

Поначалу участники проекта считали, что самым сложным окажется поддержание интернет-соединения между землей и шаром. ДеВол и Биффл купили несколько шаров с гелием, привязали к ним небольшие wi-fi роутеры и запустили над дорогой Dinosaur Point в Калифорнийской долине. Шары летели по воздуху, а ДеВол и его коллеги следовали на машине со специальной антенной, которая ловила сигнал. Они неслись как сумасшедшие вдоль водохранилища Сан-Луис, а шары тем временем улетали все дальше в стратосферу. К их удивлению, интернет-соединение не пропадало. ДеВол был в восторге, казалось, его идея почти осуществима. «Тогда я подумал: „Это всего лишь воздушные шары, а не ракетостроение!“»

В какой-то степени он был прав. Создать нужный воздушный шар — это не ракету построить. Это сложнее.

Начнем с самих шаров. Каждый из них, если его сдуть, размером с теннисный корт и сделан из нескольких кусков полиэтилена. Ко дну прикреплен небольшой легковесный компьютер, работающий по тому же принципу, что и вышки сотовой связи, с приемником и передатчиком для трансляции интернет-сигнала и получения информации с наземных станций. Компьютер работает на солнечных батареях. Конструкция шара такова, что он может лететь несколько месяцев на высоте около 20 км. Когда вы в следующий раз будете находиться в самолете на штатной высоте полета, представьте, что шар будет пролетать на такой же высоте.

Шары должны «выживать» в агрессивной среде. Ночью температура опускается до -80°C, это ниже средней температуры на Марсе после захода Солнца. Днем обычный компьютер может перегреться, а воздух слишком разрежен, чтобы вентилятор мог охлаждать материнскую плату. Поэтому инженеры, работающие над Loon, поместили компьютер в специальную коробку (изначально холодильник фирмы Styrofoam), покрытую белой светоотражающей краской.

Компьютер, которым управляют из наземного центра обработки данных, может задавать шару направление (например, «на северо-восток к г. Лима»), однако в стратосфере нет дорог, движение там непредсказуемо. Название «стратосфера» означает, что там много слоев, у каждого своя температура воздуха и направление ветра. Трудно предугадать, в каком направлении подует ветер. Чтобы направить шар к определенному городу, например, в Лиму, нельзя просто выбрать любую высоту. Необходимо опускать и поднимать шар на тысячи метров, проверяя направления ветра, пока не найдется та высота, где ветер дует в нужном направлении. Поэтому в проекте Loon используются несколько шаров для постоянного покрытия большой территории. Если один улетает в неверном направлении, его место заменяет другой.

Через 4 года после первых настоящих испытаний в Новой Зеландии, проект Loon начинают обсуждать с телекоммуникационными компаниями по всему миру, особенно там, где вышки сотовой связи построить сложно — в непроходимых джунглях или горах Перу. В настоящее время несколько таких шаров летает над сельскими районами Лимы, предоставляя интернет через провайдера Telefónica.

Согласно недавним исследованиям компании Deloitte, улучшение доступа в интернет в странах Латинской Америки, Африки и Азии до уровня развитых стран добавит к ВВП более 2 трлн долларов. Loon еще далек от полной реализации, однако даже десятая доля процента от уже сделанных достижений может превратить его в многомиллиардный бизнес.

III. Неудачи

Астро Теллер любит аллегорическую сказку про компанию, которая решила организовать выступление обезьяны, читающей Шекспира с трехметрового пьедестала. С чего следует начать? Если вы хотите как можно скорее показать свой прогресс начальству и инвесторам, вы можете начать с установки пьедестала. Это наихудший вариант, по словам Теллера. «Вы всегда сможете установить пьедестал. Самое важное и сложное — это научить обезьяну читать Шекспира. Девиз отделения X — #monkeyfirst (да, с хэштегом!). Он означает, что начинать нужно с самой тяжелой задачи».

Но большинство не любит так поступать. Люди хотят как можно скорее получить похвалу за проделанную работу. Несмотря на то, что все ораторы-мотиваторы повторяют как мантру «Не бойся ошибаться! Ошибайся часто!», правда заключается в том, что ошибаться невыгодно — как с финансовой, так и с психологической точки зрения. В большинстве компаний провалившиеся проекты закрывают, а их участников увольняют. В Кремниевой долине такое практикуется чаще, чем в любом другом месте. Изначально может показаться, что отделение X — это рай, где ценят любопытство и свободомыслие, мир, находящийся в стороне от нудной, рутинной работы, с которой сталкиваются обычные компании, заполняя отчеты о доходах. Но X — это еще и место поражений. Большинство проектов, получающих зеленый свет в результате проверки группой быстрой оценки, терпят одну неудачу за другой в течении нескольких недель, месяцев или даже лет и в конце концов закрываются.

Теллеру и его заместителям удалось создать уникальный эмоциональный климат в своей компании. Каждый человек с энтузиазмом идет на любые риски, несмотря на неизбежность, как это деликатно называет Теллер, «падения в грязь лицом». Сотрудники X любят говорить о концепции «психологической безопасности». Я вздрогнул, когда первый раз услышал название. Оно звучало слишком похоже на все эти термины религии «нового века». Но оказалось, что это важный элемент культуры Х, созданием которого занимались почти так же кропотливо, как и созданием воздушных шаров.

Кэти Ханнун, устроившаяся в X весной 2012 года, рассказала мне, как нервничала поначалу, будучи самой молодой сотрудницей в компании. В первый же рабочий день она попала на совещание, которое Теллер проводил с директорами. Она так боялась сказать что-то не то, что с трудом произносила слова и заикалась от волнения. Но в X такое случается с каждым. После совещания Теллер сказал ей, что она может не бояться задавать даже самые нелепые вопросы. Он не будет критиковать ее за это.

Сейчас Ханнун работает исполнительным директором в Dandelion, дочерней компании Х, использующей геотермальные технологии для отопления и подачи горячей и холодной воды в дома штата Нью-Йорк. «За эти годы я сказала очень много глупостей, но Астро сдержал свое слово», — сказала Ханнун. По ее словам, в культуре X сочетаются терпение и высокие ожидания, где одно уравновешивает другое.

Самые успешные сотрудники X всегда говорят о тяжелом извилистом пути, который нужно пройти, прежде чем удастся создать что-нибудь прорывное и успешное. Весной 2017 года немецкий инженер Андре Прагер вместе с командой, занимающейся созданием дронов, представил 25-минутную презентацию проекта «Крыло». Он говорил о своей работе над проектом, который был основан на его мысли о том, что дроны могут быть серьезными игроками в бизнесе по доставке товаров. У этой идеи были свои недостатки: дрон на земле могли атаковать собаки, установка высоких платформ для посадки дронов обошлась бы в крупную сумму, поэтому инженерам необходимо было найти такое решение, которое не было бы связано с приземлением дронов на землю или созданием специальной инфраструктуры для их перелетов. Были рассмотрены и отклонены уже сотни идей, когда инженеры наконец нашли подходящую. Они решили прикрепить к дрону лебедку, которая автоматически опускает и поднимает специальную сферу, в которой находится посылка. Сферическая форма выбрана для того, чтобы груз не мог зацепиться за одежду или ветки деревьев.

Большую часть своего выступления Прагер и его команда потратили на описание неудачных попыток и отклоненных моделей. Тем самым они хотели показать, что вся простота конечного результата на самом деле является продуктом колоссального труда: «Представь себе велосипед или скрепку. Ты смотришь на них и думаешь: „Ну да, они и не могли выглядеть по-другому“. Но чем проще дизайн продукта, тем больше труда потребовалось для его создания». X старается получать удовольствие от долгого пути, который приходится проделывать, проводя рискованные эксперименты над созданием какого-либо продукта. И не важно, куда он ведет — к качественному изобретению или к очередной неудаче.

Поскольку вероятность второго варианта высока, компания вознаграждает членов команды, которые сами закрывают провальный проект. В течении нескольких лет Ханнун возглавляла другую группу — Foghorn. Эта команда занималась технологией, которая способна превращать морскую воду в доступное топливо. Проект активно развивался вплоть до того момента, когда в 2015 году цена на нефть резко упала. Тогда команда пришла к выводу, что, вероятнее всего, их продукт не сможет конкурировать с обычным бензином, а значит, терялся смысл в поддержке проекта. В 2016 году они подготовили детальный отчет, описывающий сложившуюся ситуацию, и хотя группа достигла определенного успеха в науке, в ближайшем будущем их продукт попросту не справился бы с экономической конкуренцией. Они сами настояли на закрытии проекта. За это решение вся группа получила определенный бонус.

Может показаться, что так называемые бонусы за неудачу могут служить плохим стимулом к работе. Но Теллер говорит, что это просто продуманный бизнес. Худший сценарий для его компании — это наличие множества обреченных проектов, которые в течении многих лет томятся в чистилище, забирая персонал и ресурсы организации. Гораздо дешевле награждать сотрудников, которые могут сказать, что старались изо всех сил, но проект обречен на провал.

Недавно X продвинулась еще дальше в поощрении и праздновании неудач. Летом 2016 года глава отдела социальной интеграции Джина Рудан пообщалась с несколькими сотрудниками, чьи проекты застряли на одном месте или вовсе закрылись. Они признались, что неудавшиеся проекты лежали тяжелым эмоциональным грузом на их плечах. Взяв за основу мексиканский День мертвых (праздник, посвященный памяти умерших, проходящий ежегодно 1 и 2 ноября в Мексике и ряде стран Латинской Америки; по поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом — прим. Newочём), она предложила руководству компании проводить праздники, в ходе которых работники могли бы делиться историями своих неудачных проектов. В прошлом ноябре сотрудники X собрались в главном холле, чтобы рассказать о своих неудачах. Они не ограничились закрытыми проектами, но также поведали о неудачных отношениях и личных трагедиях. Затем сотрудники поместили прототипы старых проектов и напоминающие о семье вещи на небольшой алтарь. По словам участников, мероприятие было глубоко эмоциональным и прошло очень успешно.

