Эрин, дочь Сьюзен Аллоуэй, выбрала себе очень специфичный костюм на Хэллоуин. Это был не просто динозавр: шестилетняя девочка хотела быть озраптором.

Для справки: озраптор — это динозавр, он относится к подсемейству абелизавров, подотряду тероподов, который жил на территории современной Австралии в среднем юрском периоде.

Это определенно не тот костюм, который легко можно купить в ближайшем магазине.

«Я поискала в интернете и ничего не нашла. Нашлись две картинки с озрапторами. Дочь сказала, что у него должны быть настоящие перья, поэтому я использовала их в огромном количестве. На празднике никто не понимал, что это за костюм, но ей было все равно», — рассказывает Аллоуэй.

Любовь Эрин к динозаврам началась, как только ей исполнилось четыре года. Ее мать не помнит, что разожгло интерес девочки, но сегодня ее любимое место — большая полка с книгами про динозавров в местной библиотеке. «Ей нравится, что там бесконечное множество книг и куча информации. Она любит длинные названия динозавров. Ей нравится узнавать о разных доисторических периодах. Ей все время мало знаний и всегда нужно больше».

Это почти универсальное правило: дети любят динозавров. Если в детстве вы не были одержимы динозаврами, вы почти наверняка знаете кого-то, кто их любил. Такие ребята готовы выдать научные названия десятков, если не сотен, динозавров. Они расскажут вам, чем эти существа питались, как выглядели, где жили. Они знают разницу между эпохой мезозоя и меловым периодом. Уровень знаний ребенка о динозаврах может поражать воображение, особенно учитывая, что средний взрослый готов назвать десяток динозавров в лучшем случае.

Ученые называют подобные навязчивые состояния «интенсивным интересом». Исследователи не знают точно, что именно разжигает его — большинство родителей не могут вспомнить момент или событие, которое его спровоцировало. Однако почти у трети всех детей этот момент обычно наступает в возрасте от 2 до 6 лет, хотя у некоторых продолжается и в позднем возрасте. Наиболее распространенный «интенсивный интерес» — это транспортные средства: самолеты, поезда и автомобили. Динозавры — вторая по популярности категория, которая идет с большим отрывом.

От поколения степень интереса не зависит. «Затерянный мир» запустил дино-лихорадку в 1970-х, а «Парк Юрского периода» и «Земля до начала времен» — в 1990-х. Сегодня одержимость динозаврами распространена не меньше, чем в вашем детстве. Единственное различие в цифрах: только в 2016 году было обнаружено более 30 новых видов динозавров, то есть потенциальных фаворитов теперь стало больше 700.

Огромный интерес к динозаврам у палеонтолога Кеннета Лаковары появился в детстве и не угас до сих пор. В 2005 году он обнаружил гигантского травоядного динозавра в южной Патагонии (территория современной Аргентины — прим. Newочём). Это существо ростом с двухэтажный дом и весом с Boeing 737 палеонтолог назвал дредноутусом. Сейчас Лаковара работает директором в Парке ископаемых имени Джин и Рика Эдельман при Университете Роуэна. Посетители постоянно рассказывают ему о своих детях, которые без ума от динозавров.

Он снова и снова слышит от родителей: «Они могут назвать их всех! Я не понимаю, как они их запоминают». Но Лаковара знает как, по крайней мере, у него есть несколько гипотез на этот счет. «Я думаю, что для многих из этих детей — это первая возможность почувствовать себя экспертом в чем-то, рассказать что-то, что их родителям, тренеру или врачу неизвестно. Это дает им ощущение силы. Когда мама или папа могут назвать трех или четырех динозавров, а ребенок — двадцать, он чувствует себя настоящим авторитетом».

Для детей интенсивные интересы — это важный фактор формирования уверенности в себе, соглашается Келли Чен, специалист по детской психиатрии и трудотерапии в госпитале Джонса Хопкинса.

Такие увлечения чрезвычайно полезны для когнитивного развития. Проведенное в 2008 году исследование показало, что интенсивные интересы способствуют росту внимательности и настойчивости, увеличивают уровень знаний о мире, а также формируют навык глубокой обработки информации. Особенно полезны занятия, связанные с изучением концептов — например, с динозаврами. Короче говоря, это делает детей умнее и помогает им лучше учиться. Десятилетия научных изысканий подтверждают гипотезу: три отдельных исследования показали, что дети более старшего возраста, у которых есть интенсивные интересы, как правило, обладают уровнем интеллекта выше среднего.

Получается, что страстное увлечение динозаврами — это своего рода возможность для ребенка изучить новую тему способом, который для него наиболее привычен — через игру. «Они задают вопросы, ищут на них ответы, улучшают свои знания, по сути, организовывают учебный процесс, — рассказывает Чен. — Полезно обладать умением исследовать какую-либо тему и стать в ней настоящим экспертом, ведь именно так взрослые строят свою карьеру. Основная деятельность детей — это игра, как для взрослых — работа. Вот дети и „играют в работу“, погружаясь в тему, которая им интересна».

Возможно, неслучайно, что период развития повышенного интереса к чему-либо частично совпадает со временем, когда практически все игры ребенка основаны на воображении (от 3 до 5 лет). 30-летний Майкл Бриджес, специалист по анализу данных из администрации Нью-Йорка, рассказывает, что в первом классе был без ума от динозавров. Он буквально проглотил все книги о динозаврах из школьной библиотеки, а потом начал писать свои собственные, снабжая их иллюстрациями. Во втором классе он постоянно говорил взрослым, что хочет стать палеонтологом.

«Я не мог поверить, что такие огромные создания действительно когда-то жили на Земле, — делится Майкл. — Я хотел раскопать их и доказать себе, что они вправду существовали. В детстве ты чувствуешь себя таким маленьким, а динозавры в высоту могли достигать 9 метров. Сложно было представить что-то более потрясающее».

Однако к третьему классу его увлечение палеонтологией сошло на нет. Это нормально: у большинства детей повышенный интерес бурно развивается и быстро заканчивается. В 2007 году ученые провели исследование. Согласно данным, полученным от родителей 177 детей, их увлечения длились от 6 месяцев до 3 лет.

Есть несколько причин, по которым дети перестают активно интересоваться определенной темой, и одна из наиболее важных — это, как ни странно, школа. Считается, что когда они попадают в традиционную образовательную среду, то должны добиваться результатов сразу по нескольким предметам, и времени и сил на углубленное изучение чего-либо просто не остается.

«Это не значит, что школьники резко бросают свое увлечение со словами „Все, теперь я ненавижу динозавров“, — объясняет Элизабет Чатл, семейный психолог из Норуолка, штат Коннектикут. — В жизни появляется столько всего нового, перед ними открывается целый мир, их занимают уже другие темы».

Также есть и важная социальная составляющая в угасании повышенного интереса. Дети каждый день общаются со своими сверстниками и начинают понимать, что не все целыми днями читают о динозаврах.

«Возможно, дома увлечение поощряли. Ребенок постоянно слышал от родителей: „Джонни знает, что это птеродактиль, Джонни такой умный!“ Когда тебя каждый день хвалят за знания, буквально хочется убежать в эту страну динозавров, — продолжает Чатл. — Но начинается школа, и теперь родители радуются совсем другому: „Джонни так хорошо ладит с остальными ребятами. Джонни поделился игрушками и завел нового друга“».

Лаковара знает, что большинство детей, проявивших интерес к динозаврам в раннем возрасте, не будут палеонтологами, но зато многие, став взрослыми, с нежностью вспомнят об этом «периоде» в своей жизни. Однако в выступлении на TED Talk в 2016 году и последовавшей в 2017 году книге «Why Dinosaurs Matter» («Почему динозавры имеют значение» — прим. Newочём) он убедил всех, что динозавры точно важны, и не только для тех, кто их раскапывает.

«Хотите придумать способ перемещать тяжелые грузы по пересеченной местности? Динозавры знали, как это делать, — пишет Лаковара. — Нужна неэнергозатратная и при этом эффективная система охлаждения? Зауроподы были в этом специалистами. Интересуетесь технологией вторичного использования? Посмотрите на динозавров. Их перья — отличный пример экзаптации, применения вещей для того, для чего они не были изначально предназначены. Со времен да Винчи, а возможно, и задолго до этого, человека завораживала идея полета без каких-либо механических средств. Нам так и не удалось достичь этой цели. А вот динозавры 150 миллионов лет назад смогли».

Каждый год ученые все больше и больше узнают о динозаврах. Однако, утверждает Лаковара, они используют не всю информацию, которую можно получить из этой сокровищницы: «Людей, и даже палеонтологов, интересует больше не прошлое, а будущее, но у нас нет туда доступа. Мы не можем произвести в нем наблюдения или поставить эксперимент… А прошлое — перед нами. Мы можем его потрогать. Что-то найти в нем. Поместить эти находки в музей на всеобщее обозрение. И что наиболее важно, прошлое — это наш путеводитель в будущее».

Большую часть времени Лаковара проводит экскурсии для школьников в парке ископаемых, который раньше был карьером. Исследователь надеется, что когда-нибудь это место пополнит список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Он знает, что дети, роющиеся в земле и пыли в поисках древних моллюсков, потом долго будут вспоминать этот день. Интерес к динозаврам может оказаться веселым, но временным периодом в жизни ребенка, а может однажды помочь подающему надежды ученому раскрыть секреты выживания.

Так что, малыш, озраптор — это и правда круто. Кого еще ты знаешь?

Поддержать проект.

Оригинал: The Cut.
Автор: Кейт Морган.

Переводили: Вероника Чупрова, Мария Елистратова.
Редактировала: Анастасия Железнякова.

В начале 1984 года руководители телефонной компании Pacific Bell приняли судьбоносное решение. Десятилетиями фирма была монополистом на рынке услуг связи в Калифорнии, но ситуация изменилась: вот-вот произойдет отмена государственного вмешательства в рынок, и Pacific Bell столкнется с жесткой конкуренцией.

Команда менеджеров провела реструктуризацию, сокращение, ребрендинг — все, что обычно делается в таких случаях. Однако руководству этого показалось мало. Совет директоров был обеспокоен тем, что в Pacific Bell нет «правильной корпоративной культуры»: сотрудники недостаточно предприимчивы и не понимают «концепцию прибыли». Управляющие решили, что для выживания в этом новом мире высокой конкуренции в радикальных изменениях нуждается не только бухгалтерская отчетность, но и все 23 000 их сотрудников.

Компания обратилась к Чарльзу Крону, известному специалисту по организационным вопросам. Он приступил к разработке тренинга, который помог бы изменить образ мышления, манеру речи и поведение сотрудников. Программа была основана на идеях русского мистика 20 века Георгия Гурджиева. Он утверждал, что большинство из нас «спит наяву», растрачивая свою жизнь, и только, освободившись от привычных рамок мышления, мы сможем дать волю нашему внутреннему потенциалу.

Поначалу мистические идеи Гурджиева привлекали только деятелей авангарда: писательницу Кэтрин Мэнсфилд и архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Шестьдесят лет спустя философия Гурджиева прельстила руководство Pacific Bell. Компания планировала потратить $147 млн на «кронинг» — новую программу практических занятий для сотрудников.

В течение десяти тренингов участникам рассказывали о «законе трех» — системе, которая «поможет каждому познать силу своей духовной энергии». Им объяснили, почему так важны «согласованность», «созерцание» и «видение конечного состояния». Новый язык должен был помочь освободиться от бюрократических оков и привести к иному, высшему сознанию. Некоторые действительно чувствовали, что стали быстрее достигать желаемого результата.

Но у такого подъема корпоративного духа были и неприятные последствия. Во-первых, по словам одного из бывших менеджеров Pacific Bell, практически никто за пределами компании не понимал язык, на котором общались сотрудники. Во-вторых, сами нововведения, равно как и тренинги, отнимали много сил. «На все стало уходить вдвое больше времени. Если бы мы вложили в дело энергию, потраченную на кронинг, продуктивность была бы гораздо выше», — сетовал менеджер.

Хотя кронинг подавался как «тайный язык духовной свободы», компания становилась все более и более авторитарной. Многие чувствовали, что руководство слишком сильно давило на них, заставляя поверить в действие метода. Так, одного менеджера вызвали на ковер, потому что ее подчиненный отказался ходить на тренинги: женщину попросили либо заставить «мятежного сотрудника» вернуться к занятиями, либо уволить его.

Некоторые работники Pacific Bell писали письма о кронинге конгрессменам штата. Газеты пестрили заголовками вроде «Телефонная компания погрузилась в мистицизм». Калифорнийский муниципалитет начал публичное расследование и в конечном итоге закрыл программу тренингов, на которую компания уже потратила $40 млн.

В это же время один молодой программист из Pacific Bell на досуге рисовал комикс, беспощадно высмеивающий тот самый язык менеджеров, который завладел офисом. Скетчи рассказывали о жизни незадачливого офисного планктона, его недовольных коллегах, злобном начальнике и не менее злобных консультантах по управлению. Работа стала хитом, ее напечатали во множестве газет по всему миру. Так появилась серия комиксов «Дилберт» Скотта Адамса. Вырезки из них до сих пор можно найти в тысячах офисов по всей планете.

Сейчас кронинг уже, возможно, канул в лету, но порожденный им язык все еще жив. Не поддающийся расшифровке, в наши дни он повсеместно распространен. Даже напыщенное слово «согласованность» кажется относительно приемлемым по сравнению с большей частью той пустой болтовни, которая встречается в электронных письмах и конференц-залах, в правительственных учреждениях и общественных организациях. «Идеация», «воплощение», «инбоксинг» (длительный спор посредством электронной почты; может включать в себя несколько «раундов» — прим. Newочём) — речь может идти о чем угодно: от воспитания детей до эксплуатации атомных электростанций. Этот язык стал своего рода организационным лингва франка. Менеджеры среднего звена используют его так же, как масоны используют тайные рукопожатия — чтобы обозначить свой статус и принадлежность к группе. Язык выходит за пределы офисных кабинетов. Кажется, он повсюду: на нем разговаривают обо всем и ни о чем.

Но так было не всегда. Да, пустых разговоров невозможно избежать, когда дело касается большой группы людей, но именно та ерунда, сквозь которую нам всем приходится пробираться каждый день, придумана совсем недавно. Чтобы понять, почему так случилось, давайте посмотрим, какие тенденции в науке об управлении существовали в прошлом.

В конце 18 века во главе компаний стояли руководители, опиравшиеся на традиции и собственное чутье, когда дело касалось управления работниками. В течение следующего столетия с распространением заводов появилась фигура — менеджер. Новое поколение управленцев столкнулось с существенной проблемой, пусть и хорошо знакомой для сотрудников на новых должностях: никто не воспринимал их всерьез. Чтобы добиться уважения, менеджеры прибегали к атрибутам авторитетных профессий, вроде врачей и юристов. Они отчаянно хотели создать себе образ «инженеров»-инноваторов и потому обзавелись секундомерами и линейками. При этом они сформировали первую ключевую тенденцию на рабочем месте — научную организацию труда.

Компании стали нанимать экспертов по вопросам эффективности для исследования производительности труда. Специалист в мельчайших деталях записывал каждое движение работника, а затем перестраивал их в более эффективном порядке. Перед ним стояла задача превратить сотрудника в безупречно функционирующую машину и добиться максимальной пользы от каждого отдельного действия. География научного менеджмента не ограничилась западным капитализмом — схожие подходы внедрялись на заводах СССР по указам Сталина.

Новые методы были чужды работникам, и негативная реакция не заставила себя ждать. Чарли Чаплин высмеивал культ научной организации труда в знаменитой ленте 1936 года «Новые времена», где заводской рабочий постепенно теряет рассудок под давлением работы на конвейере.

По мере того, как научный менеджмент становился все более непопулярным, управленцы занялись поиском альтернатив. Вдохновение было найдено в знаменитой серии экспериментов, проведенных психологами в 1920-х годах среди десятков тысяч рабочих в Hawthorne Works, заводе по производству телефонного оборудования для Western Electric. Группа исследователей из Гарварда намеревалась выяснить, существует ли взаимосвязь между продуктивностью труда и такими изменениями в условиях работы, как уровень температуры или освещенности помещений.

К их удивлению, вне зависимости от освещенности рабочие продолжали трудиться не покладая рук. Казалось, единственным играющим роль фактором выступало внимание к сотрудникам со стороны исследователей. Это открытие подтолкнуло одного из них, австралийского психолога Элтона Мэйо, к заключению о том, что человеческий фактор значительно важнее условий труда. Пусть сейчас это и кажется очевидным, для многих менеджеров того времени результаты стали настоящей сенсацией.

Распространение идей Мэйо привело к гуманизации рабочих мест. Компании стали задаваться вопросами человеческих отношений, мотивации труда и групповой динамики. В стремлении обеспечить благоприятную атмосферу на рабочем месте внедрялись тестирования личности и тимбилдинг.

Интерес к человеческому аспекту работы продержался недолго. В период Второй мировой войны США и Великобритания много инвестировали в военную сферу, и настроения в менеджменте стали меняться. Талантливый выпускник Университета Беркли по имени Роберт Макнамара возглавлял команду военно-воздушных сил США, которая стала применять статистический подход для наиболее эффективного планирования расходов на бомбардировку Японии. Когда настало мирное время, многие военные лидеры принесли эти методы в корпорации. К примеру, Макнамара вскоре занял пост генерального директора Ford, и разработанные им в военные годы способы расчетов активно использовались компаниями при поставке сыров, зубной пасты и кукол Барби американским потребителям. Сегодня эти методики известны как управление системой поставок.

В послевоенные годы рабочие вновь стали винтиками крупных иерархических машин. Хотя многие высокопоставленные сотрудники компаний наслаждались стабильностью, свободой и ростом достатка, были и те, кто жаловался на полное отсутствие смысла жизни. Недовольство проявилось в 1960-х годах с возникновением молодежного движения, выступающего против требований крупных корпораций. Протестующие расписывали городские стены по всему миру лозунгами вроде «За жизнь без простоев» и «К черту рамки». Молодые люди хотели оставаться собой, а не подчиняться «дяде».

В 1970-х годах в ответ на перемены в культуре стали другими и тенденции в менеджменте. Руководители стали посещать новомодные семинары, призванные помочь им в «самореализации» за счет раскрытия их «человеческого потенциала». Компании проводили сеансы «групповой психотерапии», на которых сотрудники могли исследовать свои эмоции, спрятанные глубоко внутри. Изменения в интерьере офисов сделали их похожими скорее на университетские кампусы, чем на фабрики.

Эта перемена как нельзя лучше отражена в заключительном эпизоде телесериала «Безумцы». В первых сериях главный герой Дон Дрейпер представляется нам как типичный «белый воротничок». После ряда нервных срывов он оказывается на севере Калифорнии в институте Эсален, колыбели движения за развитие человеческого потенциала. Дрейпер сопротивляется, но вскоре в рыданиях делится своими переживаниями во время группового сеанса. Это личное открытие подталкивает его к занятиям медитацией и песнопениям на побережье Тихого океана. Посещение коммуны не ограничивается катарсисом главного героя. В финальной сцене сериала демонстрируется снятый просветленным рекламщиком культовый ролик Coca-Cola, в котором дети разных национальностей, стоя на вершине холма, поют о том, как было бы здорово купить всему миру по баночке колы и выпить ее в полной гармонии.

Во времена, когда персонаж сериала посетил комунну, работа превратилась в место поиска себя. Заявления о корпоративной миссии компаний звучали, как лозунги на революционных граффити 60-х. Тренинги Чарльза Крона для Pacific Bell словно списаны с набора методик, применяемых в Эсалене.

Внедрение первых духовных идей на рабочих местах в 70-х усилило дискуссии об управлении. В 1980-х годах эксперты в поиске вдохновения обратились к примеру Японии. Менеджмент стал своего рода боевым искусством, в котором руководители посещали «занятия самбо», чтобы заслужить «черный пояс». В бестселлере 1982 года «В поисках совершенства» Том Питерс и Роберт Уотерман, сотрудники крупнейшей консалтинговой фирмы McKinsey, призывают формировать среди персонала такой же уровень преданности компании, как в концерне Honda в Японии. В книге приведена история одного японского рабочего, на пути которого случайно встретился сломанный автомобиль Honda. Мужчина без раздумий остановился и занялся починкой машины. Почему? Вид небезупречной Honda был невыносим для него.

Пока консультанты McKinsey изучали мудрость востока, идеи Майкла Дженсена из Гарвардской школы бизнеса покоряли финансистов с Уолл-стрит. Дженсен рассматривал корпорации как портфель активов. Даже сотрудники были его частью — «человеческими ресурсами». Целью любой компании выступал доход акционеров, и если менеджеры не справлялись с этим, то их следовало увольнять. Если компания не обеспечивала достойной отдачи от вложенных средств, то ее стоило разделить и распродать. Каждая часть компании воспринималась как бизнес. Увлеченные этой теорией, многие организации стали создавать «внутренние рынки». В 1990-х годах BBC под руководством Джона Бёрта сформировала систему, в которой всё — от времени в студии звукозаписи до уборки туалетов — было предметом торговли на сложном внутреннем рынке. В компании резко возросло число бухгалтеров, а персонал теле- и радиопередач массово сокращали.

По мере того, как компании становятся все более жадными до последних управленческих тенденций, они делаются менее разборчивыми. Например, сейчас популярен коучинг с лошадьми («Ты можешь управлять людьми, но сможешь ли ты управлять лошадью?») и комнаты гнева (места, где работники снимают стресс, круша офисную мебель, компьютеры и фотографии начальника).

Век управленческих причуд создал рабочие пространства, полные бессмысленных слов и не менее бессмысленных ритуалов, и каждый день нам приходится жить с последствиями этой истории. Рассмотрим встречу, на которой я недавно присутствовал. За час разговора я записал 64 шаблонные офисные фразы. Среди них встречались давно знакомые «глубокое погружение», «достижение» и «идейное лидерство». Были и новые, которые я до этого не слышал: люди с «защищенными характеристиками» (те, кто не является белым натуралом), «ага-эффект» (понимать что-то) и «собирать друзей в палатке» (получать поддержку от окружающих).

После встречи я задумался, почему умные люди так легко втянулись в такую ерунду. Как сбивающая с толку манера речи стала столь популярной? На это есть ряд известных и логичных причин. Люди используют деловой стиль речи, чтобы создать иллюзию компетентности. Присущая такому языку неопределенность помогает нам уклониться от сложных вопросов. Кроме этого, даже если порой многих и раздражает офисная болтовня, в большинстве рабочих ситуаций мы стараемся быть вежливыми и избегать конфликтов. Поэтому вместо того, чтобы ставить под сомнение доносящуюся отовсюду чушь, я последовал примеру Саймона Харвуда, директора по стратегическому управлению из комедийного сериала «W1A» производства BBC. Я использовал его стандартную реакцию на любую идею, какой бы абсурдной она ни была — «Ура!».

Однако эти аргументы не в достаточной мере объясняют, почему деловая чушь так популярна. В небольшой статье антрополога Дэвида Гребера я нашел еще одну причину. Поскольку многие западные производства были ликвидированы, а обязанности работников перераспределены между другими фабриками или заменены машинным трудом, значительная часть экономики этих стран осталась без дела. В 1970-х годах некоторые социологи опасались, что людям придется искать новые способы занимать свое время. Великая трагедия заключается в том, что, по всей видимости, случилось обратное.

В тот самый момент, когда работа, казалось, исчезла, мы стали одержимы ею. Хороший гражданин — продуктивный гражданин. Только вот одна проблема: производить необходимо как никогда мало. Гребер отмечает, что решение пришло в форме «псевдоработы», которую люди описывают как «совершенно бессмысленную и не приносящую людям ничего нового». Согласно опросу исследовательской компании YouGov, проведенному в 2015 году в Великобритании, 37% респондентов считают, что их работа не приносит пользы миру. Но люди, работающие на псевдоработах, должны хоть чем-то заниматься. И обычно это производство, распределение и потребление ерунды. По данным аналитического агентства Harris 2014 года, обычный американский сотрудник тратит лишь 45% рабочего времени на выполнение своих обязанностей. Оставшиеся 55% уходят на просмотр бесконечных электронных писем или участие в бессмысленных встречах. Многим работникам пришлось продлить свой рабочий день, чтобы иметь возможность задержаться и выполнить «настоящую работу».

Но меня по-прежнему волновал вопрос: почему стольким людям платят за выполнение бесполезной работы? Одну из причин — повсеместную бюрократию — Дэвид Гребер описал в своей книге The Utopia of Rules («Утопия правил» — прим. Newочём). Сейчас существует множество форм, которые нужно заполнить, процедур, которые надо совершить, и стандартов, которых необходимо придерживаться. В наши дни бюрократия скрывается в постоянных переменах. Организации полны людей, в чьи обязанности входит создание изменений без каких-либо на то причин.

Для этого и требуются всё новые и новые управленческие причуды и тренды. К счастью, существует огромная индустрия торговцев ерундой, которые счастливы ей поделиться. Для каждой новой перемены нужны новые глупости. Вспоминая список деловой чуши, записанной во время встречи, я пришел к выводу, что многие фразы напрямую связаны с новыми бюрократическими тенденциями, которые кажутся актуальными, но, вероятно, будут забыты через несколько лет.

Разрушительное воздействие офисного языка видно из статистики — 43% учителей в Англии планируют уйти с работы в ближайшие пять лет. Наиболее частые причины — увеличивающийся объем нагрузки, вызванный чрезмерной бюрократией, и недостаток времени для обучения студентов. Удивительно похожую картину можно наблюдать и в сфере здравоохранения: 81% старших врачей в Великобритании хотят раньше уйти на пенсию, 57% врачей-терапевтов желают сменить профессию, а 66% медсестер говорят, что уволились бы, будь у них такая возможность. Однако основная причина у всех одна — стресс из-за постоянных требований начальства и недостаток времени для выполнения своих обязанностей на должном уровне.

В шоке не только работники. В 1980-е годы, когда кронинг был на пике своей популярности, пустые речи управленцев звучали только в конференц-залах корпораций. Теперь они проникли во все сферы нашей жизни. Политики несут чепуху, не желая разбираться со сложными вопросами. Государственная машина также не устояла перед этой заразой. В высказываниях Национальной службы здравоохранения Великобритании полно таких слов, как «сенсей качества», «ниндзя экономии» и «свободный полет мысли». Модные словечки «выдержка», «перевернутое обучение», «мастерство» проникли даже в школы, а ведь дети быстро учатся. Один из учителей вспоминает, как 7-летняя ученица описывала школьный день: «Ну, когда мы зашли в класс, мы достали учебники и приступили к необсуждаемым вопросам».

Во введении своей книги 2015 года Trust Me, PR Is Dead («Поверьте мне, PR мертв» — прим. Newочём) Роберт Филлипс, экс-руководитель агентства по связям с общественностью, рассказывает занимательную историю. Однажды его вызвал генеральный директор крупной корпорации. На одной из фабрик случился пожар, и 100 женщин сгорели заживо. «Председатель все время недоволен, — жаловался мужчина. — Он считает, что мы недостаточно ясно даем понять, что у нас все в порядке с КСО (корпоративной социальной ответственностью)». Тогда Филлипс ответил: «Это единственное, что его беспокоит, пока тела женщин тлеют?» Управляющий изо всех сил «старался сдерживать недоверие и не терять самообладание». «Я знаю. Нам нужна помощь», — ответил он. «Надо начинать не со слов, а с действий», — посоветовал Филлипс.

Во многом этот разговор показывает, как используется деловая чушь. Многие директора, сталкивающиеся с проблемами, знают, что бессмысленные слова, скорее всего, их не спасут, но все же поддаются общей тенденции. Проблема в том, что такое подчинение часто затуманивает светлые головы. Люди приходят к мысли, что чепуха эффективнее, чем разумные рассуждения и продуманные действия. К сожалению, во многих случаях побеждает именно бессмыслица.

