Ведущий антрополог выдвинул предположение, что люди «одомашнились», убивая агрессивных сородичей.

В конце 1960-х годов мы с однокурсниками работали над докторскими диссертациями. Нам, начинающим антропологам, попала в руки книга «Ideas on Human Evolution» — сборник последних на тот момент работ в этой области. С типичным для старшекурсника высокомерием я заявил: «Слишком много идей и слишком мало фактов!» Сейчас, спустя полвека и тысячи археологических находок, я могу с уверенностью утверждать, что мы обладаем намного более полным — и в то же время противоречивым — представлением о прошлом человека. Каждая новая находка хоть и приоткрывает завесу тайны существования прачеловека, но и вызывает новые вопросы. Между тем в настоящий момент нет четкой цепочки, которая связывала бы прачеловека с Homo sapiens, чье появление предположительно произошло около 300 тысяч лет назад. Запутанные следы приводят нас лишь к давно вымершим человекообразным, обладавшим чертами, которые считались присущими только нашим предкам. К примеру, в Индонезии в 2003 году были обнаружены следы «хоббитов», которые, судя по всему, были прямоходящими и умели изготавливать орудия труда. Рост этих маленьких человекоподобных существ едва достигал 120 сантиметров, а мозг был в 3 раза меньше нашего. Археологи считают, что они просуществовали до момента появления современного человека около 50 тысяч лет назад.

Новые находки преподносят все больше сюрпризов. Микроскопические исследования костей возрастом 2,5 млн лет показали, что обнаруженные на них отметины могли быть нанесены острыми каменными орудиями. Ранее же ученые полагали, что подобные приспособления появились намного позже. Зубной камень, обнаруженный на зубах неандертальцев, позволяет предположить, что эти мускулистые и коренастые предшественники современных людей питались не только мясом, но и приготовленным ячменем: они действительно были всеядны, как и мы. ДНК, извлеченная из крошечного фрагмента кости — кончика мизинца, возраст которого насчитывает много тысяч лет — выявила совершенно новый вид человекообразных, которые, как и неандертальцы, могли быть нашими дальними родственниками. Не зря Чарльз Дарвин изображал эволюцию как куст, а не дерево.

В настоящее время изучение эволюции человека — это гораздо больше, чем просто ископаемые кости и камни. В 1965 году Ирвен Девор выдвинул радикальное на тот момент утверждение в своей замечательной книге «Поведение приматов» (которая побудила меня пойти учиться у него): мы никогда не поймем свое происхождение без активного изучения дикого мира наших человекоподобных родственников. Группа ученых, в том числе Джейн Гудолл, разбили палатки в далеких джунглях и саваннах. Наблюдая за поведением обезьян в естественной среде обитания, они собрали и систематизировали огромное количество данных. Они также посвятили себя исследованию охотников-собирателей, обитающих во всех частях света, кроме Европы — наших биологических близнецов, живущих примерно в таких же условиях, в которых развивались наши предки.

Эти исследования были смелыми и амбициозными, однако идея не нова. В кабинете Девора висела цитата из записок Дарвина 1838 года: «Происхождение человека теперь доказано… Тот, кто понимает бабуина, сделает больше для метафизики, чем Локк». Этот афоризм напоминает мне об одной из моих любимых особенностей антропологии — возможности пофилософствовать — и служит прекрасным эпилогом к последней работе Ричарда Рэнгема, британского приматолога, который выдвинул новые смелые идеи о человеческой эволюции.

В своей третьей книге, «The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution», ученый приводит удивительные факты из сферы естествознания и генетики и возобновляет дебаты, которые столетия назад вели Томас Гоббс и Жан-Жак Руссо. Вопрос, которым они задавались, актуален и по сей день: каким образом в поведении человека агрессия уживается с кооперацией и взаимовыручкой? Почему люди в повседневной жизни проявляют намного меньше агрессии, чем, скажем, наши ближайшие родственники — шимпанзе? И как при этом человеческая агрессия, направленная против враждебной группы других людей, может быть настолько разрушительна?

Рэнгем, который сейчас преподает биологическую антропологию в Гарварде, был учеником Гудолл и Девора и в каком-то смысле продолжил их дело. В двух своих предыдущих книгах он изучал противоположные полюсы поведения приматов. Известный своими кропотливыми полевыми исследованиями, особенно с шимпанзе в национальном парке Кибале в Уганде, Рэнгем показал, насколько распространена жестокость среди шимпанзе. Гудолл с искренним сожалением признала, что тщательно изучаемые и любимые ею шимпанзе могут быть весьма агрессивными. В одной из групп мать и дочь убили детей других самок, во второй — самцы часто принуждали и избивали самок, а иногда собирались и нападали на сородичей из другой группы.

В Кибале Рэнгем наблюдал, как большие группы шимпанзе объединяются, а их агрессия растет. Ученый стал свидетелем того, как группа агрессивно настроенных самцов организованно «патрулировала» границы их территорий, нападая на одиноких чужаков. В своей книге «Demonic Males», написанной в 1996 году в соавторстве с Дейлом Петерсоном, Рэнгем подытожил эти и другие свидетельства, нарисовав страшный портрет человечества, чьей неотъемлемой чертой являются эволюционно унаследованные агрессия и насильственность. Эта точка зрения пересекалась со взглядами Томаса Гоббса на человеческую природу.

В 2009 году Рэнгем опубликовал книгу «Зажечь огонь. Как кулинария сделала нас людьми», в которой он выдвинул совершенно иное предположение. Основываясь на археологических свидетельствах, он сделал вывод, что наши предки овладели огнем около 2 миллионов, а не 800 тысяч лет назад, как предполагают многие ученые — и это в корне изменило их образ жизни. В частности, термическая обработка дала возможность людям питаться намного более разнообразно, употребляя фрукты, зелень и другую потенциально ядовитую в сыром виде растительную пищу. Это также сделало мясо более безопасным и легко усваиваемым. Более того, благодаря использованию огня в качестве освещения люди продлили световой день. А поскольку нам также достоверно известна роль собраний и разговоров у костра охотников-собирателей, легко предположить, что это также ускорило развитие языка — ненасильственного способа взаимодействия между людьми.

Парадокс, выдвинутый названием новой книги Рэнгема, полностью обосновывается автором. За те десятилетия, что ученый был сосредоточен на изучении насильственной стороны человеческой природы, он собрал множество доказательств того, что с самого начала своего развития люди отличались высокой степенью кооперации по сравнению с ближайшими родственниками из отряда приматов. Если поместить человекообразных обезьян и людей в ситуации, решение которых требует совместных усилий, даже маленькие дети справляются лучше обезьян. Между тем исследования обыкновенного шимпанзе были дополнены новыми исследованиями карликового шимпанзе, или бонобо, нашего другого ближайшего сородича. Они кардинально отличаются от обыкновенных шимпанзе своим миролюбием, что стало доказательством того, что некоторые из наших родственников-животных могут жить и развиваться в среде, практически лишенной насилия и агрессии.

Опираясь на эти данные, Рэнгем выдвигает еще одну смелую гипотезу: «Должно быть, снижение реактивной агрессии ведет к развитию интеллекта, сотрудничества и социума как ключевого фактора успеха нашего вида». Под реактивной агрессией Рэнгем подразумевает нападение на другую особь, находящуюся на слишком близком расстоянии вместо того, чтобы допускать эту близость для последующего дружеского взаимодействия. Он также применяет аналогичную эволюционную логику для изучения более широкого круга животных. Он останавливается на некоторых удивительных экспериментах, наблюдающих приручение диких лис, норок и других видов путем искусственного отбора в течение многих поколений.

Такой род селекции, отмечает Рэнгем, породил так называемый «синдром одомашнивания» — изменение набора признаков помимо снижения реактивной агрессии, которую преднамеренно искореняли заводчики. Например, в исследовании лис, начатом в России в начале 1950-х годов, детеныши в каждом помете с наименьшей вероятностью кусали людей при приближении, когда были изолированы от своих собратьев. Наряду с меньшей агрессией у одомашненных лис появились и другие характерные признаки, например, укороченная морда и более частые периоды спаривания, менее зависимые от сезонности, как и у некоторых других прирученных видов.

Пытаясь понять, каким образом с течением эволюции был снижен уровень агрессии у человека, Рэнгем вновь обращается к изучению бонобо. Раньше считалось, что бонобо — это разновидность шимпанзе. Согласно общепринятому мнению, они отделились от шимпанзе 1-2 млн лет назад и были изолированы к югу от излучины реки Конго. Самки бонобо часто образуют сильные группы, частично основанные на сексе друг с другом, и таким образом ограждают себя от агрессивных самцов. Во время полового контакта между самками вырабатывается окситоцин — «гормон доверия», поэтому можно сказать, что партнеры доверяют друг другу во всех смыслах. Поскольку самки в группах бонобо играют ведущие роли, самцы не только не нападают на них, но и крайне ограниченно проявляют агрессию по отношению к другим самцам. Бонобо также проявляют другие черты, характерные для синдрома одомашнивания, что предполагает — как в случае с лисами — масштабные генетические изменения.

Рэнгем разделяет точку зрения, что различие между бонобо и обыкновенными шимпанзе является фундаментальным, генетическим и эволюционным. Его обоснование подобных кардинальных различий находит отражение в его лекциях по экологии: он обнаружил, что определенные экологические реалии, существующие на протяжении нескольких поколений, создают характерное для вида поведение. Рэнгем полагает, что в случае бонобо благоприятная среда обитания, в которой они были защищены от конкуренции с шимпанзе и гориллами, позволила им снизить уровень собственной агрессии. Существуют и другие примеры «самоодомашнивания» в дикой природе: так, мартышка красный колобус, обитающая на Занзибаре, изначально отделилась от красного колобуса, обитающего в континентальной части Африки, и за счет изоляции на острове со временем также проявила признаки синдрома одомашнивания. Тем не менее пример бонобо является наиболее близким и актуальным для нас.