Печально известный гаджет Google Glass — пожалуй, самая известная неудача X. Умные очки от Google должны были совершить следующую после смартфона революцию в мире электроники. Что еще более удивительно, технология, использование которой практически не требует помощи рук, должна была оторвать людей от экранов компьютеров и плавно вернуть их к реальному миру. (Критики считают, что это лишь уловка с целью поместить рекламу настолько близко к глазу, насколько это возможно.) После блистательного запуска продаж в 2013 году, в связи с которым даже вышла 12-страничная статья в Vogue, покупатели оставили резко негативные отзывы о новом продукте. По их словам, очки выглядели очень странно, постоянно зависали и вообще не приносили никакой пользы. А тех немногих людей, которые защищали новый продукт, начали уничижительно называть «глазадницами».

Я заметил, что сотрудники X любят рассказывать об уроках, которые они вынесли из провала Google Glass. Две основные мысли постоянно всплывали в разговорах. Во-первых, Google Glass как продукт провалился не потому, что был плохим товаром. Дело в том, что очки в принципе создавались не для коммерческих целей. Изначально планировалось отправить прототипы проекта нескольким тысячам гиков и ждать их обратной связи. Но когда вокруг проекта поднялась шумиха, Google под руководством воодушевившегося таким положением дел Сергея Брина, сооснователя компании, организовала широкую рекламную кампанию, в которую входило выступление на TED и модный показ с Diane von Furstenberg. Позже стали появляться фотографии знаменитостей в Google Glass, среди которых были Бейонсе и принц Чарльз. Внимание общественности было приковано к Google. Хоть и не прямо, но компания пообещала выпуск нового продукта. На самом деле рассылался прототип. (Четыре года спустя появилась новая версия очков, предназначенная для работников фабрик. Именно эта группа потребителей показала наибольший интерес к продукту при его первом появлении.)

Но Теллер и его коллеги увидели в неудаче проекта признаки серьезного структурного недостатка Х. В компании не было системы превращения научных проектов в бизнес или как минимум не уделялось достаточное внимание этому процессу. Благодаря этому было организовано подразделение Foundry, инкубатор научных идей. Его сотрудники занимаются созданием проектов по продвижению научных разработок. Foundry возглавляет Оби Фелтен, старожила Google, чья должность говорит сама за себя: глава подразделения по подготовке инновационных проектов к контакту с реальным миром.

«Когда я пришла в Х, компания была чудесным местом, полным заядлых компьютерщиков, большая часть которых никогда не выводила свои продукты на рынок», — сказала мне Фелтен. В Foundry гики объединяются с бывшими предпринимателями, бизнес-аналитиками из фирм вроде McKinsey, дизайнерами и UX-исследователями.

Одним из последних проектов, вошедших в Foundry, стал энергетический стартап под кодовым названием Malta, который потенциально может ответить на один из самых важных для планеты вопросов: могут ли энергии ветра и солнца заменить уголь? Появления возобновляемых источников энергии — обнадеживающая новость, ведь примерно три четверти всех углеродных выбросов в атмосферу приходятся на ископаемое топливо. Но пока что не существует чистой и коммерчески эффективной масштабной технологии для хранения энергии, полученной из ветра или солнца, в те месяцы, когда на улице пасмурно или безветренно. В Malta нашли решение — использовать расплав соли. В этой системе энергия от ветряков конвертируется в очень горячую и очень холодную термальную энергию. Тепло хранится в расплаве соли, а холод — в замерзшей жидкости. Затем тепловой движок рекомбинирует холод и тепло, конвертируя их обратно в электрическую энергию, которая бежит по проводам. В X верят, что основанная на соли технология хранения энергии гораздо дешевле любых других существующих способов.

Сегодня команду возглавляет Радж Апте, полный энтузиазма предприниматель и инженер, который попал в X через Xerox PARC. Недавний переход проекта в Foundry он описывает так: «Это словно из университетской лаборатории появился стартап с одним из лучших венчурных капиталистов». Теперь, когда Апте вместе с командой выяснил, что их технология действительно работает, им нужен партнер из индустрии для постройки первой электростанции. «Когда я только создал Malta, мы быстро решили, что примерно на этом моменте меня нужно будет уволить, — сказал мне Апте, смеясь. — Я инженер дисплеев, который знает о поликремниевых диодах, а не механик, разбирающийся в электростанциях». Правда, Апте так и не ушел из X. Вместо этого он стал членом группы быстрой оценки — там его креативной энергии найдется применение, пока не появится новый проект.

Размышляя о создании Foundry, я осознал, что X это скорее не «фабрика полетов на луну», а студия. Как Metro-Goldwyn-Mayer в 1940-х годах, она нанимает талантливых людей, генерирует кучу идей, отсеивает слабые, годами развивает те, что остались, и представляет самые перспективные продукты публике, после чего старается как можно дольше удерживать талантливых людей, пока не подвернется новый проект.

IV. Изобретение

Технология — это неконтролируемое явление. Чтобы разобраться в ней, необходима командная работа, а чтобы достигнуть выдающихся результатов — еще и прорва терпения; тем не менее, даже в лучшем случае она может ускользнуть от вас. Именно поэтому очень сложно правильно подойти к процессу изобретения чего-то нового, очень сложно создавать коммерческие инновации, а делать одновременно и то, и другое — как собираются поступить X — практически невозможно. Определенно, на это указывает печальный урок двух предшественников Х: Bell Laboratories и Xerox PARC. В 20 веке Bell Labs были ведущей научной организацией мира. В период с 1940 по 1970 год в ее стенах родились первые прототипы солнечных батарей, лазера, а также идеи, повлекшие за собой регистрацию 9% новых коммуникационных патентов в сфере обеспечения связи. Однако большинство изобретений корпорации так и не увидело свет. Поскольку компания считалась научно-исследовательским отделом AT&T, закон запрещал ей выходить на рынки, за исключением телефонии.

В 1970-х годах, когда золотой век Bell Labs подходил к концу, на западном побережье зародилась компания, которой предстояло продолжить стезю BL. В «Xerox PARC», ныне известной просто как «PARC», очередная группа ученых и инженеров сделала первые шаги на пути создания персональных компьютеров. Практически все типичные атрибуты современного компьютера — мышка, курсор, открывающиеся в одном окне новые вкладки — все это создавалось в PARC десятки лет назад. Однако Xerox не удалось получить триллионы долларов, в которые оценивались их открытия. По распространенной в Кремниевой долине легенде, именно 20-с-чем-то-летний предприниматель по имени Стив Джобс в 1979 году увидел принадлежащий им прототип компьютера с мышкой и осознал, что, если приложить небольшое умственное усилие, он мог бы включить мышку в сам компьютер.

Как правило, именно новаторы становятся героями технологического прогресса. В конце концов, их имена и логотипы красуются на устройствах, стоящих у нас дома или уютно лежащих в кармане. Изобретателям же отводится роль безвестных гиков, чьи имена мелькают в примечаниях (кроме, разве что, таких редких случаев, как Томас Эдисон и Илон Маск). Учитывая современную одержимость миллиардными стартапами и сказочно богатыми предпринимателями, вполне вероятно, что мы забыли о ключевой роли изобретателей и научных открытий.

Наблюдающееся с 1970-х годов замедление темпов роста продуктивности в США удивляет экономистов. В числе возможных объяснений — целый ряд причин, от старения рабочей силы до возникновения новых монополий. Однако Джон Фернальд, экономист из Федеральной резервной системы, утверждает, что не следует исключать версию, связывающую спад производительности с резким сокращением прорывных исследований. Он отмечает, что с 1995 по 2004 год удалось приостановить наблюдавшееся с 1970-х падение продуктивности за счет того, что бизнесмены наконец-то сумели разобраться с возможностями, которые предоставляли ИТ и интернет. «Возможно, взлет и падение продуктивности объясняются тем, что мы исчерпали наиболее очевидные преимущества информационных технологий», — объяснил мне Фернальд.

Экономика США продолжает полагаться на достижения в сфере информационных технологий почти 50-летней давности. Но от какой отрасли ожидать новых технологических чудес? Когда было зафиксировано снижение расходов на федеральную научно-исследовательскую программу — с почти 12% бюджета в 1960-е до 4% сегодня — некоторые аналитики заявили, что эстафету приняла корпоративная Америка. Однако на самом деле государственные компании не вкладываются в экспериментальные исследования; в их «исследованиях и разработках» больше разработок, нежели исследований. Согласно результатам проведенного в 2015 году исследования Университетом Дьюка, с 1980 года наблюдается «отказ крупных корпораций от проведения научных исследований», что означает победу краткосрочных инноваций над долгосрочными изобретениями. Снижение масштаба научных исследований в Соединенных Штатах повлекло за собой серьезные последствия для страны. В 2015 году Массачусетский технологический институт опубликовал разгромный доклад, посвященный наиболее значимым научным достижениям прошедшего года, включая первый случай посадки космического корабля на комету, обнаружение частицы бозона Хиггса, а также создание самого быстрого в мире суперкомпьютера. Ни одно из этих достижений не принадлежит американцам. Первые два — результат десятилетнего труда группы ученых, среди которых преобладали европейские специалисты. Суперкомпьютер был создан в Китае. Как отмечали специалисты из МТИ, многие из коммерческих прорывов последних нескольких лет основывались на изобретениях многолетней давности, воплощенных в жизнь за счет государственного финансирования. С 2012 по 2016 год США занимали первое место в мире по производству нефти. Такое положение было достигнуто во многом благодаря экспериментальной технологии гидроразрыва, или фрекинга, зародившейся в результате проводившегося на федеральном уровне исследования технологии бурения после нефтяного шока 1970-х годов. Недавний прорыв в области разработки лекарств от рака можно назвать следствием объявленной еще в 1971 году «Войны раку». Однако в докладе упоминается более десятка областей исследования, в которых США отстает от других стран, в частности, в роботостроении и синтетической биологии. «По мере нарастания конкурентного давления фундаментальные научные исследования практически полностью исчезли из стратегий американских компаний», — констатируют авторы доклада.

Теперь над этими исследованиями нависла угроза исчезновения и из федеральных программ. В этом году проект бюджета предполагает сокращение финансирования Национального института здравоохранения, жемчужины американских биомедицинских исследовательских работ, на $5,8 млрд, или 18%. Проект предполагает сокращение финансирования исследований болезней, что может свести на нет федеральные усилия по предотвращению изменения климата, а также завершить работу знаменитого исследовательского отдела Департамента энергетики.