Если мы надеемся улучшить процесс управления и сделать влияние организаций на общество не таким вредным, лучше всего начать с сокращения количества ерунды, которую произносит руководство. Бессмыслица позволяет долго распинаться, в итоге не сказав ничего. Она опустошает наш язык и снижает способность трезво и ясно оценивать ситуацию. Как только мы понимаем, что слова теряют свой смысл, появляется чувство бессилия. Нам начинает казаться, что мы мало на что можем повлиять, и поэтому приходится подыгрывать, извлекать из этого пользу и время от времени смеяться.

Но так быть не должно. Деловую чушь можно и нужно искоренять. Каждый из нас способен внести свой вклад, просто отказавшись от ее использования. У людей есть все шансы перестать быть еще одним звеном в цепочке. Вместо того, чтобы закатывать глаза и проверять почту, мы должны требовать чего-то более значимого.

Естественно, усилий одного человека недостаточно: ставить пустословов на место нужно общими силами. Необходимо создать движение против нарастающей бессмыслицы, к которому могут присоединиться представители самых разных слоев общества. Они станут противостоять пустой болтовне в правительстве, массовой культуре, частном секторе, образовании и личной жизни каждого.

Задача будет состоять не только в том, чтобы обнаружить чушь. Это способ напомнить о том, что в каждой сфере есть свой язык и традиции, которые подрываются повсеместным распространением бессмыслицы. Это станет попыткой напомнить людям о силе, которой обладают слово и идея, свободные от пустословия. Если мы очистим язык от чуши, то, возможно, организации станут работать лучше, а наша жизнь станет более насыщенной и богатой.

Оригинал: The Guardian.
Автор: Андре Спайсер.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Анна Василенко, Мария Елистратова.
Редактировали: Слава Солнцева, Кирилл Казаков, Анастасия Железнякова.

Специалист по наркозависимости: «Именно Purdue Pharma, семейный бизнес династии Саклеров, несет львиную долю ответственности за опиоидный кризис».

В просторном северном крыле Метрополитен-музея находится египетский храм Дендур — памятник из песчаника, построенный на берегах Нила две тысячи лет назад. В музей его привезли в 1978 году. Северное крыло называют Крылом Саклера, которое является памятником крупнейшей американской династии филантропов. Братья Артур, Мортимер и Реймонд Саклеры родились в Бруклине. Все трое стали врачами. Всю жизнь они делали крупные пожертвования множеству учреждений, большинство из которых теперь названы в их честь.

Мортимер умер в 2010 году, Реймонд — в начале этого года. Братья передали своим наследникам благородные традиции меценатства и колоссальное состояние, которое позволяет покровительствовать вволю. Дочь Артура, Элизабет, открыла при Бруклинском музее Центр феминистского искусства имени Элизабет Саклер. Сыновья Реймонда, Ричард и Джонатан, основали профессорскую кафедру в Йельском онкологическом центре.

По данным Forbes, Саклеры — одна из самых богатых американских семей. Их общий капитал составляет более $13 млрд — это больше, чем у Рокфеллеров или Меллонов. Когда членов династии спрашивают об их состоянии, они почти никогда не говорят о своем семейном бизнесе, Purdue Pharma. Это частная компания в штате Коннектикут, которая в 1995 году разработала и выпустила на рынок оксиконтин — рецептурное обезболивающее. Оксиконтин был принят на фармацевтическом рынке как инновационный препарат: его длительное действие помогало от умеренной и сильной боли. Препарат стал сенсацией и, по некоторым данным, принес Purdue Pharma $35 млрд.

Тем не менее оксиконтин обладает очень спорными свойствами. Единственный его ингредиент — оксикодон, химически сходный с героином. Оксиконтин в два раза эффективнее морфина. Раньше врачи назначали своим пациентам натуральные и синтетические опиоиды только в двух крайних случаях: для смягчения острой боли при онкологических заболеваниях и для паллиативной помощи умирающим. Специалисты сторонились опиоидов из-за давнего и вполне обоснованного страха перед их аддиктивным потенциалом.

Когда Purdue Pharma запускала оксиконтин на рынок, перед маркетинговой кампанией препарата стояла цель изменить мнение врачей об опиатах. Purdue Pharma спонсировала исследования и подкупала докторов, чтобы создать впечатление, будто аддиктивный потенциал опиоидов преувеличен. Торговые представители продавали оксиконтин так, словно он представляет из себя безопасное лекарство, помогающее при большом спектре заболеваний. Миллионы пациентов обнаружили, что этот препарат жизненно необходим им в борьбе с мучительными болями. Многие из них настолько подсели на него, что начали испытывать мучительную ломку в перерывах между приемами.

С 1999 года двести тысяч американцев умерло от передозировки оксиконтином и другими опиоидными рецептурными обезболивающими. Такие препараты слишком дороги, их сложно достать, поэтому многие зависимые в результате переключались на героин. Согласно данным Американского общества лечения зависимостей, четверо из пяти потребителей героина начинали с рецептурных обезболивающих.

Эндрю Колодный — один из руководителей совместного исследования опиоидов в Брандейском университете. Он работал с сотнями пациентов, страдающих опиоидной зависимостью. Колодный рассказал мне, что большинство смертельных передозировок связаны не с оксиконтином, а с другими опиоидами. Ситуация ухудшилась, когда врачи начали чаще выписывать опиоидные обезболивающие, как того и хотела Purdue Pharma. «Если вы обратите внимание на количество рецептов на опиоидные обезболивающие, то увидите, как много их стало в 1996 году. Это не совпадение: именно тогда Purdue Pharma запустила всестороннюю кампанию по дезинформации медицинского сообщества», — утверждает Колодный.

Артур Саклер и его братья родились в семье еврейских иммигрантов из Галиции и Польши, росли в Бруклине во время Великой депрессии. Все трое учились в медицинском колледже, а позже работали в психиатрическом центре Кридмур в Квинсе. В изучении медицины Артура больше всего привлекало то, как «природа и болезнь раскрывают свои секреты». Особенно братья интересовались биологическими аспектами психических расстройств и фармацевтическими альтернативами устаревшим методам лечения вроде электрошоковой терапии и психоанализа.

Но разбогатели братья Саклеры благодаря торговле, а не медицине. Еще подростком Мортимер стал менеджером по рекламе в школьной газете. Он убедил компанию, выпускающую сигареты Chesterfield, разместить там свое объявление и получил комиссию в пять долларов — большие по тем временам деньги. Артур же оплачивал свою учебу в медицинском колледже, работая копирайтером в небольшом рекламном агентстве, которое специализировалось на рекламе в области медицины. Это было в 1942 году. В конце концов Артур купил это агентство и совершил революцию во всей отрасли продвижения лекарств. Саклер понял, что реклама новых препаратов должна быть направлена не только пациента, но и на врача, который выписывает больному рецепт.

Продавая новые лекарства, Артур Саклер разрабатывал кампании, нацеленные на самих врачей: размещал рекламу в профессиональных журналах и отправлял брошюры в медицинские учреждения. Осознав, насколько сильно медики подвержены влиянию своих коллег, он выбрал самых видных ученых и начал спонсировать фармакологические исследования, которые должны были доказывать эффективность продаваемых лекарств.

В 1960-е годы Артур развернул рекламную кампанию транквилизаторов — либриума и валиума. Как и раньше, он размещал рекламу в медицинских изданиях. Саклер продвигал валиум как лекарство широкого спектра. В 1965 году один из авторов журнала Psychosomatics, практикующий терапевт, написал: «Существуют ли заболевания, которые нельзя вылечить этим препаратом?». Также рекламная кампания стремилась убедить врачей, что валиум может быть полезен людям без каких-либо психиатрических симптомов. Фармацевтическая компания Roche, производитель валиума, не проводила никаких исследований аддиктивного потенциала этого препарата. К 1973 году американские врачи выписывали более ста миллионов рецептов на транквилизаторы в год, и у множества пациентов выработалась зависимость от них.

Помимо рекламы Артур Саклер занялся издательским делом: под его началом выпускалась газета Medical Tribune, аудитория которой достигала 600 тысяч врачей. Одновременно он руководил фармацевтической рекламной компанией и издавал газету для врачей. На все обвинения в конфликте интересов Артур отвечал издевками.

В 1952 году братья купили небольшую компанию Purdue Frederic, которая занималась выдачей патентов на лекарственные средства. Артур Саклер приступил к выводу на рынок нового препарата против повышенного уровня холестерина. В начале 1960-х годов Эстес Кефовер, сенатор штата Теннесси, возглавил подкомитет, который изучал активно растущую фармацевтическую индустрию. Кефовер заинтересовался бизнесом братьев Саклеров и очередной маркетинговой кампанией Артура. В январе 1962 года Артур отправился в Вашингтон, чтобы дать показания перед подкомитетом Кефовера. Подкомитет выяснил, что новый препарат против холестерина имеет множество побочных эффектов, в том числе облысение. В ответ на обвинение Саклер невозмутимо заявил: «По-моему, лучше быть лысым, чем иметь закупоренные сосуды».

Чем богаче становились братья Саклеры, тем быстрее они превращались в «покровителей наук и искусства». В 1974 году братья пожертвовали Метрополитен-музею $3,5 млн. На эти деньги музей построил северное крыло, в котором находится храм Дендура. Однажды Мортимер Саклер провел в северном крыле вечеринку по случаю своего дня рождения. Торт был приготовлен в виде Большого сфинкса с лицом Мортимера.

В мае 1987 года Артур Саклер умер от сердечного приступа. Его дети начали активно сражаться за наследство с Мортимером, Реймондом и Джиллиан, последней женой Артура. Они обвинили Джиллиан в попытке присвоить их наследство «из жадности, мести и злобы на них». Согласно протоколу семейного собрания, дочь Артура Элизабет предположила, что ее отец скрывал от Мортимера и Реймонда истинные размеры семейного состояния.

Дети Артура Саклера получили в наследство треть акций Purdue Frederic, которые позднее выкупили Мортимер и Реймонд. Офис компании переехал в Коннектикут, название фирмы было изменено на Purdue Pharma. Компания приносила отличную прибыль. К моменту заключения сделки Purdue Pharma уже вела разработку нового препарата — оксиконтина.

Человечество выращивает опиумный мак уже пять тысяч лет. Отец медицины Гиппократ описывал его терапевтические свойства, но даже в древнем мире люди понимали, насколько опасна опиоидная зависимость. Для римлян мак был символом сна и смерти. В 1980-х годах Purdue Pharma под руководством Реймонда и Мортимера выпустила новое инновационное болеутоляющее — МС-Контин, таблетки морфина с запатентованной формулой «контролируемого высвобождения»: препарат постепенно растворялся в кровотоке в течение нескольких часов. МС-Контин стал самым продаваемым препаратом Purdue Pharma. Однако в конце 1980-х годов истек срок его патента, и руководство фирмы приступило к поиску нового препарата на замену.

В разработке принимал участие сын Реймонда Ричард. Загадочный, слегка неуклюжий, он по семейной традиции получил медицинское образование. Летом 1990 года ученый из Purdue предупредил Ричарда и нескольких коллег, что МС-Контин может «столкнуться с серьезной конкуренцией, поэтому Purdue стоит запустить на рынок препарат, действующим веществом которого будут другие опиоиды с контролируемым высвобождением». Также им стало известно, что идет разработка препарата, содержащего оксикодон — опиоид, который был разработан немецкими учеными в 1916 году.

Оксикодон, сам по себе дешевый в производстве, уже использовался в других препаратах. Purdue разработал оксиконтин, таблетку чистого оксикодона с контролируемым высвобождением. По принципу действия новый препарат был похож на МС-Контин. Компания запустила в производство три дозировки: малую в 10 миллиграммов, огромную в 80 миллиграммов и гигантскую — 160 миллиграммов. Последняя значительно превышала дозировку любого другого опиоидного рецептурного препарата на рынке. Как пишет Барри Мэйер: «Если бы у наркотиков была огневая мощь, оксиконтин был бы ядерным оружием».

Прежде чем выпустить оксиконтин, Purdue Pharma спросила врачей из фокус-группы, что может помешать широкому использованию препарата и усугубит ли оксиконтин всеобщую озабоченность опиоидами. Пока компания разрабатывала препарат, некоторые врачи обратились к американскому медицинскому сообществу с требованием пересмотреть свои взгляды на опиаты. Именитый доктор Рассел Портной заявил, что использование опиоидов для лечения хронической боли необходимо, безопасно и оправдано. Он осудил врачей, которые «из-за своей опиофобии» не выписывают такие препараты пациентам с хроническими болями. Доктор утверждал, что опасения по поводу аддиктивного потенциала опиоидов не более, чем «медицинский миф». Как выяснилось позже, за такие заявления Портной получал гонорары от Purdue Pharma.

Ричард Саклер неустанно работал над тем, чтобы сделать Оксиконтин хитом продаж. В 1995 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) одобрило оксиконтин для использования при умеренной и сильной боли. Несмотря на то, что Purdue не проводила клинических исследований аддиктивного потенциала оксиконтина, FDA разрешило помещать на упаковку надпись «Данный препарат безопаснее, чем конкурирующие болеутоляющие средства». Доктор Кертис Райт, эксперт FDA, курировавший экспертизу препарата, вскоре ушел со своего поста. Двумя годами позже он устроился на работу в Purdue.

Рекламная кампания оксиконтина стала одной из крупнейших в области фармацевтики. Стивен Мэй, торговый представитель оксиконтина, вспоминает: «Тогда мы думали, что делаем благое дело. Мы искренне верили, что есть миллионы людей, страдающих от боли, а у нас есть лекарство от нее». Purdue Pharma собрала тысячу представителей и вооружила их диаграммами, демонстрирующими преимущества оксиконтина.

Торговым представителям поставили цель: убедить медиков, что оксиконтин следует назначать не только в случае сильной кратковременной боли при онкологии и хирургическом вмешательстве, но и при менее острой продолжительной боли (артрит, боли в спине, спортивные травмы, фибромиалгия). Казалось, что поводов выписать оксиконтин существует безгранично много. Purdue обнаружила, что многие врачи ошибочно считают, будто оксикодон слабее морфина. Компания начала активно эксплуатировать это заблуждение.

Во внутренних документах Purdue Pharma сказано, что компания «не хочет, чтобы оксиконтин применялся только при лечении боли при онкологии». Там же говорится, что нужно ориентировать препарат на пациентов, которые «не понимают, как работают опиоиды». По словам Дэвида Кесслера, «цель заключалась в том, чтобы препарат в минимальной дозировке покупало как можно меньше пациентов». «Считается, что система контролируемого высвобождения снижает вероятность злоупотребления наркотиками», — такой ответ давал Мэй, когда его спрашивали о зависимости от оксиконтина. Сейчас он вспоминает это утверждение с горькой ухмылкой. В 2002 году менеджер по продажам Purdue Уильям Гергели сообщил полиции штата Флорида, что руководство Purdue старалось убедить своих сотрудников в том, что оксиконтин «практически не вызывает привыкания».

Стивен Мэй не спрашивал мнения докторов об оксиконтине, он просто предоставил им результаты исследований, проведенных другими врачами. Purdue располагала собственным ораторским бюро и регулярно выплачивала денежные средства нескольким тысячам медиков за посещение медицинских конференций, где выступали в поддержку опиоидных болеутоляющих. Такие расходы окупались: согласно внутренним данным Purdue Pharma, участники подобных мероприятий в 1996 году выписывали в два раза больше рецептов на оксиконтин, чем другие. Purdue убеждала докторов в безопасности препаратов с помощью «экспертных заключений», которые составлялись медиками, получавшими гонорары за такие «мнения». Кроме того, компания рекламировала препарат в медицинских журналах и спонсировала веб-сайты о хронической боли.

В течение следующих пяти лет оксиконтин ежегодно приносил компании по миллиарду долларов. Торговые представители активно продвигали препарат. В один год личные продажи Стивена Мэя были настолько высокими, что Purdue Pharma наградила его поездкой на Гавайи. Чем больше была прибыль, тем активней руководители Purdue и члены семьи Саклеров финансировали такие «бонусы». Команда маркетологов описывалась во внутренних документах как «самый ценный ресурс компании».

Однажды Мэй вместе с коллегой отправился в Льюисбург, небольшой город в Западной Виргинии, чтобы встретиться с врачом, которая выписывала рекордное количество рецептов на оксиконтин. Когда представители компании приехали на встречу, они застали доктора в подавленном состоянии. Только что у нее умерла родственница. Молодая девушка скончалась от передозировки оксиконтином.

Артур и Мортимер Саклеры были женаты трижды, Реймонд — всего один раз. Второе поколение Саклеров — 15 человек, у большинства уже есть свои дети. Как и в любом семейном клане, в их семье не все гладко. В 1980-х Мортимер подал в суд на свою бывшую жену Гертруду за то, что та якобы незаконно владеет его квартирой на Пятой авеню. Потомки Артура вообще никак не связаны с семейным бизнесом.

Несмотря на то, что Мортимер Саклер владел большей частью компании, в офисе Purdue Pharma в Коннектикуте он появлялся нечасто. Он отказался от гражданства США в 1974 году по налоговым соображениям и прожил насыщенную событиями жизнь в Европе, где у него было три резиденции: в Англии, в швейцарских Альпах и на мысе Антиб во Франции. Реймонд Саклер жил в Коннектикуте, обладал более скромным характером, каждый день приходил в свой офис в Purdue Pharma, где его почтительно называли доктором Реймондом. Джон Каллир, бывший коллега Артура, вспоминает: «Рэй был спокоен, честен, всю жизнь был женат на одной женщине. Самый неинтересный из трех братьев».

Как только оксиконтин вышел на рынок, им начали злоупотреблять люди из сельских районов в штатах Мэн и Аппалачи. Все больше и больше врачей назначали препарат от огромного спектра симптомов. Как следствие, некоторые пациенты начали продавать свои таблетки на черном рынке: цена составляла доллар за миллиграмм. Клиники, в которых массово выписывали оксиконтин, процветали.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, Purdue Pharma не прекращала поставки препарата в аптеки и не признавала, что он вызывает привыкание. Артур Саклер даже писал, что «все проблемы со злоупотреблением связаны с личными особенностями пациентов», и именно в этом и заключалась позиция Purdue: передозировки связывались с личной безответственностью, а не с наркотической зависимостью. В 2002 году 29-летней Джилл Сколек, матери шестилетнего мальчика, прописали оксиконтин против болей из-за травмы спины. Однажды ночью, после четырех месяцев приема препарата, она умерла во сне от остановки дыхания. Марианна Сколек Перес, мать погибшей, написала в FDA, призывая их добавить на упаковку препарата предупреждение о его аддиктивном потенциале.

В следующем году Перес приехала в Колумбийский университет на конференцию о наркомании. Туда же приехал Робин Хоген, специалист по связям с общественностью, которого наняла Purdue Pharma, чтобы развернуть на конференции активную кампанию по защите оксиконтина. Еще одним оратором был старший медицинский сотрудник Джей Дэвид Хэддокс, который настаивал на том, что оксиконтин не вызывает привыкания. Он сравнил его с овощами: «Если я дам вам стебель сельдерея, и вы съедите его, все будет отлично. Но, если вы выжмите из него сок и попытаетесь вколоть его себе, сельдерей вам навредит». Когда Хэддокс уходил с конференции, хрупкая Перес намеренно толкнула его плечом. Удивленный Хэддокс потерял равновесие и с грохотом упал на сложенные неподалеку стулья.

К 2003 году Управление по борьбе с наркотиками обнаружило, что «агрессивные методы маркетинга, которые использовала Purdue Pharma, сильно усугубили и без того непростую ситуацию со злоупотреблением оксиконтином». Рохелио Гевара, глава Управления, пришел к выводу, что Purdue Pharma «сознательно скрывала» все риски, связанные с этим препаратом. Тем не менее компания продолжала перекладывать вину на наркозависимых.

Правда заключается в том, что оксиконтин обладал свойствами настоящего наркотика, и руководство Purdue Pharma об этом знало. Пролонгированная форма выпуска подразумевала, что пациент может ввести сразу огромную дозу, которой хватит на 12 часов. Оксиконтин позволял спать по ночам (в отличие от морфия и других обезболивающих, которые требуется вводить чаще). Однако документы, полученные в ходе судебного расследования, свидетельствовали о том, что некоторые пациенты все же чувствовали боль в течение этих 12 часов. Руководство компании знало о ситуации еще до получения одобрения от FDA. Эти цифры — отличный маркетинговый ход, не более. Получается, что выписывавшие рецепт на оксиконтин врачи обрекали пациентов на зависимость от обезболивающего и на злоупотребление им. Они понимали, что препарат работает лишь восемь часов, а пациенты рассчитывали на двенадцать. Многие из тех, кто принимал оксиконтин по инструкции врача (и при этом не злоупотреблял наркотиками), испытывали ломку между приемами обезболивающего.

Purdue Pharma отказалась признавать риски, даже когда злоупотребление препаратом стало очевидным. Руководство больше беспокоило снижение спроса на оксиконтин из-за повсеместных передозировок. По словам Стивена Мэя, специалистам по продажам было указано реализовывать препарат, не обращая внимание на отчеты о злоупотреблении. В 2003 году Purdue Pharma получила предупреждение от FDA по поводу рекламы, которая, по мнению последних, не в полной мере отражала возможные риски.

На слушаниях в Конгрессе Майкл Фридман, заместитель Ричарда Саклера, заявил, что руководству Purdue Pharma о проблемах с оксиконтином стало известно только в апреле 2000 года, после того как в СМИ появились сообщения о злоупотреблении препаратом в штате Мэн. На самом деле они знали обо всех случаях еще до освещения ситуации в прессе. Purdue Pharma заключила контракт с малоизвестной компанией IMS Health, одним из основателей которой был сам Артур Саклер. IMS Health предоставляла информацию об особенностях отпуска рецептов разными врачами, поэтому торговые представители Purdue всегда знали, кому предложить свой препарат.

В июле 2001 года Ричард Блюменталь, занимавший должность генерального прокурора Коннектикута, написал Ричарду Саклеру: «Я все больше беспокоюсь по поводу ситуации с оксиконтином». Он упомянул о смертях в результате передозировки, зависимости от препарата, ограблениях аптек и о «растущем государственном финансировании» рецептов по программам Medicaid и Medicare. Саклер указал, что пациенты злоупотребляют и другими обезболивающими. «Но оксиконтин от них отличается, — отвечал Блюменталь. — Он сильнее вызывает привыкание, его легко купить, в том числе с рук, и он известнее». Прокурор призвал Purdue срочно пересмотреть маркетинговую кампанию. Саклеры пренебрегли его предложением, после чего в 2004 году Блюменталь подал жалобу на Purdue Pharma от имени штата Коннектикут.

С начала продаж оксиконтина Purdue Pharma тысячи раз привлекалась в качестве ответчика в суде. В 2002 году главный юрисконсульт компании Говард Уделл заявил, что Purdue будет защищаться до последнего. Через год адвокат Пол Хэнли обратился в суд с исковым заявлением, которое подписали пять тысяч пациентов, пристрастившихся к оксиконтину. В ходе расследования Хэнли удалось обнаружить уйму документов, свидетельствующих об умышленном искажении фактов со стороны Purdue Pharma.

В 2006 году Purdue Pharma удалось замять это дело, выплатив обратившимся в суд $75 млн. Вскоре после этого компании пришлось столкнуться с обвинениями федеральных прокуроров Виргинии в маркировке, вводящей покупателей в заблуждение. Говард Уделл, а также заместитель исполнительного директора Майкл Фридман и ведущий врач-специалист Пол Голденхайм признали свою вину.

Марианна Перес присутствовала на слушаниях по делу в Виргинии. Она помогала следствию и всячески старалась рассказать общественности о рисках, связанных с оксиконтином. По ее словам, она была на седьмом небе от счастья, но недоумевала, почему к ответственности не привлечены Саклеры: Ричард занимал ключевую руководящую позицию в Purdue, но ему не предъявили никаких обвинений.

Во время перерыва у Перес возникла мысль подойти и ударить Фридмана, Голденхайма или Уделла, но она сдержалась. Вместе этого она сказала им: «Вы сущее зло, ублюдки», из-за чего они покраснели, но ничего не произнесли в ответ. Их приговорили к условному сроку и обязали выплатить штрафы на сумму около $35 млн. Purdue Pharma согласилась выплатить дополнительные $600 млн. Некоторые посчитали, что для компании эта сумма небольшая, учитывая миллиарды, которые Саклеры и Purdue Pharma получали с продаж оксиконтина.

Артур Саклер вел колонку в Medical Tribune, где помимо прочего активно критиковал табачные компании за неэтичное поведение. Например, в 1979 году он написал, что предупреждения на пачках сигарет о вреде курения недостаточно эффективны, а реклама в журналах формирует у людей неправильное представление о табачных изделиях.

В 1998 году произошло крупнейшее с финансовой точки зрения мирное урегулирование спора, когда представители табачной индустрии согласились выплатить $246 млрд после того, как им пришлось отвечать по иску нескольких десятков штатов. Майк Мур как генеральный прокурор Миссисипи играл в том процессе значительную роль. В отношении Purdue Pharma он отметил, что у фармацевтической компании денег меньше, чем у табачных.

Сейчас Мур вместе с Хэнли и другими юристами работают над новой волной исков против Purdue и других фармацевтических компаний. Мур считает, что семья Саклеров должна быть подвержена публичному осуждению, ведь именно они положили начало обману, который вылился в массовую зависимость, и именно они извлекли из ситуации наибольшую выгоду. Мур признает, что в юридическом отношении между табачными и фармацевтическими компаниями огромная разница, но параллели в вопросах этики неоспоримы: «Они наживают состояние, убивая людей».

В августе 2015 года в Луисвилле, Кентукки, приземлился самолет, откуда вышел Ричард Саклер в окружении адвокатов. Восемью годами ранее штат подал иск против Purdue Pharma из-за маркетинга, вводившего потребителей в заблуждение. Грег Стамбо, занимавший на тот момент должность генерального прокурора штата, положил начало этому делу. Его родственник погиб от передозировки оксиконтином. Purdue Pharma твердо отстаивала свою позицию и требовала перенести слушания в другое место, утверждая, что честного суда в округе Пайк не будет. Чтобы доказать предвзятость присяжных, компания распорядилась провести демографическое исследование и представила его в суде. Однако полученные данные сыграли не в их пользу: 29% населения округа ответили, что они сами или члены их семьи знали людей, погибших от оксиконтина. Семь из десяти респондентов отозвались о влиянии оксиконтина как о «разрушительном».

Судья постановил, что место проведения судебного заседания останется прежним, и Ричард Саклер вылетел в Луисвилл. Четверо юристов допрашивали Ричарда о его роли в развитии и продвижении оксиконтина. Митчел Денхам, бывший юрист прокуратуры штата, также присутствовал на снятии показаний под присягой. Прокуроры Кентукки должны были либо уничтожить миллионы документов, либо вернуть их Purdue. Сайт медицинских новостей STAT позже отправил запрос на рассекречивание показаний Ричарда Саклера. Судья удовлетворил запрос, но фармацевтическая компания подала апелляцию.

Ричард Саклер ушел с поста президента Purdue в 2003 году, но остался в совете директоров компании. Несколько лет он преподавал в Рокфеллеровском университете, а затем переехал в Остин, Техас. Сейчас Саклер живет в современном особняке в районе, полюбившемся предпринимателям в области IT.

Саклер через своего представителя отказал мне в беседе. Я связался с другими членами его семейства, но ни один из них не стал отвечать на вопросы об оксиконтине. Удивительно, что они были столь едины в своем молчании, учитывая сложные отношения внутри семьи. Неужели эти высокообразованные люди не подозревали об источнике своего богатства? Или просто решили выбросить эту мысль из головы? «Жадность способна заставить людей дать логическое объяснение и плохим поступкам», — полагает Эндрю Колодный.

Пол Хэнли считает поведение Саклеров хорошо продуманным с юридической точки зрения. «Чем больше интервью, тем больше потенциальных слабых мест появляется для адвокатов вроде меня и для государственных следователей». Интересно, считают ли Саклеры (по крайней мере некоторые из них) филантропию своеобразной формой искупления. Но среди сфер, куда уходят пожертвования их семьи, вы не найдете лечение зависимости или любой другой подобной деятельности, которая помогла бы бороться с эпидемией опиоидной наркомании.