На самом деле концепция Рэнгема о человеческой эволюции, основанной на самоодомашнивании, имеет древние корни: основная идея была впервые предложена учеником Аристотеля Теофрастом и не раз обсуждалась, начиная с 18 века. Вот и сейчас эта противоречивая теория спровоцировала множество разногласий, но именно так и выдвигаются смелые идеи. А научная смелость Рэнгема, помещающего парадокс в название книги, заслуживает только похвалы. По его словам, темная сторона природы пралюдей была частью развития социума.

Центральную роль в обосновании своей теории Рэнгем отводит мысли о том, что решающее значение в нашем самоодомашнивании приобрело совместное убийство агрессивных особей. Точно так же, как русские ученые убирали из наследственного материала агрессивных особей лис, наши предки убивали сородичей, неоднократно демонстрирующих насильственное поведение. Конечно, в некоторых сообществах действовали группы мужчин, совершавших набеги и убивавших людей из соседних поселений, что напоминает поведение шимпанзе, описанное Рэнгемом в его более ранних работах. Он противопоставляет такое поведение умерщвлению агрессивных соплеменников, которое было направлено на установление внутреннего порядка и служило своеобразной формой смертной казни.

Идея особенно интересна, если принять во внимание, что охотники-собиратели, чьи сообщества существуют без каких-либо форм правления, иногда коллективно устраняют агрессивных личностей. Но такое происходит крайне редко, как подчеркивает канадский антрополог Ричард Ли в своих обширных исследованиях племен бушменов. Он описывает необычный случай: после того, как один человек убил по меньшей мере двух сородичей, несколько других людей устроили засаду и убили его. Я также провел два года с бушменами и наблюдал более надежный способ подавления агрессии: женский выбор. Женщины в большинстве групп охотников-собирателей, как я узнал в ходе исследования этой области, ближе к равенству с мужчинами, чем женщины во многих других обществах. Эволюционная логика предполагает, что молодые женщины и их родители, выбирая в спутники наименее агрессивных людей, таким образом поколениями подавляют реактивную агрессию  из поколения в поколение — этот способ более устойчив и эффективен, чем редкие и драматические убийства склонных к насилию людей. (Группы самок бонобо, скорее всего, «приручают» сородичей аналогичным образом.)

Главное достижение Рэнгема заключается в том, что он выдвинул на первый план главную загадку эволюции человека и напомнил о нашей двойственной природе, состоящей из достоинств и пороков. «Человеческая природа — это химера», — заключает он, указывая и на мифического монстра, и на генетическую сущность гибридных организмов. В своих записях во время визита в Польшу в 2017 году он пишет: «Я был в Освенциме. Я видел лучшее и худшее в химере». Рэнгем полагает, что насилие и добродетель не противоположности, а могущественные и ненадежные союзники. «Сотрудничество между людьми, — отмечает он, говоря о слаженно работающем механизме массовых убийств, — может нести как положительные, так и катастрофические последствия». К сожалению, сейчас, когда человеку приходится защищаться от человека, нам как никогда необходим такой мудрый и ясный взгляд на проблему.

По материалам The Atlantic
Автор: Мелвин Коннер

Переводила: Вера Баскова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Прежде чем наука пролила свет на репродуктивную функцию человека, люди полагали, что новая жизнь спонтанно возникает из неживой материи. К сожалению, даже когда ученым удалось увидеть женскую яйцеклетку невооруженным глазом в середине 17 века, мало что изменилось. Они предположили, что вся жизнь была порождена в момент божественного сотворения: подобно матрешке, один человек уже существовал внутри яйцеклетки другого. Этот взгляд на воспроизводство, названный преформацией, вполне устраивал привилегированные слои населения. «Идея о том, что последующие поколения содержались в самом человеке, — пишет португальский биолог и писатель Клара Пинто-Коррейя в книге „The Ovary of Eve“ (1997), — стала „политкорректной“ антидемократической доктриной, косвенно легитимизирующей династическую систему. Конечно же, это было выгодно и самим натурфилософам того времени, людям высокого происхождения».

Можно было предположить, что по мере развития науки теория «матрешки» будет постепенно разрушена, однако произошло обратное. Когда при помощи микроскопа ученым наконец удалось разглядеть не только яйцеклетку, но и сперматозоид, теория преформации приобрела тщеславный патриархальный оттенок: яйцеклетка представлялась лишь сосудом, в который сперматозоид несет жизнь. Согласно новой теории, головка каждого сперматозоида содержала уже сформированного человека — гомункула. Голландский математик и физик Николас Хартсокер, создатель простого микроскопа с винтовым стволом, нарисовал гомункула после того, как впервые увидел сперматозоид в 1695 году. Позже он признал, что это было лишь плодом фантазии, в реальности которой он сам себя убедил.

Появление более мощных микроскопов в конечном итоге разрушило миф о гомункуле, однако идея пассивной роли яйцеклетки и активной роли сперматозоида, упорно несущего в себе жизнь, сохранилась. Неудивительно, что эта теория породила огромное количество ошибочных сексистских идей и метафор среди обывателей. В этом есть и вина ученых.

Относительно недавно, а именно в 1991 году, антрополог Эмили Мартин, профессор Нью-Йоркского университета, описала явление, которое она назвала «научной сказкой». По ее словам, типичное изображение сперматозоида и яйцеклетки предполагает, что «биологические процессы женщин менее ценны, чем биологические процессы их партнеров-мужчин», и в целом «женщины менее ценны, чем мужчины». К примеру, постоянно подчеркивается тот факт, что яичники обладают ограниченным запасом яйцеклеток, который истощается с течением времени, в то время как яички воспроизводят все новые сперматозоиды на протяжении всей жизни. Воспроизводство яйцеклеток обычно считается расточительной тратой ценного материала, поскольку из 300 тысяч яйцеклеток, остающихся в организме к моменту полового созревания, использовано будет лишь около 400. Тем не менее это сравнение редко используется при описании траты более 2 триллионов сперматозоидов на протяжении жизни одного человека. В научно-популярной литературе процесс зачатия часто изображается как марафонская гонка, в которой только самый быстрый и живучий сперматозоид получит награду в виде возможности оплодотворить яйцеклетку. Если бы этот образ был лишь сексистской фантазией из прошлого, основанной на псевдонаучных доктринах, это было бы не так критично. Однако подобная точка зрения взращивается и подпитывается в настоящее время — и препятствует эффективному лечению бесплодия как у мужчин, так и у женщин.

Чтобы понять, как мы пришли к такому ошибочному видению, необходимо обратиться к истории. Научное понимание половых клеток и процесса зачатия появилось относительно недавно. Яйцеклетка — самая большая клетка человеческого организма, едва различимая невооруженным глазом и по размеру похожая на точку в этом предложении, в то время как сперматозоид — самая маленькая клетка человеческого тела — совершенно невидим без оптических приборов.

Существование сперматозоида оставалось тайной для научного сообщества вплоть до 1677 года, когда голландский ученый-самоучка Антони ван Левенгук впервые разглядел эту крохотную клетку под микроскопом. Примерно в то же время была высказана догадка, что женские яичники производят яйцеклетки, хотя лишь в 1827 году немецкий биолог Карл Эрнст фон Баер впервые сообщил о реальных наблюдениях за яйцеклетками человека и других млекопитающих.

Прошло еще столетие, прежде чем ученые выяснили, что сперматозоиды необходимы для оплодотворения яйцеклеток. Это открытие было сделано в 1760-х годах, когда итальянский иезуит и натуралист Ладзаро Спалланцани, экспериментируя над механизмом совокупления у лягушек, продемонстрировал, что яйцеклетки не превратятся в головастиков без оплодотворяющей силы сперматозоида. Как ни странно, пока Спалланцани не объявил о своих выводах, в научном сообществе было широко распространено мнение, что сперматозоиды — это крошечные паразиты, живущие в сперме человека. Это мнение поддерживал даже сам ван Левенгук, и лишь в 1876 году немецкий зоолог Оскар Хертвиг продемонстрировал слияние сперматозоидов и яйцеклеток на примере морских ежей.

В конце концов при помощи мощных микроскопов ученые выяснили, что в половине чайной ложки спермы — среднем объеме мужского эякулята — содержится около 250 миллионов сперматозоидов. Но главный вопрос остается без ответа: «Почему так много?» В то же время исследования показали, что вероятность беременности снижается, когда в эякуляте мужчины содержится менее 100 миллионов сперматозоидов.

Очевидно, что и половины сперматозоидов, содержащихся в среднем эякуляте, достаточно для нормального оплодотворения. Весьма популярным мнением является заблуждение о конкуренции между сперматозоидами — миф об их маскулинной природе, особенно с примечанием, что в «гонке» за оплодотворение женщины может участвовать не один мужчина. Считается, что эта система подобна лотерее: чем больше билетов вы купите, тем выше вероятность выигрыша. А естественный отбор приводит к увеличению количества сперматозоидов в борьбе за главный приз — оплодотворение яйцеклетки.

Яркие примеры конкуренции между сперматозоидами действительно не редкость в животном мире. Наши ближайшие родственники, шимпанзе, живут в сообществах. В них, как правило, есть несколько взрослых самцов, которые регулярно участвуют в беспорядочных спариваниях; самки в свою очередь также спариваются с несколькими самцами. О высоком уровне фертильности у таких видов млекопитающих говорит множество признаков, например, большие тестикулы. У таких самцов не только выдающиеся размеры семенников, но и более быстрое воспроизведение сперматозоидов, более высокое содержание их в эякуляте, более крупные и активные клеточные органоиды (например, митохондрии, генерирующие энергию для движения), сильные мышцы семявыводящего протока, обеспечивающие более мощное семяизвержение, более крупные везикулы и предстательная железа, а также большее количество лейкоцитов, защищающих от инфекций, передающихся половым путем. Везикулы и предстательная железа вырабатывают семенную жидкость, которая, сворачиваясь, образует пробку во влагалище и блокирует доступ другим самцам.