По мнению представителей администрации Трампа, частным компаниям легче вкладывать средства в прорывные технологии. Однако подобная позиция выглядит неисторичной. Практически каждая составляющая интернет-эры появилась благодаря хорошо финансируемым лабораториям, защищенным от превратностей открытых рынков. Транзистор — фундаментальный элемент всей электроники — был изобретен Bell Labs в рамках санкционированной государством монополии. Первый прототип интернета был разработан государственным Агентством по передовым исследовательским проектам (Advanced Research Projects Agency), сейчас называющимся DARPA. В 1970-е годы несколько ученых из Агентства поделились с сотрудниками Xerox PARC своем видением компьютеров, объединенных во всемирную сеть.

«Сегодня по-прежнему бытует заблуждение, будто большие скачки в развитии технологий произведены самими компаниями, сражающимися за прибыль, но на самом деле это не так, — отмечает Джон Гертнер, автор «Фабрики идей», истории Bell Labs. — Компаниям удается необычайно ловко комбинировать существующие прорывные инновации в форме, которая нравится потребителям. Однако сами открытия совершаются терпеливыми и пытливыми учеными, а не рынком». Поэтому методологический переход X к изобретательству, что бы ни говорили глумящиеся критики и жаждущие прибыли инвесторы, можно назвать одним из самых замечательных ее свойств. Темп работы и терпение как будто бы достались X от другой эпохи».

V. И снова вопрос

По словам Терезы Амабайл, профессора Гарвардской школы бизнеса и соавтора книги «Принцип прогресса», любая успешная организация, которая работает с рискованными проектами, имеет пять основных черт. Первая — это «важность неудачи», утверждение, что каждая ошибка — это возможность для изучения нового. Вторая — психологическая безопасность, концепция, которую часто упоминали сотрудники X. Третья — множественные различия: в происхождении, перспективах и типах мышления. Четвертая, и, возможно, самая сложная черта — фокусировка на уточнении вопросов, а не только на ответах; способность постоянно отступать, чтобы спросить, действительно ли проблемы, которые организация пытается решить, являются самыми важными. Это те черты, которые X сознательно встроил в свою культуру.

Пятая особенность — единственное, что недоступно X: финансовая и операционная независимость от штаб-квартиры корпорации. Это приводит к неизбежному вопросу: как долго Alphabet будет поддерживать X, если компании не удастся построить следующий Google?

Сооснователи Google Сергей Брин и Ларри Пейдж проявляют глубокую привязанность к X. Пейдж однажды сказал, что одним из его кумиров в детстве был Никола Тесла, американский ученый сербского происхождения, чьи эксперименты проложили путь для изобретения системы кондиционирования воздуха и пультов дистанционного управления. «Он был одним из величайших изобретателей, но это очень печальная история, — сказал Пейдж в интервью в 2008 году. — Он ничего не мог коммерциализировать, он едва мог финансировать собственное исследование. Лучше вам стремиться быть похожим на Эдисона… Вы должны внедрить ваше изобретение в мир; вы должны зарабатывать деньги на нем».

Девять лет спустя эта история кажется зловещим прогнозом будущего X, чья нехватка доходов делает ее более похожей на лабораторию Теслы, чем на фабрику Эдисона. Действительно, наиболее распространенная критика в адрес X, которую я слышал от предпринимателей и ученых в Долине, заключается в том, что несмотря на огромные инвестиции, они до сих пор не сотворили сенсацию.

Некоторые из разработок X уже выгодно внедрены в Google. Исследования в области искусственного интеллекта, получившие условное название «Мозг», теперь применяются в некоторых продуктах Google, например, сервисах для поиска и перевода. И сенсация может быть спрятана на самом видном месте: в мае аналитики Morgan Stanley сообщили инвесторам, что рыночная капитализация компании Waymo, которая занимается самоуправляемыми автомобилями и развивалась в рамках инкубатора X в течение семи лет, составляет 70 миллиардов долларов, что больше чем у Ford или General Motors. Будущее самоуправляемых автомобилей — как они будут работать и кому они будут принадлежать — неясно. Но глобальный автомобильный рынок ежегодно производит продаж более чем на триллион долларов, а Waymo — пожалуй, остается самой передовой компанией беспилотных транспортных средств в мире.

Более того, X может принести выгоду основной компании теми способами, которые не имеют никакого отношения к ее собственным доходам и потерям. Несмотря на свой вдохновляющий образ, Google является устоявшейся компанией, доход которой за 2017 год, вероятнее всего, превысит $100 млрд. Для растущего бизнес-ядра Google нужны продавцы и маркетологи, которые выполняют рядовые задачи вроде работы со страховыми компаниями. В этих профессиях нет ничего плохого, но они делают очевидным разрыв между риторикой Кремниевой долины и тем, что делает большинство компаний на самом деле.

X подает сигнал — как собственной корпорации, так и во внешний мир — о том, что Пейдж и Брин все еще сохранили идеализм, с которым основали компанию, которая сейчас, по сути, зарабатывает рекламой. Некоторые бизнес-аналитики утверждают, что доминирование Google на рынке поисковой рекламы настолько сильно, что ее следует рассматривать как монополию. В июне Европейский Союз оштрафовал Google на $2,7 млрд за продвижение собственных торговых площадок за счет конкурентов. Alphabet может использовать проекты X, чтобы продемонстрировать всем свою непоколебимость гиганта, который тратит прибыль на изобретения, полезные для человечества, прямо как AT&T и Bell Labs.

Все это говорит о том, что на одной только гибкости и теоретических расчетах X долго не протянет. Alphabet должна будет определить, работают ли на практике специфические взгляды X на неудачи, эксперименты и изобретения. После нескольких дней в атмосфере идеализма я все еще задавался вопросом, не приведет ли настойчивость X в разработке смелых проектов к тому, что она пропустит непримечательные нововведения, благодаря которым обычно рождаются самые ценные продукты. Я спросил Астро Теллера: «Представьте, что вы участвуете в сессии группы быстрой оценки в середине 1990-х годов, и одна девушка говорит, что хочет ранжировать все веб-страницы по степени влияния. Будете ли вы защищать идею?» Теллер видел меня насквозь: я имел в виду программное обеспечение PageRank, которое стало неотъемлемой частью Google. Он ответил: «Я хотел бы, чтобы мы по крайней мере попробовали изучить подобную технологию, как PageRank. Но мы могли бы и отказать».

Затем я попросил его представить, что сейчас 2003 год, а сотрудник X предложил оцифровывать ежегодные альбомы фотографий выпускников университетов. Я подразумевал идею Facebook, который теперь является самым сильным конкурентом Google на рынке цифровой рекламы. Теллер сказал, что с большой вероятностью отклонил бы эту идею. «Мы не выбираем пути, которые основаны на маркетинге или понимании того, как люди заводят знакомства. Очевидно, задумка Facebook предполагает какое-то аппаратное решение. Но оцифровка ежегодного альбома была наблюдательным способом соединить людей, а не технически сложной задачей».

У X есть двойной мандат на решение важных проблем и создание следующей Google. Теллер считает, что эти две цели очень сильно взаимосвязаны, путь Facebook к борьбе на равных с Google начался с достижения банальных целей. Это была не прорывная «лунная» технология, наоборот — Цукерберг развивал ее постепенно.

Требование сиюминутных продуктов и быстрой выгоды — современный взгляд на инновации, которому X продолжает молча сопротивляться. Хорошо это или плохо, сей факт дает понять: в компании осознают, что на созревание новых технологий необходимо время.

Как сказал Джон Фернальд, технология — это высокое дерево. Но засеивание семян изобретения и сборка плодов коммерческой инновации — совершенно разные задачи, которые зачастую выполняются разными организациями и могут быть разнесены во времени на долгие годы. «Я не думаю, что X — это плантатор или сборщик урожая, — сказал Фернальд. — Скорее, это компания, которая строит более высокие лестницы. Они исследуют то, что другие не могут». Через пару недель я повторил эту фразу в X. «Безупречно сказано. Просто великолепно», — отметили они. Никто точно не знает, до чего сотрудники X пытаются дотянуться с помощью этих лестниц. Но они тянутся.

Оригинал: The Atlantic.

Автор: Дерек Томпсон.

Переводили: Виктория Старовойтова, Мария Фомина, Денис Руль, Андрей Зубов, Влада Ольшанская, Мария Елистратова.

Редактировала: Анастасия Железнякова.

Прошло 16 лет с тех пор, как «Аль-Каида» осуществила один из самых массовых терактов в современной истории, который унес жизни 3 000 человек. Почти сразу после атаки правительство США поклялось отомстить террористам. «Когда мы выясним, кто это сделал, им не понравится иметь дело с таким президентом, как я», — заявил, по воспоминаниям одного из помощников, Джордж Буш-младший после крушения первой из башен-близнецов.

И хотя ответный удар США нанес «Аль-Каиде» существенный ущерб, тревожная правда заключается в том, что за последние несколько лет террористической группировке удалось возродиться. Воспользовавшись повышенным вниманием международного сообщества к ИГ, «Аль-Каида» смогла стать такой же — или даже более — мощной, чем была до 11 сентября.

До событий 11-го сентября насчитывалось несколько тысяч активных участников группировки по всему миру. Сегодня, по некоторым оценкам, одно лишь подразделение «Аль-Каиды» в Сирии насчитывает около 30 000 бойцов. Еще тысячи сражаются в рядах связанных с ней группировок в странах вроде Сомали, Йемена, Афганистана, а также в Северной Африке. В некоторых из этих организаций — особенно в йеменской — подготовкой боевиков занимаются опытные международные террористы, которые прежде планировали изощренные атаки на американских граждан.

«Аль-Каиде» удалось вернуть свое влияние во многом благодаря использованию фактора ИГ. По мере того, как ИГ привлекало к себе внимание захватами территории в Ираке и Сирии и организацией терактов в Европе, «Аль-Каида» незаметно сконцентрировалась на вербовке и установлении отношений с местными мятежными группировками, ведущими хаотичные гражданские войны. В результате западные страны проводили контртеррористические операции в основном против ИГ, нанося группировке колоссальный ущерб, в то время как «Аль-Каида» возвращала былую мощь.