В августе 2010 года Purdue Pharma без привлечения внимания заменила оксиконтин на другой препарат, который не сильно отличался от предыдущего. Теперь если раздавить таблетку, получался не растворимый порошок, а липкое вещество. За новую формулу компания получила одобрение FDA, в частности из-за того, что она была якобы безопаснее прежней. Управление утвердило этикетку (первую в своем роде), на которой было написано «Злоупотребление невозможно».

В Purdue долгое время отрицали тот факт, что употребление оригинального оксиконтина нередко приводит к передозировкам. Однако после получения патента на препарат с новой формулой фармацевтическая компания подала запрос в FDA об отказе от первоначального оксиконтина, так как он небезопасен. Более года Purdue продолжала продавать оксиконтин в Канаде. По данным недавнего исследования, продажи оксиконтина в Уинсоре, провинция Онтарио (на границе с Детройтом), внезапно выросли в четыре раза — явный показатель закупок для американского черного рынка.

К тому времени как Purdue стала выпускать обновленный оксиконтин, в стране разразилась эпидемия опиоидной зависимости. Эндрю Колодный рассказал мне, что представители старшего поколения стали злоупотреблять обновленным оксиконтином, который они получали по рецептам. Они принимали таблетки согласно инструкции. Колодный считает, что сейчас эти люди составляют целевую аудиторию Purdue Pharma. Молодежь, которая не может так просто заполучить рецепт или позволить себе дорогой препарат, переходит на аналоги с черного рынка, в том числе и на героин. Как пишет Сэм Хинонс в своей книге «Dreamland: правдивая история об эпидемии опиоидной зависимости в Америке» (2015), мексиканские наркодилеры стали распространять героин по всей Америке среди тех, кто стал зависим от медикаментов. В этом парадокс истории оксиконтина: старая формула породила поколение, зависящее от таблеток, новая формула вынудила поколение помоложе перейти на героин.

Треть мирового рынка опиоидных обезболивающих приходится на США. Однако из-за негативных высказываний политиков и журналистов многие врачи стали осторожнее давать рецепты на эти препараты. Прежде в год выписывалось около 250 миллионов рецептов. В прошлом году в Огайо, где от эпидемии пострадали очень многие, практически каждый пятый получил рецепт на опиоидное обезболивающее. Врач из Торонто Дэвид Юрлинк объяснил мне, что такие препараты опасны даже для тех, кто не склонен к зависимостям. Опиоидные средства поначалу облегчают боль, но затем эффект уменьшается, и их с каждым разом требуется принимать все больше. Доза увеличивается, и главное преимущество лечения сходит на нет.

Даже врач Рассел Портной, получавший деньги от Purdue и выступавший за назначение опиоидных препаратов на длительный срок, поменял свои взгляды. При этом он отметил, что никто не оказывал влияния на его первоначальную точку зрения. Портной считает, что два десятилетия назад медики не знали об опиоидах и зависимости то, что знают сейчас. Точно так же могли бы поступить и Саклеры: сказать, что опирались на ложное представление о безопасности оксиконтина и извиниться за свои действия, которые привели к катастрофической зависимости от обезболивающих по всей стране. Но вместо этого Purdue активно борется с любыми ограничениями на распространение препарата, ссылаясь на возможные трудности по получению обезболивающих законопослушными пациентами. Психиатр из Вашингтонского университета Марк Салливан поддерживает Purdue: «Опасен не препарат, а люди».

В прошлом году Центры по контролю и профилактике заболеваний США, которые в 2011 году официально заявили об эпидемии опиоидной наркомании, представили директивы для исправления сложившейся ситуации. Врачам рекомендовано обратить внимание на нефармакологический подход к лечению (например, на физиотерапию) и на неопиодные препараты. Опиоды не должны быть первым шагом в лечении хронической боли.

После того, как Purdue изменила формулу, и оксиконтин стало тяжелее размалывать, количество выписанных рецептов снизилось на 40%. Это значит, что около половины пациентов использовали его как наркотик. Дэвид Юрлинк считает, что неправильно писать на упаковке обновленного препарата «Злоупотребление невозможно»: он все еще может вызвать привыкание, даже если следовать инструкции. Но Purdue, столкнувшись с пониженным спросом на рынке и всеобщей критикой, не опускает руки и ищет новых потребителей. В августе 2015 года, несмотря на возражения критиков, компания получила одобрение FDA на рекламу оксиконтина, направленную на аудиторию 11+.

По подсчетам Forbes ежегодный доход Саклеров составляет около $700 млн. При этом Саклеры понимают, что оксиконтин может выйти за пределы североамериканского континента. Когда продажи крупных компаний в США перестают расти, они обращают внимание на другие страны (оксиконтин уже распространяют в Канаде и Англии). Purdue спонсировала курс для медиков и дантистов в Торонтском университете по применению обезболивающих. Его вел лектор, напрямую связанный с Purdue, а по окончании студенты получили подготовленный фармацевтической компанией учебник, в котором оксикодон назван опиоидом «средней силы». Курс убрали из учебного плана из-за критики со стороны учащихся и врачей. В их числе был Рик Глазьер — медик, чей сын умер от передозировки оксиконтином в 2009.

С выходом на мировой рынок история повторилась: там, где начались продажи оксиконтина, увеличивались показатели зависимости, злоупотребления и смертности. Саклеров это не останавливает, и они продвигают свой препарат в Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке через компанию Mundipharma. Маркетинг Purdue не изменился: акцент по-прежнему сделан на множестве пациентов, страдающих от хронической боли.

«Похоже на действия табачных компаний, — считает Майк Мур. — Заметив падение акций на американском рынке, они стали экспортировать продукцию в страны с менее строгим регулированием. Что произойдет дальше, вы знаете. Будет много смертей». В мае несколько членов Конгресса обратились в ВОЗ с призывом остановить распространение оксиконтина и открыто указали на Саклеров. Они написали: «У международного сообщества специалистов здравоохранения есть уникальная возможность заглянуть в будущее. Не дайте Purdue оставить позади трагедию, которую они породили в США и которая затронула многие американские семьи. Не дайте им найти новые рынки сбыта и новых жертв».

«Удивительно, но они игнорируют не только разговоры о принятых ими неверных решениях, которые привели к эпидемии опиоидной наркомании, но и о способах борьбы с проблемой», — так говорит о Саклерах психиатр Аллен Фрэнсис. По его мнению, настоящие филантропы, глядя на последние двадцать лет, сказали бы: «Знаете, есть несколько миллионов американцев, которые прямо или косвенно зависимы от нашего препарата. Мы в этом виноваты». «Если бы Саклеры хотели очистить свою репутацию, они строили бы клиники для бесплатного лечения зависимых от опиоидов. Если бы Саклеры помогали опиоидным наркоманам избавиться от зависимости — это была бы настоящая филантропия. Щедрые пожертвования учреждениям, которые названы в вашу честь — это не филантропия, это прославление собственной династии», — считает Фрэнсис.

Майк Мур, бывший генеральный прокурор штата Миссисипи, считает, что Саклеры не станут помогать наркозависимым до тех пор, пока общество не осознает, что именно они виновны в опиоидном кризисе. Однажды на конференции с главами табачных компаний Мур услышал от них: «Мы хотим, чтобы на коктейльных вечеринках к нам перестали подходить и спрашивать, почему мы убиваем людей». Это прямая цитата. Майк не понимает, почему музеи и университеты продолжают принимать деньги от Саклеров без лишних вопросов. Если бы эти фонды, медицинские школы и больницы задумались, сколько детей с рождения зависимы от опиодов, продолжили бы они получать деньги от этой семьи? Каждые полчаса рождается ребенок, зависимый от опиоидов. Например, в городе Хантингтон, Западная Виргиния, 10% всех новорожденных зависимы. Не так давно окружной прокурор из Теннесси подал против Purdue и нескольких фармкомпаний иск от лица «Ребенка Доу» — младенца-наркомана.

Мур считает, что руководители Purdue не смогут выиграть все обвинительные иски. Пол Хэнли отметил, что, проиграв хотя бы одно дело, компания может обанкротиться. «Даже если они потеряют все деньги, я это просто так не оставлю. Я уже ищу способы привлечь Саклеров к личной ответственности», — сказал он.

Маркетинговая стратегия Саклеров всегда была очень успешной. Самый удачный их бизнес-ход заключался в разделении бизнеса и семьи, на котором было сколочено ее состояние. Мне вспомнилось наставление Артура Саклера о том, что нужно попытаться сделать мир лучше, чем он был до вашего прихода. Я спросил Саклеров, как это наставление сочетается с их деятельностью. От комментариев они отказались через представителя Purdue Pharma.

Недавно я отправился в Амагансетт, Лонг-Айленд, чтобы поговорить с одним человеком, назовем его Джефф. Мы встретились в кафе, он рассказал мне о своей борьбе с наркоманией. Десять лет назад, когда он был подростком, он начал злоупотреблять опиоидами, в том числе оксиконтином. По воспоминаниям Джеффа, он тогда был повсюду. Джефф никогда не принимал оксиконтин внутривенно. «У меня был принцип: я никогда не буду колоться», — вспоминает он.

Спокойно, но решительно Джефф рассказывал о следующем десятилетии своей жизни: он продолжал зависеть от опиоидных обезболивающих, встретил девушку, влюбился, подсадил ее на опиаты. Однажды у дилера не оказалось таблеток, и он предложил героин. Чтобы снять ломку, Джефф неохотно согласился. Пара подсела на героин: сначала нюхали, затем начали употреблять внутривенно. На собственной свадьбе они были под героином. Их сын родился с опиоидной зависимостью. «Врачи вводили ему морфин, чтобы не было ломки», — рассказывает Джефф. Сейчас Джефф прошел длительный курс реабилитации, не употребляет уже больше года. Его жена и ребенок тоже избавились от зависимости.

Мы вышли из кафе, прошлись по усыпанной листьями улице, по обе стороны которой возвышались роскошные дома. Неподалеку от этого места Джефф работал в свои худшие годы. В этом же районе находится дом Мортимера Саклера-младшего. Джефф оценил всю иронию ситуации. «Вы и представить не можете, сколько раз я нюхал в непосредственной близости от этого дома», — сказал он.

Поддержать проект.

Над текстом работали: Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Сергей Разумов, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

По материалам статьи The New Yorker.

Джастин Розенштейн заблокировал на ноутбуке Reddit и Snapchat, которые он сравнивает с героином, и установил лимит на использование Facebook. Но даже этого было недостаточно. В августе 34-летний программист сделал еще более радикальный шаг в сторону ограничения себя от социальный сетей и других вызывающих зависимость технологий.

Розенштейн купил новый iPhone и поручил своему помощнику настроить родительский контроль, запрещающий установку любых приложений.

Программисту хорошо знакома привлекательность лайков Facebook, которые он описывал как «яркий звон псевдоудовольствия» — чарующий и пустой. Кому, как не ему, знать: именно Розенштейн создал кнопку «Нравится» в период работы в компании Facebook.

Десять лет назад он не спал ночами, создавая прототип функции, которую называл «кнопкой крутости». Сейчас Розейнштейн входит в небольшую, но растущую группу еретиков Кремниевой долины, члены которой выступают против так называемой «экономики внимания» — привлечения внимания пользователей с целью продвижения товаров и услуг.

Среди этих отказников очень мало руководителей и основателей крупных компаний, ведь такие люди обычно не склонны отступать от мантры «Наша компания делает мир лучше». Наоборот, большинство из них занимает должности, находящиеся на пару ступеней ниже по карьерной лестнице: дизайнеры, инженеры, менеджеры по продукту, которые, как и Розенштейн, несколько лет назад внесли свою лепту в создание виртуального мира и теперь пытаются снять с себя это клеймо. «Эта история стара как мир, — говорит он. — Человек создает что-то с лучшими намерениями, а затем его изобретение приводит к непредвиденным негативным последствиям».

Розенштейн также участвовал в создании приложения GChat во время своей работы в Google, а сейчас руководит компанией в Сан-Франциско, занимающейся повышением продуктивности офисных работников. Главный предмет его волнений — психологическое влияние технологий на людей, которые в среднем касаются экрана телефона 2 617 раз в день.

Все больше ученых обеспокоены тем, что, помимо привыкания, технологии вызывают состояние «непрерывного частичного внимания», которое серьезно ограничивает способность концентрироваться и, возможно, снижает IQ. Одно из недавних исследований показало, что наличие смартфона поблизости снижает когнитивные способности, даже если устройство отключено. «Все отвлекаются, — считает Розенштейн. — Постоянно».

Но по мнению некоторых его коллег, эти беспокойства весьма тривиальны, если сравнить их с тем разрушительным воздействием на политическую систему, которое оказывают социальные сети и экономика внимания.

Проводя прямую параллель между зависимостью от социальных сетей и политическими встрясками вроде Брекзита (планируемый выход Великобритании из Европейского союза — прим. Newочём) и прихода Дональда Трампа к президентству, можно утверждать, что цифровые силы дестабилизировали политическую систему и, если оставить все как есть, устаревшая демократия перестанет существовать.

В 2007 году Розенштейн был частью небольшой команды сотрудников Facebook, которые создали простое и лаконичное решение — клик, который давал возможность пользователям «делиться маленькими дозами позитива». По словам Розенштейна, кнопка «Нравится» оказалась дико успешной: посещаемость сайта взлетела, люди начали испытывать кратковременное удовольствие от социального одобрения, а Facebook собрал ценную для рекламодателей информацию о предпочтениях пользователей. Вскоре идею переняли Twitter, создав сердцевидные лайки (раньше вместо них использовались звездообразные «Добавить в избранное»), Instagram и многие другие приложения и сайты.

Лия Перлман, которая в то время занимала пост менеджера по продукту в Facebook и состояла в команде вместе с Розенштейном, анонсировала это нововведение в своем блоге в 2009 году. Сейчас ей 35 лет, и она работает иллюстратором. Перлман признается, что тоже недовольна лайками и другими вызывающими зависимость петлями обратной связи. Она установила плагин для браузера, блокирующий новостную ленту в Facebook, и наняла менеджера по социальным сетям, в задачи которого входит следить за ее страницей в Facebook вместо нее.

«Одна из причин, по которой очень важно говорить об этой проблеме сейчас, заключается в том, что мы, возможно, последнее поколение, которое помнит жизнь до изобретения лайков», — говорит Розенштейн. Не знаю, важен ли этот факт, но Розенштейну, Перлман и большинству других работающих в сфере цифровых технологий людей, которые говорят о проблеме экономики внимания, уже за тридцать. Они принадлежат к последнему поколению людей, в детстве которых телефоны были прикреплены к стене.

Показательно, что многие молодые специалисты ограждают себя от своих же продуктов, отправляя собственных детей в элитные школы Кремниевой долины, где запрещены смартфоны, планшеты и даже ноутбуки. Кажется, что они живут по правилам наркодилеров, как завещал The Notorious B.I.G. во времена их юности: «На других наживайся, но своим не ширяйся».

В апреле этого года дизайнеры, программисты и предприниматели со всего мира собрались в конференц-центре на берегу залива Сан-Франциско. Каждый из них заплатил по $1700, чтобы послушать Нира Эяля и узнать, как заставить людей постоянно пользоваться их продукцией.

37-летний Эяль — автор книги «На крючке: Как создавать продукты, формирующие привычки», несколько лет консультировал ИТ-компании. На основе своего опыта и изучения работы гигантов Кремниевой долины он разработал методы обучения.

«Технологии, которые мы используем, вызывают непреодолимое влечение, если не полноценную зависимость, — пишет Эяль. — Постоянное желание проверить уведомления или открыть YouTube, Facebook или Twitter на несколько минут, чтобы и через час продолжать листать и кликать. Это никакая не случайность, так и было задумано».

Эяль раскрывает хитрые психологические трюки, которые используются для формирования привычек. Например, разнообразие поощрений, которые пробуждают у людей желание их заполучить, или использование отрицательных эмоций в качестве триггеров. «Скука, одиночество, фрустрация, замешательство и нерешительность часто вызывают легкую боль или раздражение, что стимулирует к незамедлительным и часто бессмысленным действиям для подавления негативного ощущения».

Посетители Habit Summit 2017 наверняка удивились, когда Эяль вышел на сцену и объявил, что в этом году речь пойдет «о кое-чем другом». Он хотел акцентировать внимание на растущей обеспокоенности на счет манипулирования пользователями в сфере информационных технологий, которое становится вредным или аморальным. Он рассказал аудитории, что следует быть осторожными при разработке мотивирующего дизайна и не доводить убеждение до принуждения.

Но он защищал свои методы преподавания и игнорировал тех, кто сравнивает технологическую зависимость с наркотической. «Мы здесь не толкаем Facebook и не вкалываем Instagram, — сказал Эяль и переключил на слайд со сладким. — Мы же не виним повара, что он печет такие восхитительные угощения. И мы не можем обвинять разработчиков в создании настолько хороших продуктов, что их хочется использовать, — пояснил он. — Конечно, ИТ-компании будут продолжать это делать. А хотим ли мы, чтобы они перестали?»

Забыв об иронии, Эяль закончил свою речь советами, как противостоять технологическому соблазну. Он использует расширение DF YouTube, о котором он писал в своей книге — оно «сглаживает многие внешние раздражители». Также Эяль порекомендовал приложение Pocket Points, которое «награждает за воздержание от телефона при необходимости сосредоточиться».

В завершении он признался, что стремится защитить свою семью. Эяль установил дома таймер на розетку, к которой подключен роутер, и ежедневно в определенное время доступ в интернет прекращается. «Необходимо помнить, что мы не бессильны, — пояснил он. — Мы способны контролировать».

Но так ли это? Если даже люди, создавшие эти технологии, предпринимают столь радикальные меры, чтобы освободиться, могут ли остальные разумно воспользоваться возможностью выбирать?

«Нет, — считает 33-летний Тристан Харрис, бывший сотрудник Google, который активно критикует ИТ-индустрию. — Все мы втянуты в эту систему. Наш разум может оказаться в плену, а наш выбор не такой добровольный, как мы думаем».

Харрис, прозванный «совестью Кремниевой долины», настаивает, что миллиарды людей лишены выбора независимо от того, используют они вездесущие технологии или нет. Никто из пользователей не догадывается о скрытых уловках, с помощью которых определенная группа людей управляет их жизнями.

Выпускник Стэнфордского университета, Харрис учился у Б. Дж. Фогга, поведенческого психолога, почитаемого в сфере ИТ за усовершенствование методов убеждения людей с помощью продуманного дизайна. Многие из его студентов, включая Эяля, построили успешную карьеру в Кремниевой долине.

Харрис — студент, ставший изгоем. Он приподнял завесу тайны над огромными возможностями ИТ-компаний и их способами использования своего влияния. «Горстка айтишников, принимая определенные решения, будет управлять мыслями миллиарда людей», — заявил он во время недавнего выступления на TED в Ванкувере.

«Я не знаю более насущной проблемы, — объяснил Харрис. — Она влияет не только на нашу демократию, но и на взаимоотношения и способы общения». Харрис стал известным: выступает, пишет статьи, встречается с законодателями и проводит кампанию в поддержку реформы после трех лет тщетной борьбы в штаб-квартире Google в Маунтин-Вью.

Все началось в 2013 году, когда он работал менеджером по продукту в Google и отправил десяти близким коллегам заметку под заголовком «Призыв минимизировать отвлекающие элементы и уважать внимание пользователей». Она нашла отклик и распространилась уже среди 5000 сотрудников Google, включая руководителей высшего звена, которые в качестве поощрения назначили Харриса на должность внутреннего специалиста по этике и философии продуктового дизайна Google.

Оглядываясь назад, Харрис осознает, что по факту был изолирован: «У меня совсем не было поддержки. Я должен был сидеть в уголке, думать, читать и понимать».

Он исследовал, как LinkedIn использует потребность в социальной взаимности для расширения своей сети. Как YouTube и Netflix автоматически воспроизводят ролики и следующие серии, лишая пользователей выбора, продолжать смотреть или нет. Как Snapchat создал Snapstreaks, поощряющую непрерывное общение между пользователями, большинство из которых — подростки.

Методы, которые используют эти компании, не всегда типичны: они могут быть адаптированы к любому человеку. Например, внутренний отчет Facebook, просочившийся в этом году, показал, что социальная сеть может определить, когда тинейджеры чувствуют себя «незащищенными», «никчемными» или «нуждаются в повышенном доверии». Такая подробная информация, по словам Харриса, — это прекрасный пример того, на какие кнопки следует нажать, чтобы повлиять на конкретного человека.

ИТ-компании могут использовать подобные слабости, чтобы держать людей на крючке. Например, гарантировать лайки к постам пользователей, когда те вероятнее всего уязвимы, нуждаются в одобрении или просто заскучали. Подобные технологии стоят недешево, и на них определенно есть спрос. «Здесь нет никакой этики», — утверждает Харрис. Компания, которая платит Facebook за использование рычагов убеждения, может заниматься автомобильным бизнесом, ориентированным на индивидуальные предпочтения потенциальных покупателей. Или это может быть московская «фабрика троллей», стремящаяся повлиять на избирателей в колеблющемся округе штата Висконсин.

Харрис полагает, что ИТ-компании никогда не стремились намеренно сформировать зависимость от своей продукции. Они ориентировались на потребности экономики рекламы, и экспериментировали с методами, которые могут привлечь внимание человека, даже случайно попавшего на сайт с высокоэффективным дизайном.

Друг из Facebook рассказал Харрису, что дизайнеры изначально хотели сделать значок уведомлений о новых заявках в друзья и лайках синим. Цвет подходит к стилю Facebook и выглядит «ненавязчивым и безобидным». «Но никто не пользовался уведомлениями, — говорит Харрис. — Тогда значок сделали красным, и все заработало».

Сейчас это цветовое решение используется повсеместно. Владельцы смартфонов десятки и сотни раз в день видят небольшие красные точки рядом с иконками приложений. Уведомления так и просят открыть и посмотреть, что же там. «Красный цвет привлекает к себе внимание. Именно поэтому его используют для предупреждений об опасности», — утверждает Харрис.

По словам Харриса, уведомления настолько привлекательны, потому что по аналогии с азартными играми используют механизм негарантированного вознаграждения. Нажимая, мы не знаем, что нас ждет: интересное письмо, лавина «лайков» или вообще ничего интересного. Именно эта вероятность разочарования вызывает желание открыть уведомления.

Это объясняет, зачем сайты и социальные сети используют обновление новостной ленты свайпом вниз. «Вы не знаете, чего ожидать. Возможно, появится красивая фотография, возможно — реклама. Это чем-то напоминает игровой автомат», — делится своими размышлениями Харрис.

Лорен Бричтер придумал обновление новостной ленты свайпом (pull-to-refresh), которое было впервые использовано в Twitter. Среди разработчиков приложений он известен своим умением создавать лаконичные, интуитивно понятные интерфейсы.

Сейчас ему 33 года. По словам разработчика, он никогда не задумывался о привыкании, которое вызывает интерфейс социальной сети. «Я на 100% согласен с метафорой игрового автомата. У меня двое детей, и мне жаль каждую минуту, которую я впустую трачу на смартфон вместо того, что уделять им внимание».

Бричтер создал эту функцию в 2009 году для собственного стартапа Tweetie, потому что не смог найти более подходящий вариант кнопки «Обновить». Тогда это решение казалось просто «симпатичной и умной» доработкой. В следующем году Twitter приобрел Tweetie и внедрил механизм в свою ленту.

С тех пор подобный тип обновления используется в большинстве приложений, а для сотен миллионов людей это интуитивно понятное действие стало привычным.

Бричтер удивлен устойчивой популярностью предложенного им решения. В эпоху push-уведомлений приложения могут автоматически обновлять ленту без участия пользователя. «Обновление свайпом уже можно отправить в отставку», — считает Бричтер. Видимо, участие самого пользователя тоже важно: игровые автоматы затягивали бы куда меньше, если бы игрокам не нужно было тянуть за рычаг. Бричтер предпочитает другое сравнение: бесполезная кнопка «Закрыть дверь» в лифтах, которые и так автоматически закрываются. «Людям просто нравится на нее нажимать».

Сейчас Бричтер сосредоточен не на программировании, а на строительстве собственного дома в Нью-Джерси. «Уже много лет я пытаюсь понять, как моя работа повлияла на общество или в целом на человечество, изменила ли она мир к лучшему», — размышляет он. Разработчик заблокировал себе доступ к некоторым сайтам, отключил push-уведомления, ограничил переписку в Telegram общением с женой и двумя близкими друзьями, пытается отказаться от Twitter. «Я все еще трачу время на чтение дурацких, уже известных мне новостей», — признается он. Каждый день в 19:00 Бричтер ставит телефон на зарядку на кухне и не притрагивается к нему до следующего утра.

«Сам по себе смартфон — полезный и нужный инструмент. К сожалению, он вызывает привыкание. Как и обновление свайпом, и Twitter. Это неправильно. Когда я работал над интерфейсом Twitter, я был слишком неопытен, чтобы осознавать последствия. Сейчас у меня опыта немногим больше, но теперь я понимаю, к чему привела моя работа, и мне жаль, что так вышло».

Однако не у всех ИТ-специалистов возникают подобные мысли. В патенте Apple на «систему управления уведомлениями и их отображением рядом с иконками приложений» значатся два имени — Джастин Сантамария и Крис Марселлино, оба занимались ПО для iPhone в начале двухтысячных. Они работали над технологией push-уведомлений, которая была представлена в 2009 году сотням тысяч сторонних разработчиков приложений. Это было революционное изменение, хотя сейчас «пуши» — повседневное событие, без них не обходится ни заказ такси через Uber, ни звонок по Skype, ни чтение свежих новостей.

Уведомления заставили миллионы людей отвлекаться на смартфон намного чаще и ускорили гонку вооружений, цель которой — завладеть вниманием потребителей. После того, как Сантамария ушел из Apple, некоторое время он управлял сервисом Airbnb. Сейчас ему 36 лет, он запускает собственный стартап. «Технология сама по себе не может быть хорошей или плохой. Все дело в том, как общество воспринимает ее. Можно ли отключить телефон, если уже покинул рабочее место? Ничего страшного, если я забуду ответить на сообщение? Никто не обидится, если я не буду лайкать его фото в Instagram? Сейчас общество пытается найти ответы на эти вопросы», — считает Сантамария.

Крис Марселлино согласен с коллегой: «Честно говоря, моей целью никогда не было „подсадить“ людей на приложения. Я всегда воспринимал свою работу в позитивном ключе: приложения объединяют людей, дают им новые возможности. Например, ESPN (сайт американского спортивного телеканала — прим. Newочём) сообщает результаты матча, через WhatsApp вы можете бесплатно общаться со своими родственниками, даже если они на другом конце света».

Несколько лет назад 33-летний Марселлино покинул Кремниевую долину, решив получить медицинское образование и стать нейрохирургом. Он подчеркивает, что хоть и не особо разбирается в механизмах формирования привычек, однако на основе полученных медицинских знаний он точно может сказать, что иногда технологии оказывают на человека такое же влияние, как азартные игры и наркотики. «Смартфон становится физиологической потребностью. Как пища, комфорт, тепло, секс».

Все это, продолжает Марселлино, важная часть «системы награждения», из-за которой активируются участки мозга, вырабатывающие дофамин. Иногда он и сам нажимает на красные иконки уведомлений, «чтобы они исчезли», но все-таки чувствует внутреннее противоречие — а правильно ли разработчики поступают, пользуясь человеческими слабостями? «По сути это не такое уж и зло — убеждать людей пользоваться твоим продуктом, — заявляет Марcеллино. — Это бизнес».

Возможно, в этом-то и заключается проблема. Роджер Макнейми — венчурный капиталист, получивший существенную прибыль от инвестиций в Google и Facebook. Он уже разочаровался в обеих компаниях, когда те отклонились от изначального курса, поняв, какое состояние могут заработать на рекламе.