Популярно мнение, что данный сценарий справедлив и для людей, однако доказательства указывают на обратное. Несмотря на многочисленные утверждения ученых, нет реальных доказательств того, что в мужском организме биологически заложена конкуренция сперматозоидов. История об изобилии сперматозоидов у беспорядочно спаривающихся шимпанзе противоречит тому, что мы наблюдаем у других приматов и людей. Многие приматы живут в группах, где размножается только один самец, и при нехватке конкуренции у них особенно маленькие семенники — это можно сравнить с типичной нуклеарной семьей. Человеческие тестикулы — размером примерно с грецкий орех — составляют лишь треть от размера тестикул шимпанзе, которые по размеру сравнимы с крупным куриным яйцом. Кроме того, почти все сперматозоиды в эякуляте шимпанзе здоровые, в то время как в сперме человека много «холостых» сперматозоидов, что можно объяснить длительным отсутствием прямой конкуренции.

Единственное объяснение большой численности сперматозоидов у видов, для которых не характерна прямая конкуренция сперматозоидов — это генетическое разнообразие. В своих работах, опубликованных более 40 лет назад, биолог Джек Коэн из Бирмингемского университета отметил взаимосвязь между количеством сперматозоидов и образованием хромосомных копий во время производства спермы. Во время мейоза, особого вида деления половых клеток, пары хромосом, переплетаясь, обмениваются частицами генетического материала. Коэн обнаружил, что у разных видов с увеличением количества сперматозоидов увеличивается количество генетических вариаций, необходимых для выживания в условиях естественного отбора. Воспроизводство сперматозоидов и правда чем-то напоминает лотерею, где нужно «вытащить» определенную комбинацию генов — свой счастливый билет.

Популярные представления о процессе оплодотворения ошибочны и во многих других отношениях. К примеру, у многих млекопитающих сперматозоид не самостоятельно движется к яйцеклетке, а направляется туда благодаря сокращениям влагалища и фаллопиевых труб. Удивительно, но сперматозоиды мелких млекопитающих, как правило, длиннее сперматозоидов крупных млекопитающих: сперматозоид мыши превосходит габаритами сперматозоид кита. Однако даже если они были бы одинаковыми по размеру, расстояние, которое необходимо преодолеть, чтобы достичь яйцеклетки, тем больше, чем больше млекопитающее. Поэтому если мышиный сперматозоид в состоянии достичь яйцеклетки самостоятельно, то сперматозоиду кита не покрыть в одиночку расстояние в 100 раз больше. Исследования показали, что при таких обстоятельствах сперматозоид человека пассивно переносится на значительные расстояния по матке и фаллопиевым трубам. Вот вам и марафон сперматозоидов!

В среднем из 250 миллионов сперматозоидов в эякуляте человека только несколько сотен добираются до места оплодотворения. Прохождение спермы по маточным трубам больше похоже на чрезвычайно сложную полосу препятствий, чем на спринтерскую гонку. Количество постепенно сокращается по мере продвижения, так что менее одного из каждого миллиона сперматозоидов будет окружать яйцеклетку во время оплодотворения. Любые сперматозоиды с физическими отклонениями постепенно устраняются на этом пути, а выжившие — случайная выборка нетронутой спермы.

Многие даже не попадают в шейку матки. Кислотные условия во влагалище враждебны, поэтому сперматозоиды часто не выживают. Проходя через шейку матки, они попадают в слизь. Те, что с физическими изъянами, оказываются в ловушке. Более того, сотни тысяч сперматозоидов мигрируют в побочные каналы, называемые железистыми полостями, где они могут находиться до нескольких дней. Относительно небольшое количество сперматозоидов перемещается непосредственно через полость матки, и их количество уменьшается при входе в яйцевод. Оказавшись в маточной трубе, сперматозоиды временно соединяются с внутренней поверхностью, и только некоторые из них высвобождаются и могут приблизиться к яйцеклетке.

Сторонники идеи о том, что оплодотворяющая сперма является своего рода олимпийским чемпионом, умалчивают о факте, что в эякуляте может содержаться слишком много сперматозоидов. В таком случае возникает опасность оплодотворения яйцеклетки более чем одним сперматозоидом (полиспермия) с катастрофическими последствиями. Полиспермия иногда встречается у людей. В наиболее распространенном случае, когда два сперматозоида оплодотворяют яйцеклетку, клетки эмбриона содержат 69 хромосом вместо обычных 46. Такие эмбрионы нежизнеспособны, и обычно все заканчивается выкидышем. Хотя некоторые из них выживают до момента рождения, они всегда умирают вскоре после появления на свет. Поскольку полиспермия зачастую приводит к летальному исходу, эволюция придумала ряд препятствий в женской репродуктивной системе, которые строго ограничивают количество сперматозоидов вокруг яйцеклетки.

Полиспермия имеет практическое значение для искусственного оплодотворения при нарушении фертильности или бесплодия. Например, оригинальная стандартная процедура введения спермы во влагалище для искусственного оплодотворения была заменена прямой инъекцией в матку (внутриматочная инсеминация, или ВМИ). Непосредственное введение позволяет обойтись без уменьшения количества сперматозоидов, которое обычно происходит в шейке матки, где слизь отсеивает физически слабые сперматозоиды. Анализ клинических данных показал, что введения 20 миллионов сперматозоидов в матку (менее десятой части от среднего эякулята) достаточно для достижения беременности.

Количество сперматозоидов становится еще более важным, когда дело доходит до экстракорпорального оплодотворения (ЭКО) при непосредственном воздействии спермы на яйцеклетку в стеклянном сосуде. Этот метод исключает все естественные фильтры между влагалищем и яйцеклеткой. На раннем этапе развития ЭКО общей тенденцией было использование слишком большого количества сперматозоидов. Это соответствовало цели максимизации успеха оплодотворения, но игнорировало естественные процессы. Большое количество сперматозоидов — от 50 до 500 тысяч — снижало вероятность успеха. Оптимальные показатели оплодотворения были достигнуты при наличии всего 25 000 сперматозоидов вокруг яйцеклетки. И ВМИ, и ЭКО потенциально увеличивают риск полиспермии и вероятность выкидыша.

Возможность полиспермии проливает свет на эволюцию количества сперматозоидов. Дискуссии об их конкуренции, как правило, сосредоточены исключительно на максимизации количества, но, как это часто бывает в биологии, происходит некий обмен. Принимая во внимание, что естественный отбор может привести к увеличению производства спермы, если самцы находятся в прямой конкуренции, это также будет способствовать изменению механизмов в женской системе оплодотворения, ограничивающим количество сперматозоидов около яйцеклетки. У беспорядочно спаривающихся приматов, таких как шимпанзе, увеличение длины яйцевода у потомков женского пола увеличивало выработку сперматозоидов у самцов. Это предположительно ограничивает количество сперматозоидов, приближающихся к яйцеклетке. Такие изменения также показывают, что роль женщины в оплодотворении отнюдь не так пассивна, как это часто считается.

Укоренившаяся идея о «победе лучшей спермы» вызвала различные предположения о том, что происходит какой-то отбор, но трудно представить, как именно. ДНК в головке сперматозоида плотно связана и практически кристаллическая, как ее свойства могут быть обнаружены извне? Эксперименты на мышах показывают, например, что нет никакого отбора между Y-хромосомой, определяющей самца, и X-хромосомой, определяющей самку. Наиболее вероятно, что оплодотворение человека — гигантская лотерея с 250 миллионами билетов, в которой для здоровой спермы успешное оплодотворение — всего лишь счастливый случай..

Другие удивительные особенности спермы также нуждаются в объяснении. Например, давно известно, что человеческая сперма содержит большую долю структурно неработоспособных сперматозоидов с явными дефектами, такими как двойной хвост или крошечные головки. Гипотеза «сперматозоидов-самоубийц» предполагала, что они на самом деле выполняют разные функции в соревновании, например, блокируют или даже убивают сперматозоиды других мужчин. Однако с тех пор идея была успешно опровергнута.

Устоявшееся представление о безумной гонке спермы к яйцеклетке полностью затмило реальную историю размножения. В частности, доказано, что многие сперматозоиды не стремятся к яйцеклетке, а вместо этого хранятся в течение многих дней, прежде чем перейти к следующему этапу. Давно считалось достоверным фактом, что человеческая сперма выживает только в течение двух дней в женских половых путях. Тем не менее с середины 1970-х годов все больше данных показывает, что человеческая сперма может выживать в течение по крайней мере пяти дней. В настоящее время считается, что период выживания сперматозоидов может достигать 10 и более дней.

Других мифов предостаточно. Много было написано о слизи, вырабатываемой шейкой матки человека. В так называемых «естественных» методах контроля рождаемости ее консистенция использовалась в качестве ключевого показателя. Вблизи овуляции шеечная слизь имеет водянистую скользкую текстуру. Но исследований о связи между слизью и хранением сперматозоидов в шейке матки мало. Было четко установлено, что сперма хранится в железистых полостях, из которых вытекает слизь. Но, к сожалению, наши знания об этом процессе ограничиваются одним исследованием, проведенном в 1980 году гинекологом Вацлавом Инслером и его коллегами из Тель-Авивского университета в Израиле.

Во время эксперимента 25 женщин смело вызвались сделать искусственное оплодотворение за день до запланированного хирургического удаления матки (гистерэктомия). Затем Инслер и его команда при помощи микроскопа исследовали сперму, хранящуюся в железистых полостях при последовательных срезах шейки матки. В течение двух часов после осеменения сперматозоиды заселили всю длину шейки матки. Размер железистых полостей был очень изменчив, и сперма хранилась в основном в более крупных. Инслер и его коллеги рассчитали количество железистых полостей, содержащих сперму и плотность сперматозоидов. У некоторых женщин в шейных железистых полостях хранилось до 200 000 сперматозоидов.

Инслер и его коллеги также сообщили, что живая сперма действительно была обнаружена в цервикальной слизи вплоть до девятого дня после осеменения. Обобщая имеющиеся доказательства, они предположили, что после осеменения шейка матки служит резервуаром спермы, из которого постепенно выделяются жизнеспособные сперматозоиды, чтобы пробиться вверх по маточным трубам. Этот драматический вывод широко цитировался, но в значительной степени игнорировался, а обновленных исследований не проводили.