Нашим вниманием «[почти] безраздельно завладело ИГ, его группировки в Ираке и Сирии», — заявила Кэтрин Циммерман, старший аналитик Американского института предпринимательства, специалист по «Аль-Каиде». «Теперь, когда оно стремительно теряет подконтрольные территории, люди следят за событиями в мире и говорят, что колоссальная угроза еще существует — и это не ИГ».

Это не значит, что сейчас «Аль-Каида» угрожает американцам больше, чем до событий 11 сентября. Дело не только в том, что США и их союзники стали намного эффективнее предотвращать широкомасштабные и зрелищные теракты, которые предпочитает «Аль-Каида». Непонятно, насколько связанные с группировкой организации вообще заинтересованы в том, чтобы нападать на Штаты сейчас.

Большинство этих группировок втянуты в долгосрочные кровопролитные гражданские войны, на которые уходит все их внимание и ресурсы. Конечно, они не самые большие поклонники США, но подготовка сложных и дорогостоящих терактов сейчас не входит в список их первостепенных задач.

Кроме того, фактором для возрождения «Аль-Каиды» из пепла стала ее способность вербовать сторонников под прикрытием гражданских войн. Масштабная атака на США положила бы конец такому способу пополнять свои ряды. «Аль-Каида принимает активное участие во множестве военных конфликтов одновременно, при этом она делает все возможное, чтобы скрыть свое присутствие.

Поэтому для террористов было бы контрпродуктивно проводить широкомасштабную операцию против Запада», — объясняет Дэвид Гартенштейн-Росс, старший научный сотрудник Фонда защиты демократий и генеральный директор группы по исследованию террористической деятельности Valens Global.

Однако речь идет об «Аль-Каиде» — группировке, которая по-прежнему считает атаки 11-го сентября своим величайшим достижением. Пока она сохраняет свою мощь, риск крупной атаки по-прежнему выше, чем допускают аналитики. «По сути, я действительно считаю возрождение „Аль-Каиды“ весьма серьезной угрозой для Запада», — отмечает Гартенштейн-Росс.

На примере Сирии видно, как «Аль-Каида» наращивает позиции, пока ИГ сдает свои.

Три года назад под контролем ИГ находилась часть территорий Сирии и Ирака, общей площадью сравнимая с Великобританией. Группировка также располагала десятками тысяч вооруженных солдат — такой уровень угрозы превращал «Аль-Каиду» в далекое воспоминание для большинства аналитиков.

Однако с тех пор ИГ потеряло 78% своей территории в Ираке и 58% — в Сирии. Боевики покинули все подконтрольные им крупные города (кроме Ракки, своей столицы, которая сейчас находится под осадой США и их союзников). По оценкам американского командования, в Ираке и Сирии было ликвидировано от 60 000 до 70 000 бойцов ИГ; количество террористов ИГ в обеих странах снизилось до 12 000–15 000 тыс чел.

Это, в свою очередь, означает, что связанная с «Аль-Каидой» группировка «Хайят Тахрир аль-Шам», вполне вероятно, превосходит численность ИГ в Сирии. ХТШ насчитывает от 20 000 до 30 000 бойцов — это наиболее мощное вооруженное формирование в контролируемой повстанцами провинции Идлиб на северо-западе Сирии. Довольно долго группировка играет большую роль в гражданской войне.

История о том, как «Аль-Каиде» удалось преуспеть там, где ИГ проиграло, позволяет более подробно проанализировать стратегию по возрождению «Аль-Каиды». У поражения ИГ в Сирии есть две причины. Во-первых, вместо того, чтобы сотрудничать, группировка испортила отношения с другими мятежными формированиями, которые борются с режимом президента Башара аль-Асада. Она постоянно воевала с ними, тем самым лишив себя потенциальных сторонников в регионе.

Во-вторых, ИГ настроило против себя США, Европу и крупные региональные державы. Группировка аннексировала территории и организовывала теракты во всех уголках мира, что превратило их в стратегическую угрозу, требующую немедленного устранения. ИГ было не настолько сильно, чтобы противостоять международной коалиции, поэтому дела пошли под откос.

«Аль-Каида» действовала иначе.

Вместо того, чтобы вступать в конфликт, она находила точки соприкосновения в борьбе против Асада. Внедряя среди повстанцев свою стратегию и даже своих бойцов, «Аль-Каида» могла более эффективно распространять собственную идеологию и привлекать новых сторонников.

За счет такого сотрудничества Западу стало сложнее бороться с «Аль-Каидой», чем с ИГ, чьи средства, бойцы и командные структуры разительно отличались от разномастных повстанческих формирований. Когда в 2014 году администрация Обамы отдала приказ о бомбардировке базы «Аль-Каиды» в Сирии, враждебные Асаду группы повстанцев выразили недовольство, не без оснований восприняв эту акцию как удар по своему партнеру.

Кроме того, центральное руководство «Аль-Каиды» публично отреклось от своих сирийских бойцов, что позволило ХТШ (тогда известной как «Джабхат аль-Нусра») в 2016 году объявить о «разрыве» с «Аль-Каидой».

Многие аналитики полагают (частично они основывают свои доводы на перехваченной у «Аль-Каиды» информации), что это лишь ребрендинг с целью защитить группировку от США. Этим ХТШ старалась вызвать сомнения в их сотрудничестве с «Аль-Каидой», и следовательно, в уровне угрозы, которую они представляют для Штатов.

«Это не настоящий разрыв, а лишь игра на публику. В действительности они не прекращали сотрудничества», — заявляет Миа Блум, профессор Университета штата Джорджия, специалист по терроризму. «Они занимаются многим из того, что делали и раньше».

Наконец, «Аль-Каида» не стала организовывать широкомасштабную атаку на Запад, используя Сирию как перевалочный пункт. ИГ же вплоть до недавнего времени использовало свою территорию как командно-административный центр для координации терактов по всей Европе.

Таким образом, пока ИГ использовало свои позиции в Сирии как средство для выхода на международный уровень, «Аль-Каида» трансформировалась в межрегиональную организацию. «Читая, что планирует делать „Аль-Каида“, понимаешь, что их цель — не только истребление американцев», — объясняет Циммерман. «Они стремятся к победам на локальном уровне, и эта стратегия уже дала результаты — например, в Сирии».

Основываясь только на относительной мощи двух группировок, можно сделать вывод: стратегия «Аль-Каиды» оказалась (в долгосрочной перспективе) более успешной.

Насколько «Аль-Каида» заинтересована в уничтожении США?

«Аль-Каида» распространила на «горячие точки» по всему миру стратегию «локализации»: вмешаться в гражданскую войну, солидаризироваться с местными группировками и заниматься проблемами исключительно локального характера, избегая спланированных атак на Западе.

В Йемене «Аль-Каида» воспользовалась кровавым гражданским конфликтом, чтобы способствовать укреплению своего и без того влиятельного союзника, «Аль-Каиды на Арабском полуострове».

По данным Государственного секретариата США, влияние АКАП в период с 2015 по 2016 годы возросло в четыре раза: ее численность увеличилась с 1 000 до 4 000 бойцов. Аналитики полагают, что именно эта группировка представляет наиболее серьезную угрозу для Запада: с 2009 по 2012 годы они предприняли три атаки на американских граждан. В рядах АКАП числится и создатель хитроумных бомб Ибрагим Хассан Тали аль-Асири.

Сомалийское отделение «Аль-Каиды» под названием «Аль-Шабааб» сосредоточилось на манипуляции межклановыми противоречиями, а также коррумпированным и исключительно слабым центральным правительством страны. В результате, как объясняет специалист из Гарварда Кристофер Анцалоне, усилия США и прочих государств сокрушить группировку оказались безрезультатны.

В Афганистане, чтобы покончить с «Аль-Каидой» и ее сторонниками из числа талибов, до сих пор находится более 11 000 американских солдат. А тем временем «Аль-Каида» проводит в этой стране структурные реформы, пресекая попытки зарождающегося афганского крыла ИГ проникнуть туда. Считается, что Айман аль-Завахири, глава «Аль-Каиды», и Хамза бен Ладен, сын Усамы бен Ладена, находятся либо в самом Афганистане, либо в соседнем Пакистане.

Захочет ли «Аль-Каида» рискнуть своими недавними достижениями и снова атаковать США?

Предупреждая о возрождении «Аль-Каиды», эксперты сходятся во мнении, что своими успехами группировка обязана решению залечь на дно. Военная реакция США и их союзников на события 11-го сентября имела разрушительные последствия для «Аль-Каиды». Пожалуй, решение позволить ИГ отвлечь мировое сообщество, а самим спокойно заняться структурной перестройкой, — лучшее, что случалось в «Аль-Каиде».

В конечном счете остается неясным, планирует ли «Аль-Каида» еще одну террористическую атаку в стиле 11 сентября в США. Такую вероятность нельзя исключать, но этого может и не случиться. С другой стороны, можно почти с полной уверенностью предсказать, что ИГ продолжит организовывать теракты меньшего масштаба, несмотря на череду поражений от международной коалиции. «В последующие 12-18 месяцев я определенно назвал бы ИГ более опасной группировкой в плане террористических атак», — заявил Гартенштейн-Росс.

Однако нет такой уверенности в том, что расклад сил не изменится: некоторые специалисты полагают: «Аль-Каида» уже сейчас считает себя достаточно восстановившейся, чтобы снова вступить в противостояние с Западом.

В мае 2017 года Хамза бен Ладен опубликовал видео с советом мусульманам, желающим стать мучениками джихада, в котором призывал сторонников «Аль-Каиды» «следовать примеру мучеников за веру». А в понедельник, в 16-ю годовщину событий 11-го сентября, «Аль-Каида» разместила в широком доступе 4 заявления с напоминанием о теракте. В одном из них на изображение горящих башен было наложено лицо Хамзы.

#АльКаида опубликует 4 обращения в годовщину терактов 11-го сентября.

Обратите внимание на изображение Хамзы бен Ладена в детском возрасте на башне Всемирного торгового центра.