Макнейми считает, что появление смартфонов оказалось переломным моментом в битве за внимание пользователей. «Facebook и Google с достоинством заявляют, что дают пользователям то, чего они хотят, — объясняет Макнейми. — То же самое можно сказать о табачных компаниях и наркоторговцах».

Это утверждение замечательно бы звучало из уст какого-нибудь начинающего инвестора, который вкладывает деньги в наиболее прибыльные компании-гиганты Кремниевой долины. Но 61-летний Макнейми — не просто бизнесмен средней руки. 10 лет назад, будучи консультантом Марка Цукерберга, он познакомил генерального директора Facebook со своим другом Шерил Сэндберг, которая была вице-президентом по международным веб-продажам и операциям в Google. Позже Сэндберг стала исполнительным директором в Facebook, превратив социальную сеть в очередного «рекламного тяжеловеса».

Макнейми тщательно подбирает слова. «Руководители Facebook и Google — неплохие люди, вот только их благие намерения привели к ужасным последствиям, — утверждает бизнесмен. — Проблема в том, что компании могут уменьшить причиняемый ущерб, только отказавшись от нынешней рекламной политики».

Но как Google и Facebook могут оставить методы ведения бизнеса, которые превратили их в две наиболее прибыльных компании планеты?

Макнейми полагает, что они должны жестче контролироваться и подчиняться новому антимонопольному законодательству. Сейчас в Вашингтоне идет политическая борьба, и желание править в Кремниевой долине объединяет обе стороны. Однако Макнейми беспокоится, что созданные с его помощью гиганты стали слишком велики, и, похоже, остановить их уже не получится. «Евросоюз недавно оштрафовал Google на $2,42 млрд за нарушение антимонопольного законодательства, а акционеры просто пожали плечами», — сообщает бизнесмен.

Розенштейн считает, что могут появиться основания для государственного регулирования «рекламы, манипулирующей сознанием». Он объясняет это тем, что происходящее требует действий, сравнимых с мерами, предпринимаемыми против использования ископаемого топлива или табачных компаний. «Если мы будем думать только об увеличении прибыли, то окажемся в антиутопическом обществе».

По мнению бывшего сотрудника Google Джеймса Уильямса, разговоры об антиутопии не так уж и надуманны. Именно Уильямс создал систему метрик для рекламной платформы компании. Он не понаслышке знает об индустрии, которую он описывает как «самую крупную, самую стандартизированную и самую централизованную форму контроля внимания за всю историю человечества».

Сейчас ему 35 лет, в прошлом году он ушел из Google и теперь получает докторскую степень в Оксфорде, занимаясь исследованием этики мотивирующего дизайна. Именно в процессе изучения этого материала Уильямс задался вопросом: сможет ли демократия выжить в новом веке технологий?

Озарение снизошло на него несколько лет назад, когда он понял, что окружен устройствами, которые не позволяли концентрироваться на нужных ему вещах. «Пришло своего рода экзистенциальное осознание: да что же это происходит? — рассказывает Уильямс. — Разве технологии не должны делать совершенно противоположное?»

Это ощущение появилось, когда инженер взглянул на одну из панелей управления Google — разноцветный экран, показывающий, сколько пользователей они привлекли для рекламодателей. «И тут я понял: мы убеждаем и заставляем почти миллион человек делать то, чего без нас они бы делать не стали», — вспоминает он.

Уильямс начал серию собственных многолетних независимых исследований и большинство из них провел, работая в Google на полставки. Примерно через полтора года он познакомился с Тристаном Харрисом, «совестью Кремниевой долины». Они быстро стали союзниками в общем стремлении привнести изменения изнутри.

Уильямс и Харрис ушли из Google примерно в одно время и вместе основали пропагандистскую группуTime Well Spent. Ее основная задача — создать в обществе почву для изменения взглядов крупных ИТ-компаний на дизайн. Уильямс не понимает, почему этот вопрос все еще не «на первых страницах всех газет».

«Примерно 87% людей просыпаются и засыпают в обнимку со своими смартфонами», — утверждает он. Во всем мире теперь политические взгляды формируются через экраны смартфонов, и разработчик беспокоится, что последствия могут быть необратимы.

Те же самые силы, что заставили ИТ-компании привлекать пользователей дизайнерскими уловками, теперь побуждают эти компании создавать мир, в котором постоянное и непреодолимое желание просматривать страницы — обычное явление. «Экономика внимания стимулирует создание технологий, овладевающих нашим вниманием, — поясняет Уильямс. — Таким образом, желания ставятся выше намерений».

Никто не будет разбираться в тонкостях очередной сенсации, намеренно обращенной к эмоциям, злости и гневу. СМИ все чаще идут на поводу у ИТ-компаний и им приходится играть по правилам экономики внимания, то есть «заманивать и развлекать, чтобы выжить».

В связи с ошеломительной победой Трампа на выборах многие поставили под сомнение роль так называемых «фальшивых новостей» в Facebook, русских твиттер-ботов, а также частных компаний наподобие Cambridge Analytica, которые занимались колеблющимися избирателями. Однако Уильямс считает вышеперечисленные факторы симптомами более серьезной проблемы.

Маловероятно, что подозрительные или попросту плохие люди пытаются повлиять на общественное мнение посредством интернета. Экономика внимания прекрасно подходит для продвижения феномена Трампа, который на волне всеобщего негодования умело привлекает и удерживает внимание как сторонников, так и критиков.

Уильямс работал над этим вопросом еще до выборов президента. В записи, опубликованной за месяц до выборов в Соединенных Штатах, он уже бил тревогу касательно проблемы «гораздо более насущной», чем попадет ли Трамп в Белый дом. Кампания бывшей звезды реалити-шоу, по его словам, возвестила о наступлении важной вехи в истории, где «новая, динамически развивающаяся экономика внимания в конце концов стала неотъемлемой частью политических реалий».

Уильямс видел похожие тенденции месяцами ранее во время кампании по выходу Великобритании из Европейского союза. В том случае методы ее ведения показались ему необъективными и направленными скорее на эмоциональную, персональную позицию граждан. Уильямс обращает внимание на активное использование экономики внимания политиками, которые, безусловно, сыграли на руку неожиданному росту популярности левосторонних Берни Сандерса и Джереми Корбина, а также стали причиной регулярных вспышек агрессии в интернете при обсуждении проблем, вызывающих негодование в кругах прогрессистов.

Всё это, по словам Уильямса, не только искажает наше восприятие политики, но и оказывает влияние на механизмы мышления в целом. Это делает нас менее рациональными и более импульсивными. «Мы приучили себя к нескончаемому осознанному способу выражения недовольства, пропуская через себя все тенденции окружающего мира», — считает Уильямс.

Размышления Уильямса идут вразрез с политическими реалиями. Он утверждает, что разговоры об установлении тотальной слежки в стране можно приравнять к обсуждениям научной фантастики в духе Джорджа Оруэлла. И, вероятно, его суждения не беспочвенны. Олдос Хаксли, другой британский писатель-фантаст, который в своих работах представил более точные провидческие предположения, предупреждал, что использование силы для подавления беспорядков, присущее оруэлловским романам — меньшая угроза демократии, нежели чем психологическая манипуляция, а также «нездоровое желание людей постоянно отвлекаться».

С момента выборов в США Уильямс изучил другой аспект нынешнего «дивного нового мира». Если экономика внимания подрывает наши навыки запоминать, рассуждать, принимать решения — умения, необходимые для самоконтроля, то есть ли надежда на дальнейшее существование демократии?

«Механизмы экономики внимания работают на ослабление силы воли, — утверждает Уильямс. — Если политика — форма выражения своей воли на индивидуальном и коллективном уровнях, то экономика внимания явным образом подрывает положения, на которых зиждется демократия». Если Apple, Facebook, Google, Twitter, Instagram и Snapchat постепенно лишают нас возможности думать и размышлять, то у меня возникает логичный вопрос: «В какой момент перестанет существовать демократия?»

«Сможем ли мы распознать, как и когда это случится? — резюмирует Уильямс. — И если не сможем, то откуда нам знать, может быть это уже произошло?»

Оригинал: The Guardian.

Автор: Пол Льюис.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Андрей Зубов, Игорь Немов, Мария Елистратова.

Редактировали: Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

Летом 2015 года Стэн Трански, уже 16 лет отбывающий пожизненное заключение, наконец-то нашел, чем занять себя. В исправительном учреждении Мэрион, среди полей, ферм и проселочных дорог в сельской местности Огайо, Трански стал известен тем, что запустил кампанию по переработке мусора, за что и получил прозвище Мусорщик. Довольно точное описание: лысый и с бородой, Трански иногда работал по 14 часов подряд и за все эти годы отсортировал, по его подсчетам, тонны мусора. Согласно оценке производительности работы заключенных, он хорошо трудился, пусть и иногда принимал рабочие проблемы слишком близко к сердцу.

По сравнению с предыдущим местом заключения Трански, тюрьмой в Лебаноне (округ в штате Пенсильвания, США — прим. Newочём), условия в Мэрион были намного лучше. Государственные инспекторы хвалили руководство Мэрион за «инновационное мышление» и «создание благоприятной атмосферы». Кроме инициативы по переработке мусора, тюрьма запустила образовательные программы и дала заключенным возможность заниматься водными видами спорта, написанием новостей и садоводством.

В 2013 году в Мэрион даже проходило мероприятие TEDx, на котором выступила Пайпер Керман, автор книги «Оранжевый — хит сезона». После она пообщалась с заключенными и персоналом, а также предложила провести в тюрьме уроки писательского мастерства.

Однажды в августе Трански услышал, как по внутренней связи тюрьмы вызывают Рэнди Кентербери. Это был сотрудник внешней некоммерческой организации RET3, которая курировала инициативу по переработке мусора в Мэрион. Трански видел, как людей, с которыми он работал, одного за другим вызывали на непонятные беседы с тюремным руководством и полицией штата. Кто-то пытался найти подвох в программе по переработке мусора.

Вскоре и самого Трански вызвали на допрос в офис государственного следователя. Знает ли он пароль от компьютера Кентербери? Понимает ли, как работает фаервол? Согласен ли пройти детектор лжи? Тюремное руководство отправило Трански в отдаленный О-блок. Через 9 дней ему позвонили из офиса. Работник полиции штата допрашивал его по телефону. «Ты знаешь, Стэн, вся ситуация с компьютерами, ты наверняка в курсе. Их нашли», — сказал полицейский, судя по стенограмме беседы.

На допросе Трански расспрашивали о странном случае контрабанды. Кто-то прятал восстановленные компьютеры в потолке тюремных помещений. Этот некто узнал логин от тюремной сети и получил доступ к внутренним данным учреждения, в том числе к базе данных о заключенных и к способам проникновения в закрытые помещения. Эти компьютеры могли взаимодействовать с внешним миром: с их помощью кто-то расплачивался кредитными картами, используя для этого украденные персональные данные другого заключенного.

Схема распространялась не только на тюрьму Мэрион и некоммерческую организацию, но и на множество банков — все происходило под носом у тюремщиков. Когда следователи описали Трански ситуацию, он сказал, что не может в это поверить. «Это бред какой-то, знаете, этого не может быть», — пробормотал он.

Когда в апреле этого года всем стали известны результаты полицейского расследования, генеральный государственный инспектор сравнил этот инцидент с сериалом «Герои Хогана»: там показаны некомпетентные надзиратели, которых очень легко перехитрить. В этой аналогии есть доля правды: показания заключенных, следователей, персонала, а также письменная корреспонденция и тысячи страниц ранее не опубликованных архивов показали, что вся преступная схема требовала немалой технической подготовки.

Также обнаружилось, что новые образовательные программы, введенные в «прогрессивном исправительном учреждении», дали возможность заключенным получать знания, используемые не только во благо, но и во вред. «Вы же понимаете, что преступники, содержащиеся здесь, намного умнее нашего технического персонала, — заявил один из следователей во время допроса, — в этом вся проблема».

Трански работал в программе переработки мусора с двумя талантливыми коллегами, Скоттом Сприггсом и Адамом Джонстоном. Троица познакомилась, отбывая наказание в тюрьме Лебанона. Джонстон и Сприггс были близкими друзьями. По словам последнего, они попали в тюрьму в 18 лет, в начале двухтысячных: каждый из них был замкнут, оба интересовались компьютерами, даже преступления и сроки у них были похожи.

Обвинения в убийстве и сопутствующих деяниях означали, что они проведут за решеткой несколько десятков лет — а может, и всю оставшуюся жизнь. Трански описывал Джонстона словом «дзен». «Его беспокоило очень мало вещей», — объясняет Стэн.

Джонстон, светловолосый подтянутый мужчина, отбывал наказание за жестокое убийство, связанное с наркотиками, и был большим поклонником чтения: его вкусы не ограничивались рамками одного жанра. Джонстон искал друзей по переписке и в своей анкете на одном из сайтов указал, что любит читать научную фантастику и фэнтези, особенно «Игру престолов». Кроме того, он больше 20 лет играл на гитаре и расширял свои познания в области астрономии и философии. Также Джонстон поддерживал общение со своей матерью, Карен Гальенн.

Гальенн жила в тихом районе на окраине Дейтона, в двух часах езды от тюрьмы Мэрион, и регулярно посещала сына. К 2015 году Джонстон отбывал наказание уже 15 лет, но продолжал регулярно звонить матери, ласково называя ее «женщина». Однажды она рассказывала ему по телефону, как ввязалась в очередной эпизод семейного скандала, на что он ей ответил: «Женщина, опять устраиваешь срач, да?»

Иногда они предавались воспоминаниям: во время одного из звонков Гальенн вспоминала, как однажды наблюдала за тюремным аквариумом. Одна рыбка попыталась сбежать, выпрыгнула из аквариума и беспомощно шлепнулась на пол.

Отбывая наказание в Лебаноне, и Джонстон, и Сприггс приобрели технический опыт. Сприггс проходил курсы по программированию на C и C++. Также он изучал создание баз данных и вручную вводил данные для клиентов вроде Американской федерации труда и Конгресса производительных союзов (они заключали договоры с тюрьмой через посредников). Полученные тогда навыки помогли Сприггсу выполнить заказ для офиса шерифа в Джорджии: нужно было написать программу для автоматического удаления поврежденных звуковых файлов и создать систему поиска изображений.

Хотя оба друга были достаточно талантливы, Джонстон, по словам Сприггса, изучал Visual Basic, несложный для начинающего язык программирования. Со временем Сприггс стал системным администратором тюремной программы и помогал устанавливать новые компьютеры в IT-отделе, что позволило ему стать экспертом еще и по оборудованию.

По заявлению одного из заключенных, Джонстон и Сприггс также вели тайный бизнес: записывали порнографию и видеоигры на украденные компакт-диски, а затем продавали их. (Сприггс это отрицает, а Джонстон не ответил на письма.) В свободное от программирования время друзья готовили или вместе тренировались. Сприггс признается: «Мы оба старались изучать всё, что пригодилось бы, окажись мы когда-нибудь на свободе».

Тюремная администрация придерживается, мягко говоря, неоднозначной позиции в предоставлении заключенным доступа к технологиям, однако сейчас в исправительных учреждениях идут экспериментальные программы по компьютерному обучению и даже по обеспечению ограниченного пользования интернетом.

Согласно докладу Министерства образования за 2015 год, в последнее время подход существенно меняется, особенно в этом отношении выделяется передовая политика штата Огайо. Руководство исправительных учреждений наконец осознало, что компьютер — важнейшее средство в образовании и играет ключевую роль для заключенных, которые хотят начать жизнь с чистого листа после окончания срока. Однако опасения по поводу безопасности по-прежнему сильны.

«Зеленая инициатива» в Мэрион, которая включает занятия садоводством и рыбоводством, служит блистательным примером прогрессивной образовательной программы в тюрьме. Трански заведовал переработкой отходов, Джонстон занимался бухгалтерией, а Сприггс — IT.

«Эта тюрьма — совсем не то, что вы видите по телевидению или в кино, — говорит со сцены конференции TEDx в 2012 году начальник тюрьмы, бывший социальный работник. Он одет просто, в шорты и зеленое поло. — Сотрудники здесь совсем другие. Заключенные тоже». Он объясняет, что пришел в Мэрион, чтобы сделать это учреждение «передовым». По его мнению, если бы высшее руководство возражало, его бы уволили. За последний год тюрьма выполнила 509 000 часов общественно-полезных работ.

Исправительное учреждение сотрудничало с некоммерческими организациями вроде RET3. Под началом ее сотрудников заключенные разбирали старые компьютеры, затем сортировали детали и отправляли их назад. Тем, кто работал в этом проекте, было также поручено отбирать качественные и поддающиеся восстановлению устройства, которые в дальнейшем могли бы быть использованы в Мэрион.

Тем не менее, временами электроника применялась в незаконных целях. Сприггс и Трански признаются, что SD-карты с порнографией каким-то образом попадали в руки заключенных, а затем втайне просматривались на Nintendo Wii. Заключенные владели флешками с развлечениями вроде новых фильмов или порнографии и сдавали эти файлы в аренду. Как-то раз, вспоминает бывший сотрудник, они устроили просмотр «Форсажа» — причем не одной из старых серий фильма, а едва вышедшей в прокат картины.

Хотя микроэкономика Мэрион и впечатляет активностью, собственный черный рынок — обычное явление для тюрем. Однако, как вскоре выяснили следователи, спрятанные в потолке компьютеры существенно превосходили по уровню флешки и компакт-диски.

3 июля 2015 года IT-отдел получил оповещение от недавно установленной системы компьютерной безопасности. Компьютер под логином canterburyrl — он принадлежал Рэнди Кентербери из компании RET3 — превышал свой лимит использования. В последующие дни ситуация становилась все серьезнее. 6 июля сотрудник IT-отдела сообщил руководству: «В пятницу днем я получил 7 оповещений о хакерских атаках пользователя (его логин canterburyrl) и 59 оповещений об обходе блокировки с помощью прокси». Пользователь часами серфил запрещенные учреждением сайты (файлообменники) и пытался обойти обнаружение за счет прокси.

Точное местоположение пользователя, тем не менее, оставалось загадкой, как и его личность. Отказавшийся комментировать эту историю Кентербери был вне подозрений — он даже не работал в пятницу, когда пришло первое оповещение. Но было сложно хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании, прежде чем IT-команда штата, которая после первого оповещения удаленно подключилась к работе, не обнаружила имя ПК: оно содержало в себе сочетание lab9.

Когда имя компьютера стало известно, сотрудник IT-отдела Джин Брэди сразу понял, куда нужно идти. «Во всей тюрьме только на третьем этаже, в компьютерном классе для персонала компьютеры названы так», — сообщил он следователям. Но там было шесть компьютеров, а не девять.

Третий этаж, известный как P3, приобрел особую репутацию в Мэрион. Некоторые называли его «башней из слоновой кости», что могло отсылать как к находившемуся здесь тренировочному залу, так и к изолированности этого этажа. Один чернокожий заключенный рассказал следователям, что на самом деле это место приобрело подобное прозвище, потому что «там, наверху, все были сплошь ровными белыми ребятами».

Брэди все еще не мог точно определить местонахождение нелегального компьютера. Однако вскоре IT-команда обнаружила коммутатор и порт, куда он был подключен. Чтобы найти компьютер, Брэди выбрал аналоговый путь: следовать за проводами.

«Мы обесточили кабель и стали отслеживать его по потолку», — пояснил следователям заключенный, выполнявший эту работу. Сетевой концентратор сплошь состоял из проводов — синих, оранжевых, зеленых, — расположенных в хаотичном порядке. Брэди проследил за линией, уходящей к потолку над шкафчиком в учебном зале. Он приставил лестницу и снял оттуда плитку. Внутри оказался системный блок Dell. Тогда он снял еще.

Пока Брэди сообщал коллегам о находке, лейтенант, протиснувшись на свободное место, сделал пару снимков, чтобы все задокументировать. Несколько заключенных вытащили компьютеры и укатили их. Позже Брэди рассказал следователям, что он и представить не мог, сколько проблем это принесет. «У меня ни разу не щелкнуло, что это может быть местом преступления, пока мы не нашли всё, — признался он. — А через пару дней я понял: “Вот дерьмо”».

Следующие несколько дней тюремщики провели, расхаживая взад-вперед и размышляя, что делать дальше. IT-сотрудник изучал пометки на потолочных компьютерах. Один был из местной районной школы, а второй принадлежал компании неподалеку.

Все продолжалось до 7 августа, пока Стивен Грей, главный советник департамента исправительных учреждений, не был проинформирован о случившемся. «Когда я узнал об этом, я сказал: “Послушайте, возможно, с этим связана какая-то преступная деятельность. Потому что откуда нам знать, чем занимались заключенные”», — прокомментировал он позже. Грей направил уведомление в государственные органы.

«Они, должно быть, шутят!» — подумал генеральный инспектор штата Рэнделл Д. Мейер, когда получил сообщение. Мейер был знаком с исправительным учреждением Мэрион. В 2014 году оно оказалось вовлечено в хитроумную финансовую схему мошенников: были украдены личные данные заключенных. По тому делу Мейер назначил следователя, который работал вместе с полицейским патрулем.

Команда судмедэкспертов прибыла в Мэрион, чтобы проверить оборудование на объекте. Из-за уязвимой сети границы места преступления чрезвычайно расширились. Согласно отчету по одному из рабочих дней, до полуночи было конфисковано более 50 дисков. В конечном счете, после тщательного изучения тюремных компьютеров, следователи изъяли из Мэрион сотни жестких дисков.

Между тем, следователи неделями опрашивали всех, кто мог предоставить хоть толику информации: от заключенных до руководства тюрьмы. Они интересовались, откуда могли появиться компьютеры и кто мог спрятать их в потолке. Несмотря на то, что расследование было довольно масштабным, его исполнение оставляло желать лучшего. Должностные лица подозревали арестантов в сегрегации, но при этом не разделяли их друг с другом: Трански рассказывает, что сидел в одной камере с Джонстоном. В опубликованной сводке следователи объясняли, что направили заключенных в новые помещения, когда «стало очевидным», что те могут договариваться об ответах на допросе. В какой-то момент они опечатали отделения тюрьмы, которые могли содержать доказательства, и уведомили надзирателя о запрете их посещения. Однако начальство все же нарушило приказ: надзиратель пояснил, что потребовались некие документы.

Команда криминалистов обнаружила важнейшую зацепку. В спрятанных в потолке компьютерах было все, что могло потребоваться начинающему хакеру: браузер Tor, приложения для шифрования и даже для отправки спама и взлома электронной почты. Но по-настоящему ценной находкой стала программа для обмена текстовыми сообщениями.

В программе сохранилась беседа между Адамом Джонстоном и Карен Гальенн. В одном из сообщений Гальенн отправила Джонстону адрес, на что тот ответил: «Кажется, это очень близко к твоему дому». Криминалисты также обнаружили заявки на получение кредитных карт на имя Кайла Патрика, заключенного из Огайо.

Следователи изучили записи звонков Гальенн, которые Джонсон совершал, будучи в тюрьме. Объединив это с содержанием компьютеров, они получили картину преступления. Во время одного из звонков Гальенн объясняла, что получила от банка Chase отказ в выдаче карты, так как у заявителя не было хорошей кредитной истории. «Хорошо, я понял, — ответил ей Джонстон, — все решу. Не быстро, но наверняка». Спустя время пришла карта для Кайла Патрика, и Гальенн продиктовала ее номер сыну.

Прохладным ноябрьским днем, спустя четыре месяца после обнаружения компьютеров, следователи направились в дом Гальенн. Полицейские обыскали жилище, изъяли электронику и обнаружили кредитную карту на имя Кайла Патрика. Затем они уселись вместе с Гальенн и Джейсоном, братом Джонстона. Полицейский начал допрос и не церемонился при упоминании Джонстона. «В ходе расследования мы выяснили, что вы непосредственно помогали ему в осуществлении краж, — сказал он Гальенн. — Вы знали об этом?»

Она ответила отказом, пояснив, что Джонстон отправил ей кредитную карту, «пытаясь помочь»:

— Он там продает вещи, у него есть оборудование, гитары, все такое, — объяснила она. — Карта была единственным способом отправить мне немного вырученных денег.

— Все это прекрасно и благородно, — ответил полицейский, — но что насчет имени на карте: Кайл Патрик? Почему бы ему не использовать ваше настоящее имя?

— Он сказал, что лучше не оформлять карту на мое имя.

— И почему же?

Гальенн на секунду замолчала.

Она сказала, что Джонстон не вдавался в подробности. Гальенн отметила, что дала сыну имя соседа и его адрес, который использовался как место доставки почты. Когда пришла карта, она забрала ее оттуда.

— Сын сказал мне только «Не беспокойся об этом». Это все, что он когда-либо говорил. А что я должна была делать, когда он писал мне? Сказать «Не пиши мне больше»? Это же мой сын, в конце концов.

В процессе допроса следователи заходили все дальше.

— Какая самая серьезная причина, по которой у вас были неприятности? — спросил полицейский.

— Ее нет. У меня никогда не было неприятностей.

— Ни одного штрафа?

— Ни одного с тех пор, как мне исполнилось 16.

— Вы знаете, что такое кража личных данных и мошенничество?

— Да, знаю.

— Особенно когда речь идет о финансовых учреждениях?

— Да-да. Я знаю, что это очень плохо.

— Вы бы назвали это уголовным преступлением?

— Вероятно.

— Да. Он уже осужден пожизненно.

— Я знаю.

— Как думаете, вы сможете провести 18 месяцев в Мэрисвилле (город в Огайо, где находится женская тюрьма — прим. Newочём)?

— Я? Нет.

— Сколько вам лет?

— 54.

— Будет довольно сложно просидеть за решеткой полтора года, будучи в возрасте 54 лет, не находите?

Следователи пришли побеседовать с Джонстоном, который тем временем был перемещен на два часа к северо-востоку в исправительное учреждение Графтон, еще один объект тюремной системы Огайо. Но Джонстон отказывался говорить. Он сказал, что перед выдачей показаний он хочет получить «некоторые гарантии» касательно своей матери.

Следователи сказали, что они не могут их дать: она уже привлечена к уголовной ответственности. Когда Джонстон продолжал спрашивать, почему он должен сотрудничать, следователь ссылался на то, что он предал Гальенн.

«Она не могла поверить, — сказал он о матери Джонстона. — Она продолжала говорить: “Он никогда не причинит мне вреда и не подвергнет опасности”. Я говорю: “Мы сидим здесь, Карен. Очевидно, он это сделал. Он недостаточно заботится о том, чтобы защитить вас от опасности”».

Он сказал, что брат Джонстона — «тот, с которым ты так грубо разговариваешь по телефону все время», «кусок дерьма и мусор, по твоим же словам» — сидел там, ошеломленный, но «по крайней мере, ему хватило рассудка, чтобы не вовлекать в это дерьмо маму».

На допросе присутствовал государственный IT-специалист, ответственный за мониторинг сети исправительного отдела. Он сообщил Джонстону, что признание этого преступления положительно повлияет на судьбу Гальенн. «Это как жареная рыба, — сказал он. — Знаешь, как будто у тебя много рыбы, но в тебя уже не лезет, и ты решаешь не есть остальное. Заполни живот прокурора рыбой».

В конце концов Джонстон сломался и признался, хотя чувствовалось, что он сказал не все. Следователи заявили, что, по данным от анонимного источника, он действовал не один, а затем спросили, правда ли это. Джонстон поинтересовался, есть ли у них признание или улики от предполагаемого сообщника. Услышав отрицательный ответ, он сказал им: «Тогда я поднял их», имея в виду компьютеры в потолке.

Схема, которую использовал Джонстон, отличалась своей изобретательностью. Сначала он украл у RET3 некоторые компьютеры, которые Сприггс собрал для тюремного пользования. Когда Рэнди Кентербери незаметно покинул зону P3, Джонстон принес их и подключил к камере удаленного доступа. Он сказал, что «подобрал» пароль Кентербери, наблюдая за тем, как тот небрежно наклонялся и печатал. (Мейер говорит, что, по его мнению, Кентербери мог лично передать пароль, но никаких доказательств этому нет.)