В толстом учебнике «Conception in the Human Female» (англ. «Зачатие в женщине») (1980) сэр Роберт Эдвардс, лауреат Нобелевской премии 2010 года за развитие ЭКО, упомянул шейные железистые полости в одном предложении. С тех пор многие другие авторы упоминали хранение спермы в этих полостях одинаково кратко. Тем не менее хранение спермы с постепенным высвобождением имеет большое значение для репродукции человека. Важно отметить, что широко распространенное представление об ограниченных «фертильных днях» в менструальном цикле зависит от давно принятой мудрости, согласно которой сперматозоиды выживают только два дня после осеменения. Выживание спермы в течение 10 и более дней более радикально разрушает основу для так называемых «естественных» методов контрацепции через избегание оплодотворения. Хранение спермы также имеет прямое отношение к попыткам лечения бесплодия.

Еще одним опасным заблуждением является миф, что мужчины сохраняют полную фертильность в пожилом возрасте, резко контрастируя с прекращением фертильности у женщин в период менопаузы. Многочисленные исследования показывают, что у мужчин количество и качество сперматозоидов снижаются со временем. Недавно выяснилось, что мутации накапливаются в сперматозоидах примерно в четыре раза быстрее, чем в яйцеклетках, поэтому сперма у пожилых людей фактически подвержена риску.

Много было написано о том, что в развитых обществах возраст первого зачатия у женщин увеличивается, что сопровождается медленно нарастающими репродуктивными проблемами. Предлагаемое решение — высокоинвазивная и очень дорогая процедура «сохранения фертильности», при которой у молодых женщин собирают яйцеклетки для использования в более позднем возрасте. Однако увеличение репродуктивных проблем у стареющих мужчин, в частности накопление мутаций в спермотазоидах, широко не упоминалось. Несомненно, одним из очень эффективных и гораздо менее дорогих и инвазивных способов снижения репродуктивных проблем у стареющих пар является хранение образцов спермы, собранной в молодости, которые будут использоваться в более позднем возрасте. Это лишь одно из преимуществ, которые можно получить от меньшего сексизма касательно репродуктивных вопросов и более надежных знаний в этой области.

В настоящее время история гомункула Хартсокера может казаться канувшей в Лету, упоминаемой лишь в виде забавной иллюстрации грубых ошибок ранних исследований человеческих половых клеток. Но ее влияние, наряду с мифом о маскулинной природе спермы, живет в более тонкой форме среди культурных стереотипов, влияющей на вопросы репродуктивной биологии.

Оригинал: Aeon
Автор: Роберт Д. Мартин — заслуженный куратор биологической антропологии в Полевом музее Чикаго, член Комитета по эволюционной биологии Чикагского университета и академический гость Института эволюционной медицины в Цюрихском университете. Его последняя книга называется «Как мы это делаем: эволюция и будущее человеческого воспроизводства» (2013).

Переводили: Вера Баскова, Екатерина Егина
Редактировала: Анастасия Железнякова

Быть человеком нелегко: что сейчас, что в прошлом. Шекспир не зря вложил в уста своего героя слова:

«Жизнь — сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит».

Нейробиология все чаще это подтверждает. Чем больше ученые узнают о том, что представляет из себя человеческий мозг и как он функционирует, тем отчетливее понимают: человек — лишь сложная биологическая система, работающая в соответствии с законами природы — физическими, биологическими и химическими. Стивен Хокинг и многие другие ученые считают, что у нас нет ни души, ни собственного «я», ни особого предназначения.

Аналогичную идею раскрывают в последнем выпуске The Philosopher’s Magazine профессор философии и нейробиологии Оуэн Флэнаган и профессор философии Грэгг Карузо. Ничтожные букашки на крошечной планете посреди бесконечной вселенной, мы существуем безо всякой цели, а вовсе не потому, что этот мир создал для нас какой-нибудь бог. Эта концепция называется натурализм. У многих — осознают они это или нет — она вызывает сильный дискомфорт и желание во что бы то ни стало отыскать смысл жизни.

По словам Флэнагана и Карузо, этот кризис люди переживают независимо от степени осведомленности об открытиях нейробиологии. Исследователи пишут: «В настоящий момент мы наблюдаем третью волну экзистенциализма — нейроэкзистенциализм: страх перед тем, что полное разоблачение человеческой природы принесет с собой крушение иллюзий».

Волны экзистенциализма

Карузо и Флэнаган определяют экзистенциализм как осознание человеком собственной незначительности на фоне глубоких социальных и политических изменений. Как правило, это вызывает чувство глубокой неудовлетворенности и в итоге приводит к полному переосмыслению человеческой сущности и предназначения.

Первая волна экзистенциализма нашла свое выражение в работах таких мыслителей 19 века, как Сёрен Кьеркегор, Федор Достоевский и Фридрих Ницше. Они ломали голову над тем, как отличить добро от зла в мире без морального ориентира — Бога. В 20 веке, после Холокоста и Второй мировой войны, когда человечество стало свидетелем миллионов смертей, перенесло неисчислимые страдания, а его главные ценности и представления о добре были попраны, Жан-Поль Сартр, Альбер Камю, Симона де Бовуар и другие писатели пытались заново обрести смысл существования.

Экзистенциальный кризис 21 века, напротив, не связан ни с религией, ни с политикой. Его причина кроется в стремительном развитии науки, которая, по словам Флэнагана и Карузо, нанесла последний удар по таким понятиям, как Бог, душа, дух, личность и свобода воли. Ученые считают, что «нейроэкзистенциализм вызван ростом авторитета гуманитарных наук и несоответствием двух представлений о человеке — естественнонаучного и гуманитарного».

Это кризисное состояние проистекает из осознания того, что все наши эмоции и переживания — результат работы нейронов. Исследования доказывают, что интроспекция не позволяет выявить механизм работы разума, а после смерти ничего больше не будет. Если наша жизнь представляет собой совокупность мозговых процессов, а бессмертная душа — это миф, то о какой жизни может идти речь, когда мозг перестанет работать? А если мы лишь животные, движимые инстинктами и законами природы, то существуют ли на самом деле свобода воли и свобода выбора?

Кто мы на самом деле, определяют физиологические процессы. Решения принимает мозг, а не дух. «Бог умер», — провозгласил Ницше. Мог ли он подумать, что и сверхчеловек, которому под силу обойтись без Бога, тоже не появится? Более того, само желание жить, которое драматург-экзистенциалист Сэмюэл Беккет выразил через фразу «Я не могу продолжать. Я буду продолжать», на деле подчинен физиологическим механизмам.

Основанная на научных данных концепция «человек — это биологическая машина» и порождает современный экзистенциальный кризис. «По мере развития естественных наук укрепляется наше понимание механизмов, которые лежат в основе поведения человека, и становится все очевиднее, что никакая „душа“ нашим телом не управляет, — пишут Флэнаган и Карузо. — Больше нет оснований полагать, что существует некое нематериальное „я“, свободное от законов природы и определяющее наши поступки».

Многие люди, которые верят в науку, а не в Бога, чувствуют себя беспомощными, потому что им трудно поверить, что их жизнь по-настоящему имеет значение. Научные открытия подорвали многие традиционные представления, благодаря которым мы чувствовали себя особенными и важными для этого мира. Однако ученые полагают, что «я» — это необходимая иллюзия, создаваемая мозгом и зачастую более хрупкая, чем нам хотелось бы верить.

Тем временем, количество самоубийств, депрессивных и тревожных расстройств увеличивается. По данным центров по контролю и профилактике заболеваний в США, количество смертей от самоубийств возросло на 25% по сравнению с 1999 годом в большинстве этнических и возрастных групп. Возникновению психических заболеваний способствует множество факторов, но бихевиорист и писатель Клэй Рутледж утверждает, что эта тенденция связана не только с отсутствием качественной психологической поддержки. Вероятнее всего, мы столкнулись с новым «кризисом осмысленности». В статье, выпущенной в 2018 году в Dallas News, он объясняет: «Чтобы сдержать экзистенциальную тревогу, нам нужно какое-нибудь объяснение нашего существования. Наш вид стремится не только выжить, но и понять зачем. Нам важно осознавать свое предназначение, в противном случае мы становимся психологически уязвимы».

По словам Рутледжа, стремление обрести смысл — результат работы «неврологического механизма, который помог человеку выжить и наделил его способностью мыслить». Он считает, что человеческий мозг начал искать во всем смысл в процессе эволюции, однако в настоящее время его как никогда трудно найти на фоне разобщенности, обесценивания института семьи и снижения религиозности. Ученый утверждает: «Современные американцы, особенно молодые люди, редко относят себя к определенному вероисповеданию, посещают церковь или осуществляют другие религиозные обряды. Как показывает мое исследование, создаваемый религией смысл жизни не так легко воспроизвести в нерелигиозном обществе».

По мнению Карузо и Флэнагана, «народные психологические установки» сохраняются, потому что за пределами научного сообщества у людей еще нет четкого понимания, как к этому относиться, а также необходимых терминов для определения сознания как иллюзии. От старых идей трудно отказаться, потому что они существуют уже тысячи лет, а новый взгляд на человеческую природу расстраивает и наводит на мысль о том, что жизнь напрочь лишена смысла.

Все к лучшему

Однако не стоит отчаиваться. Принять концепцию натурализма не значит согласиться с тем, что морали не существует, а мы — пленники малопонятных процессов, недоступных для интроспекции. Экзистенциалисты прошлого сумели ответить, ради чего человеку жить и делать добрые дела, — тем же заняты и философы современности.

Карузо и Флэнаган — авторы сборника эссе под названием «Neuroexistentialism: Meaning, Morals and Purpose in the Age of Neuroscience» («Нейроэкзистенциализм: смысл жизни, мораль и предназначение в эпоху нейробиологии»). В нем они затронули тему тревоги, которая возникает когда «разум, который когда-то смотрел на мир со стороны, оказался неотделим от мира». В книге собраны точки зрения представителей различных наук на современный экзистенциальный кризис: они пытаются дать ответ на вопрос, как интегрировать доказательную науку в общественное сознание, не убивая при этом веру в человечество.