Основной вывод в следующем: локализация может представлять из себя изменения скорее тактического, нежели стратегического характера. «Аль-Каида» вполне может снова сменить стратегию, если решит, что новая реформа отвечает ее интересам. Тогда она направит свои растущие силы и ресурсы на организацию масштабных атак на Запад.

Именно поэтому (в долгосрочной перспективе) «Аль-Каида» представляет бóльшую угрозу, чем ИГ: ее руководители мыслят стратегически, и — по крайней мере, в отношении США — намного более масштабно и смертоносно.

«„Аль-Каида“ может атаковать США, но решила этого не делать», — объясняет Циммерман. «Мне пока не удалось определить, что может стать причиной для смены стратегии».

Оригинал: Vox.

Автор: Зак Бьючамп.

Перевела: Влада Ольшанская.

Редактировали: Елена Остапчук, Сергей Разумов.

Мне приходилось слышать, что в будущем компьютеры с искусственным интеллектом станут настолько умнее человека, что лишат нас рабочих мест и ресурсов, и в итоге человечеству придет конец. Но так ли это? Подобный вопрос мне задают каждый раз, когда я читаю лекции об ИИ.

Вопрошающие при этом серьезны как никогда, их беспокойство отчасти связано с тревогами некоторых экспертов, которых терзает тот же самый вопрос. К их числу относятся умнейшие из наших современников — Стивен Хокинг, Илон Маск, Макс Тегмарк, Сэм Харрис и Билл Гейтс.

Все они допускают возможность подобного сценария. На состоявшейся недавно конференции по ИИ коллегия из девяти наиболее просвещенных гуру в этой области пришла к единодушному заключению, что создание сверхчеловеческого интеллекта неминуемо и уже не за горами.

И всё же сценарий порабощения человечества искусственным интеллектом основывается на пяти допущениях, которые при более внимательном рассмотрении оказываются бездоказательными. Эти утверждения могут быть истинными в будущем, но на сегодняшний день ничем не подтверждены. Вот они:

1. Искусственный интеллект уже становится умнее человеческого разума, причем этот процесс носит экспоненциальный характер.

2. Мы разработаем ИИ общего назначения, схожий с нашим.

3. Мы можем создать человеческий интеллект из кремния.

4. Интеллект может быть безграничен.

5. Создание грандиозного сверхинтеллекта разрешит большинство наших проблем.

В противовес этим ортодоксальным постулатам я могу привести следующую доказанную ересь:

1. Интеллект не одномерен, поэтому «умнее человека» — бессмысленное понятие.

2. Люди не наделены разумом общего назначения, что не грозит и искусственному интеллекту.

3. Соперничество между человеком и компьютером будет ограничено затратами.

4. Интеллект не безграничен.

5. Создание ИИ — лишь часть прогресса.

Если вера в порабощение человека искусственным интеллектом базируется на пяти безосновательных допущениях, то эта идея в большей мере схожа с религиозными верованиями — мифами. В следующих главах я дополню мои контраргументы фактами и докажу, что сверхчеловеческий искусственный интеллект и в самом деле не более, чем миф.

1.

Наиболее распространенное заблуждение об ИИ исходит из не менее популярного мнения о естественном интеллекте, будто он одномерен. В точных науках многие изображают интеллект так, как Ник Бостром в своей книге «Сверхразум» — буквально в виде одномерного линейного графика с растущей амплитудой.

На одном конце расположены существа с наиболее низким уровнем интеллекта, к примеру, маленькие животные, а на другом — гении, словно уровень интеллекта ничем не отличается от уровня звука, измеряемого в децибелах. Конечно, в таком случае легко представить дальнейшее увеличение, при котором уровень интеллекта превышает самую высокую отметку графика и даже выходит за его пределы.

Такая модель топологически эквивалентна лестнице, на ступенях которой уровни интеллекта расставлены в порядке возрастания. Менее разумные животные занимают нижние ступени лестницы, а искусственный интеллект более высокого уровня будет неизбежно располагаться над нами. Временные рамки того, когда это случится, не играют роли. Куда важнее сами ступени иерархии — метрики растущего интеллекта.

Проблема этой модели заключается в том, что она мифична, как и модель эволюционной лестницы. До дарвинизма живая природа представлялась лестницей живых существ, где человек занимал ступень над более примитивными животными.

И даже после Дарвина одним из наиболее распространенных понятий остается лестница эволюции. Она демонстрирует превращение рыб в рептилий, их — в млекопитающих, приматов в человека. При этом каждое следующее существо более развитое (и разумеется, более разумное), чем его предшественник. Так лестница интеллекта коррелирует с лестницей мироздания. Однако обе модели отражают совершенно антинаучные взгляды.

Более точной схемой для природной эволюции был бы диск, расходящийся наружу, как на изображении выше. Впервые такое строение было разработано Дэвидом Хиллисом из Техасского университета, он сделал это на основании ДНК. Эта генеалогическая мандала начинается в центре с самых примитивных форм жизни, а затем разветвляется наружу. Время идет вперед, поэтому наиболее поздние формы жизни располагаются по периметру круга.

Это изображение подчеркивает не поддающийся оценке факт об эволюции фундаментального значения — все живые существа эволюционировали в равной степени. Человек располагается на внешней части диска наравне с тараканами, моллюсками, папоротниками, лисами и бактериями.

Все без исключения виды прошли неразрывную цепочку успешного воспроизводства длиной в три миллиарда лет, а значит, бактерии и тараканы так же высоко эволюционировали, как и человек. Нет никакой лестницы.

Аналогично, что нет никакой лестницы интеллекта. Интеллект не одномерен. Это комплекс различных видов и способов познания, каждый из которых непрерывен. Давайте выполним простое упражнение по измерению интеллекта у животных. Если бы интеллект был одномерен, мы без труда расположили бы в порядке возрастания интеллекта попугая, дельфина, лошадь, белку, осьминога, голубого кита, кошку и гориллу.

Сейчас нет научного доказательства существования такой последовательности. Причиной тому может быть отсутствие различий между уровнем интеллекта тех или иных животных, но это так же необоснованно.

Зоология богата примерами ярких различий в мышлении животных. Может быть, все животные наделены интеллектом «общего назначения»? Возможно, но у нас нет единого инструмента для измерения такого вида интеллекта. Однако у нас есть множество систем измерения для разных видов познания.

Вместо единой линии децибелов правильнее было бы изображать интеллект в виде схемы вероятностного пространства, как в визуализации возможных форм, которая была создана алгоритмом Ричарда Докинза. Интеллект — это комбинаторный континуум. Множество узлов, каждый из которых — континуум, создают комплекс колоссального многообразия в множестве измерений. Одни разновидности интеллекта могут быть очень сложными, с большим набором суб-узлов мышления. Другие — проще, но экстремальнее, они достигают крайней точки пространства.

Эти комплексы, которые означают для нас различные разновидности интеллекта, можно воспринимать как симфонии, исполненные на разных видах музыкальных инструментов. Они отличаются не только громкостью, но и мелодией, окраской, темпом, и т. д. Можно воспринимать их как экосистему. В этом смысле различные компоненты узлов мышления взаимозависимы и создаются друг из друга.

Как говорил Марвин Минский, человеческое сознание — это общество разума. Наше мышление — полноценная экосистема. Наш мозг обладает множеством способов познания, которые выполняют разные мыслительные функции: дедукция, индукция, эмоциональный интеллект, абстрактное и пространственное мышление, краткосрочная и долгосрочная память.

Вся нервная система человека представляет собой часть мозга с собственным уровнем познания. На самом деле процесс мышления осуществляется не мозгом, а всем телом человека.

Все разновидности мышления различаются как между видами, так и между представителями одного вида. Белка может годами помнить точное местоположение нескольких тысяч желудей, что для человека совершенно непостижимо. В этом виде мышления люди уступают белкам. Разум белки представляет собой сочетание этой суперспособности с другими формами интеллекта, в которых человек превосходит белку. В царстве животных можно найти множество примеров превосходства отдельных форм животного интеллекта над человеческим.

Такая же ситуация сложилась с искусственным интеллектом, который в некоторых областях уже превосходит человеческий. Любой калькулятор — гений математики, а память поисковика Google уже в некотором смысле лучше нашей собственной.

Некоторые ИИ совершают такую мыслительную деятельность, на которую мы не способны. Запомнить каждое слово на шести миллиардах веб-страниц — непосильная задача для человека и пустяк для поисковых систем. В будущем мы создадим совершенно новые способы мышления, не доступные человеку и не существующие в природе.

Изобретатели летательных аппаратов вдохновлялись естественным полетом — взмахами крыльев. Однако позже было придумано неподвижное крыло с прикрепленными к нему пропеллерами, и это был совершенно новый, не встречающийся в природе принцип полета.

Так мы изобретаем новые способы мышления, на которые не способен ни один биологический вид. Скорее всего, это будут принципы, применимые только к узкоспециализированным задачам: например, новые логические построения, которые нужны только в статистике и теории вероятностей.

Новый вид мышления поможет решить проблемы, с которыми человеческому разуму не удается справиться. Некоторые из сложнейших вопросов бизнеса и науки требуют двухступенчатого решения. Первый этап — изобрести новый способ естественного мышления. Второй — приступить к поиску ответов вместе с ИИ.

Люди начнут считать ИИ умнее себя, если с его помощью удастся решить ранее неразрешимые проблемы. На самом деле, мышление ИИ не лучше нашего, оно просто иное. Я считаю, что основная польза искусственного интеллекта в том, что он способен мыслить как чужак, и эта чуждость — главное его достоинство.

Более того, мы создадим комплексные «сообщества» ИИ с различными образами мышления. Они будут настолько сложны, что смогут решать проблемы, с которыми мы справиться не в силах. Потому некоторые люди ошибочно решат, что комплексы ИИ разумнее людей. Но ведь мы не считаем, что поисковая система Google умнее человека, хотя его память лучше нашей.