Через удаленный доступ Джонстон проник в сеть тюремного персонала из ближайшего офиса, куда у него уже был пропуск. Никто из служащих, проходивших мимо, и глазом бы не моргнул, если бы заметил его здесь за работой. Джонстон сказал, что украл личную информацию заключенного из внутренней системы под названием DOTS. Эта информация была отредактирована, но он легко мог увидеть код страницы.

Как Джонстон сумел перенести компьютер из RET3 на P3? «На тележке», — рассказал он следователям.

Одна из обязанностей Джонстона в тюрьме включала в себя доставку средств гигиены для раздачи заключенным в зоне утилизации отходов. Чтобы добраться до P3, ему пришлось пройти через «аварийные ворота» — охраняемую зону, где был металлодетектор. Он сказал следователям, что засунул компьютеры в коробки со средствами гигиены.«Это выглядело вполне законно», — дополнил он и махнул рукой.

Трански, по словам Джонстона, он вообще не знал. Когда следователи спросили, участвовал ли в этом Сприггс, заключенный ответил, что им следует обратиться к нему самому. Сприггс отрицал какую-либо причастность. В окончательном государственном отчете он был записан как соучастник, но в офисе генерального инспектора мне позже сообщили, что Сприггс связан только с созданием компьютеров. Сам же он говорит, что не знал, для чего они были использованы.

Мошенничество было лишь частью схемы. Джонстон признался, что использовал функцию восстановления пароля, чтобы украсть другие административные сетевые логины (при этом он отрицал их использование). Он даже печатал свои собственные поддельные пропуска для доступа на объект. Однако Джонстон отметил, что применял их только для ускорения легальной работы.

Заключенный, втянутый в расследование, был уличен во владении флешкой с порно, в скачивании которого сознался Джонстон. Такая схема позволила загружать пиратские фильмы и порно, к которым в тюрьме можно было легко получить доступ. Но хакер был куда амбициознее: он сказал, что планировал обманом оформить возврат налогов, чтобы получить немного денег, но не зашел так далеко. Он не был «экспертом», по его же словам.

«Тем не менее, ты умен, — сказал ему один из следователей. — Очень умен». «Парни, если бы я был действительно умен, я бы не разговаривал с вами здесь и сейчас», — ответил Джонстон.

В августе я приехал к главному инспектору Мейеру в офис — это была высотка напротив администрации города Колумбус. В тот день у него в приемной почти никого не было.

У Мейера квадратная челюсть и коротко стриженные волосы. Если бы вы увидели такое лицо, листая каналы кабельного ТВ и наткнувшись на ток-шоу, то узнали бы в нем законника прежде, чем бы он сказал хоть слово. Мейер подвел меня к окну, и мы посмотрели на здание администрации, круглая крыша которого сверкала на солнце. Инспектор рассказывал, что иногда он принимает у себя иностранных гостей, и, объясняя кем работает, обычно шутит, что в прямом смысле слова «следит» за правительством.

«Никогда не перестаю удивляться», — сказал он, однако признал, что этот случай и реакция на него в СМИ были «довольно необычны». Главный инспектор засомневался: а стоит ли предоставлять пожизненно заключенным доступ к обучающим реабилитационным программам? Какой в этом смысл, если в итоге они не приносят никакой пользы экономике государства?

Последствия не заставили себя долго ждать. Многие работники, имеющие отношение к делу, либо ушли в отставку, либо были смещены со своих постов еще до выхода отчета о расследовании. Надзиратель сменил тюрьму на программу помощи людям с проблемами в развитии.

Кентербери теперь работает в программе по переработке отходов штата. После анализа отчета участникам преступления будут предъявлены обвинения: скорее всего, это будут Джонстон и, возможно, его мать. Мейер объяснил, что обвинения предъявлялись на основании якобы небрежности со стороны сотрудников, но в итоге вряд ли кого-то из них осудят.

В сентябре появилась новая информация, и двое заключенных, с которыми я общался, написали мне об этом по электронной почте. Они слышали, что в Мэрион поймали еще кого-то с незаконными флеш-накопителями — возможно, с программами для взлома. (Администрация тюрьмы никак это не прокомментировала.)

Джонстона, Сприггса и Трански выслали в другие исправительные учреждения. Конечно, перевод из Мэрион стал для Трански большой потерей. Он рассказывает, что когда его первый раз посадили, он общался с плохой компанией и сидел на наркотиках. Он не захотел вдаваться в подробности, но, согласно отчетам, он убил владельца компьютерной фирмы, в которой работал, и это стало частью странной серии преступлений в местной сфере промышленности. Через 10 лет заключения режим смягчили, и Трански перевели в Мэрион.

«Когда я приехал в исправительное учреждение Мэрион, вариантов полезной работы для человека, у которого много времени, практически не было», — писал Трански. В течение шести месяцев он ничем не занимался, а потом начал работать в только что созданной программе по переработке мусора. Он гордился, что о его работе рассказывали в местных новостях.

По словам Трански, он ничего не знал о компьютерах, спрятанных в потолке, хотя подозревал, что намечалось что-то нехорошее; повсюду висели красные флаги с надписью «Ленивые люди, работающие часами напролет». Трански проходил детектор лжи, и ничто не указало на его связь с преступлением. Однако это не особенно помогло: следователи обнаружили, что он пользовался компьютером Кентербери, а это было против правил — даже несмотря на то, что Трански использовал лишь мышку, изредка и под наблюдением.

Раньше программ, подобных тем, что запустили в Мэрион, не существовало. «Более того, не было никаких норм или протоколов, которые могли удовлетворить все наши потребности и с помощью которых можно было бы решить все вопросы и проблемы, — писал мне Трански. — Важно понимать, что «Зеленая инициатива» в Мэрион слишком быстро начала свою деятельность, и служба безопасности не успела предусмотреть все возможные нюансы». Может быть, все произошедшее — это просто неудачное стечение обстоятельств. По мнению Майкла Толберта, исследователя и автора отчета Министерства образования об электронике в тюрьмах, всегда есть риск набить шишек, «когда ты на пороге чего-то нового».

В письме, которым Трански поделился со мной, Джонстон извинялся за всю ту кашу, которую он заварил. «Я знаю, что сломал тебе жизнь, — писал он Стэну. — Прости меня. Когда-нибудь я найду способ все исправить».

Далее в письме Джонстон говорил о будущем. Он предлагал Трански попытаться попасть в исправительное учреждение Графтон, когда режим снова смягчится. Там, как и в Мэрион, есть отличные программы.

Оригинал: The Verge.

Автор: Колин Лехер.

Иллюстрации: Кэм Флойд.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Денис Руль, Анна Василенко, Мария Елистратова.

Редактировали: Слава Солнцева, Анна Небольсина, Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

Компьютерную программу со склонностью к геноциду мы с моим коллегой Джоном Миллером создали в кабинете Университета Карнеги-Меллон.

Это не входило в наши первоначальные планы. Мы не изучаем расы или войны. Мы пытались понять, как возникают примитивные формы сотрудничества. Для этого мы создали устройства, которые жили в воображаемом обществе, и заставили их играть друг с другом в одну известную игру. Она провоцирует сложное социальное поведение так же эффективно, как банановое пюре привлекает фруктовых мошек.

Игра называется «дилемма заключенного». Существует множество вариантов, но их суть одна: двум преступникам нужно решить, молчать или дать показания. Если оба дают показания, то оба получают серьезный срок. Если же они молчат, то избегают наказания. Но если один выбирает дать показания, а другой молчит, то в более выгодном положении оказывается тот, кто сдал своего напарника.

Эта игра достаточно неопределенная для политической философии, но строгость ее правил подходит для задания компьютерной симуляции. Как инструмент для математического анализа человеческого поведения это эквивалент наклонной плоскости для Галилея или росткам гороха для Менделя.

Присоединитесь ли вы к протесту или будете скромно стоять рядом? Будете ограничивать производство товаров, чтобы держать цены на высоком уровне, или собьете цену, чтобы заполнить весь рынок своими продуктами? Возьмете ли вы всю работу в исследовательской группе на себя или оставите ее другим?

Наша модель была проста. Компьютеры, разработанные для принятия решений и ограниченные в аргументации, играли в эту игру в виртуальном мире снова и снова. Мы были не предвзяты: награждали тех, чья стратегия работала, и наказывали тех, чья провалилась. Успешные стратегии передавались следующему поколению. Так мы в некоторой степени смоделировали культурную эволюцию и присущие ей изменения.

Также мы снабдили компьютеры простейшим языком, чтобы они могли думать на нем, и достаточными ресурсами, чтобы накапливать и использовать опыт. В каждом «поколении» два компьютера сражались друг с другом многократно. Так происходит и в жизни: взаимодействуя, мы постоянно принимаем решения и сталкиваемся с их последствиями. У нас была такая модель мира: два Робинзона Крузо соперничают между собой на необитаемом острове.

Когда мы запускали развитие этих маленьких обществ, то ожидали, что, согласно общему мнению, оптимальной стратегией для решения «дилеммы заключенного» будет принцип «око за око». Компьютер, который играет так, изначально склонен к сотрудничеству, однако мстит каждый раз, когда другой компьютер своим решением наносит ему вред. Око за око — это закон чести: относись к другим хорошо до тех пор, пока они не дадут тебе причину относиться плохо, и умей прощать.

Уже когда мы взглянули на результаты наших симуляций (стратегии в них могли развиваться в произвольном направлении), то увидели нечто совершенно иное. После хаоса на раннем этапе одна машина внезапно превзошла все остальные и захватила этот выдуманный мир на сотни поколений. Потом все так же внезапно рухнуло, и мир погрузился в хаос конфликтов, пока этот цикл не начался снова. Археологи подобного мира сделали бы вывод об эпохах процветания и кратких периодах упадка.

Вместо осмотрительного поведения и поступательного развития, которые понятны нам, в нашей модели общества начало происходить что-то бессмысленное и странное. Однажды вечером мы составили графики и поняли, в чем дело. Взяв за основу поведение игроков, машины-лидеры создали некое правило, с помощью которого они научились распознавать, копирует ли другой компьютер их действия.

Поначалу компьютеры давали другой машине определенный паттерн (например,«сотрудничество, отказ, отказ, сотрудничество, отказ, сотрудничество»). Если их оппонент ответил сотрудничеством на сотрудничество и отказом на отказ, то компьютеры переключались в режим постоянного сотрудничества. Так оба компьютера получали выгоду.

Горе тем, кто не понял, как это работает. За любое отклонение от ожидаемой последовательности ответов оппоненту объявлялась тотальная война. Такая реакция похожа на атаку цифрового террориста-смертника: она приводила к уничтожению обоих машин.

Так как последовательность ответов слишком сложно обнаружить случайно, потомки главенствующих машин — единственные, кто получал выгоду от бескорыстного сотрудничества в дальнейшем. Все остальные уничтожались, включая тех, кто использовал стратегию «око за око». Так продолжалось до тех пор, пока не накапливалось достаточно ошибок в правилах предыдущего поколения.

Из-за ошибок в правилах одна главенствующая машина больше не могла распознать другую. Они стали уничтожать друг друга так же, как делали это раньше с машинами-чужаками. Все это напоминает аутоиммунное заболевание в масштабах популяции.

Пока правила работали, мы обозначали их как «шибболеты» по названию племенного геноцида, упомянутого в Ветхом Завете (Книга Судей Израилевых):

И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «Позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: «Не Ефремлянин ли ты?» Он говорил: «Нет». Они говорили ему: «Скажи “шибболет”», а он говорил: «Сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, заколали у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи.

Шибболеты — распространенное явление в человеческой культуре вообще и в конфликтах в частности. Во время Гражданской войны в Финляндии тех, кто не мог верно произнести «yksi» («один»), определяли как русских. Туристы в центре Манхэттена сразу же выдают себя, если произносят название улицы Хаустон-стрит как Хьюстон — город в Техасе (в английском языке эти слова пишутся одинаково — прим. Newочём).

В нашем случае компьютеры использовали шибболеты для контроля за населением настолько эффективно, что неугодные выжить не могли. Даже после завершения эры прах наследовали не кто иные, как их потомки. Слепая рука эволюции нашла простое, хотя и чрезвычайно жестокое решение.

Социальная обстановка была неблагоприятной. Мы снабдили компьютеры ограниченным количеством ресурсов для решения задачи. Как два полностью беспристрастных механизма ведут себя во время конфликта, если каждый из них осознает факт беспристрастности другого? По своей природе два рациональных существа, столкнувшись с одной и той же проблемой, будут действовать одинаково. Учитывая это, каждый из них решит сотрудничать, но отнюдь не из альтруистических побуждений. Каждый из компьютеров понимает, что если он выберет обман, то же сделает и другой. И пострадают оба.

Все многообразие можно ограничить двумя полюсами. На одном из них стоят наши компьютеры для минимальных вычислений. Они выступают как исходные пункты для развития культуры, которая, как выяснилось, в конечном счете сводится к жестокому трайбализму (замкнутость и враждебность группы по отношению к окружающим — прим. Newочём). На другом полюсе находится неизбежное взаимодействие абсолютно здравомыслящих участников.

Если люди крайне рассудительны или, по крайней мере, находятся на пути к этому, то есть повод для оптимизма. Возможно, Фрэнсис Фукуяма думал так же, когда в 1992 году публиковал свою теорию о конце истории. И хотя истоки доводов Фукуямы можно найти в работах немецких философов 19 века вроде Фридриха Ницше и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, мы сформулируем их так: «Достаточно сложная модель человеческой жизни окончится в рациональном, либерально-демократическом и капиталистическом строе, который будет противостоять отдельным группам врагов».

В своих рассуждениях Фукуяма опирался не только на философские размышления, но и на анализ актуальных событий: падение коммунистического режима, развитие радио и телевидения, открытие границ и стремительное повышение уровня цен на бирже.

Сегодня сочинение Фукуямы выглядит как памятник мечтам предыдущего поколения (одна из глав книги называлась «Победа видеомагнитофона»). Сейчас культуры развиваются, но гармонии в этом, кажется, нет. Хаос 21 века очень напоминает это искусственное моделирование. Спустя два десятилетия после терактов 11 сентября даже западные либеральные демократии готовы рассмотреть негативные модели человеческого поведения и учесть намного более пессимистичные, чем Фукуяма.

Один из этих ученых — Карл Шмитт. Он считал, что элемент обсуждения в демократии — лишь прикрытие для более авторитарных форм правления. Похоже мыслит и Роберт Майклс. В своих работах по политическому неравенству он рассматривает демократию как временный этап эволюции общества, которая приведет к правлению небольшой элитарной группы людей.

Интеллектуалы разных политических взглядов все яснее видят, что сама возможность рационального политического порядка — это фантазия. Шибболеты начинают выполнять свои обязанности, чтобы определять расовые, национальные и религиозные ограничения, поэтому снова становятся неустранимыми чертами политической жизни.

Между этими взглядами, равно как и между соответствующими компьютерными симуляциями, лежит непреодолимая пропасть. Искусственные модели примитивны, жестоки и далеки от рациональности. Эти агенты созданы мной и Джоном Миллером как настроенные на сотрудничество рационалисты, которые, по мнению Фукуямы, ждут нас в конце истории. Как бы то ни было, эти модели внушают оптимизм.

Ученые, связанные с Институтом по изучению машинного интеллекта (Machine Intelligence Research Institute — MIRI) в Беркли, исследовали поведение рациональных, но ограниченных в ресурсах моделей, способных прочесть исходный код друг друга.

На первый взгляд, подобная прозрачность должна разрешить вопрос сотрудничества: если я могу предсказать поведение оппонента на основе его исходного кода, вероятно, я решу, что жульничество не оправдывает себя. Но что, если код моего противника сможет спрогнозировать мою симуляцию, мое поведение и попытается воспользоваться этим знанием? Без идеально симметричной рациональности эта проблема ведет к крайним искажениям мысли.

Некоторые модели «бестиария» MIRI могут напомнить ваших знакомых. К примеру, бот-кооператор (CliqueBot) просто сотрудничает со всеми, кто наделен тем же исходным кодом. Его доверия заслуживают лишь те, чей код слово в слово совпадает с его программой. Напротив, бот-беспристрастность (FairBot) игнорирует внешние различия и смотрит глубже, чтобы убедиться в готовности оппонента к сотрудничеству. Он считает так: «Если я докажу, что противник будет сотрудничать со мной, то я тоже буду».

Как же эти машины ладят друг с другом? В то время как полноценное решение представляет собой парадокс регресса, исследования по прогнозированию машинного поведения в дилемме заключенного несколько утешают. Оказывается, что что сотрудничество хотя бы возможно, даже среди ограниченных в ресурсах игроков.

Например, бот-беспристрастность распознает других таких ботов, даже если их исходный код отличается, поэтому разнообразие и кооперация достижимы, по крайней мере, если интеллект достаточно высок.

Даже склонные к геноциду модели крайнего полюса жестокости могут обнадежить. Они появились из глубин микросхемы и были смоделированы на сверхмощном компьютере в Техасе. У них не было биологического оправдания. Возможно, и нам не стоит искать оправданий.

Если поведение настолько всеобще, что отразилось и на компьютерных симуляциях, то нам стоит не бояться и идеализировать, а «лечить» его, как мы поступаем с онкологией или гриппом.

Что если мы воспринимали бы трайбализм как естественный сбой любой когнитивной системы, кремниевой или углеродной? Воспринимали бы в качестве универсальной истины или неизбежного греха, а как нечто преодолимое?

Саймон ДеДео — доцент Университета Карнеги Меллона, где он возглавляет Лабораторию общественного мнения, и внештатный профессор Института Санта-Фе.

Автор благодарит Институт имени Алана Тьюринга за оказанное гостеприимство летом, когда была написана эта статья.

Оригинал: Nautilus.

Автор: Саймон ДеДео.

Переводили: Варвара Васильева, Вероника Чупрова, Анна Василенко.

Редактировал: Сергей Разумов.

Мне приходилось слышать, что в будущем компьютеры с искусственным интеллектом станут настолько умнее человека, что лишат нас рабочих мест и ресурсов, и в итоге человечеству придет конец. Но так ли это? Подобный вопрос мне задают каждый раз, когда я читаю лекции об ИИ.

Вопрошающие при этом серьезны как никогда, их беспокойство отчасти связано с тревогами некоторых экспертов, которых терзает тот же самый вопрос. К их числу относятся умнейшие из наших современников — Стивен Хокинг, Илон Маск, Макс Тегмарк, Сэм Харрис и Билл Гейтс.

Все они допускают возможность подобного сценария. На состоявшейся недавно конференции по ИИ коллегия из девяти наиболее просвещенных гуру в этой области пришла к единодушному заключению, что создание сверхчеловеческого интеллекта неминуемо и уже не за горами.

И всё же сценарий порабощения человечества искусственным интеллектом основывается на пяти допущениях, которые при более внимательном рассмотрении оказываются бездоказательными. Эти утверждения могут быть истинными в будущем, но на сегодняшний день ничем не подтверждены. Вот они:

1. Искусственный интеллект уже становится умнее человеческого разума, причем этот процесс носит экспоненциальный характер.

2. Мы разработаем ИИ общего назначения, схожий с нашим.

3. Мы можем создать человеческий интеллект из кремния.

4. Интеллект может быть безграничен.

5. Создание грандиозного сверхинтеллекта разрешит большинство наших проблем.

В противовес этим ортодоксальным постулатам я могу привести следующую доказанную ересь:

1. Интеллект не одномерен, поэтому «умнее человека» — бессмысленное понятие.

2. Люди не наделены разумом общего назначения, что не грозит и искусственному интеллекту.

3. Соперничество между человеком и компьютером будет ограничено затратами.

4. Интеллект не безграничен.

5. Создание ИИ — лишь часть прогресса.

Если вера в порабощение человека искусственным интеллектом базируется на пяти безосновательных допущениях, то эта идея в большей мере схожа с религиозными верованиями — мифами. В следующих главах я дополню мои контраргументы фактами и докажу, что сверхчеловеческий искусственный интеллект и в самом деле не более, чем миф.

1.

Наиболее распространенное заблуждение об ИИ исходит из не менее популярного мнения о естественном интеллекте, будто он одномерен. В точных науках многие изображают интеллект так, как Ник Бостром в своей книге «Сверхразум» — буквально в виде одномерного линейного графика с растущей амплитудой.

На одном конце расположены существа с наиболее низким уровнем интеллекта, к примеру, маленькие животные, а на другом — гении, словно уровень интеллекта ничем не отличается от уровня звука, измеряемого в децибелах. Конечно, в таком случае легко представить дальнейшее увеличение, при котором уровень интеллекта превышает самую высокую отметку графика и даже выходит за его пределы.

Такая модель топологически эквивалентна лестнице, на ступенях которой уровни интеллекта расставлены в порядке возрастания. Менее разумные животные занимают нижние ступени лестницы, а искусственный интеллект более высокого уровня будет неизбежно располагаться над нами. Временные рамки того, когда это случится, не играют роли. Куда важнее сами ступени иерархии — метрики растущего интеллекта.

Проблема этой модели заключается в том, что она мифична, как и модель эволюционной лестницы. До дарвинизма живая природа представлялась лестницей живых существ, где человек занимал ступень над более примитивными животными.

И даже после Дарвина одним из наиболее распространенных понятий остается лестница эволюции. Она демонстрирует превращение рыб в рептилий, их — в млекопитающих, приматов в человека. При этом каждое следующее существо более развитое (и разумеется, более разумное), чем его предшественник. Так лестница интеллекта коррелирует с лестницей мироздания. Однако обе модели отражают совершенно антинаучные взгляды.

Более точной схемой для природной эволюции был бы диск, расходящийся наружу, как на изображении выше. Впервые такое строение было разработано Дэвидом Хиллисом из Техасского университета, он сделал это на основании ДНК. Эта генеалогическая мандала начинается в центре с самых примитивных форм жизни, а затем разветвляется наружу. Время идет вперед, поэтому наиболее поздние формы жизни располагаются по периметру круга.

Это изображение подчеркивает не поддающийся оценке факт об эволюции фундаментального значения — все живые существа эволюционировали в равной степени. Человек располагается на внешней части диска наравне с тараканами, моллюсками, папоротниками, лисами и бактериями.

Все без исключения виды прошли неразрывную цепочку успешного воспроизводства длиной в три миллиарда лет, а значит, бактерии и тараканы так же высоко эволюционировали, как и человек. Нет никакой лестницы.

Аналогично, что нет никакой лестницы интеллекта. Интеллект не одномерен. Это комплекс различных видов и способов познания, каждый из которых непрерывен. Давайте выполним простое упражнение по измерению интеллекта у животных. Если бы интеллект был одномерен, мы без труда расположили бы в порядке возрастания интеллекта попугая, дельфина, лошадь, белку, осьминога, голубого кита, кошку и гориллу.

Сейчас нет научного доказательства существования такой последовательности. Причиной тому может быть отсутствие различий между уровнем интеллекта тех или иных животных, но это так же необоснованно.

Зоология богата примерами ярких различий в мышлении животных. Может быть, все животные наделены интеллектом «общего назначения»? Возможно, но у нас нет единого инструмента для измерения такого вида интеллекта. Однако у нас есть множество систем измерения для разных видов познания.

Вместо единой линии децибелов правильнее было бы изображать интеллект в виде схемы вероятностного пространства, как в визуализации возможных форм, которая была создана алгоритмом Ричарда Докинза. Интеллект — это комбинаторный континуум. Множество узлов, каждый из которых — континуум, создают комплекс колоссального многообразия в множестве измерений. Одни разновидности интеллекта могут быть очень сложными, с большим набором суб-узлов мышления. Другие — проще, но экстремальнее, они достигают крайней точки пространства.

Эти комплексы, которые означают для нас различные разновидности интеллекта, можно воспринимать как симфонии, исполненные на разных видах музыкальных инструментов. Они отличаются не только громкостью, но и мелодией, окраской, темпом, и т. д. Можно воспринимать их как экосистему. В этом смысле различные компоненты узлов мышления взаимозависимы и создаются друг из друга.

Как говорил Марвин Минский, человеческое сознание — это общество разума. Наше мышление — полноценная экосистема. Наш мозг обладает множеством способов познания, которые выполняют разные мыслительные функции: дедукция, индукция, эмоциональный интеллект, абстрактное и пространственное мышление, краткосрочная и долгосрочная память.

Вся нервная система человека представляет собой часть мозга с собственным уровнем познания. На самом деле процесс мышления осуществляется не мозгом, а всем телом человека.

Все разновидности мышления различаются как между видами, так и между представителями одного вида. Белка может годами помнить точное местоположение нескольких тысяч желудей, что для человека совершенно непостижимо. В этом виде мышления люди уступают белкам. Разум белки представляет собой сочетание этой суперспособности с другими формами интеллекта, в которых человек превосходит белку. В царстве животных можно найти множество примеров превосходства отдельных форм животного интеллекта над человеческим.

Такая же ситуация сложилась с искусственным интеллектом, который в некоторых областях уже превосходит человеческий. Любой калькулятор — гений математики, а память поисковика Google уже в некотором смысле лучше нашей собственной.

Некоторые ИИ совершают такую мыслительную деятельность, на которую мы не способны. Запомнить каждое слово на шести миллиардах веб-страниц — непосильная задача для человека и пустяк для поисковых систем. В будущем мы создадим совершенно новые способы мышления, не доступные человеку и не существующие в природе.

Изобретатели летательных аппаратов вдохновлялись естественным полетом — взмахами крыльев. Однако позже было придумано неподвижное крыло с прикрепленными к нему пропеллерами, и это был совершенно новый, не встречающийся в природе принцип полета.

Так мы изобретаем новые способы мышления, на которые не способен ни один биологический вид. Скорее всего, это будут принципы, применимые только к узкоспециализированным задачам: например, новые логические построения, которые нужны только в статистике и теории вероятностей.

Новый вид мышления поможет решить проблемы, с которыми человеческому разуму не удается справиться. Некоторые из сложнейших вопросов бизнеса и науки требуют двухступенчатого решения. Первый этап — изобрести новый способ естественного мышления. Второй — приступить к поиску ответов вместе с ИИ.

Люди начнут считать ИИ умнее себя, если с его помощью удастся решить ранее неразрешимые проблемы. На самом деле, мышление ИИ не лучше нашего, оно просто иное. Я считаю, что основная польза искусственного интеллекта в том, что он способен мыслить как чужак, и эта чуждость — главное его достоинство.

Более того, мы создадим комплексные «сообщества» ИИ с различными образами мышления. Они будут настолько сложны, что смогут решать проблемы, с которыми мы справиться не в силах. Потому некоторые люди ошибочно решат, что комплексы ИИ разумнее людей. Но ведь мы не считаем, что поисковая система Google умнее человека, хотя его память лучше нашей.

Вероятно, эти комплексы искусственных интеллектов превзойдут нас во многих сферах, но ни один из них не превзойдет человека сразу везде. Похожая ситуация сложилась с нашей физической силой. Прошло двести лет после индустриальной революции, и ни одна машина не стала сильнее среднего человека по всем показателям, хотя машины как класс значительно превосходят человека в скорости бега, подъеме тяжестей, точности разреза и других видах деятельности.

Несмотря на усложнение структуры ИИ, измерить ее методами современной науки невозможно. У нас нет инструментов, чтобы определить, что сложнее — огурец или Boeing 747, как нет и способов измерить отличия в их сложности. Именно поэтому у нас до сих пор нет точных критериев интеллектуальных возможностей.

Со временем станет все труднее установить, что сложнее, и, соответственно, умнее: интеллект А или интеллект Б. Существует множество неизученных сфер мыслительной деятельности, и главным образом, это мешает нам понять, что разум не одномерен.

2.

Второе заблуждение относительно человеческого ума заключается в том, что мы убеждены, будто наш разум носит универсальный характер. Эта распространенная уверенность влияет на то, каким путем мы идем к созданию общего искусственного интеллекта (AGI), идею которого однажды провозгласили ИИ-специалисты.

Однако, если мы представляем ум как обширное пространство возможностей, нельзя говорить о состоянии общего назначения. Человеческий разум не занимает какое-то абстрактное центральное место, а вокруг него не вращаются остальные специализированные виды разума.