В одном из эссе космолог и физик Шон Кэрролл анализирует положения классической механики, квантовой физики, общие представления о времени и природе эмерджентных явлений и делает вывод о том, что во вселенной не может быть смысла, о чем свидетельствуют ее необъятность и хаотичность. И все же он уверен, что в масштабе отдельно взятого человека и всего человечества жизнь имеет значение, даже если «современная наука полностью подорвала любые надежды на то, что какой-то смысл может быть в существовании самой Вселенной».

Кэрролл утверждает, что наша жизнь и наши сообщества имеют значение именно потому, что мы существуем и придаем им смысл. Поэтому наши поступки осмысленны даже несмотря на то, что мы не часть какого-то грандиозного плана. Во Вселенной смысла нет, но это не значит, что человечество не может создать его самостоятельно.

Схожим образом мыслит психолог и специалист по когнитивной нейробиологии Майкл Газзанига, глава Центра изучения разума в Калифорнийском университете. Он утверждает, что натурализм на самом деле не компрометирует наше понимание человеческой сущности. Ответственность и мораль важны для нас, потому что наш мозг развил эти качества в ходе эволюции.

Мыслительные процессы происходят за счет когнитивных механизмов, а из человеческой способности воспринимать, запоминать и рассуждать появились правила социального взаимодействия, которые призывают нас заботиться друг о друге. Вселенная может и хаотична, а причина со следствием не всегда связаны на уровне классической механики, но в рамках человеческого опыта у нас есть определенные обязательства и способность их выполнять.

Томас Кларк, профессор Института поведенческого здоровья Университета Брандейса, в своем труде по нейроэкзистенциализму утверждает: чтобы вести себя хорошо, Бог нам не нужен. Нравственное поведение имеет научное обоснование. Кларк пишет: «Наука может объяснить, почему у нас, животных, появились моральные ценности и укоренились настолько, что никаким достижениям науки не под силу их преодолеть».

Судя по всему, альтруизм, сотрудничество, сострадание и привязанность биологически обоснованы, поэтому никакой высшей силе не нужно заставлять нас учитывать потребности других. «Само беспокойство по поводу моральных основ — это свидетельство того, что наша нравственная природа реальна. Поэтому знание о том, что эти чувства регулируются какими-то там гормонами (окситоцином и вазопрессином) вряд ли сделает из нас моральных инвалидов», — утверждает Кларк.

Давайте мыслить конструктивно

Составители сборника и прочие авторы настроены оптимистично. В ответ на всеобщую тревогу, вызванную развитием науки, они предлагают конструктивный подход. Его суть в том, чтобы, подобно предыдущим поколениям экзистенциалистов, восстановить человеческую самооценку через совместный поиск ответов на непростые вопросы человеческого бытия.

В своем собственном эссе философы призывают «использовать знания в сфере поведенческих, когнитивных и нейробиологических наук, чтобы решить наши экзистенциальные проблемы и достичь максимально возможного в этих условиях удовлетворения». Игнорирование научных доказательств не приведет к возрождению устаревших представлений о Боге, душе и человеческой исключительности, как и не сделает жизнь осмысленной. Напротив, каждому из нас и всем нам вместе взятым необходимо преодолеть тревогу и принять то, что сейчас в состоянии предложить нам наука.

Оригинал: Quartz
Автор: Эфрат Ливни

Переводила: Вера Баскова
Редактировал: Александр Иванков

Я не понимала, почему маленькие задачи в списке дел выглядели такими невыполнимыми. Ответ оказался одновременно и легче, и сложнее, чем я ожидала.

«Я собирался зарегистрироваться для голосования на выборах в 2016 году, но когда я попытался это сделать, было уже поздно, — объясняет свой последний провал журналисту New York Magazine 27-летний Тим. — Ненавижу рассылки; они заставляют меня переживать». Тим назвал причины, по которым он, как и 11 других миллениалов из интервью, скорее всего не будет участвовать в промежуточных выборах 2018 года. «По сути, нужно сделать немного: заполнить форму, отправить ее, прийти в специально отведенное место в определенный день. Но такие задачи становятся сложными, если я не испытываю энтузиазма в их отношении».

Тим также признался, что друзья помогли ему с регистрацией, и он планировал пойти на выборы 2018 года. Но его объяснение — даже учитывая, что сама проблема, по его словам, вызвана СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) — вызвало тенденцию среди миллениалов утопать в неспособности выполнять, казалось бы, базовые вещи. Повзрослей, говорят все вокруг. Жизнь не так сложна. «Вот как выглядит конец света, — написал в Twitter Мэтт Фуллер, репортер Huffington Post, — Это не взрыв, а кучка миллениалов, которые не знают, как отправлять письма».

Похожие оправдания отражают суть поколения: мы избалованы, считаем, что все нам должны, ленивы и терпим неудачи во «взрослении» (англ. adulting) — слово, придуманное миллениалами для обобщения задач самодостаточного существования. «Взрослением» часто оказывается изумление жизненной реальностью: нужно платить по счетам и ходить на работу; нужно покупать еду и готовить ее, если ты хочешь есть; действия влекут за собой последствия. Взрослеть сложно, потому что жизнь сложная — или, как предостерегает своих читателей статья в Bustle, «все кажется сложным, если ты решил смотреть на вещи под таким углом».

Миллениалы любят жаловаться на других миллениалов, создающих им плохую репутацию. И хоть я распылялась насчет проблем 27-летнего парня с почтой выше, я и сама была ярким представителем тенденции, развившейся в последние пять лет, которую я называю «беспорядочным параличом». Я ставлю задачу в планы на неделю и месяцами переношу из одной недели в другую.

Все дела были легкими: заточить ножи, отнести обувь в ремонт, зарегистрировать пса для нового удостоверения, отправить подписанный экземпляр своей книги, записаться на прием к дерматологу, отдать книги в библиотеку, пропылесосить машину. Пачка писем — одно от близкого друга, другое от бывшего студента, интересующегося, как у меня дела — могла пустить корни в папке входящих, которую я использовала как альтернативу списку задач, и дошло до того, что стала называть ее «папкой стыда».

Не то что бы я бездельничала все остальное время. Я публиковала рассказы, работала над двумя книгами, готовила, организовала переезд в другой конец страны, планировала путешествия, выплачивала долги за обучение, регулярно тренировалась. Но как только дело доходило до обыденности, среднего приоритета, вещей, которые не делали работу проще или лучше, я избегала их.

Мой стыд от этих обязанностей растет с каждым днем. Я напоминаю себе, что моя мама всегда занималась такими делами. Нравились ли они ей? Нет. Но она их делала. Так почему я не могу сделать того же — особенно когда все задачи, на первый взгляд, выглядят легкими? Я поняла, что почти у всех дел есть общий знаменатель: выгоду получаю я, но это никак не улучшает жизнь. Они требуют больших усилий без той же отдачи и парализуют меня — также, как регистрация на голосование парализовала миллениала Тима.

Тим и я не одиноки в этом параличе. Мой партнер был настолько озадачен многоступенчатым, невероятно (и целенаправленно) запутанным процессом заполнения формы возврата страховки за еженедельную терапию, что не заполнял ее месяцами — это съело больше тысячи долларов. Знакомая рассказала про посылку в углу комнаты, которую не распаковывала больше года. Друг рассказал о тратах в сотни долларов на вещи, которые ему не подошли, потому что некогда было вернуть. Беспорядочный паралич, беспокойство от почты — разные проявления одних и тех же проблем.

За последние два года я игнорировала предостережения — от редакторов, семьи, коллег — что могу выгореть. Казалось, что с выгоранием сталкиваются работники скорой помощи, высокопоставленные адвокаты, журналисты, занимающиеся расследованиями. Я же продолжала работать, выполняла другие дела — конечно, я не выгорела.

Но чем больше я разбиралась с беспорядочным параличом, тем больше проявлялось признаков выгорания. Выгорание — не то, что лечится отпуском. Оно не ограничивается работниками стрессовых должностей. И это не временный недуг: это состояние миллениалов. Это наша обычная температура. Это наша фоновая музыка. Это положение вещей. Это наши жизни.

Это осознание заставило меня пересмотреть собственные переживания. Почему я не могу сделать эти неважные дела? Потому что выгорела. Почему я выгорела? Потому что приняла идею, что я должна работать все время. Почему я усвоила эту идею? Потому что все и вся в жизни подкрепляли эту идею — явно и косвенно — начиная с детства. Жизнь всегда была трудной, но много миллениалов не подготовлены к конкретным вещам, поэтому она стала сложной для нас.

И что теперь? Нужно больше медитировать, договариваться о большем количестве выходных, делегировать обязанности партнеру, заботиться о себе и поставить таймеры на социальные сети? Другими словами, как я могу настроиться на выполнение бытовых дел и, в теории, вылечить выгорание? Миллениалам уже исполнилось тридцать, а они продолжают задаваться этим вопросом и все еще не могут найти ответа. Может быть, дело еще и в постановке вопроса.

За последнее десятилетие слово «миллениалы» использовалось для описания или отнесения того, что правильно и неправильно с молодыми людьми, но в 2019 году миллениалы стали окончательно взрослыми: самым молодым 22 года; самым старшим, как мне, около 38. Мы больше не беспомощные подростки; мы взрослые лбы, и проблемы наши системны, а не мимолетны.

Большинство черт, приписываемых миллениалам — черты отдельной группы людей, преимущественно белых, по большей части из среднего класса, рожденных с 1981 по 1996 год. Но даже если вы миллениал, выросший не в привилегированных условиях, на вас повлияли социальные и культурные сдвиги, сформировавшие поколение. Наши родители — смесь младших из беби-бумеров (родившиеся в 1940 – 1960 гг. — прим. Newoчём) и старших из поколения Икс (родившиеся в 1960 – 1980 гг. — прим. Newoчём) — вырастили нас в период относительной экономической и политической стабильности. Как и с предыдущими поколениями, есть ожидание, что следующее будет лучше — с точки зрения здоровья и финансов — чем предыдущее.