Вероятно, эти комплексы искусственных интеллектов превзойдут нас во многих сферах, но ни один из них не превзойдет человека сразу везде. Похожая ситуация сложилась с нашей физической силой. Прошло двести лет после индустриальной революции, и ни одна машина не стала сильнее среднего человека по всем показателям, хотя машины как класс значительно превосходят человека в скорости бега, подъеме тяжестей, точности разреза и других видах деятельности.

Несмотря на усложнение структуры ИИ, измерить ее методами современной науки невозможно. У нас нет инструментов, чтобы определить, что сложнее — огурец или Boeing 747, как нет и способов измерить отличия в их сложности. Именно поэтому у нас до сих пор нет точных критериев интеллектуальных возможностей.

Со временем станет все труднее установить, что сложнее, и, соответственно, умнее: интеллект А или интеллект Б. Существует множество неизученных сфер мыслительной деятельности, и главным образом, это мешает нам понять, что разум не одномерен.

2.

Второе заблуждение относительно человеческого ума заключается в том, что мы убеждены, будто наш разум носит универсальный характер. Эта распространенная уверенность влияет на то, каким путем мы идем к созданию общего искусственного интеллекта (AGI), идею которого однажды провозгласили ИИ-специалисты.

Однако, если мы представляем ум как обширное пространство возможностей, нельзя говорить о состоянии общего назначения. Человеческий разум не занимает какое-то абстрактное центральное место, а вокруг него не вращаются остальные специализированные виды разума.

Скорее, человеческий интеллект представляет собой чрезвычайно специфический тип интеллекта, который миллионы лет эволюционировал для выживания нашего вида на этой планете. Если бы мы захотели расположить наш интеллект среди всех остальных возможных видов разума, он оказался бы где-нибудь в уголке — как и сам наш мир, ютящийся на краю огромной галактики.

Конечно, мы можем представить себе, а иногда и изобрести некий вид мышления, похожий по своим характеристикам на швейцарский нож. Он вроде бы и справляется со многими задачами, но не на ура.

Туда же можно отнести и техническое правило, которому должны подчиняться все вещи, вне зависимости от того, были они созданы намеренно или появились на свет естественным путем: «Невозможно оптимизировать все измерения. Можно лишь находить компромиссы. Универсальный многофункциональный аппарат не может превзойти в производительности специализированные функции».

Сознание модели «сделай все» не может работать наравне со специализированными исполнителями конкретных задач. Поскольку мы считаем свое сознание универсальным механизмом, мы верим, что познание не должно быть основано на компромиссе и что есть возможность изобрести искусственный интеллект, демонстрирующий максимальную степень эффективности во всех видах мышления.

Однако я не вижу никаких доказательств этому утверждению. Мы просто-напросто еще не создали достаточное число разновидностей сознания, которые позволили бы нам увидеть полную картину (а пока предпочитаем не рассматривать сознание животных через призму одного параметра как отдельный тип мышления с переменной амплитудой).

3.

Отчасти эта убежденность, что наше мышление носит максимально универсальный характер, проистекает из концепции универсального вычисления. Это предположение в 1950 году назвали тезисом Чёрча-Тьюринга. Он гласит, что все вычисления, удовлетворяющие определенным параметрам, являются равноценными.

Таким образом, существует универсальная для всех вычислений база. Вне зависимости от того, производится ли расчет с помощью одной машины с множеством быстрых механизмов, машиной с менее высокой производительностью или даже в биологическом мозгу — речь идет об одном и том же логическом процессе. Это, в свою очередь, означает, что мы можем имитировать любой вычислительный процесс (мышление) с помощью любой машины, которая может совершать «универсальные» вычисления.

С помощью этого принципа сторонники сингулярности обосновывают свои ожидания, будто мы сможем спроектировать работающий на кремниевой основе искусственный мозг, способный вместить в себя человеческое сознание, будто мы сможем создать искусственный интеллект, который будет мыслить так же, как человек, но в разы эффективнее. К этим надеждам следует относиться с известной долей скепсиса, поскольку в их основе лежит неправильная интерпретация тезиса Чёрча-Тьюринга.

Исходное положение этой теории гласит: «В условиях безграничной памяти и времени все вычисления равноценны». Проблема заключается в том, что в реальности ни один компьютер не обладает характеристиками бесконечной памяти или времени. Когда вы производите вычисления в реальном мире, компонент времени чрезвычайно важен, вплоть до того, что зачастую речь идет о жизни и смерти.

Да, все типы мышления равны, если исключить временной аспект. Да, можно имитировать процесс присущего человеку мышления в любой матрице, если вы решаете игнорировать время или действующие в реальности ограничения свободного пространства и памяти.

Однако если включить в это уравнение переменную времени, придется существенно изменить формулировку принципа: «Две вычислительных системы, функционирующие на радикально разных платформах, не будут производить равноценные вычисления в режиме реального времени».

Этот принцип можно переформулировать так: «Единственный метод получить равноценные способы мышления — осуществлять их на одной и той же основе. Физический носитель, на котором вы производите ваши вычисления — особенно по мере возрастания степени их сложности — существенно влияет на тип мышления в условиях реального времени».

Продолжая логическую цепочку, предположу, что единственный метод создания максимально близкого к человеческому типа мышления — это производство вычислений при помощи материи, максимально напоминающей наше серое вещество.

Значит, можно также предположить, что объемный, сложный искусственный интеллект, созданный на основе сухого кремния, будет порождать неповоротливые, сложные и не похожие на человеческий типы мышления. Если можно было бы создать искусственный интеллект, работающий на влажном веществе с использованием искусственных нейронов наподобие человеческих, мыслительный процесс такого ИИ был бы намного ближе к нашему.

Преимущества такой «влажной» системы пропорциональны близости используемых физических носителей к человеческим. Создание подобного вещества потребовало бы огромных материальных затрат, чтобы добиться уровня, хотя бы схожего с тем, что присуще нам от природы. А нового человека мы можем создать и так — стоит лишь подождать 9 месяцев.

Кроме того, как упоминалось ранее, мы думаем всем своим существом, а не одним лишь сознанием. Современная наука располагает большим количеством данных относительно того, как наша нервная система влияет на «рациональный» процесс принятия решения, предсказывает и адаптируется. Чем детальнее мы рассматриваем систему человеческого организма, тем тщательнее мы сможем впоследствии воссоздать ее. Искусственный интеллект, оперирующий на радикально отличающемся от нашего веществе (сухой кремний вместо влажного углерода), будет и мыслить по-другому.

Я не думаю, что эта особенность скорее «не баг, а фича». Как я утверждал во втором пункте этой статьи, отличия в мыслительном процессе ИИ выступают его основным преимуществом. Вот еще одна причина, почему было бы ошибочно говорить, что он «умнее, чем человеческий мозг».

4.

В центре концепции сверхчеловеческого разума — и в особенности теории о постоянном самосовершенствовании подобного ИИ — лежит искренняя вера в безграничность интеллекта. Я не обнаружил никаких доказательств этого утверждения.

Опять же, ошибочное восприятие интеллекта как системы, определяемой лишь одним измерением, способствует распространению этого утверждения, но мы должны понимать, что оно остается голословным. Во вселенной нет бесконечных физических измерений — по крайней мере, науке они пока неизвестны.

Температура не бесконечна — есть минимальные и максимальные показатели холода и теплоты. Пространство и время тоже не безграничны, как и скорость. Возможно, бесконечной можно назвать числовую ось, но все другие физические параметры имеют свои лимиты. Разумеется, сам разум тоже конечен.

Возникает вопрос: где лежат пределы интеллекта? Мы привыкли верить, что лимит где-то далеко, настолько же “выше” нас, насколько мы “выше” муравьёв. Если оставить в стороне нерешенную проблему одномерности, как мы можем доказать, что до сих пор не достигли лимита? Почему мы не можем быть венцом творения? А может, мы почти достигли пределов человеческих возможностей? Почему мы верим, что интеллект — это бесконечно развивающееся понятие?

Лучше воспринимать наш интеллект как одну из разновидностей огромного количества типов мышления. Хотя каждое измерение познания и вычисления имеет предел, если есть сотни измерений, то существуют бесчисленные разновидности разума, но ни одна из них не бесконечна в любом измерении.

По мере того, как мы создаем или встречаемся с этими бесчисленными вариациями на тему сознания, мы можем воспринимать их как превосходящие наши способности. В моей последней книге «Неизбежное» я набросал список некоторых из этих разновидностей, которые уступают нам по тем или иным параметрам. Далее я приведу часть этого списка:

– разум, максимально близкий к человеческому, но обладающий более высокой скоростью реакции (самый простой искусственный интеллект);

– очень медлительный разум, основными компонентами которого являются обширное пространство для хранения информации и память;

– универсальный интеллект, состоящий из миллионов действующих в унисон индивидуальных сознаний;

– коллективный разум, состоящий из большого количества чрезвычайно производительных интеллектов, не осознающих, что они являются единым целым;

– борговский суперразум (раса киборгов с коллективным разумом, пытающихся ассимилировать в свой коллектив все живое из сериала Star Trek — прим. Newочём) — множество высокофункциональных интеллектов, четко осознающих, что они — одно целое;

– рассудок, созданный с целью развивать персональное сознание носителя, но непригодный для кого-либо еще;

– рассудок, способный представлять себе более сложный разум, но не способный создать его;

– рассудок, способный однажды успешно создать более сложный разум;

– рассудок, способный создать более сложный разум, который, в свою очередь, сможет создать еще более сложный разум, и т. д.;

– рассудок, обладающий оперативным доступом к своему исходному коду (может в любое время изменять особенности своего функционирования);

– суперлогичный рассудок, лишенный способности испытывать эмоции;

– стандартный разум, направленный на решение поставленных задач, но неспособный к самоанализу;

– разум, способный к самоанализу, но не умеющий решать поставленные перед ним задачи;

– разум, чье становление занимает длительный период времени, нуждающийся в разуме-защитнике;

– исключительно медленный разум, рассредоточенный по обширному физическому пространству, который кажется «невидимым» для форм сознания, которые реагируют быстрее;

– разум, способный быстро и многократно воспроизводить свои копии;

– разум, способный воспроизводить свои копии и оставаться с ними одним целым;

– разум, способный достичь бессмертия за счет перемещения с носителя на носитель;

– быстрый, динамичный разум, способный изменять процесс и характер мышления;

– нано-разум, самая маленькая самостоятельная единица (по размеру и выделяемой энергии), способная к самоанализу;

– разум, специализирующийся в создании сценариев и прогнозировании;

– разум, который никогда ничего не забывает, включая неверную информацию;

– наполовину машина, наполовину животное;

– наполовину машина, наполовину андрогинный киборг;

– разум, использующий в своей работе непонятный для нас количественный анализ.