Скорее, человеческий интеллект представляет собой чрезвычайно специфический тип интеллекта, который миллионы лет эволюционировал для выживания нашего вида на этой планете. Если бы мы захотели расположить наш интеллект среди всех остальных возможных видов разума, он оказался бы где-нибудь в уголке — как и сам наш мир, ютящийся на краю огромной галактики.

Конечно, мы можем представить себе, а иногда и изобрести некий вид мышления, похожий по своим характеристикам на швейцарский нож. Он вроде бы и справляется со многими задачами, но не на ура.

Туда же можно отнести и техническое правило, которому должны подчиняться все вещи, вне зависимости от того, были они созданы намеренно или появились на свет естественным путем: «Невозможно оптимизировать все измерения. Можно лишь находить компромиссы. Универсальный многофункциональный аппарат не может превзойти в производительности специализированные функции».

Сознание модели «сделай все» не может работать наравне со специализированными исполнителями конкретных задач. Поскольку мы считаем свое сознание универсальным механизмом, мы верим, что познание не должно быть основано на компромиссе и что есть возможность изобрести искусственный интеллект, демонстрирующий максимальную степень эффективности во всех видах мышления.

Однако я не вижу никаких доказательств этому утверждению. Мы просто-напросто еще не создали достаточное число разновидностей сознания, которые позволили бы нам увидеть полную картину (а пока предпочитаем не рассматривать сознание животных через призму одного параметра как отдельный тип мышления с переменной амплитудой).

3.

Отчасти эта убежденность, что наше мышление носит максимально универсальный характер, проистекает из концепции универсального вычисления. Это предположение в 1950 году назвали тезисом Чёрча-Тьюринга. Он гласит, что все вычисления, удовлетворяющие определенным параметрам, являются равноценными.

Таким образом, существует универсальная для всех вычислений база. Вне зависимости от того, производится ли расчет с помощью одной машины с множеством быстрых механизмов, машиной с менее высокой производительностью или даже в биологическом мозгу — речь идет об одном и том же логическом процессе. Это, в свою очередь, означает, что мы можем имитировать любой вычислительный процесс (мышление) с помощью любой машины, которая может совершать «универсальные» вычисления.

С помощью этого принципа сторонники сингулярности обосновывают свои ожидания, будто мы сможем спроектировать работающий на кремниевой основе искусственный мозг, способный вместить в себя человеческое сознание, будто мы сможем создать искусственный интеллект, который будет мыслить так же, как человек, но в разы эффективнее. К этим надеждам следует относиться с известной долей скепсиса, поскольку в их основе лежит неправильная интерпретация тезиса Чёрча-Тьюринга.

Исходное положение этой теории гласит: «В условиях безграничной памяти и времени все вычисления равноценны». Проблема заключается в том, что в реальности ни один компьютер не обладает характеристиками бесконечной памяти или времени. Когда вы производите вычисления в реальном мире, компонент времени чрезвычайно важен, вплоть до того, что зачастую речь идет о жизни и смерти.

Да, все типы мышления равны, если исключить временной аспект. Да, можно имитировать процесс присущего человеку мышления в любой матрице, если вы решаете игнорировать время или действующие в реальности ограничения свободного пространства и памяти.

Однако если включить в это уравнение переменную времени, придется существенно изменить формулировку принципа: «Две вычислительных системы, функционирующие на радикально разных платформах, не будут производить равноценные вычисления в режиме реального времени».

Этот принцип можно переформулировать так: «Единственный метод получить равноценные способы мышления — осуществлять их на одной и той же основе. Физический носитель, на котором вы производите ваши вычисления — особенно по мере возрастания степени их сложности — существенно влияет на тип мышления в условиях реального времени».

Продолжая логическую цепочку, предположу, что единственный метод создания максимально близкого к человеческому типа мышления — это производство вычислений при помощи материи, максимально напоминающей наше серое вещество.

Значит, можно также предположить, что объемный, сложный искусственный интеллект, созданный на основе сухого кремния, будет порождать неповоротливые, сложные и не похожие на человеческий типы мышления. Если можно было бы создать искусственный интеллект, работающий на влажном веществе с использованием искусственных нейронов наподобие человеческих, мыслительный процесс такого ИИ был бы намного ближе к нашему.

Преимущества такой «влажной» системы пропорциональны близости используемых физических носителей к человеческим. Создание подобного вещества потребовало бы огромных материальных затрат, чтобы добиться уровня, хотя бы схожего с тем, что присуще нам от природы. А нового человека мы можем создать и так — стоит лишь подождать 9 месяцев.

Кроме того, как упоминалось ранее, мы думаем всем своим существом, а не одним лишь сознанием. Современная наука располагает большим количеством данных относительно того, как наша нервная система влияет на «рациональный» процесс принятия решения, предсказывает и адаптируется. Чем детальнее мы рассматриваем систему человеческого организма, тем тщательнее мы сможем впоследствии воссоздать ее. Искусственный интеллект, оперирующий на радикально отличающемся от нашего веществе (сухой кремний вместо влажного углерода), будет и мыслить по-другому.

Я не думаю, что эта особенность скорее «не баг, а фича». Как я утверждал во втором пункте этой статьи, отличия в мыслительном процессе ИИ выступают его основным преимуществом. Вот еще одна причина, почему было бы ошибочно говорить, что он «умнее, чем человеческий мозг».

4.

В центре концепции сверхчеловеческого разума — и в особенности теории о постоянном самосовершенствовании подобного ИИ — лежит искренняя вера в безграничность интеллекта. Я не обнаружил никаких доказательств этого утверждения.

Опять же, ошибочное восприятие интеллекта как системы, определяемой лишь одним измерением, способствует распространению этого утверждения, но мы должны понимать, что оно остается голословным. Во вселенной нет бесконечных физических измерений — по крайней мере, науке они пока неизвестны.

Температура не бесконечна — есть минимальные и максимальные показатели холода и теплоты. Пространство и время тоже не безграничны, как и скорость. Возможно, бесконечной можно назвать числовую ось, но все другие физические параметры имеют свои лимиты. Разумеется, сам разум тоже конечен.

Возникает вопрос: где лежат пределы интеллекта? Мы привыкли верить, что лимит где-то далеко, настолько же “выше” нас, насколько мы “выше” муравьёв. Если оставить в стороне нерешенную проблему одномерности, как мы можем доказать, что до сих пор не достигли лимита? Почему мы не можем быть венцом творения? А может, мы почти достигли пределов человеческих возможностей? Почему мы верим, что интеллект — это бесконечно развивающееся понятие?

Лучше воспринимать наш интеллект как одну из разновидностей огромного количества типов мышления. Хотя каждое измерение познания и вычисления имеет предел, если есть сотни измерений, то существуют бесчисленные разновидности разума, но ни одна из них не бесконечна в любом измерении.

По мере того, как мы создаем или встречаемся с этими бесчисленными вариациями на тему сознания, мы можем воспринимать их как превосходящие наши способности. В моей последней книге «Неизбежное» я набросал список некоторых из этих разновидностей, которые уступают нам по тем или иным параметрам. Далее я приведу часть этого списка:

– разум, максимально близкий к человеческому, но обладающий более высокой скоростью реакции (самый простой искусственный интеллект);

– очень медлительный разум, основными компонентами которого являются обширное пространство для хранения информации и память;

– универсальный интеллект, состоящий из миллионов действующих в унисон индивидуальных сознаний;

– коллективный разум, состоящий из большого количества чрезвычайно производительных интеллектов, не осознающих, что они являются единым целым;

– борговский суперразум (раса киборгов с коллективным разумом, пытающихся ассимилировать в свой коллектив все живое из сериала Star Trek — прим. Newочём) — множество высокофункциональных интеллектов, четко осознающих, что они — одно целое;

– рассудок, созданный с целью развивать персональное сознание носителя, но непригодный для кого-либо еще;

– рассудок, способный представлять себе более сложный разум, но не способный создать его;

– рассудок, способный однажды успешно создать более сложный разум;

– рассудок, способный создать более сложный разум, который, в свою очередь, сможет создать еще более сложный разум, и т. д.;

– рассудок, обладающий оперативным доступом к своему исходному коду (может в любое время изменять особенности своего функционирования);

– суперлогичный рассудок, лишенный способности испытывать эмоции;

– стандартный разум, направленный на решение поставленных задач, но неспособный к самоанализу;

– разум, способный к самоанализу, но не умеющий решать поставленные перед ним задачи;

– разум, чье становление занимает длительный период времени, нуждающийся в разуме-защитнике;

– исключительно медленный разум, рассредоточенный по обширному физическому пространству, который кажется «невидимым» для форм сознания, которые реагируют быстрее;

– разум, способный быстро и многократно воспроизводить свои копии;

– разум, способный воспроизводить свои копии и оставаться с ними одним целым;

– разум, способный достичь бессмертия за счет перемещения с носителя на носитель;

– быстрый, динамичный разум, способный изменять процесс и характер мышления;

– нано-разум, самая маленькая самостоятельная единица (по размеру и выделяемой энергии), способная к самоанализу;

– разум, специализирующийся в создании сценариев и прогнозировании;

– разум, который никогда ничего не забывает, включая неверную информацию;

– наполовину машина, наполовину животное;

– наполовину машина, наполовину андрогинный киборг;

– разум, использующий в своей работе непонятный для нас количественный анализ.

Сегодня некоторые называют каждую из перечисленных разновидностей мышления сверхчеловеческим ИИ, однако в будущем разнообразие и чужеродность этих форм разума заставит нас обратиться к новым словарям и детально изучить тему мышления и разумности.

К тому же приверженцы идеи о сверхчеловеческом ИИ предполагают, что уровень его умственных способностей будет расти по экспоненте (хотя у них до сих пор нет системы для оценки этого уровня). Возможно, они верят, что процесс экспоненциального развития происходит уже сейчас.

Так или иначе, сегодня нет никаких свидетельств такого роста, как ни измеряй. Иначе это означало бы, что умственные способности ИИ удваиваются в течение определенного промежутка времени.

Где подтверждение этому? Единственное, что сейчас растет по экспоненте — это вложения в индустрию ИИ. Но отдачу от этих инвестиций не получается описать законом Мура. ИИ не становится в два раза умнее ни за три года, ни даже за десять лет.

Я спрашивал многих экспертов в области ИИ, но все соглашались, что у нас нет критериев разумности. Когда я спросил Рэя Курцвейла, настоящего волшебника экспонент, где найти свидетельства экспоненциального развития ИИ, он написал мне, что развитие ИИ — не взрывной, а постепенный процесс.

«Чтобы добавить новый уровень в иерархию требуется как экспоненциальный рост вычислительной способности, так и увеличение сложности алгоритма … Таким образом, стоит ожидать линейного увеличения количества условных уровней, поскольку для появления каждого из них требуется экспоненциальный рост наших собственных возможностей. Нам осталось не так уж и много уровней сложности для достижения ИИ способностей неокортекса (основная часть коры человеческого мозга, которая отвечает за высшие нервные функции — прим. Newoчём), поэтому я по-прежнему считаю верными свои предположения насчет 2029-го года».

Кажется, Рэй говорит о том, что не сила искусственного интеллекта растет по экспоненте, а усилия по ее созданию, в то время как их результат каждый раз просто увеличивается на одну ступень. Это почти противоположно гипотезе о взрывном росте интеллекта. В будущем это может измениться, но сегодня ИИ явно не растет экспоненциально.

Поэтому когда мы представляем «бум искусственного интеллекта», мы должны представлять его не как лавину, а скорее как расщепление на множество новых разновидностей. Результатом технологического прогресса, вероятнее всего, станет не суперчеловек, но сверхчеловек. За пределами наших знаний, но не обязательно «выше» них.

5.

Еще один принимаемый на веру, но практически не подкрепленный доказательствами миф о порабощении сверхинтеллектом гласит, что близкий к бесконечному интеллект сможет быстро разрешить все наши проблемы.

Многие сторонники молниеносного развития ИИ ожидают, что тот породит бум прогресса. Я называю веру в это «размышлизмом» (thinkism, термин переведен Вячеславом Головановым — прим. Newочём). Данный подход основывается на убежденности в том, что прогрессу препятствует лишь недостаточный уровень мышления или интеллекта. (Также отмечу, что вера в ИИ как панацею от всех бед свойственна по большей части людям, которые сами любят размышлять.)

Давайте рассмотрим вопрос победы над раком или продления жизни. Это проблемы, которые нельзя решить одними размышлениями. Никакой объем размышлизма не способен выяснить, как стареют клетки или как укорачиваются теломеры. Никакой интеллект, независимо от своей крутости, не сможет понять, как работает человеческое тело, просто прочитав всю известную научную литературу в мире и проанализировав ее.

Сверх-ИИ не сможет просто поразмышлять обо всех текущих и прошлых экспериментах по расщеплению атомного ядра, а через день придумать готовый рецепт термоядерного синтеза. Чтобы прийти от непонимания к пониманию каких-либо предмета, нужно нечто большее, чем просто размышление.

В реальности существует масса экспериментов, каждый из которых дает целую кучу противоречивых данных и требует дальнейших экспериментов для формирования правильной рабочей гипотезы. Одно лишь обдумывание возможных результатов не даст правильных данных на выходе.

Мышление (интеллект) — это только часть инструмента науки. Скорее всего, лишь небольшая часть. Например, у нас просто недостаточно данных, чтобы приблизиться к решению проблемы смерти. В случае работы с живыми организмами большинство этих экспериментов занимают время. Медленный метаболизм клетки не может ускориться. Нужны годы, месяцы или, по крайней мере, дни, чтобы получить результаты.

Если мы хотим знать, что происходит с субатомными частицами, недостаточно просто думать о них. Мы должны построить очень большие, очень сложные, очень мудреные физические модели, чтобы это выяснить. Даже если самые умные физики станут в тысячу раз умнее, чем сейчас, они не узнают ничего нового без коллайдера.

Нет никаких сомнений в том, что сверх-ИИ может форсировать процесс развития науки. Мы можем создать компьютерные модели атомов или клеток, можем ускорить их во многих аспектах, но есть проблемы, которые препятствуют симуляции в достижении мгновенного прогресса.

Стоит помнить, что симуляции и модели могут исследоваться быстрее, чем их субъекты, лишь потому, что они отбрасывают те или иные переменные. В этом и состоит сама суть моделирования. Также важно отметить, что для проверки, изучения и утверждения таких моделей нужно много времени, чтобы они соответствовали уровню своих субъектов. Проверку опытом нельзя ускорить.

Упрощенные версии в симуляции полезны для поиска самых перспективных путей ускорения прогресса. Но в реальности нет ничего лишнего, всё имеет значение в некоторой степени — это одно большое определение действительности. Поскольку модели и симуляции становятся все более и более подробными, исследователи сталкиваются с тем, что реальность работает быстрее, чем ее стопроцентная симуляция.

Вот еще одно определение реальности: самая быстро функционирующая версия всех возможных деталей и степеней свободы. Если бы вы смогли смоделировать все молекулы в клетке и все клетки в организме человека, эта модель не стала бы работать так же быстро, как и человеческое тело. Независимо от того, как вдумчиво вы разрабатывали такую модель, вам все равно нужно будет потратить время на проведение экспериментов, и не имеет значения, будет это реальная система или симуляция.

Чтобы приносить пользу, искусственный интеллект должен быть внедрен в мир, а в этом мире необходимый темп инноваций меняется довольно быстро. Без первых экспериментов, прототипов, ошибок и вовлечения в реальность интеллект может мыслить, но не даст результатов. Он не совершит никаких сиюминутных открытий ни через секунду, ни через час, ни через год после того, как его назовут «умнее человека».

Появляется ИИ. Конечно, скорость открытий будет ускоряться по мере усложнения этого ИИ, отчасти потому, что инородный искусственный интеллект будет задавать вопросы, которые ни один человек не задаст, но даже очень мощный (по сравнению с нами) интеллект не гарантирует немедленного прогресса. Чтобы решить проблемы, нужно гораздо больше, чем просто интеллект.

Проблемы рака и продолжительности жизни — не единственные из тех, которые интеллект сам по себе не способен решить. Среди сторонников идеи технологической сингулярности распространено заблуждение: если мы создадим ИИ, который будет умнее людей, то он внезапно начнёт развиваться и создаст еще более разумный ИИ.

Новый искусственный интеллект будет думать глубже и изобретет что-то еще более умное, и так до тех пор, пока не будет изобретено нечто богоподобное. Нет ни одного доказательства, что одних размышлений достаточно для создания новых уровней интеллекта. Этот вид размышлизма основан на вере.

Однако есть множество доказательств тому, что для изобретения нового эффективного интеллекта нужны не только мысленные усилия, но и эксперименты, данные, сложные вопросы, пробы и ошибки.

Я понимаю, что могу заблуждаться. Пока мы находимся на раннем этапе. Возможно, мы откроем универсальную шкалу интеллекта или его бесконечность во всех смыслах. Вероятность технологической сингулярности есть, ведь мы очень мало знаем о том, что интеллект и самосознание из себя представляют. По-моему, все указывает на то, что это маловероятно, но шанс все таки есть.

Тем не менее, я поддерживаю более широкие цели OpenAI: мы должны разработать дружественный ИИ и выяснить, как наделить его ценностями, которые воспроизводятся сами по себе и совпадают с нашими.

Есть вероятность, что сверхчеловеческий ИИ в долгосрочной перспективе может быть вреден, но эта мысль основана на неполных доказательствах, и ее не стоит воспринимать всерьез, когда дело касается науки, политики или прогресса.

Падение астероида на Землю может уничтожить нас, вероятность такого исхода существует (это подтверждает Фонд B612), но нам не следует учитывать такой исход в вопросах глобального потепления, космических путешествий или планировки городов.

Имеющиеся доказательства указывают на то, что, скорее всего, ИИ не будет сверхчеловеческим. Он будет обладать новыми разновидностями мышления, недоступными человеку, но без всеобъемлющего применения он не станет богом, который решит наши главные проблемы в один миг.

Вместо этого он станет скоплением интеллектов с ограниченными возможностями, будет лучше нас работать в непривычных нам сферах, вместе с нами сможет найти решение как уже существующих, так и новых проблем.

Я понимаю, насколько привлекательна идея сверхчеловеческого и богоподобного ИИ. Он может стать новым Суперменом. Но, как и Супермен, это вымышленный персонаж. Где-нибудь во Вселенной Супермен, возможно, и существует, но это очень маловероятно. Как бы то ни было, мифы могут быть полезны и, будучи однажды созданы, они не исчезают.

Идея Супермена будет жить вечно. Идея сверхчеловеческого ИИ и сингулярности зарождается сейчас и уже никогда не будет забыта. Нам нужно понять, что это за идея: религиозная или научная. Если мы исследуем вопрос интеллекта, искусственного или естественного, мы должны четко понимать, что наши представления о сверхчеловеческом ИИ — всего-навсего миф.

Племена изолированных островов Микронезии впервые установили контакт с внешним миром во время Второй мировой войны. Боги прилетели с далеких земель, спустились с небес на шумных птицах, принесли дары и улетели навсегда. На островах распространились культы возвращения этих богов и новых даров. Даже сейчас, 50 лет спустя, многие до сих пор ждут их возвращения.

Сверхчеловеческий ИИ может стать для нас новым карго-культом. Возможно, через сотню лет люди будут воспринимать наше время так же: будто мы верили в сверхчеловеческий ИИ и десятилетиями ждали, что с минуты на минуту он появится и принесет нам невообразимые дары.

Впрочем, не-сверхчеловеческий ИИ существует уже сейчас. Мы продолжаем искать ему новое определение, усложнять его. Однако в широком смысле чужой для нас разум — это спектр интеллектуальных возможностей, мышления, механизмов рассуждения, обучения, самосознания. ИИ распространяется и будет распространяться. Он становится глубже, разнообразнее, мощнее.

До ИИ ни одно изобретение не могло полностью изменить мир. К концу 21 века искусственный интеллект будет настолько силен, что изменит все в нашей жизни.

Как бы там ни было, миф о сверхчеловеческом ИИ, который подарит нам сверхбогатство или сверхрабство (или и то, и другое), будет жить . Однако он так и останется мифом, который вряд ли найдет воплощение в реальности.

Оригинал: Wired.

Автор: Кевин Келли.

Художественное оформление: Роберт Шоу.

Переводили: Анна Василенко, Вероника Чупрова, Денис Руль, Влада Ольшанская.

Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

Однажды Бенджамин Натансон понял, что все свои новости о стране и мире он получает из либеральных пабликов, и решил что-то с этим делать. Совместно с журналом «Нож» мы публикуем его путь к избавлению от этой привычки.

Меня зовут Бен, и я политически ангажирован. Можете даже называть меня зависимым от таких новостей.

Я «подсел» несколько лет назад: поглощаю отобранную лично мной, исключительно либеральную ленту в фейсбуке и высказываю свое однобокое мнение в любой дискуссии.

Это пристрастие мешает мне понять, насколько сложны большинство важнейших политических вопросов: нередко я заблуждаюсь, думая, что с помощью дипломатии можно решить все международные конфликты или что основная причина наших финансовых трудностей — миллиардеры, скрывающие свои яхты, чтобы не платить налоги.

Все чаще я считаю личными врагами и предателями США всех, кто со мной не согласен.

Мне кажется, они сеют страх и ненависть, чтобы заставить общество ставить интересы американских корпораций выше, чем интересы рабочего класса, мешая таким образом социальному прогрессу.

Я знаю, что не одинок в своей зависимости. Согласно данным исследовательского центра Pew, сейчас политически ангажированные люди видят своих оппонентов в более негативном свете, чем когда-либо. Главным образом они обвиняют оппонентов в том, что их политические цели и методы наносят ущерб стране. И чем больше вовлеченность в политический процесс, тем сильнее неприязнь.

Когда избирателей Трампа попросили сравнить толпы с инаугураций Обамы и Трампа, мы с соратниками-прогрессивистами смеялись над тем, как легко сторонники Трампа закрывают глаза на факты.

Из-за моей фанатичности я очень мелочен: я чувствую прилив дофамина, когда вижу, что мой друг запостил в фейсбуке фотографию Трампа с крошечными руками.

Я прекрасно себя чувствую со своими политическими взглядами, но, может, мне не стоит сразу отвергать другие точки зрения, не оставляя места для более тонких политических дискуссий? Что, если бескомпромиссность и зацикленность подрывают веру большинства американцев в нашу законодательную власть? Что, если из-за этого они опустят руки, и это приведет к чему-нибудь немыслимому? Что, если я откажусь от слепой веры в свои взгляды, смогу ли без своих проверенных источников разбираться в политике? Даже если смогу, получится ли у меня говорить об этом, не боясь негативной реакции от людей с похожей зависимостью?

Я не уверен.

Однако сенаторы-республиканцы Коллинз, Меркауски и Маккейн недавно проголосовали против отмены закона о медицинском страховании Obamacare, отмену которого поддержали все остальные сторонники партии. Этот случай — яркий пример того, как рассудительность в политических вопросах побеждает ангажированное мышление.

В итоге я присоединился к программе пяти шагов, которая должна помочь отказаться от мощного галлюциногена, который затуманил мое восприятие реальности. Пока самые преданные фанаты ангажированных суждений требуют реформ, в том числе перераспределения избирательных округов и финансирования избирательных кампаний, я надеюсь, что эти небольшие простые шаги в настоящем сделают меня более мудрым сторонником демократии в будущем.

Шаг 1. Разрушьте свой информационный пузырь

Мы сужаем наше понимание мира, принимая только некоторые точки зрения, тщательно отбирая источники информации, читая новостные посты, предлагаемые алгоритмами социальных медиа на основе наших предпочтений и кликов.

Чем больше я кликаю на заголовки вроде «Новое невероятное распоряжение Трампа», тем больше вероятность, что я снова увижу что-то подобное. С меня хватит, меня больше не будут преследовать похожие статьи, написанные специально, чтобы потешить мое самолюбие.

Полностью лопнуть информационный пузырь вряд ли получится, но я могу ввести несколько качественных консервативных источников в мою информационную диету. Сейчас, просматривая свою новостную ленту, я чувствую себя менее комфортно — именно это мне и нужно.

Шаг 2. Одобряйте ярких политиков вне зависимости от их партийной принадлежности

Внимание к политическим деятелям не должно ограничиваться Демократической партией. Некоторые выборные политики не согласны с мнением своей партии и принимают взвешенные политические решения.

Из-за нашей предвзятости большинство подобных случаев мы упускаем из виду.

И чем меньше мы знаем о них, тем более фанатичным становится общество, что негативно сказывается на нашей демократии.

Например, несколько убежденных либералов и демократов из американского Сената недавно объединили силы для работы над сохранением дикой природы, о чем я вряд ли узнал бы из своей обычной новостной ленты. Нам нужно принимать во внимание взаимодействие между партиями, чтобы расширить понимание политической ситуации и разрушить нашу зависимость от ангажированных новостей.

Идея для демократов: выберите себе «проводника»-республиканца (или наоборот). Им может быть человек, который демонстрирует лидерские качества, не соглашаясь с мнением лидера своей партии или работая с оппонентами над проблемами, которые важны фанатичным людям. Наблюдайте за работой своего проводника — так вы начнете смотреть на политический процесс с другой стороны.

Моим «проводником» является сенатор Линдси Грэм. Да, я категорически не согласен с его позицией по множеству вопросов, но его резкое противостояние Трампу во время предварительного голосования и критика в адрес Администрации выдают в нем лидера — а ведь именно этого так не хватает в Вашингтоне.

Шаг 3. Развивайте интерес к деталям

Как у истинного фанатика, у меня есть мнение по любому вопросу. За несколько лет у меня выработалась привычка бездумно отстаивать мнение партии в спорах на горячие темы с республиканцами. Что бы ни обсуждалось, мне есть что возразить.

Ученые-когнитивисты Филип Фернбах и Стивен Сломэн в своей статье в New York Times утверждают, что невежество присуще всем нам. В своих убеждениях мы во многом опираемся на общественно доступные знания, которые могут быть далеко не достоверны, особенно если мы окружены «пузырем» ангажированности.

В качестве примера ученые вспоминают протест демократов против политики президента Трампа по смягчению регулирования выбросов отходов горнодобывающей промышленности в воду.

Мы уверенно выступали против действий Трампа, однако не были осведомлены ни о реальном вреде таких выбросов для воды, ни о последствиях регулирования для горнодобывающей отрасли.

Незнание деталей — именно в этом и заключается тщетность многих политических дебатов. Мы, сторонники определенных идей, спешим пренебречь нюансами и сформировать свое мнение, вне зависимости от своей компетентности. Мы верим, что наши единомышленники провели всесторонний анализ, но они не преследуют цель изучить вопрос или предоставить нам голые факты и аргументы обеих сторон. Они хотят «накачать» нас темами для обсуждения, поводами для очередного спора, тем самым загнав в порочный круг, разрушающий любопытство и поощряющий убежденность.

Следовательно, для ведения плодотворных дискуссий со сторонниками противоположных мнений на данном шаге программы мне, как фанатику, требуется осуществить немыслимое: признаться в своем невежестве.

Шаг 4. Следите за местными новостями

В то время как федеральное правительство пребывает в тупике, городские власти по всей стране работают сообща и решают наиболее насущные задачи. Пока не могут сдвинуться с мертвой точки инфраструктурные проекты, предложенные как Трампом, так и демократами в Сенате, местные политики успешно направляют инвестиции на важные инфраструктурные проекты в Сент-Луисе, Атланте и Лос-Анджелесе.

Даже если говорить о более примитивных вещах, городские власти — независимо от партийной принадлежности или злободневных тем — осознают необходимость ежедневно собирать мусор или убирать улицы.

Для решения этих задач они с разной долей успеха работают совместно с представителями других партий, других штатов и федеральными властями.

Чтобы повысить осведомленность о таких действиях, я регулярно читаю раздел городских новостей местной газеты, подписался на пресс-релизы муниципального совета и анонсы мероприятий для членов районных советов, а также раз в неделю просматриваю план законодательной работы. Эти меры «лопают» мой информационный пузырь и открывают глаза на новые, зачастую упущенные возможности конструктивно взаимодействовать и оказывать влияние.