Но миллениалы выросли, и прогноз оказался ложным. С финансовой точки зрения большинство из нас сильно отстают от собственных родителей в таком же возрасте. У нас меньше накоплений, недвижимости, стабильности и больше, намного больше учебных долгов. «Величайшее поколение» пережило Депрессию и закон о правах военнослужащих; у бумеров был золотой век капитализма; поколение Икс столкнулось с либерализацией и перераспределением благ в экономике. А миллениалы? У нас есть венчурный капитал, но мы пережили кризис 2008 года, падение среднего класса и рост достояния 1% самых богатых американцев, устойчивый распад профсоюзов и стабильную занятость на полный рабочий день.

Американский бизнес стал эффективнее, прибыльнее, а следующее поколение должно быть конкурентоспособным. Мы не можем просто показать диплом, получить и сохранить работу, которая позволит уйти на пенсию в 55. В смене поколений миллениалам нужно улучшать себя, чтобы оставаться лучшими работниками.

И процесс начался очень рано. В книге «Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials» Малкольм Харрис высказывает огромное количество способов, с помощью которых наше поколение обучается, адаптируется, натаскивается и оптимизируется для работы — сначала в школе, затем через среднее образование — начиная с совсем младшего возраста. «Риск-менеджмент раньше был частью бизнеса, — пишет Харрис, — а сейчас это главная стратегия воспитания детей». В зависимости от возраста эта идея применима к тому, что родители нам разрешали и запрещали (играть на «опасных» детских площадках, гулять без телефонов, ездить без взрослого в машине) и каким образом они позволяли делать что-либо (учиться, изучать, питаться, играть).

Харрис указывает на методы, которые мы сейчас считаем стандартными, как на «оптимизацию» детской игры, часто называемые «интенсивным воспитанием». Бег по окрестностям превратился в контролируемые игры. Неструктурированный детский сад стал дошкольным. Дворовые салочки превратились в строго организованные лиги. Свободная энергия (диагностированная как гиперактивность) стала регулируемой и пропиталась лекарствами.

Мое детство пришлось на конец 1980-х и начало 1990-х, и меня лишь частично затронула такая воспитательная система. В большей степени потому, что я жила в сельском городке в Северном Айдахо, где таких организованных мероприятий почти не было. Я проводила перемены на площадках с (очень опасными!) качелями и каруселями. Я носила шлем, чтобы кататься на велосипеде или скейтборде, но мы с братом были единственными, кто так делал. Я не проходила стажировки в старшей школе или колледже, потому что они еще не были обязательным условием для любого опыта. Я играла на фортепиано для развлечения, а не для будущего. Я не ходила на подготовку к SAT (экзамен на проверку критических способностей, популярен в США и Канаде при поступлении в бакалавриат — прим. Newочём). Я ходила только на занятия по подготовке к AP (экзамен с углубленной профильной подготовкой к вузам, колледжам — прим. Newочём) и подавала документы в колледжи (на бумаге, от руки!), руководствуясь брошюрами и краткими описаниями в книге «Лучшие колледжи».

Но это было началом конца этой точки зрения — на воспитание, детский досуг, выбор колледжа. И не только среди богатых, образованных, типичных навязывающихся родителей. Вдобавок к «интенсивному воспитанию» родителям миллениалов также свойственно «неусыпное внимание», которое, как описывает социолог Линда М. Блюм, определяется «упорной материнской бдительностью и защитой ребенка в его одиноком нравственном поиске».

Недавние исследования показали, что «неусыпное внимание» присуще всем, независимо от расы и социального класса. Состоятельная семья из пригорода может вкладываться в ребенка, чтобы тот попал в университет Лиги Плюща, в то время как в Филадельфии мать, не имевшая возможности поступить в университет, работает ради своей дочери, чтобы та первой в семье смогла получить высшее образование. Цели разные, но контроль, отношение, оценка рисков и действия на пути к цели очень схожи.

Только после окончания университета я начала замечать результаты на практике. Четыре года выпускники и аспиранты жаловались, что все студенты младших курсов — ботаники. Они даже по вторникам не тусят! Я смеялась над постоянным «Что за молодежь пошла, вообще ни о чем, мы намного круче были». И только годы спустя, вернувшись в университет в качестве преподавателя, я осознала, насколько сильно отличалось отношение этих студентов к учебе. Невыносимые парни и девчонки-модняшки никуда не делись, но и они были намного прилежнее, чем те, с кем училась я. Они меньше пропускали занятия. Неукоснительно соблюдали расписание. На электронные письма отвечали в любое время. Но при этом они постоянно тревожились и чуть в обморок не падали от одной только мысли о выпуске, а творческие задания и вовсе ставили их в тупик. Всю жизнь им кто-то указывал верную дорогу, и теперь это должна была делать я. Они в некотором смысле боялись.

Любой выпускник в той или иной степени боится будущего, но их страх был другого рода. На лето после выпуска мы с одногруппниками устроились кто куда: я на ранчо к товарищу, одна из подруг сидела с детьми, друг уехал в Новую Зеландию работать на ферме, кто-то подался в инструкторы по плаванию, а потом по лыжам. Мы не считали первое место работы важным. Это был просто этап на извилистом пути к Работе всей жизни.

Мои же студенты были убеждены, что их первая работа после университета не только определяет направление в карьере, но и представляет серьезную ценность для всей последующей жизни. Одна девушка десятками рассылала запросы на стажировку и стипендии, но все безрезультатно. Тогда я предложила ей заняться чем-нибудь несерьезным, пока устроиться куда угодно и понять, что интересно, а чем она заниматься точно не хочет. Мое предложение было встречено воплями. «Что я скажу родителям? — спрашивала она. — Мне нужна крутая и интересная работа!»

Подобные ожидания полностью отражают амбициозные планы миллениалов: найти работу, которую одобрили бы родители (стабильную, достойно оплачиваемую, «хорошую»), которая впечатлила бы сверстников (в «крутой» компании) и которая бы помогала в достижении внушенной конечной цели всей этой детской оптимизации — интерес к тому, чем занимаешься. Неважно кем быть — профессиональным спортсменом, SMM-менеджером в Патагонии, программистом компании-стартапа или партнером юридической фирмы. Важно соответствовать этим трем критериям.

По крайней мере в теории это так. Что же происходит, когда миллениал отправляется на поиски карьеры несбыточной мечты и начинает «взрослеть», а реальность оказывается совсем отличной от обещанного?

Как и у большинства старых миллениалов, мой карьерный путь был отмечен двумя финансовыми катастрофами. В начале 2000-х, когда многие из нас поступали в университет или приходили на первое место работы, лопнул пузырь доткомов. Последовавший финансовый обвал был менее масштабным, нежели кризис 2008 года, но количество рабочих мест сократилось, а акции интернет-компаний взлетели, что косвенно повлияло на миллениалов, которые рассчитывали на денежную помощь родителей во время учебы. В 2003 году я окончила университет и переехала в Сиэтл. Прожить там все еще можно было, но высококвалифицированный труд нужен был далеко не всем. Я работала няней, соседка по квартире — продавцом, одному из друзей пришлось заниматься оформлением ипотечных кредитов, как их стали называть позже.

Два года в роли няни были тяжелыми — работа до невозможности скучная, и на дорогу в одну сторону уходил час — но только тогда я и не ощущала психологического истощения. У меня был мобильный телефон, но я даже смс-ки отправлять не могла. Почту я проверяла один раз в день с компьютера в комнате соседки. Так как на работу я устроилась через агентство, в договор входили оплата медосмотра, больничного и оплачиваемый отпуск. В год я зарабатывала $32 000, за съемную квартиру платила $500. У меня не было долгов ни за обучение, ни за машину. Накопить много не удавалось, но на кино и кафе хватало. Мою работу нельзя было назвать интеллектуальной (забота о двух младенцах), но я хорошо с ней справлялась, а график был четко определен.

Два года прошли, и мои друзья массово отправились продолжать обучение. Мы подавали документы в докторантуру, юридические, медицинские, архитектурные академии, в магистратуру, на программы MBA. Мы не жаждали новых знаний. Мы жаждали стабильной работы среднего класса, и получить ее по общему, необязательно верному, мнению можно было только, получив степень выше бакалавра. Пока мы учились, а микропоколение за нами оканчивало университеты и отправлялись на рынок труда, ударил кризис 2008 года.

В разной степени кризис отразился на всех, но для миллениалов он имел основополагающее значение. Он навсегда определил наше место на рынке труда. Более опытные и только что потерявшие работу претенденты заполнили нишу для начинающих, которая раньше всегда была готова принять недавних выпускников. Мы не могли найти работу, а если и могли, то только временную, низкооплачиваемую, или в «шарашкиных конторах». В итоге кто-то вернулся к родителям, кто-то снимал комнату с товарищем на пару, кто-то продолжил учиться. Мы пытались наладить свою жизнь. Все же мы умели решать проблемы и помнили, что достаточно работать упорнее, и все получится.

С виду все действительно получилось. Экономика восстановилась. Большинству удалось съехать от родителей. Работу нашли. Но вот финансовую безопасность найти не удалось. Так как образование — в магистратуре, в бакалавриате, в колледже, удаленно — выставлялось как лучший и единственный способ выжить, многие после окончания обучения остались с кредитами, выплатить которые были не в состоянии. Хуже всего пришлось тем, кто учился в коммерческих вузах, где средняя стоимость 4 лет обучения составляла $39 950, а перспективы были еще более безрадостными.

Я продолжила учиться в магистратуре, а долги росли и копились. Как и большая часть нашего поколения, я их оправдывала тем фактом, что это единственное средство достичь конечной цели и получить 1) «хорошую» работу, которая 2) выглядит таковой или правда крутая и 3) которая позволит заниматься интересным мне делом. В моем случае постоянная работа преподавателем медиаведения. Раньше основным вариантом бесплатного обучения было получение ученой степени: параллельно с занятиями можно было работать ассистентом преподавателя. Зарплаты хватало на жизнь и на снижение долга университету.

Ситуация начала меняться в 1980-х. Особенно это коснулось государственных вузов из-за урезания бюджета. Зарплата ассистента была намного меньше зарплаты постоянного преподавателя, поэтому университеты не просто оставили аспирантуру, но и расширили ее, чтобы, несмотря на сокращающееся финансирование достойно платить работающим студентам. Тысячи аспирантов вцеплялись в идею работы преподавателем. И чем меньше становился академический рынок труда, тем больше мы работали. Мы не пытались сломать систему, ведь нас не так воспитывали. Мы пытались ее победить.