Сегодня некоторые называют каждую из перечисленных разновидностей мышления сверхчеловеческим ИИ, однако в будущем разнообразие и чужеродность этих форм разума заставит нас обратиться к новым словарям и детально изучить тему мышления и разумности.

К тому же приверженцы идеи о сверхчеловеческом ИИ предполагают, что уровень его умственных способностей будет расти по экспоненте (хотя у них до сих пор нет системы для оценки этого уровня). Возможно, они верят, что процесс экспоненциального развития происходит уже сейчас.

Так или иначе, сегодня нет никаких свидетельств такого роста, как ни измеряй. Иначе это означало бы, что умственные способности ИИ удваиваются в течение определенного промежутка времени.

Где подтверждение этому? Единственное, что сейчас растет по экспоненте — это вложения в индустрию ИИ. Но отдачу от этих инвестиций не получается описать законом Мура. ИИ не становится в два раза умнее ни за три года, ни даже за десять лет.

Я спрашивал многих экспертов в области ИИ, но все соглашались, что у нас нет критериев разумности. Когда я спросил Рэя Курцвейла, настоящего волшебника экспонент, где найти свидетельства экспоненциального развития ИИ, он написал мне, что развитие ИИ — не взрывной, а постепенный процесс.

«Чтобы добавить новый уровень в иерархию требуется как экспоненциальный рост вычислительной способности, так и увеличение сложности алгоритма … Таким образом, стоит ожидать линейного увеличения количества условных уровней, поскольку для появления каждого из них требуется экспоненциальный рост наших собственных возможностей. Нам осталось не так уж и много уровней сложности для достижения ИИ способностей неокортекса (основная часть коры человеческого мозга, которая отвечает за высшие нервные функции — прим. Newoчём), поэтому я по-прежнему считаю верными свои предположения насчет 2029-го года».

Кажется, Рэй говорит о том, что не сила искусственного интеллекта растет по экспоненте, а усилия по ее созданию, в то время как их результат каждый раз просто увеличивается на одну ступень. Это почти противоположно гипотезе о взрывном росте интеллекта. В будущем это может измениться, но сегодня ИИ явно не растет экспоненциально.

Поэтому когда мы представляем «бум искусственного интеллекта», мы должны представлять его не как лавину, а скорее как расщепление на множество новых разновидностей. Результатом технологического прогресса, вероятнее всего, станет не суперчеловек, но сверхчеловек. За пределами наших знаний, но не обязательно «выше» них.

5.

Еще один принимаемый на веру, но практически не подкрепленный доказательствами миф о порабощении сверхинтеллектом гласит, что близкий к бесконечному интеллект сможет быстро разрешить все наши проблемы.

Многие сторонники молниеносного развития ИИ ожидают, что тот породит бум прогресса. Я называю веру в это «размышлизмом» (thinkism, термин переведен Вячеславом Головановым — прим. Newочём). Данный подход основывается на убежденности в том, что прогрессу препятствует лишь недостаточный уровень мышления или интеллекта. (Также отмечу, что вера в ИИ как панацею от всех бед свойственна по большей части людям, которые сами любят размышлять.)

Давайте рассмотрим вопрос победы над раком или продления жизни. Это проблемы, которые нельзя решить одними размышлениями. Никакой объем размышлизма не способен выяснить, как стареют клетки или как укорачиваются теломеры. Никакой интеллект, независимо от своей крутости, не сможет понять, как работает человеческое тело, просто прочитав всю известную научную литературу в мире и проанализировав ее.

Сверх-ИИ не сможет просто поразмышлять обо всех текущих и прошлых экспериментах по расщеплению атомного ядра, а через день придумать готовый рецепт термоядерного синтеза. Чтобы прийти от непонимания к пониманию каких-либо предмета, нужно нечто большее, чем просто размышление.

В реальности существует масса экспериментов, каждый из которых дает целую кучу противоречивых данных и требует дальнейших экспериментов для формирования правильной рабочей гипотезы. Одно лишь обдумывание возможных результатов не даст правильных данных на выходе.

Мышление (интеллект) — это только часть инструмента науки. Скорее всего, лишь небольшая часть. Например, у нас просто недостаточно данных, чтобы приблизиться к решению проблемы смерти. В случае работы с живыми организмами большинство этих экспериментов занимают время. Медленный метаболизм клетки не может ускориться. Нужны годы, месяцы или, по крайней мере, дни, чтобы получить результаты.

Если мы хотим знать, что происходит с субатомными частицами, недостаточно просто думать о них. Мы должны построить очень большие, очень сложные, очень мудреные физические модели, чтобы это выяснить. Даже если самые умные физики станут в тысячу раз умнее, чем сейчас, они не узнают ничего нового без коллайдера.

Нет никаких сомнений в том, что сверх-ИИ может форсировать процесс развития науки. Мы можем создать компьютерные модели атомов или клеток, можем ускорить их во многих аспектах, но есть проблемы, которые препятствуют симуляции в достижении мгновенного прогресса.

Стоит помнить, что симуляции и модели могут исследоваться быстрее, чем их субъекты, лишь потому, что они отбрасывают те или иные переменные. В этом и состоит сама суть моделирования. Также важно отметить, что для проверки, изучения и утверждения таких моделей нужно много времени, чтобы они соответствовали уровню своих субъектов. Проверку опытом нельзя ускорить.

Упрощенные версии в симуляции полезны для поиска самых перспективных путей ускорения прогресса. Но в реальности нет ничего лишнего, всё имеет значение в некоторой степени — это одно большое определение действительности. Поскольку модели и симуляции становятся все более и более подробными, исследователи сталкиваются с тем, что реальность работает быстрее, чем ее стопроцентная симуляция.

Вот еще одно определение реальности: самая быстро функционирующая версия всех возможных деталей и степеней свободы. Если бы вы смогли смоделировать все молекулы в клетке и все клетки в организме человека, эта модель не стала бы работать так же быстро, как и человеческое тело. Независимо от того, как вдумчиво вы разрабатывали такую модель, вам все равно нужно будет потратить время на проведение экспериментов, и не имеет значения, будет это реальная система или симуляция.

Чтобы приносить пользу, искусственный интеллект должен быть внедрен в мир, а в этом мире необходимый темп инноваций меняется довольно быстро. Без первых экспериментов, прототипов, ошибок и вовлечения в реальность интеллект может мыслить, но не даст результатов. Он не совершит никаких сиюминутных открытий ни через секунду, ни через час, ни через год после того, как его назовут «умнее человека».

Появляется ИИ. Конечно, скорость открытий будет ускоряться по мере усложнения этого ИИ, отчасти потому, что инородный искусственный интеллект будет задавать вопросы, которые ни один человек не задаст, но даже очень мощный (по сравнению с нами) интеллект не гарантирует немедленного прогресса. Чтобы решить проблемы, нужно гораздо больше, чем просто интеллект.

Проблемы рака и продолжительности жизни — не единственные из тех, которые интеллект сам по себе не способен решить. Среди сторонников идеи технологической сингулярности распространено заблуждение: если мы создадим ИИ, который будет умнее людей, то он внезапно начнёт развиваться и создаст еще более разумный ИИ.

Новый искусственный интеллект будет думать глубже и изобретет что-то еще более умное, и так до тех пор, пока не будет изобретено нечто богоподобное. Нет ни одного доказательства, что одних размышлений достаточно для создания новых уровней интеллекта. Этот вид размышлизма основан на вере.

Однако есть множество доказательств тому, что для изобретения нового эффективного интеллекта нужны не только мысленные усилия, но и эксперименты, данные, сложные вопросы, пробы и ошибки.

Я понимаю, что могу заблуждаться. Пока мы находимся на раннем этапе. Возможно, мы откроем универсальную шкалу интеллекта или его бесконечность во всех смыслах. Вероятность технологической сингулярности есть, ведь мы очень мало знаем о том, что интеллект и самосознание из себя представляют. По-моему, все указывает на то, что это маловероятно, но шанс все таки есть.

Тем не менее, я поддерживаю более широкие цели OpenAI: мы должны разработать дружественный ИИ и выяснить, как наделить его ценностями, которые воспроизводятся сами по себе и совпадают с нашими.

Есть вероятность, что сверхчеловеческий ИИ в долгосрочной перспективе может быть вреден, но эта мысль основана на неполных доказательствах, и ее не стоит воспринимать всерьез, когда дело касается науки, политики или прогресса.

Падение астероида на Землю может уничтожить нас, вероятность такого исхода существует (это подтверждает Фонд B612), но нам не следует учитывать такой исход в вопросах глобального потепления, космических путешествий или планировки городов.

Имеющиеся доказательства указывают на то, что, скорее всего, ИИ не будет сверхчеловеческим. Он будет обладать новыми разновидностями мышления, недоступными человеку, но без всеобъемлющего применения он не станет богом, который решит наши главные проблемы в один миг.

Вместо этого он станет скоплением интеллектов с ограниченными возможностями, будет лучше нас работать в непривычных нам сферах, вместе с нами сможет найти решение как уже существующих, так и новых проблем.

Я понимаю, насколько привлекательна идея сверхчеловеческого и богоподобного ИИ. Он может стать новым Суперменом. Но, как и Супермен, это вымышленный персонаж. Где-нибудь во Вселенной Супермен, возможно, и существует, но это очень маловероятно. Как бы то ни было, мифы могут быть полезны и, будучи однажды созданы, они не исчезают.

Идея Супермена будет жить вечно. Идея сверхчеловеческого ИИ и сингулярности зарождается сейчас и уже никогда не будет забыта. Нам нужно понять, что это за идея: религиозная или научная. Если мы исследуем вопрос интеллекта, искусственного или естественного, мы должны четко понимать, что наши представления о сверхчеловеческом ИИ — всего-навсего миф.