Шаг 5. Служите интересам общества

Наша слепая приверженность идеям зачастую усугубляется тем, что мы изолированы от людей разного социального происхождения, жизненного опыта и с другими ценностями.

К счастью, общественные и национальные службы предоставляют нам невероятную возможность преодолеть эту пропасть и начать более конструктивный и не лишенный эмпатии политический диалог. По этой причине Центр двухпартийной политики называет широкие возможности государственной службы решающими в вопросе укрепления демократии, а генерал Стэнли Маккристал и руководящий совет Проекта Франклина работают над обеспечением всеобщего доступа к государственной службе.

В идеале следует выбирать общественную работу в непривычной среде. Для кого-то таким занятием может стать организация питания не в своей церкви, а кто-то присоединится к «Амери-Корпус» (волонтерская программа в США. — прим. Newочём).

В конце концов, именно я несу ответственность за изменения и разрушение замкнутого круга зависимости.

В отличие от других зависимостей моя семья и друзья могут не понять, что я зависим. Как-никак, они и сами страдают от нее.

Речь не идет о необходимости изменения основополагающих убеждений или ценностей. Я продолжу борьбу за расширение экономических возможностей для всех слоев населения, обеспечение всеобщего права на здравоохранение, а также защиту окружающей среды вопреки интересам бизнеса.

Но предпринимая эти шаги, чтобы избавиться от своей фанатичной зависимости, я вношу вклад в более осмысленный, справедливый и внимательный к деталям политический диалог — единственную надежду на выход из тупика и достижение единственно важной цели: сделать нашу невероятную страну еще более великой.

Оригинал: Quartz.

Автор: Бенджамин Натансон.

Переводили: Анна Василенко, Вероника Чупрова.

Редактировали: Кирилл Казаков, Роман Вшивцев, «Нож».

16 ноября 1974 года несколько сотен астрономов, чиновников и других высокопоставленных лиц собрались в тропических лесах на северо-западе Пуэрто-Рико, в четырех часах езды от Сан-Хуана. Поводом послужило переименование обсерватории Аресибо, в которой располагался самый большой на тот момент радиотелескоп. Гигантское сооружение, представляющее собой огромную тарелку из бетона и алюминия шириной с высоту Эйфелевой башни, было установлено внутри карстовой воронки в горных джунглях. Радиотелескоп усовершенствовали таким образом, чтобы он смог пережить непредсказуемый сезон ураганов и давал в десять раз более точные показания.

В честь открытия астрономы, работавшие в этой обсерватории, решили превратить самый чувствительный из созданных человеком приборов для принятия сигналов из космоса в переговорное устройство, если описывать в двух словах. После произнесения речей собравшиеся сидели в тишине на краю телескопа, пока система звукоусиления в течение почти трех минут сотрясала душный полуденный воздух, посылая двухтоновые сигналы. Присутствующие не могли расшифровать их, но сам факт прослушивания двух нот, вибрирующих в воздухе, вызвал у многих слезы.

Эти 168 секунд шума, ныне известные как послание Аресибо, — детище астронома Фрэнка Дрейка, который в то время был директором организации, наблюдавшей за обсерваторией. Этот радиосигнал стал первым посланием, которое человечество намеренно отправило в другую солнечную систему. Инженеры перевели его в звук ради того, чтобы собравшиеся могли воспринимать его во время передачи. Но сам посредник — беззвучный, невидимый радиоимпульс, путешествующий со скоростью света.

Для большинства наблюдателей это событие казалось многообещающим и даже символичным: послание в бутылке, выкинутое в море открытого космоса. Но через несколько дней Королевский астроном Англии Мартин Райл резко осудил выходку Дрейка. Райл писал, что оповещение космоса о нашем существовании грозит обернуться катастрофой. Аргументируя свою позицию тем, что «любые существа там [могут быть] злобными или голодными», Райл требовал от Международного астрономического союза отозвать послание Дрейка и полностью запретить дальнейшие контакты. Кипя от злости, он писал, что возиться с установлением межпланетных контактов было безответственно, учитывая, что такие поступки, несмотря на благие намерения, могут привести к уничтожению жизни на Земле.

Сегодня, когда прошло больше 40 лет, все еще неизвестно, справедливы ли опасения Райла, так как послание Аресибо пока в миллиардах световых лет от адресата — скопления из приблизительно 300 000 звезд, именуемого M13. Если этим летом окажетесь в Северном полушарии и ночь будет ясной, найдите в небе созвездие Геркулеса, в котором 21 звезда складывается в фигуру мужчины с вытянутыми руками, будто бы стоящего на колене. Представьте шумный полет к этим звездам длиной в 400 триллионов километров. И хотя вы окажетесь далеко за пределами Солнечной системы, к М13 приблизитесь лишь незначительно. Но если бы вы могли настроить любительское радио на частоту 2380 МГц, возможно, вы услышали бы летящее послание: длинную серию ритмических импульсов (всего их 1679, если быть точным). Структура послания четкая и цикличная, благодаря чему можно сразу распознать его как результат деятельности разумной жизни.

Удивительно, но послание Аресибо находится в крайне малочисленной компании «коллег», которые служат для потенциального контакта с внеземными формами жизни. Пожалуй, наиболее известный из них — установленная на «Вояджере-1» золотая аудиовизуальная пластинка с приветствиями на разных языках и другими доказательствами существования человеческой цивилизации. Несколько лет назад она отправилась в свободное плавание за пределы Солнечной системы и сейчас путешествует с относительно небольшой скоростью в 56 000 км/ч. Для сравнения: к концу третьей минуты с момента отправления послания Аресибо его импульсы успели достигнуть орбиты Марса. Потребовалось меньше суток, чтобы все сообщение покинуло Солнечную систему.

Верно, что некоторые сигналы, порожденные деятельностью человека, прошли даже бóльшую дистанцию, чем Аресибо. Надо сказать спасибо случайной утечке радио- и телепередач. Вокруг этого построен сюжет романа Карла Сагана «Контакт», где инопланетяне узнали о существовании людей благодаря ранним телевизионным трансляциям Олимпийских игр в Берлине, включая речь Гитлера на церемонии открытия. Нечеткие кадры с легкоатлетом Джесси Оуэном, а затем с марионеткой Хауди Дуди из детской передачи и слушаниями сенатора Джозефа Маккарти проделали более далекий путь, чем импульсы Аресибо. Однако в течение 40 лет с момента отправки Дрейком сигналов Аресибо намеренно в космос было послано лишь около десятка сообщений, в большинстве своем авантюрные, вроде песни The Beatles «Across the Universe» в честь сорокалетия ее записи. (Остается только надеяться, что инопланетяне, если они существуют, получат ее раньше записи с Гитлером).

В эпоху радиотелескопов ученые тратили гораздо больше усилий на то, чтобы обнаружить сигналы от инопланетян, а не посылать их самим, объявляя о нашем существовании. Сам Дрейк более известен благодаря тому, что около 60 лет назад положил начало проекту SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence) — организации по поиску внеземных цивилизаций. Тогда он использовал телескоп в Западной Вирджинии для обнаружения радиосигналов, исходящих от двух звезд. Сегодня в ведении Института SETI, некоммерческой организации, находится сеть телескопов и компьютеров, которые ищут признаки разумной жизни в открытом космосе. Новый проект, подобный SETI, называется «Breakthrough Listen», и его бюджет составляет 100 миллионов долларов, которые вложил российский миллиардер Юрий Мильнер. Проект обещает значительно увеличить шансы на обнаружение признаков разумной жизни. Человечество сейчас имеет больше почтовых ящиков для межзвездной связи, чем когда-либо, и мы с нетерпением ждем, когда придет письмо. Но до недавнего времени не особо торопились отправлять что-то сами.

Возможно, эта молчаливая фаза подойдет к концу, если растущая группа ученых из разных областей науки и любителей, исследующих космос, найдет, как применить свою любознательность. Недавно была сформирована группа METI (Messaging to Extra-Terrestrial Intelligence — послания внеземным цивилизациям), которую возглавил ученый Дуглас Вакоч, ранее участвовавший в проекте SETI. В планы METI входит начать отправлять послания в 2018 году. Амбициозный проект Мильнера «Breakthrough Listen» также пообещал поддержать параллельный проект «Breakthrough Message», включая открытый конкурс на лучшее послание, направленное к звездам. Однако не все поддерживают распространение этих программ. Среди последователей Мартина Райла можно назвать таких светил, как Илон Маск и Стивен Хокинг. Они предупреждают, что подход к вопросу о внеземной жизни как к дружественным отношениям неверен. Они считают, что высокоразвитая инопланетная цивилизация может ответить на наше приветствие той же любезностью, что и Кортес в отношении ацтеков. Так что молчание — вариант более разумный.

Если верить в то, что эти послания помогут установить контакт с инопланетянами, то решение отправить их можно считать одним из самых важных, принятых человечеством. Будем ли мы галактическими интровертами, столпившимися за дверью и пытающимися услышать признаки внеземной жизни? Или мы будем экстравертами и первыми начнем разговор? И если так, то что нам стоит сказать?

На территории переведенного в резерв величественного Форта Мейсон, который находится на севере Сан-Франциско, расположился «Интервал» — бар и пространство для проведения мероприятий. Им управляет организация Long Now Foundation, основанная Стюартом Брандом, Брайаном Ино и другими. Их цель — воспитать стремление мыслить в перспективе. Наиболее известны они благодаря намерению построить часы, которые будут идти 10 тысяч лет. В организации Long Now отмечают, что пространство в Сан-Франциско создано для того, чтобы отвлечь людей от настоящего, которое перетягивает на себя все внимание. Эта идея прослеживается во всем: от прототипов часов, рассчитанных на 10 тысяч лет, до меню, в которое входят «вымершие» коктейли.

«Интервал» казался отличным фоном для первой встречи с Дугласом Вакочем отчасти из-за того, что Long Now консультирует METI по вопросам посланий, и отчасти из-за того, что сама идея отправки межзвездных сообщений — отличный пример принятия решений, которые будут иметь долгоиграющие последствия. Сообщение, посланное в космос, может не привести к значительному результату в ближайшие тысячу, а то и сотню тысяч лет. Сложно представить другое решение, стоящее перед человечеством, которое было бы растянуто на большой промежуток времени.

Как только мы с Вакочем сели за столик, я спросил его, как он пришел к нынешней работе. «В детстве мне нравилась наука, но я не мог решить, что именно я хочу изучать», — поделился он. Однажды Вакоч узнал о зарождающейся области, известной как экзобиология, или астробиология. Она занимается исследованием возможных форм жизни на других планетах. Эта область по характеру своему теоретическая: в конце концов, у ученых нет образцов для работы. Чтобы представить другие жизненные формы во Вселенной, экзобиологам приходится разбираться в астрофизике звезд и планет; в химических реакциях в предполагаемых организмах, которые могли поглощать и сохранять энергию; в климатологии, которая объясняет метеорологические условия на планетах, где возможно зарождение жизни; в биологических формах, которые могли бы развиваться в различных средах. Благодаря экзобиологии Вакоч понял, что ему не надо ограничивать себя одной научной дисциплиной: «Когда думаешь о жизни вне Земли, приходится быть дилетантом во всем».

Уже в старших классах Вакоч задумался над тем, как общаться с организмом, который развивался на другой планете. Этот занимательный вопрос входил в сферу деятельности достаточно неопределенной на тот момент области экзобиологии — экзосемиотики. К 1970-м годам, когда Вакоч учился в старших классах, радиоастрономия развилась настолько, что стало возможным превратить экзосемиотику из раздутого мыслительного эксперимента в нечто более практическое. Для научной ярмарки в школе Вакоч сделал проект по межзвездным языкам и продолжил работать в этой области и дальше, даже когда изучал сравнительное религиоведение в колледже Карлтон в Миннесоте. «То, что меня поразило в самом начале и осталось в моих мыслях до сих пор, — трудность создать сообщение, которое будет понятно», — вспоминает Вакоч. Чтобы подстраховаться, он отучился по специальности клиническая психология, так как думал, что это поможет ему лучше понять незнакомое существо из другой точки Вселенной. Если бы страсть к экзосемиотике не привела его никуда в карьерном плане, он всегда мог бы избрать более традиционную профессию психолога.

Когда Вакоч учился на последних курсах колледжа, проект SETI из программы NASA, финансируемой государством, начал превращаться в независимую некоммерческую организацию, которая отчасти спонсировалась техническим сектором. Вакоч переехал в Калифорнию и в 1999 году присоединился к SETI. На протяжении следующих лет Вакоч и другие ученые, задействованные в программе, все громче высказывались по поводу того, что нужно не только искать радиосигналы, но и отправлять их. Они утверждали, что «пассивный» подход весьма важен, но «активный» подход SETI (направлять мощные радиосигналы к ближайшим галактикам) увеличит вероятность установления контакта. Правление SETI не приняло сторону Вакоча, так как боялось, что поддержка активного подхода поставит под угрозу финансирование. В итоге Вакоч решил основать свою международную организацию, METI, куда пришли работать люди из разных сфер науки. Среди них бывший ведущий историк NASA Стивен Дж. Дик, историк науки из Франции Флоренс Ролен Серсо, индийский эколог Абхик Гупта и канадский антрополог Джером Х. Баркау.

Новый интерес к посланиям объясняется по большей части тем, что в последнее время было открыто много планет. Сейчас известно, что Вселенная богата на планеты, которые расположены в зоне, именуемой экзобиологами «зоной Златовласки». Это пространство, где не слишком жарко и не слишком холодно, а температура поверхности подходит для сохранения воды в жидком состоянии. В 1950-е годы, когда Дрейк начинал работать, ученые не наблюдали ни за одной планетой за пределами Солнечной системы. Сегодня у нас есть целый список планет в зоне Златовласки, находящихся в недалеких от нас скоплениях звезд. «Сейчас мы знаем, что практически вокруг каждой звезды вращаются планеты, — отмечает Вакоч. — Каждая пятая из них потенциально пригодна для зарождения жизни. Так что полезной площади для возможного заселения много».

Когда Фрэнк Дрейк и Карл Саган в 1960-е годы задумались над созданием сообщения, это было все равно что послание в бутылке. Сегодня, хоть мы и не знаем точного адреса планет с живыми организмами, нам удалось определить многообещающие индексы. Недавнее открытие планет TRAPPIST-1, три из которых потенциально обитаемы, вызвало бурю эмоций, отчасти потому, что они находятся относительно близко — всего в 40 световых годах от Земли. Если у послания Аресибо получится найти разумную цивилизацию в М13, то ответ придет как минимум через 50 000 лет. Но ответ на послание, отправленное в TRAPPIST-1, мог бы прийти до конца века.

Фрэнку Дрейку сейчас 87, они с женой живут в доме около секвойного леса, в конце узкой извилистой дороги на холмах возле Санта-Крус. Стволы деревьев возле его дома в обхвате больше стола для бильярда. Когда я выходил из машины, мне вспомнилась Long Now Foundation: этот человек живет среди деревьев, которым больше тысячелетия, и отправляет сообщения, которые могут быть прочитаны через 50 000 лет.

Дрейк вышел на пенсию больше десяти лет назад, но когда я спрашиваю его о послании Аресибо, его лицо сияет от приятных воспоминаний. «В то время я был директором обсерватории, мы только что завершили строительство одного очень большого проекта в Аресибо, и мне сказали: „Не могли бы вы организовать мероприятие по этому поводу?“, — рассказывает он. — По случаю церемонии нам нужно было устроить что-нибудь запоминающееся. Что бы мы могли сделать? Мы можем отправить послание!».

Но как отправить сообщение потенциально существующей форме жизни, о которых мы не знаем ничего, кроме того, что она развивается где-то в Млечном пути? Сначала нужно объяснить, каким образом сообщение можно будет прочитать. В экзосемиотике это объяснение называется праймером. На Земле праймер не нужен: вы указываете на корову и называете слово «корова». Диск, который НАСА отправило с помощью Пионера и Вояджера, имел преимущество: это физический объект, на который можно поместить визуальную информацию, что, по крайней мере, позволит связать между собой слова и изображения тех объектов, которые эти слова обозначают. Другими словами, вы помещаете на диск изображение коровы, рядом указываете слово «корова», и, если так сделать достаточное количество раз, слово станет визуальным образом. Но физические объекты не могут двигаться настолько быстро, чтобы потенциальный получатель успел получить наше сообщение. Если вы хотите, чтобы ваше сообщение покинуло пределы Млечного пути, вам нужны электромагнитные волны.

Но каким образом можно указать на что-то с помощью радиоволн? Даже если мы найдем способ связать слово «корова» и ее изображение с помощью электромагнитных сигналов, в мире инопланетян скорее всего нет коров, следовательно, эта связь между объектом и словом наверняка будет для них утеряна. Таким образом, нам нужно подробнее изучить, что общего между нами и нашими гипотетическими друзьями в звездной системе TRAPPIST-1. Если их цивилизация достаточно технологически развита, чтобы распознать четко структурированный радиоволновой сигнал, наверняка у них есть множество научных и технологических достижений, похожих на наши. Если они услышат наши сообщения, значит, они способны к анализу структурированных колебаний в электромагнитном спектре, следовательно, они смогут воспринять электромагнитный спектр как нечто осмысленное и понятное.

Значит, задача заключается в том, чтобы правильно начать разговор. Дрейк выяснил, что у инопланетян могут быть общие представления об одноразрядных числах: один, три, десять и так далее. Следовательно, если у них есть числа, у них вполне вероятно имеется тот же математический базис, что и у нас: сложение, вычитание, умножение и деление. Более того, Дрейк предположил, что если у них есть такие концепты, как умножение и деление, то они наверняка понимают концепт простых чисел: чисел, которые делятся только на единицу и на само себя. В романе «Контакт» перехваченное сообщение от инопланетян начинается с длинного ряда простых чисел: 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23 и так далее. Многие объекты в космосе, например, пульсары, отправляют радиосигналы с определенной периодичностью: вспышки электромагнитной активности происходят с равными интервалами. Простые числа — это красноречивое свидетельство разумной жизни. «Природа не пользуется простыми числами, ими пользуются только математики», — утверждает Дрейк.

Составленное Дрейком послание Аресибо основано на четкой последовательности простых чисел. Он решил отправить ровно 1679 импульсов, потому что это число полупростое: созданное с помощью умножения двух простых чисел, в данном случае 73 и 23. Дрейк использовал этот математический прием, чтобы превратить электромагнитные импульсы в визуальную информацию. Представьте, что я отправлю вам сообщение из десяти «X» и пяти «O»: XOXOXXXXOXXOXOX. Получив это сообщение, вы увидите, что число 15 — полупростое, таким образом, его можно представить с помощью сетки 3×5, и если заменить все буквы О на пробелы, получится такой результат:

Если вы знаете английский, вы наверняка узнали в этом сообщении приветствие, слово «HI» написано здесь с помощью двоичного кода.

Дрейк использовал этот же подход, только с бóльшим полупростым числом: таким образом, он создал сетку 23×73, с помощью которой можно отправить более сложное сообщение. Из-за того, что его предполагаемые собеседники из звездного скопления М13 скорее всего не понимают человеческого языка, он наполнил сетку числами, формулами и визуальными объектами. На самом верху этой сетки расположена последовательность чисел от одного до десяти в двоичной системе счисления. Так он дал инопланетянам понять, что далее числа будут представлены с помощью этих последовательностей символов.

Представив свою систему счисления, Дрейк связал концепцию чисел с некоторыми понятиями, которые обитатели М13 скорее всего разделяют с нами. Далее он закодировал атомные числа пяти элементов: водорода, углерода, азота, кислорода и фосфора, составных частей ДНК. Другие части сообщения были более «наглядными». С помощью радиосигналов и бинарного кода Дрейк «нарисовал» пиксельное изображение тела человека. Также он включил в послание схему Солнечной системы и самого телескопа Аресибо. По сути, в сообщении сказано: это то, как мы считаем; это то, из чего мы сделаны; это то, откуда мы; это то, как мы выглядим; это те технологии, которые мы использовали, чтобы отправить вам сообщение.

Как и экзосемиотика Дрейка в 1974 году, послание Аресибо стало настоящим прорывом. В конечном счете оно стало рабочей концепцией, а не просто попыткой установить контакт с инопланетянами из любопытства, как Дрейк раньше заявлял. Прежде всего, 25 000 световых лет, которые отделяют нас от звездного скопления М13, вполне логично приводят нас к вопросу о том, когда сообщение вернется к человечеству. Выбор того, что будет нести в себе сообщение, практически полностью случаен. Проект METI намерен улучшить конструкцию телескопа Аресибо так, чтобы с его помощью можно было отправлять сообщения целенаправленно к планетам, находящимся в зоне Златовласки.

Одна из таких планет была недавно обнаружена на орбите звезды Глизе 411, красного карлика, расположенного в 8 световых годах от Земли. Одним весенним вечером, когда возле холмов Окленда наше собственное Солнце медленно садилось за мост Золотые Ворота, мы с Вакочем встретились в одной из обсерваторий the Chabot Space and Science Center, чтобы взглянуть на Глизе 411. Луна заметно ухудшала видимость, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть бледно-оранжевое мерцание этой звезды, эту одинокую размытую точку света, которая проделала по Вселенной путь в 75 триллионов километров, чтобы оказаться на моей сетчатке. Даже с помощью телескопа Окленд нет никакой возможности разглядеть планету на орбите этого красного карлика. Но в феврале этого года команда исследователей из обсерватории Кека на вершине Мауна-Кеа в Гавайи объявила, что они обнаружили на орбите Глизе суперземлю — каменистую горячую планету больше нашей собственной.

Группа METI намерена улучшить послание Аресибо не только для того, чтобы отправлять сообщения на определенные планеты, такие, как суперземля на орбите Глизе, также они решили еще раз обдумать саму суть этого сообщения. «Изначальное послание Дрейка исходит из неверного предположения, что визуальная информация универсально доступна для любой разумной формы жизни», — поясняет Вокач. Визуальные диаграммы, сформированные с помощью простых сеток или выгравированные на металлическом диске, нам кажутся безотказным способом закодировать информацию, потому что человек эволюционировал по пути необычайно развитого чувства — зрения. Однако вполне вероятно, что инопланетяне пошли другим эволюционным путем и нашли свой способ стать развитой технологической цивилизацией с помощью другого чувства — например, слуха или любого другого способа восприятия мира вокруг них, который, вероятно, совершенно не похож на наш, земной мир.

Как большинство споров в SETI/METI, дискуссия о визуальных сообщениях быстро превращается в более глубокое размышление, например, о связи между разумом и развитым зрением. Неслучайно в ходе эволюции на Земле органы зрения развивались несколько раз независимо друг от друга. Также следует принять во внимание тот факт, что свет передает информацию быстрее, чем любой другой способ передачи. Преимущество в скорости поступления информации, скорее всего, влияет и на организмы, развивающиеся на остальных планетах в зоне Златовласки, даже если их звездные системы находятся в другом конце Млечного Пути. Таким образом, вполне вероятно, что разумные создания могли бы эволюционировать с похожей на нашу систему визуального восприятия.

Восприятие времени — еще более универсальный способ восприятия информации. «Линкос: разработка языка для космической коммуникации» за авторством Ганса Фройденталя — основополагающая книга для экзосемиотики, опубликованная более полувека назад. Она основана на понимании времени как праймера. Вакоч и его коллеги писали ранние черновики сообщения на языке, разработанном Фройденталем. В случае языка линкос длительность используется как один из структурных элементов. Импульс, который длится определенное количество времени (в понимании человека, одну секунду), сопровождается серией импульсов, которые обозначают слово «один»; импульс, который длится 6 секунд, сопровождается словом «шесть». Для базовых математических операций используются комбинации импульсов разной длины. Чтобы продемонстрировать сложение, нужно отправить сначала слова «три» и «шесть», затем отправить импульс, который длится девять секунд. «Таким образом можно создать связь между понятием и словом в той ситуации, когда нет общепризнанных понятных объектов», — поясняет Вакоч.

Другие энтузиасты, которые работают над сообщениями, считают, что нам не нужно беспокоиться о содержании сообщения или потенциальных получателях. «Не стоит отправлять математические операции, значение числа Пи, простые числа или числа Фибоначчи», — утверждает главный астроном SETI Сет Шостак в своей книге, которая вышла в 2009 году. «Нет, если мы хотим посылать сообщения с Земли, я предлагаю просто отправлять данные с серверов Google, закодированные для передачи с помощью микроволн. Просто отправлять инопланетянам Интернет. Это позволит за полгода или меньше преобразовать всю информацию в микроволны с помощью инфракрасного лазера, это уменьшает время передачи информации до двух дней». Шостак считает, что большой объем информации позволит инопланетянам расшифровать ее. Таким образом, археологи изучали мертвые языки: самый сложный код — это тот, с помощью которого зашифровано слишком мало текстов.

Отправить информацию из Google было бы логичным продолжением сообщения Дрейка, который он отправил в 1974 году, даже не с точки зрения содержания, а с точки зрения расшифровки. «Главная проблема послания Аресибо в том, что оно в некотором роде краткое изложение культуры и истории человечества, однако призванное нести многогранную, энциклопедическую информацию», — поделился своим мнением Вакоч, когда мы ждали, пока в Окленд Хиллс стемнеет. «Мы изучаем и всеобъемлющую информацию, и выборочную. Вместо огромного массива информации пытаемся создать что-то изящное. В нашем исследовании, мы пытаемся понять, какие самые фундаментальные знания у нас есть». В этом исследовании есть некий вызов: учитывая все достижения нас как биологического вида, какое самое простое сообщение мы можем отправить, чтобы дать понять, что мы примечательный, достойный для межзвездного ответа вид?

Но, как правильно заметили критики METI, вместо формы послания нам следует беспокоиться о том, каков будет ответ: не исключено, что это будет луч смерти или оккупационные войска.

Еще до того, как Дуг Вакоч подал бумаги для регистрации некоммерческой организации METI в июле 2015 года, около десятка светочей мира науки и техники, включая основателя SpaceX Илона Маска, подписали манифест, направленный категорически против проекта настолько глобального масштаба, как минимум до тех пор, пока не будет проведено его тщательное и подробное обсуждение. «Целенаправленная передача сигнала другим цивилизациям из галактики Млечный Путь, — говорилось в манифесте, — повышает уровень тревожности всех людей Земли по поводу этого сообщения и последствий контакта. Должна состояться мировая научная, политическая и гуманистическая дискуссия, прежде чем какое-либо сообщение будет отправлено».

Одним из подписавших манифест был Дэвид Брин, астроном и автор научно-фантастической литературы, который участвовал в серии оживленных, но коллегиальных дебатов с Вакочем по вопросу присутствия здравого смысла в осуществлении его проекта. «Я просто не думаю, что кто-то должен ставить наших детей перед свершившимся фактом, основанным на беспечных допущениях и непроверенных и не подвергнутых критическому обзору заявлениях, — сказал он мне во время звонка по скайпу из своего домашнего офиса в Южной Калифорнии. — Если вы собираетесь сделать что-нибудь, что вероятно изменит некоторые фундаментальные наблюдаемые параметры нашей Солнечной системы, может, лучше выступить с заявлением о нашем влиянии на окружающую среду?»

Движение анти-METI основывается на непрезентабельной статистической вероятности: если мы когда-нибудь установим контакт с другой разумной формой жизни, наши новые друзья практически по определению будут более прогрессивны, чем мы. Лучший способ это понять — рассмотреть на процентной базе, сколь юна наша высокотехнологичная цивилизация. Мы посылали структурированные радиосигналы с Земли только в течение последних 100 лет. Если Вселенной 14 миллиардов лет, тогда оказывается, что нужно было целых 13 999 999 900 лет, чтобы радиокоммуникация была освоена на нашей планете. Шансы на то, что наше сообщение достигнет общества, которое возилось с радио меньше или даже столько же времени, ошеломляюще велики. Представьте другую планету, которая идет вперед нашего расписания на одну десятую процента: если они более прогрессивны, чем мы, значит, они использовали радио (и преемственные технологии) 14 миллионов лет. Конечно, в зависимости от того, в какой именно точке вселенной они живут, их сигналы могут дойти до нас через миллионы лет. Но даже если вы учтете это отставание в передаче, если мы получим сигнал из другой Галактики, мы явно вступим в дискуссию с более продвинутой цивилизацией.