Я никогда не считала систему справедливой. Я знала, что победить ее сумеют совсем немногие. Я просто верила, что приложив достаточно усилий, смогу стать одним из счастливчиков. Понадобились годы, чтобы осознать истинные последствия такого взгляда на жизнь. Я усердно училась, но, как и у всех старых миллениалов, ожидания от рынка труда не совсем оправдались. Мы четко разграничивали работу и отдых и любили говорить: «Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Именно в университете я научилась работать как миллениал, то есть постоянно. Моим новым девизом стала фраза «Все хорошее плохо, а все плохое хорошо»: то, от чего надо бы получать удовольствие (свободное время, отдых), ощущалось как нечто плохое, потому что я чувствовала вину за безделье. А «плохое» (постоянная работа) ощущалось как хорошее, потому что я делала то, что, по моему мнению, и следовало делать, если хочешь добиться успеха.

Вероятно, в магистратуре труд студентов нещадно использовали, но мы объединялись в профсоюзы и платили нам достаточно для того, чтобы окончить обучение без долгов. Предоставлялась существенная медицинская страховка, а количество учеников в группах было адекватным. Но все изменилось в докторантуре в Техасе, штате с «правом на работу», где профсоюзы, если и существовали, то не имели никакой власти. Зарплаты хватало на оплату жилья в Остине, а на все прочее оставалось $200. В группах могло учиться до 60 человек, а занятия приходилось вести в одиночку. Кредиты среди моих знакомых не брали только те, кому помогали родители или партнеры, имеющие «настоящую» работу. Большинство же взваливало на себя долги ради особого права приготовиться к отсутствию карьерных возможностей. Выбора не было: работай или проиграешь.

И мы брали кредиты с гарантией от государства, что если после выпуска мы пойдем работать в сферу государственных услуг (например, преподавать в университете или колледже) и в течение 10 лет будем вовремя платить проценты, то оставшуюся сумму нам простят. В прошлом году — когда закончился 10-летний срок и студенты могли попросить о списании долга — только 1% заявлений получил положительный ответ.

Когда мы говорим о долгах миллениалов, то имеем в виду не только тот факт, что из-за платежей они не могли участвовать в таких американских «институтах», как владение недвижимостью или покупка бриллиантов. Речь также идет об эмоциональном давлении от осознания того, что все, что нам говорили, и все, во что мы поверили, что «оно того стоит» — стоит кредитов, тяжелой работы, всей самоорганизации — все это неправда.

Но осознание становится еще более мучительным от наблюдения как будто крутой, интересной и достойной жизни других в интернете. Все мы знаем о «нереальности» того, что видим на Facebook или в Instagram, но это не значит, что мы себя из-за этого не осуждаем. Я считаю, что миллениалы в соцсетях завидуют не столько предметам и вещам, сколько впечатлениям и опыту, тому, что заставляет человека написать в комментарии: «Хотел бы я жить так же». Вызывающая зависть смесь времяпрепровождения и путешествий, домашних питомцев и детишек, необитаемых земель и вкусной еды кажутся не только желанными, но как будто привносят баланс и удовлетворение в жизнь без угрозы эмоционального выгорания.

И хотя собственно работа редко попадает под прицел камеры, она всегда присутствует. Иногда работа отражается на фотографиях, но там она выглядит как нечто веселое, забавное и всегда приносит удовольствие и адекватные деньги. Но большую часть времени именно от этого и бежишь: ты уже достаточно потрудился, чтобы наслаждаться жизнью.

То, что мы видим в ленте социальных сетей — в частности, Instagram — зачастую является результатом упорного труда. Фото и видео, вызывающие наибольшую зависть, представляют собой воплощение фразы «кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Однако для большинства из нас публикации в социальных сетях — это лишь средство повествования о собственной жизни или же то, какой мы хотим ее видеть. И когда в реальности что-то, что предположительно должно приносить нам удовлетворение, на деле не утоляет наши желания, мы имитируем это удовлетворение при помощи социальных сетей, выставляя свою жизнь напоказ.

Для многих миллениалов присутствие в LinkedIn, Instagram, Facebook или Twitter также стало неотъемлемой частью профессиональной жизни. Идеальными примерами являются так называемые инфлюенсеры, чей заработок и благосостояние целиком зависят от публикаций в соцсетях. Нередки также случаи, когда социальные сети используются работниками умственного труда (людьми, которые обрабатывают информацию) как средство создания и монетизации личного бренда. С помощью Twitter журналисты не только узнают о работах коллег, но и формируют репутацию, которую впоследствии можно использовать. С помощью LinkedIn работники не только распространяют резюме и строят профессиональную сеть общения, но и публикуют статьи, которые подтверждают их состоятельность (их бренд!) как менеджера или предпринимателя. Миллениалы, конечно, не единственные, кто таким образом использует социальные сети, однако именно мы задаем тон этому явлению.

Личный бренд — очень правильный термин, поскольку он отражает сущность миллениала как продукта своего времени. Подобно ребенку, не разделяющему работу от отдыха, мы тратим свободное, «нерабочее» время на оптимизацию и насаждение этого бренда, фиксируя каждое свое наблюдение и впечатление. Популярность смартфонов превращает такое поведение во что-то распространенное и вполне обычное. В первые дни существования Facebook приходилось делать фотографии с помощью фотоаппарата, затем загружать их на компьютер и лишь затем публиковать в альбомах. Теперь же смартфон выполняет функцию высококачественной камеры, всегда готовой запечатлеть любой момент вашей жизни — на фото, коротких видео, в постоянно обновляющихся историях в Instagram — и облегчающей нашу работу по презентации себя общественности.

Однако смартфон постоянно связывает нас с нашей «реальной» работой. Электронная почта и приложения вроде Slack делают работников доступными даже после того, как те покидают физическое рабочее место, и заставляют их работать вне рамок «с 9 до 6». Попытки ограничить труд рабочими часами не встречают одобрения, поскольку миллениалам важнее быть доступными 24/7, нежели меньше работать.

«Нас поощряют разрабатывать способы и стратегии поиска новых мест, где мы смогли бы эффективно работать. Эффективность является нашей жизненной целью, мы — поколение людей, рожденное стать идеальными производственными машинами», — пишет Малкольм Харрис, автор бестселлера «Kids These Days».

По мнению социолога Арне Каллеберга, такая эффективность предположительно должна была обеспечить нам более безопасные условия, более высокую оплату труда и, возможно, больше свободного времени. Проще говоря, лучшую работу.

Но чем больше и эффективнее мы работаем, тем хуже становятся наши рабочие места: более низкая заработная плата, худшая система бонусов и вознаграждений и безопасность труда. Наше рвение быть эффективными не сдерживается низкими зарплатами, наша стрессоустойчивость и стабильность не делает нас более ценными работниками. Наша приверженность работе, как бы ее ни эксплуатировали, на деле даже упрощает эту эксплуатацию. Мы миримся с работодателями, которые не заботятся о своих работниках, потому что не имеем других вариантов. Мы не уходим. Мы усвоили, что недостаточно усердно работаем.

Вся эта оптимизация достигает высшей точки в преобладающем для миллениалов состоянии, не зависящего от социального класса, расы и страны проживания — выгорании. Выгорание официально было признано психологическим диагнозом в 1974 году, когда психолог Герберт Фройденбергер применил его к случаям «физического или психического разрушения, вызванного переутомлением или стрессом». Выгорание существенно отличается от истощения, хотя и связано с ним. Истощение означает достижение финальной точки, когда вы не в состоянии двигаться дальше, в то время как выгорание означает достижение этой точки и принуждение себя продолжать идти в течение многих дней, недель, лет.

Но что еще хуже, удовлетворение от выполненной работы — сдачи сложнейшего экзамена или завершения длительного проекта — так и не наступает. «Истощение, испытываемое при выгорании, сочетает в себе неистовое желание довести работу до конца и мучительное ощущение того, что это невозможно. Нас постоянно одолевают беспокойство и множество отвлекающих факторов, которые невозможно свести на нет, — пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на этом вопросе. — Вы чувствуете истощение, когда исчерпали все свои внутренние ресурсы, однако не можете избавиться от нервной необходимости продолжать работать».

В своей работе о выгорании Коэн осторожно намекает, что как явление оно не ново. Он утверждает, что «меланхоличная усталость от жизни» упоминается в книге Экклезиаста, диагностируется Гиппократом и считается свойственным для эпохи Ренессанса состоянием, сопровождаемым чувствами потерянности и непостоянства. В конце 1800-х годов пациенты с диагнозами «неврастения» или «нервное истощение» отстают от «темпа современной индустриальной жизни». Выгорание отличается своей интенсивностью и распространенностью: это не синдром, затрагивающий лишь отдельных людей, а перманентное состояние миллениалов, которое приобрело пугающие масштабы.

Выгорание настигает всех: людей, которые пытаются свести концы с концами, совмещая работу в сфере обслуживания с подработкой в Uber и уходом за детьми. Начинающих бизнесменов, которые пользуются привилегиями шикарных обедов и бесплатной прачечной и тратят больше часа на дорогу до работы. Преподавателей, которые берут четыре дополнительных класса, пытаясь выжить на талонах на питание и в то же время опубликовать свой научный труд, чтобы в конце концов устроиться на достойную работу. Художников-фрилансеров, которые работают по свободному графику без медицинского обслуживания или оплачиваемого отпуска.

Один из способов понять механизм выгорания миллениалов — внимательно изучить индустрии, которые пришли в упадок из-за нашего поколения. Нас не интересуют бриллианты — потому что мы либо вступаем в брак поздно (если вообще делаем это) либо нашей финансовой стабильности недостаточно для покупки кольца ценой в два оклада. Нас не интересует антиквариат — потому что старые вещи станут для нас обузой, мешающей мобильности и финансовому благополучию. Мы променяли спокойный прием пищи в ресторанах на фаст-кэжуал, потому что наше поколение будет тратить деньги либо на что-то стоящее огромных очередей (кронаты! знаменитый на весь мир барбекю! японская лапша!) либо на что-то, что только повысит нашу эффективность.