Племена изолированных островов Микронезии впервые установили контакт с внешним миром во время Второй мировой войны. Боги прилетели с далеких земель, спустились с небес на шумных птицах, принесли дары и улетели навсегда. На островах распространились культы возвращения этих богов и новых даров. Даже сейчас, 50 лет спустя, многие до сих пор ждут их возвращения.

Сверхчеловеческий ИИ может стать для нас новым карго-культом. Возможно, через сотню лет люди будут воспринимать наше время так же: будто мы верили в сверхчеловеческий ИИ и десятилетиями ждали, что с минуты на минуту он появится и принесет нам невообразимые дары.

Впрочем, не-сверхчеловеческий ИИ существует уже сейчас. Мы продолжаем искать ему новое определение, усложнять его. Однако в широком смысле чужой для нас разум — это спектр интеллектуальных возможностей, мышления, механизмов рассуждения, обучения, самосознания. ИИ распространяется и будет распространяться. Он становится глубже, разнообразнее, мощнее.

До ИИ ни одно изобретение не могло полностью изменить мир. К концу 21 века искусственный интеллект будет настолько силен, что изменит все в нашей жизни.

Как бы там ни было, миф о сверхчеловеческом ИИ, который подарит нам сверхбогатство или сверхрабство (или и то, и другое), будет жить . Однако он так и останется мифом, который вряд ли найдет воплощение в реальности.

Оригинал: Wired.

Автор: Кевин Келли.

Художественное оформление: Роберт Шоу.

Переводили: Анна Василенко, Вероника Чупрова, Денис Руль, Влада Ольшанская.

Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

Глядя на произведение искусства, мы ощущаем связь с чем-то большим. Почему?

Если задуматься, убеждение, что в театре можно отлично провести время, во многом противоречит логике. Там мы окружены незнакомцами, на нас обрушиваются необычные образы, а зачастую и символический язык, не поддающийся словесному выражению. Но если вечер действительно удался, мы обычно смеемся, плачем или получаем больше удовольствия от живого выступления, чем от просмотра той же постановки дома и в записи. В театре мы можем полностью погрузиться в происходящее и ощутить связь с чем-то большим, чем мы сами. Как это происходит?

Ответы на многие загадки искусства можно найти с помощью науки. Считается, что искусство понимают сердцем, однако его путь начинается с мозга. Сложные внутренние системы сознания с поразительной скоростью воспринимают и интерпретируют эти тонкие материи. Представители новой науки — нейроэстетики — изучают отношения между искусством и мозгом.

Мы любим развлекаться в больших компаниях

Способность к социальному взаимодействию — одно из главных преимуществ нашего вида. Именно благодаря ему мы способны учиться на чужом примере. Мы стремимся внимательно считывать и анализировать эмоции и действия окружающих, поскольку эта особенность заложена в нашем мозге.

Если, например, вы когда-либо посещали экспериментальный перформанс, где присутствовало мало зрителей, и вы почувствовали себя немного выставленным на всеобщее обозрение, то вы понимаете почему. Нам необходимо общение с себе подобными. И сигналы, получаемые от других людей, помогают мозгу понять логику окружающей реальности. Этот процесс начинается сразу после того, как мы оказываемся в толпе.

Социальное взаимодействие — ключевая особенность мозга

Социальные связи помогают понять человеческое поведение, большая часть которого складывается из оценок действий и эмоций — как наших, так и чужих. Мозг любит делиться эмоциями с окружающими. Это лишь одна из причин, почему посещение живого выступления — концерта, пьесы, оперы — возбуждает наши нервы. Учитывая способность мозга к эмпатии, неудивительно, что даже в таких бессловесных формах искусства, как живопись или танец, мы можем начать видеть скрытый смысл — и целую историю.

Нам нравятся истории

Повествование — эффективный способ передать информацию. Мы можем косвенно получать новые знания, пользуясь чужим опытом. При этом мы в безопасности и не испытываем необходимости действовать самостоятельно. Именно поэтому рассказ так сильно влияет на нас.

Мы отправляемся в путешествие, маршрут которого уже придуман кем-то другим. Пример балета «Лебединое озеро» доказывает, что мы можем сопереживать главным героям, не испытывая при этом эмоций того же масштаба.

Невозможно сопротивляться движению

Основные участки нашего мозга в первую очередь координируют опорно-двигательную систему: отправляют мускулам команды, обеспечивающие движение и, соответственно, выживание. Мозг реагирует на язык тела, мимику, жесты — все движения, от которых может зависеть выживание или успех в социальной среде. Все они встречаются в «Лебедином озере».

Но мы воспринимаем чужие движения не только на визуальном уровне. Мы неким образом воспринимаем их всем своим телом.

Когда мы наблюдаем, как танцор стремительно пересекает сцену, мы зачастую тоже ощущаем внутреннюю дрожь. Согласно теории зеркальной нейронной системы, наш мозг автоматически повторяет воспринимаемые им чужие действия через двигательную зону своей коры.

Давайте разберем это утверждение на примере пошаговой последовательности движений. Когда танцор делает прыжок или поворачивается, мы можем сами испытать ощущение полета.

Многие ученые полагают, что мы анализируем поступки окружающих людей с помощью соматосенсорной системы: она обеспечивает передачу информации о полученных ощущениях от тела к мозгу и помогает нам ощущать эмоции другого как свои собственные.

Этот механизм позволяет нам воспринимать последовательность движений артиста как единый в психологическом плане фрагмент. Серия прыжков может стать выражением стремления, поскольку мы неосознанно воспринимаем скрытую за ними эмоцию.

Структура искусства активизирует нейроны в нашем мозге

Ученые, которые исследуют различные формы искусства, считают, что существуют некоторые компоненты, способные особенно воздействовать на мозговую активность. Нейробиолог Вилейанур Рамачандран разработал несколько универсальных законов искусства. Эти закономерности были выявлены в целом ряде произведений искусства, которые принадлежат к разным периодам и культурам.

Эти принципы активируют визуальные центры нашего мозга. Теоретически они воздействуют на усвоенные нами в процессе эволюции навыки, необходимые для выживания. В «Лебедином озере» прослеживаются следующие закономерности:

Изоляция

Выделение одного элемента помогает мозгу блокировать остальную сенсорную информацию и сконцентрироваться. Повышенный уровень внимания способствует усилению эмоциональной реакции, особенно когда сам элемент максимально упрощен. Одетта отделена от остальных исполнителей, а ее лебединая сущность передана всего несколькими жестами.

Контраст

Чем проще нашему мозгу воспринимать разделительные линии, тем быстрее он определяет границы — в особенности если речь идет о близлежащих объектах. Черно-белая цветовая схема «Лебединого озера» четко разделяет главных героев.

Метафора

Если зритель обнаруживает связь между абсолютно разными, как кажется поначалу, вещами, то откликается эмоциональнее и активнее, появляется эмпатия. Наш мозг проводит параллель между «лебединой» партией Одетты и ее психологическим состоянием, и эта аналогия углубляет наше восприятие ее боли.

Разные движения порождают разные эмоции

Нейробиолог Джулия Ф. Кристенсен и ее коллеги из Лондонского университета попросили участников своего исследования оценить эмоции от просмотра коротких беззвучных видео с выступлениями танцоров балета. Так на их восприятие не могла повлиять ни музыка, ни выражения лиц исполнителей.

Позитивный отклик вызывали мягкие движения с круговой амплитудой — как, например, в сцене полета Одетты,которая состоит из плавных движений и па. Угловатые позы провоцировали негативные эмоции: асимметричные движения Черного лебедя впечатляли зрителей, но казались тревожными.

Музыка — идеальная составляющая

В ходе другого исследования Кристенсен и ее коллеги демонстрировали испытуемым как беззвучные, так и музыкальные отрывки из выступлений балетных танцоров. На кончиках пальцев у участников эксперимента были закреплены устройства по контролю потоотделения, чтобы отслеживать их эмоциональный отклик.

Когда печальная музыка сопровождала исполненный грусти танец, испытуемые демонстрировали сильный отклик, в том числе и на телесном уровне. Если музыка не совпадала с содержанием видео, реакция ослабевала.

Когда музыка и танец со схожим эмоциональным посылом совпадают, происходит нечто необъяснимое. Оно вызывает более мощный эмоциональный отклик, чем случайная комбинация.

Подводя итог

Когда вы отправляетесь на балет (или любое другое представление) вы вступаете в область действия подконтрольного эксперимента. Если все пройдет так, как планировалось, все элементы сольются воедино и сформируют нечто вроде коллективного бессознательного.

Миллиарды клеток вашего мозга будут взаимодействовать с миллиардами мозговых клеток других людей, устанавливая соединения на микроуровне и способствуя слиянию наших сознаний.

Этот процесс начинается, когда мы неосознанно включаем себя в число зрителей. Затем перед нами разыгрывается история, соединяющая нас с актерами.

Мы начинаем чувствовать и понимать смысл происходящего на сцене, реагируя на магнетизм специфических визуальных центров. Испытываем эмоциональный подъем, когда музыка точно соответствует повествованию. Даже начинаем чувствовать эмоциональную привязанность в отношении других зрителей.

Все, как и задумали артисты, а также хореографы, режиссеры, сценаристы и композиторы. Вся эта магическая трансформация начинается на уровне мозга одного индивида. Начинается с вас.

На протяжении десятков тысяч лет искусство создавалось усилиями человеческого мозга. У каждой культуры есть собственный вид искусства. Однако ученые только сейчас начинают понимать, как наш мозг воспринимает и создает искусство и почему он это делает.

Как и многие произведения искусства, наш мозг остается загадкой. Один из секретов мозга — то, как хрупкая материя, спрятанная в нашем черепе, может не только придумывать, создавать и наслаждаться искусством, но выходить с его помощью за пределы головы, тела, космоса, самого времени и реальности.

Оригинал: The Washington Post.

Авторы: Сара Л. Кауфман, Дэни Плеер, Джейн Оренштейн, Мэй-Йинг Лам, Элизабет Хэрт, Шелли Тан.

Перевела: Влада Ольшанская.

Редактировали: Анастасия Железнякова, Сергей Разумов.