Подобная асимметричность убедила многих настроенных на будущее мыслителей, что METI — это плохая идея. История колонизации на Земле прочно засела в умах критиков METI. Стивен Хокинг, например, сделал свой прогноз в документальном сериале 2010 года: «Если пришельцы прилетят к нам в гости, результат будет примерно таким же, как от высадки Колумба в Америке, обернувшейся бедой для коренных жителей». Дэвид Брин вторит Хокингу: «Каждый случай контакта более технологически развитой культуры с менее технологически развитой заканчивался плачевно».

Сторонники METI отвечают критикам двумя контраргументами. В первом утверждается о том, что лошадь уже покинула стойло: учитывая, что годами наши радиоволны «утекали» в форме «Предоставьте это Биверу» (американский комедийный сериал — прим. Newочём) и ночных новостей, а также что другие цивилизации, скорее всего, более продвинуты, чем мы, и, соответственно, способны распознать даже слабые сигналы, тогда представляется вероятным, что мы уже открыты инопланетному взору. Другими словами, они знают, что мы здесь, но еще не рассматривали нас как достойного собеседника. «Может быть, на самом деле там существует множество цивилизаций и даже планеты неподалеку от нас заселены, но они просто наблюдают за нами, — утверждает Вакоч. — Это выглядит так, будто мы находимся в межгалактическом зоопарке, и они наблюдают за нами, как за зебрами, которые общаются друг с другом. Но что, если одна из этих зебр внезапно повернулась бы к вам и начала бы копытами вычерчивать простые числа? Вы бы посмотрели на нее другими глазами!»

Брин полагает, что этот аргумент недооценивает разницу между мощной целенаправленной передачей METI и пассивной утечкой медиасигналов, которые гораздо труднее обнаружить. «Подумайте об этом следующим образом: если вы хотите установить контакт с лагерем бойскаутов на другом берегу озера, вы можете встать на колени у воды и прошлепать по ее поверхности сообщение в азбуке Морзе», — говорит он. — «И если эти бойскауты обладают невероятно развитыми технологиями и также ищут способ связаться с вами, они могут изобрести прибор, который поможет им разобрать ваш код в Морзе. Но затем вы выхватываете свою лазерную указку и пускаете сигнал прямо к ним на пристань. В этом величина разницы между обнаружением [перезапуска] „Я люблю Люси“ 1980-х, когда мы шумели больше всего, и тем, что хотят сделать эти парни».

Защитники METI также утверждают, что угроза вторжения в стиле клингонцев представляется невероятной, учитывая расстояния. Фактически, если бы прогрессивные цивилизации были способны путешествовать по галактике со скоростью света, мы бы уже столкнулись с ними. Более вероятно, что только сообщения могут перемещаться столь быстро, так что недоброжелатели, обитающие на отдаленной планете будут лишь способны отправить нам едкую эпиграмму. Однако критики полагают, что подобное ощущение безопасности необосновано. Джон Джерц, бывший председатель SETI, пишет в Scientific American, что «цивилизация с дурными намерениями, которая лишь чуть более развита, чем мы, может с легкостью уничтожить Землю посредством маленького снаряда, наполненного самовоспроизводящимся токсином или серой нанослизью; кинетической ракеты, путешествующей со скоростью, близкой к скорости света; или оружия за гранью нашего воображения».

Брин смотрит на наш технический прогресс как на признак того, что более продвинутая цивилизация может оказаться в условиях межзвездного поединка: «Возможно, в течение 50 лет мы сможем сконструировать ракету, которая могла бы приводить в движение весомые частицы до половины скорости света, чтобы пересекать орбиты планет, находящихся за 10 световых лет от нас». Даже всего несколько килограмм при столкновении с такой скоростью спровоцируют взрыв мощнее, чем в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых. «И если мы сможем сделать это в течение 50 лет, представьте, что сможет сделать кто угодно другой, полностью подчиняясь Эйнштейну и законам физики». Интересно, что Фрэнк Дрейк сам не поддерживает усилия METI, хотя и не разделяет страха Хокинга и Маска перед инопланетными конкистадорами. «Мы постоянно посылаем сообщения даром, — говорит он. — Там теперь большая оболочка из них где-то на 80 световых лет от нас. Цивилизация, хотя бы немного более продвинутая, чем наша, сможет их обнаружить. Суть в том, что мы уже посылаем обильное количество информации». Дрейк верит, что любая другая развитая цивилизация по идее должна делать то же самое, так что такие ученые, как Вакоч, должны посвятить свою деятельность обнаружению подобной болтовни вместо того, чтобы отвечать на нее. METI будет расходовать средства, говорит Дрейк, которые «лучше потратить на прием, а не на отправку сообщений».

Конечно, критики METI могут быть правы насчет пугающей сложности структуры других, предположительно старших цивилизаций, но также могут и ошибаться насчет вероятного характера их реакции. Да, они могут быть способны посылать снаряды по всей галактике со скоростью, равной четверти скорости света. Но их продолжительность жизни также предполагает, что они нашли способ избегнуть саморазрушения в планетарном масштабе. По утверждениям Стивена Пинкера, людей стало меньше привлекать насилие за последние 500 лет; общая вероятность смерти на душу населения от военных конфликтов снизилась. Может ли это быть повторяющейся закономерностью, характерной для всей Вселенной, повторяющейся на протяжении долгого времени: чем старше становится цивилизация, тем более миролюбиво она себя ведет? В таком случае, если мы отправим сообщение инопланетянам, они могут прийти к нам с миром.

Подобные вопросы неизбежно отсылают к двум экспериментам фундаментальной мысли, на которых основаны SETI и METI: парадоксу Ферми и уравнению Дрейка. Парадокс, впервые сформулированный итальянским физиком и Нобелевским лауреатом Энрико Ферми, исходит из предположения о том, что Вселенная содержит в себе невообразимо большое количество звезд, вокруг которых вращаются планеты, находящиеся в зоне Златовласки. Если разумная жизнь возникает даже на малой части этих планет, тогда Вселенная должна изобиловать развитыми цивилизациями. Но до наших дней мы все еще не столкнулись с доказательствами существования этих цивилизаций даже спустя несколько десятилетий наблюдения за небом посредством исследований SETI. Вопрос Ферми, по всей видимости, возникший во время обсуждения в Лос-Аламосе в начале 1950-х годов, был достаточно простым: «А где все?»

Уравнение Дрейка — попытка ответить на этот вопрос. Уравнение восходит к одному из величайших академических отступлений в истории ученого мира: встрече в обсерватории Грин-Бэнк в Западной Вирджинии, на которой присутствовал Фрэнк Дрейк, 26-летний Карл Саган и исследователь дельфинов (позже — исследователь психоделиков) Джон Лилли. В течение заседания Дрейк делился своими размышлениями на тему парадокса Ферми, выраженными в уравнении. Если мы начнем проверять космос на наличие разумной жизни, спрашивал Дрейк, с какой вероятностью мы на самом деле что-то найдем? Уравнение не давало четкого ответа, поскольку все переменные были неизвестны на тот момент и оставались в значительной степени неизвестными на протяжении еще половины века. Но оно все же возымело проясняющий эффект. В математической записи оно выглядит так:

N представляет собой число существующих, способных к общению цивилизаций в галактике Млечный Путь. Исходная переменная R* отсылает к скорости звездообразования в галактике, фактически представляя вам общее число потенциальных солнц, которые могут поддерживать жизнь. Остальные переменные служат чем-то вроде встроенной последовательности фильтров: учитывая количество звезд в Млечном Пути, у какой доли из них есть планеты и как много из этих планет обеспечены окружающей средой, которая способна поддерживать жизнь? Как часто появляются живые организмы на этих потенциально пригодных для жизни планетах, и какая доля из них эволюционирует в разумную жизнь, и какой процент этой жизни в итоге приводит к возникновению цивилизации, способной передавать обнаруживаемые сигналы в космос? В конце этого уравнения Дрейк помещает ключевую переменную L, которая равна средней длине времени, в течение которого эти цивилизации выпускают эти сигналы.

Очарование уравнения Дрейка частично заключается в том, что оно собирает в себе множество разных интеллектуальных дисциплин в единой структуре. Вы двигаетесь по уравнению слева направо и переходите от астрофизики к биохимии, далее к теории эволюции, к когнитивной науке, проходите весь путь к теориям технологического развития. Ваши догадки о каждой из величин уравнения Дрейка заканчиваются открытием целого мировоззрения: возможно, вы предположите, что жизнь сама по себе редка, но когда она возникает, разумная жизнь обычно появляется за ней; или вы думаете, что микробная жизнь повсеместна в космосе, однако более сложные организмы в нем практически не формируются. Уравнение заведомо уязвимо к самым разным результатам в зависимости от чисел, которые вы подставите вместо каждой переменной.

Наиболее провокационная величина — последняя: L, средний промежуток времени передачи сигнала данной цивилизацией. Вам не нужно быть Поллианной (речь о героине одноименного романа Элинор Портер, которая искала радость в любом событии — прим. Newочём), чтобы оправдать относительно высокий коэффициент L. Все, что вам нужно — это поверить в то, что цивилизации способны к самоподдержке и выживанию в течение миллионов лет. Даже если хотя бы одна форма жизни в космосе создаст цивилизацию, способную просуществовать миллион лет, коэффициент L значительно вырастет. Но если он невысок, это порождает вопрос: что обуславливает его низкий коэффициент? Действительно ли технически развитые цивилизации постоянно загораются и гаснут, как светлячки, в Млечном Пути? Кончаются ли у них ресурсы? Подрываются ли они на собственных ракетах?

С того времени, как Дрейк впервые представил уравнение в 1961 году, два фундаментальных прорыва в развитии изменили наше представление о проблеме. Во-первых, числа в левой части уравнения (представляющие количество звезд с обитаемыми планетами) увеличились в несколько раз. И во-вторых, мы пытались уловить сигналы десятки лет, но вслушивались в тишину. Брин утверждает: «Что-то делает уравнение Дрейка маленьким. И все эти люди на дебатах SETI дискутируют не о том, правда это или нет, а о том, где Дрейк ошибся».

Если значения в левой части постоянно растут, вопрос в том, какие переменные из правой части являются фильтрами. Как говорит Брин, мы хотим, чтобы фильтр был позади нас, а не той единственной переменной, L, которая все еще впереди. Мы хотим, чтобы появление разумной жизни было удивительно редким событием; если верно обратное, и разумная жизнь в Млечном пути не редкость, значения L могут быть низкими и измеряться даже не тысячелетиями, а веками. В таком случае достижение технологически продвинутого образа жизни может быть практически одновременным с вымиранием. Сначала вы изобретаете радио, потом — технологии, способные уничтожить все живое на планете, а вскоре после этого вы нажимаете на кнопку, и ваша цивилизация резко гаснет.

Вопрос о величине L объясняет, почему так много противников METI, например, Маск и Хокинг, также озабочены угрозой вымирания человечества, вызванного другими потенциально опасными явлениями: сверхразумными компьютерами, взбунтовавшимися наноботами, ядерным оружием, астероидами. Во вселенной с низким значением L уничтожение жизни на всей планете — явление недалекого будущего. Даже если небольшая доля инопланетных цивилизаций захочет послать в нашу сторону двухкилограммовый шар на половине скорости света, стоит ли посылать сигнал, когда есть хотя бы минимальная вероятность, что ответ на него вызовет уничтожение всей жизни на Земле?

Есть и другие, более мягкие объяснения парадокса Ферми. Сам Дрейк настроен по отношению к значению L пессимистично, но не по антиутопичным причинам. «Это все потому, что наши технологии становятся все лучше», — утверждает он. Современные потомки теле- и радиобашен, невольно отправивших Элвиса в космос, намного более эффективно расходуют энергию, а значит, утечка сигналов с Земли стала куда меньше, чем в пятидесятые. В самом деле, мы все больше осуществляем обмен информацией с помощью оптоволокна и других земных проводников с нулевой утечкой за пределы атмосферы. Может быть, технологически развитые цивилизации действительно загораются и гаснут, как светлячки, но это не признак их саморазрушения, это признак того, что они перешли на кабель.

Но для некоторых критиков METI даже менее апокалиптичная интерпретация парадокса Ферми — повод для осторожности. Возможно, все развитые цивилизации достигают момента, в который они решают, по неизвестной нам причине, что в их коллективных интересах не передавать соседям по Млечному Пути никаких сигналов. «Это еще одно решение парадокса Ферми, — говорит с улыбкой Вакоч. — На каждой планете есть свой Стивен Хокинг, поэтому мы их и не слышим».

У себя дома в Калифорнии, среди вековых секвой, Фрэнк Дрейк хранит версию послания Аресибо, визуально зашифрованную совсем в другом формате: не как серия радиосигналов, а как витражное окно в гостиной. Сетка пикселей на лазурном фоне почти напоминает игру Space Invaders. Витраж — подходящий носитель информации, учитывая природу послания: обращение к неизвестным существам, обитающим где-то в небесах.

Есть что-то в проблеме METI, что заставляет нас выходить за привычные рамки мышления. Нужно представлять себе какую-то кардинально иную форму разумной жизни, пользуясь только своим человеческим разумом. Нужно представлять себе такой временной масштаб, в котором решение, принятое в 2017 году, вызовет глобальные последствия через 10 000 лет. Сама грандиозность этих последствий ломает наши привычные представления о причине и следствии. Неважно, верите ли вы, что пришельцы окажутся воинами или дзен-буддистами — если вы думаете, что у METI есть разумный шанс связаться с другим разумным организмом где-то в Млечном Пути, то вам приходится принять тот факт, что эта небольшая группа астрономов, писателей-фантастов и спонсоров-миллиардеров, обсуждающих простые числа и повсеместность визуального интеллекта, возможно, пытается принять решение, которое может оказаться самым значимым в истории человеческой цивилизации.

Все это нас возвращает к более приземленному, но не менее сложному вопросу: кто принимает решение? После многих лет обсуждений сообщество SETI установило общепринятую процедуру, которой должны следовать ученые и правительственные организации в случае, если поиски SETI действительно выведут нас на разумный сигнал из космоса. В протоколах четко говорится, что «не должны отправляться никакие ответы на сигнал или другое свидетельство внеземной разумной жизни до проведения соответствующих международных консультаций». Но не существует подобного списка правил для наших собственных сигналов в космос.

Одна из самых рассудительных участниц споров вокруг METI, Кэтрин Деннинг, антрополог Йоркского университета в Торонто, полагает, что наши решения о внеземном контакте в конечном итоге носят больше политический, нежели научный характер. «Если бы мне пришлось занимать какую-то позицию, я бы сказала, что широкое обсуждение METI крайне важно, поэтому все усилия в этом направлении я очень уважаю, — говорит Деннинг. — Но сколько бы это ни обсуждалось, неизбежны значительные разногласия насчет целесообразности передачи сигнала, и я не думаю, что такие вещи можно решить простым большинством или даже квалифицированным большинством […] так что все возвращается к тому же ключевому вопросу: нормально ли, что какие-то люди смогут передавать сообщения исключительной важности, хотя другие люди этого не хотят?»

В каком-то смысле спор о METI идет параллельно с другими экзистенциальным решениями, которые нам придется принять в ближайшие десятилетия по мере увеличения наших технологических и научных возможностей. Стоит ли нам создавать сверхразумные машины, превосходящие нас по интеллекту настолько, что мы перестанем понимать, как работает их разум? Стоит ли нам «вылечить» смерть, как предлагают многие технологи? Как и METI, это потенциально одни из самых значимых решений, которые примет человечество, и тем не менее число тех, кто активно принимает участие в выработке этих решений или хотя бы знает о том, что эти решения вырабатываются, крайне мало.

«Я думаю, нам нужно пересмотреть процесс отправки посланий, чтобы они становились с каждым разом все содержательнее, — говорит Вакоч. — Любое послание, которое мы отправим первоначально, будет слишком узким, недостаточно полным. Но это ничего. Вместо этого нам нужно думать о том, как сделать следующие послания лучше и объемнее. В идеале мы хотим объединить и экспертное мнение ученых, размышлявших об этих вопросах с точки зрения разных дисциплин, и вклад обычных людей. Мне кажется, зачастую было либо одно, либо другое. Хороший способ получить значимый для содержания послания вклад со стороны публики — сделать соцопрос о том, что люди хотели бы сказать. Важно узнать, что хочет высказать публика, и потом перевести это в послание по типу линкоса».

Спросив Деннинг о ее отношении к METI, я услышал: «Вынуждена ответить вопросом на вопрос: почему вы спрашиваете меня? Почему мое мнение важнее, чем мнение шестилетней девочки из Намибии? Мы с ней одинаково рискуем, а может быть, она рискует даже больше, потому что у меня, вероятно, шансы умереть до наступления последствий передачи сигнала выше, при условии, что у нее будет доступ к чистой воде, нормальному здравоохранению и не будет убита на войне». Она продолжает: «Я думаю, что спор о METI — одна из тех редких тем, где научное знание очень важно, но его связь с конкретными политическими действиями в лучшем случае опосредованная, потому что в конце концов все зависит от того, на какой риск готово пойти население Земли. …И почему именно астрономы, космологи, физики, антропологи, психологи, биологи, писатели-фантасты или кто-то еще (порядок не важен) имеют исключительное право решать, на какой же риск мы все готовы пойти?

Попытки решить вопрос METI заставляют думать, по крайней мере меня, что человечеству требуется скорее концептуальное изобретение, нежели технологическое: мы должны обозначить особый класс решений, которые потенциально создают риск вымирания людей. Новые технологии (вроде сверхразумных компьютеров) или деяния (вроде METI), представляющие даже минимальный риск вымирания человечества, потребуют какую-то новую форму глобальной регуляции. И частью этого процесса будет выявление, как говорит Деннинг, какого-то уровня риска, на который готова пойти вся планета. Если мы этого не сделаем, то ставки всегда будут назначать игроки, а всем остальным придется жить с последствиями этих игр.

В 2017 году идея глобального контроля по какому-либо вопросу, каким бы жизненно важным он ни был, может казаться наивной. Также может быть, что технологии по-своему неизбежны, и мы можем только какое-то время их сдерживать: если контакт с инопланетянами технически возможен, то кто-то где-то рано или поздно его осуществит. Истории известно не так много случаев, когда люди бы добровольно отказывались от новой технологической возможности или контакта с другим обществом из-за какой-то угрозы, которая может осуществиться только спустя много поколений. Но может быть, пришло время людям научиться делать такой выбор. Это оказывается одним из неожиданных итогов спора о METI независимо от того, какую сторону занимаете вы. Серьезное размышление о том, с какой цивилизацией мы хотели бы вести переговоры, в итоге ведет нас к еще более серьезным размышлениям о том, какой цивилизацией мы хотим быть сами.

К концу своей беседы с Фрэнком Дрейком я вернулся к вопросу о нашей все более тихой планете — все эти неэффективные теле- и радиосигналы уступают незаметному обмену данных интернет-эпохи. Может, это и есть долгосрочный аргумент в пользу намеренной отправки посланий, предположил я; даже если при нашей жизни ничего не получится, мы создадим сигнал, который сможет установить межпланетный контакт через тысячи лет.

Дрейк подался вперед и закивал: «Это порождает очень интересный ненаучный вопрос: альтруистичны ли внеземные цивилизации? Признают ли они эту проблему и устанавливают ли маяк для других цивилизаций? Мой ответ таков: я думаю, все устроено по-дарвиновски; я думаю, что эволюция поощряет альтруистичные общества. Так что мне кажется, ответ — да. И это значит, что у каждой цивилизации может быть хоть один мощный сигнал». Учитывая время, которое сигналы идут через Вселенную, этот сигнал может пережить нас как вид, и в таком случае он послужит не только посланием, но и мемориалом, как космическая версия Великих пирамид: доказательство, что на этой планете развились технологически продвинутые организмы, какой бы ни была их дальнейшая судьба.

Когда я смотрел на послание Аресибо на витражном окне Дрейка посреди секвойевой рощи, мне показалось, что альтруистичная цивилизация, которая хочет с миром устремиться через весь космос — это то, к чему стоит стремиться, несмотря на потенциальный риск. Хотим ли мы быть цивилизацией, которая заколачивает окна и притворяется, что дома никого нет, из страха перед какой-то неведомой угрозой в темном небе? Или мы хотим быть маяком?

Стивен Джонсон — автор десяти книг, последняя из которых — «Страна чудес: как игры создали современный мир».

Оригинал: The New York Times.
Автор: Стивен Джонсон.

Перевели: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Кирилл Козловский.
Редактировали: Роман Вшивцев, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

То утро началось так же, как и череда предыдущих: мой колли Гус отважно пытался поднять меня с постели. Отважно, но безуспешно: максимум, на что я была способна — быстро моргнуть глазами и перевернуться на другой бок. Моя собака, скорее всего, намеревалась меня разбудить, но я хотела отложить неминуемое начало дня настолько, насколько это было возможно.

Моя работа журналистом-фрилансером была в-я-л-о-й. Дни без особой работы выливались в недели, и где-то по пути начали закрадываться ужасающие негативные мысли. Вот что такое провал, подумала я. Я была убеждена, что растрачу свои скромные сбережения в считанные дни и разорюсь настолько, что не смогу даже покормить собаку или оплатить счета. Хоть до этого времени, осмелюсь сказать, дела и шли постоянно в гору, я все равно была уверена, что всякий мой успех был чистой удачей, и что она от меня отвернется.

К счастью, я больше так не думаю. Несколько моих идей были приняты, и это зажгло во мне уверенность. Я почувствовала, что я сама себе — лучший психолог. Но даже несмотря на то, что положение вещей изменилось, случаются моменты, когда меня охватывает тревога касательно будущего моей карьеры фрилансера. Эта работа предполагает изоляцию и одиночество — как выяснилось, с этим достаточно часто сталкиваются люди в моей ситуации.

В научной работе, опубликованной в журнале Work and Stress в 2005 году, команда исследователей изучила отчеты о здоровье, предоставленные самими фрилансерами, используя несбалансированную модель «усилие — вознаграждение» (по существу, научно подтверждаемый анализ выгод и затрат). Разработанная в 1996 году соавтором исследования Йоганнесом Зигристом, старшим профессором Дюссельдорфского университета, модель принимала во внимание внешние и внутренние факторы. В первом исследовании авторы фиксировали внешние данные — запросы клиентов и компенсацию, в то время как Зигрист изучал трудовую обязательность фрилансеров, характеризующуюся «неспособностью отлынивать от работы, непрерывными размышлениями о ней днем и ночью».

Результаты, полученные командой ученых, были тревожными. Ведущий автор Михаэль Эртель, исследователь Федерального института безопасности и гигиены труда Германии, объясняет, что о плохом состоянии здоровья сообщили 37% немецких фрилансеров-респондентов: «Исследование также выявило более специфическую картину проблем со здоровьем у фрилансеров: хроническое напряжение и сниженную способность к отдыху как результат долгих часов работы в условиях непредсказуемой рабочей нагрузки».

Последующие научные публикации продолжают дополнять полученные результаты. В апреле 2017 года швейцарские исследователи изучили душевное здоровье людей, работающих в условиях «не по найму»; ученые идентифицировали высокую небезопасность труда и финансовые трудности как наиболее частые стресс-факторы и объяснили ими «нарушения сна, симптомы депрессии, широкое использование антидепрессантов и „презентеизм“». Последний термин используют для описания ситуаций, когда работники продолжают трудиться, несмотря на болезнь или иные факторы, дающие право на перерыв.

Как человека, пережившего тревогу и депрессию еще до того, как начал работать на фрилансе, меня в определенной степени устроили результаты исследования (по крайней мере я знала, что я такая не одна), но они также заставили меня задуматься, не была ли я слишком наивна. В конце концов, я добровольно выбрала тип работы, подразумевающий опасность для душевного здоровья, предрасполагающий к проблемам. Да, независимость и автономия оказались именно такими, как я их себе представляла, но стоят ли они того, чтобы я рисковала быть в постоянном напряжении? Может быть, моя история означает, что я просто однозначно не подхожу для столь жесткой работы, несмотря на мою любовь к ней. После разговора с другими фрилансерами, однако, я выяснила, что никогда еще не была так далека от правды — на этом поле полно людей вроде меня, борющихся с психическими недугами прошлого, как и тех, кто попал в эту ловушку из-за рабочих требований.

33-летняя Кэти Нэйв Фриман из Бруклина борется с тревожностью и приступами депрессии всю свою жизнь, но когда приближается дедлайн, ей становится еще хуже: «Мне невыносимо страшно разочаровать других людей; целыми ночами я напряженно думаю, как же мне разобраться с делами». Ее переживания связаны с презентеизмом, о котором говорил Зигрист: «Недавно я ездил в отпуск и все время был занят работой. Я укладывал дочку спать и снова возвращался к работе. Я всегда виновато себя чувствую, когда занят чем-то другим — кажется, будто я должен работать».

26-летняя Кейт Морган из Пенсильвании тоже считает, что полноценный отпуск для нее — несбыточная мечта: «Я всегда на работе. Даже в путешествии я думаю, как заработать на этом. У меня из головы не выходят истории, которые я могу написать». Она часто замечает за собой склонность забирать домой журналы из отелей в надежде, что они когда-нибудь пригодятся ей в работе.

Также Морган сталкивается с «кризисом идей», и работа в одиночку его только усугубляет: «Мне нужно получать идеи от других людей, обратную связь, поэтому мне очень сложно работать одной». Конечно, в эру цифровых технологий легко найти онлайн-источники общения, но даже у них есть свои недостатки. «С одной стороны, все эти люди сталкиваются с одним и тем же, но с другой стороны, там так много новостей об успехах разных писателей. Иногда мне сложно быть с ними на равных», — рассказывает Морган.

Но мешать могут и собственные успехи. «Иногда, после множества отличных, хорошо принятых читателями статей, мне начинают мешать мои же завышенные ожидания, — рассказывает Юлиана Энрайт, 32-летняя писательница из Миннеаполиса. — Если я не написала что-то такого же качества или даже лучше, я недостаточно хорошо постаралась».

В прошлом году Энрайт поставили диагноз: высокая тревожность и депрессия. Ей непросто понять, как ее работа влияет на эмоциональное состояние. «Когда я работаю, есть только ноутбук и мои идеи. Я не знаю, усугубляет ли работа мою депрессию и тревогу или она высвобождает некую энергию, и мне становится легче», — объясняет она.

29-летняя Алида Карлсон из Миннеаполиса тоже сталкивается с проблемами в творчестве. «С точки зрения психического здоровья, у меня биполярное расстройство. Мне несколько раз ставили такой диагноз, но я считаю, что это нечто большее — я просто могу испытывать весь спектр эмоций, даже самые крайние его части. Если бы не эта возможность, я не знаю, как бы я делала свою работу. С другой стороны, это бремя — переживать все эти взлеты и падения, работая фрилансером. Эта сфера сама по себе полна крайностей», — поясняет она.

Предполагается, что доля экономики свободного заработка удвоится в следующие четыре года — число американцев, работающих сдельно, к 2021 году составит 9,2 миллиона. Таким образом, все больше и больше людей будут трудиться в условиях, ведущих к проблемам с ментальным здоровьем. По мнению Эртель, общество и государство обязано сделать так, чтобы сдельная экономика была и эффективна, и не наносила ущерб здоровью.

Зигрист сформулировал это так: «В целом это незаметная профессия — большинство фрилансеров работает в одиночку. Нет никакой отлаженной системы помощи в трудной ситуации. Мне кажется, нужна какая-то организация, в которую фрилансеры могли бы обратиться за помощью или советом в критической ситуации — не важно, связана эта ситуация с работой или нет».

Автор: Синнамон Янцер.
Оригинал: Science Of Us.

Переводили: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова.
Редактировали: Анна Небольсина, Анастасия Железнякова.