Даже такие хобби миллениалов, как занятия спортом, говорят о страсти к самосовершенствованию и оптимизации. Одежда вроде леггинсов может показаться неопрятной для наших родителей, однако для миллениалов они идеальны: в них можно перейти сразу от занятий йогой к конференции по скайпу, а заодно и забрать ребенка из школы. Мы используем сервисы вроде Fresh Direct и Amazon, потому что они позволяют нам экономить время для большего количества работы.

Именно поэтому, когда критики миллениалов утверждают, что мы ленивы и умеем лишь эксплуатировать свои права, это так расстраивает нас. Мы так усиленно боремся за то, чтобы не тратить время на прием пищи, что заслуживаем такие привилегии, как удаленная работа (чтобы мы могли жить в доступных городах), адекватное медицинское обслуживание или достойные пенсии (так что мы теоретически сможем прекратить работать за некоторое время до смерти). Нас называют нытиками просто за то, что мы честно говорим о том, сколько мы работаем или насколько мы измотаны этим. Однако поскольку переработки не очевидны — потому что поиск работы теперь означает бесконечный поиск на LinkedIn, потому что «сверхурочные» теперь означают ответ на электронные письма в постели — масштабы нашего труда часто игнорируются, а условия ухудшаются.

В конце концов, все наши мучения предаются забвению. Тревожное состояние и выгорание подвергаются лечению, и тем не менее, это считается недостойным, ведь вы могли потратить это время на работу. Наши бабушки знали, что взбивание масла и ручная стирка — это труд. Однако в наше время планирование недельного питания для семьи из четырех человек, составление списка продуктов, поиск времени для совершения покупок, а затем готовка и уборка одновременно с полным рабочим днем — это лишь материнство, а не тяжелый труд.

Типичное для миллениалов выгорание по-разному проявляется среди женщин, особенно с семьями. Частично это связано с тем, что женщинам приходится работать «в две смены»: отрабатывая полный рабочий день, они приходят домой и выполняют работу по дому. Недавнее исследование показало, что современные работающие матери тратят столько же времени на уход за детьми, сколько домохозяйки в 1975 году. Разумно было бы предположить, что когда женщина работает, домашний труд уменьшается или равномерно распределяется между партнерами. Однако социолог Джуди Вайцман обнаружила, что в гетеросексуальных парах весь труд по дому в основном ложится на женщину.

При этом выгорание вызывается не теми задачами, которые могут быть легко распределены между домочадцами — мытьем посуды или складыванием постиранного белья. Это больше связано с тем, что французская художница Эмма называет «психологической нагрузкой», или сценарием, при котором один человек в семье — чаще всего женщина — играет роль «лидера проекта по управлению домашним хозяйством». Она не только выполняет все хлопоты по дому, но и держит в уме график всего домашнего хозяйства. Она помнит, что надо купить туалетную бумагу, ведь она закончится через четыре дня. Она несет ответственность за здоровье семьи, содержание дома, насыщенность сексуальной жизни, поддержание эмоциональной связи со своими детьми, уход за престарелыми родителями, оплату счетов, приветствие соседей и отправку поздравительных открыток другим семьям. Она за полгода планирует семейный отдых и следит за тем, чтобы собаку регулярно выгуливали.

Женщины рассказывали мне, что комиксы Эммы, которые стали достаточно популярны, часто приводили их в слезы: их труд никогда не встречал признания. Для миллениалов же планирование семейной жизни и досуга стало похоже на бесконечный список: семейные выходы теперь должны приносить впечатления, приемы пищи должны быть здоровыми, домашними и веселыми, тела должны быть идеальными, лица — без морщин, одежда должна быть красивой и модной, сон должен быть регулярным, отношения должны быть здоровыми, новости должны быть прочитаны, дети должны получать достаточное количество внимания. Родительство для миллениалов, как говорится в недавней статье New York Times, беспощадно.

Все медиа, которые нас окружают — от нового шоу Мари Кондо на Netflix до инфлюенсеров в социальных сетях — говорят нам, что наше личное пространство должно быть оптимизировано так же, как мы сами и наша карьера. Результатом становится не просто утомление, а полное выгорание, которое не покидает нас ни дома, ни на работе. Самый распространенный рецепт от всех бед — «уход за собой». Купи себе маску для лица! Займись йогой! Скачай новое приложение для медитации! Однако это очередная многомиллиардная индустрия, целью которой является не облегчить выгорание, а лишь оптимизировать вашу жизнь все больше и больше. По крайней мере, в своей современной форме уход за собой утомителен, он является не решением проблем, а новым их источником.

«Миллениалы рассматривают взрослую жизнь не как состояние, а как некую последовательность действий, — утверждает автор статьи в Elite Daily. — Таким образом, быть взрослым означает выполнять набор действий из списка, который никогда не заканчивается». «Я изо всех сил пытаюсь наслаждаться Рождеством в этом году, — недавно написала одна женщина в Facebook. — У меня двое маленьких детей (6 месяцев и 2 года), и пока мы веселились, читали рождественские книги, пели песни, гуляли по окрестностям и любовались огнями, я лишь почувствовала, что выполняю необходимый список дел. Я чувствую себя уставшей и измученной. Ищу поддержки или совета».

Это один из самых трудно передаваемых признаков выгорания: вещи, которые должны приносить нам удовольствие, превращаются в список задач и тонут в общем потоке обязательств, которые должны быть выполнены определенным образом. Конечным результатом является то, что все радостные и торжественные события приобретают горечь тревоги и беспокойства. Может быть, моя неспособность сделать что-то хорошо связана не с моей ленью, а с тем, что я слишком старалась.

Существует несколько подходов к решению исходной проблемы беспорядочного паралича. Множество задач, которые ставят миллениалов в ступор, всего лишь не позволяют достичь максимальной эффективности при их выполнении, либо потому что они по-прежнему остаются аналоговыми (почтовое отделение), либо потому что компании сами оптимизировали свою работу и работу сотрудников таким образом, чтобы для клиентов весь процесс протекал максимально напряженно (все, что связано со страховкой, оплатой счетов или подачей жалобы). Иногда такие недостатки не случайны: чем сложнее подать заявление на возмещение расходов, тем меньше шансов, что кто-то это сделает. Это же относится и к возвратам.

Другие задачи кажутся сложными из-за слишком большого количества вариантов выполнения — явление, известное как «усталость от принятия решений». Я очень часто переезжала из-за работы и ненавидела процесс поиска семейных врачей, стоматологов и дерматологов на новом месте. Найти врача — и не просто врача, а того, кому подходит ваша страховка и кто принимает новых пациентов — может показаться легкой задачей благодаря сервису Zocdoc, но количество вариантов может поставить в тупик. Ведь в совершенно новом городе не так много друзей или членов семьи, от которых можно было бы получить рекомендации.

Другие задачи просто скучные. Я выполняла их слишком много раз. А вознаграждение от их выполнения слишком маленькое. Скука с рутиной обычно ассоциируется с физическим трудом и/или работой на конвейере, но они распространены и среди работников умственного труда. Как отмечает Кэролайн Битон, обстоятельно написавшая о миллениалах и трудовой деятельности, развитие «интеллектуального производства» попросту «перенесло монотонность с тяжелого машиностроения на цифровые технологии… Мы привыкаем к современным рабочим задачам, которые при высоком уровне напряженности все же являются предсказуемыми. А поскольку стимулы не изменились, мы перестаем чувствовать мотивацию. Последствия неоднозначны. С одной стороны, каждое повторяющееся действие причиняет все большую боль, словно в китайской пытке водой; с другой — мы все меньше вовлекаемся в процесс».

Мое нежелание отвечать на милое личное сообщение на Facebook является следствием огромного количества онлайн-раздражителей внимания: призыв прочитать статью, призыв продвигать мою собственную деятельность, призыв остроумно ответить на комментарий или защититься от троллей или лайкнуть фотографию ребенка родственника.

Для ясности: я не считаю ни одно из приведенных объяснений освобождающими от ответственности. Они не выглядят как существенные или разумные причины, чтобы не делать то, что, как я знаю, мне хочется или нужно сделать. Но дурацкие, нелогичные решения являются симптомом эмоционального выгорания. Мы начинаем вести себя саморазрушающе или спасаемся избеганием, только бы не выполнять ничего из своего списка дел. Это позволяет объяснить одну из жалоб на миллениалов об их рабочих привычках: они поздно приходят, пропускают смены, они как призраки на работе. Некоторые люди, которые ведут себя подобным образом, действительно могут просто не знать, как взяться за дело и целиком погрузиться в него. Но гораздо больше шансов, что они плохо работают из-за большого количества выполняемых задач — особенно если при этом они находятся в условиях нестабильного финансового положения.

Новое научное исследование, проводившееся на протяжении последних лет, показало «огромную когнитивную нагрузку» на тех, кто не уверен в своем финансовом положении. Жизнь в бедности сродни потере 13 баллов IQ. Миллионы миллениалов в США живут за чертой бедности; миллионы других находятся прямо на этой черте, едва балансируя, часто работая в нескольких местах дополнительно, и при этом у них ничего не остается на своего рода подушку безопасности, которая могла бы снизить эту когнитивную нагрузку. Жить в бедности — значит иметь очень маленькую пропускную способность для принятия решений, «хороших» или нет; решений, которые мы принимаем как родители, работники, партнеры, граждане. Чем стабильнее наша жизнь, тем больше вероятность, что мы примем решения, которые привнесут еще больше стабильности.

Однако стабильность не является тем словом, которым мы описываем современную американскую жизнь. В зависимости от вашего вероисповедания, иммиграционного статуса, этнической принадлежности и сексуальной ориентации, скорее всего, избрание Дональда Трампа внесло еще меньше стабильности в ваше будущее, безопасность и занятость. Здравоохранение и страхование других существовавших ранее случаев постоянно под вопросом и/или под угрозой, так же как и женские репродуктивные права. На горизонте маячит война с Северной Кореей. Мы никогда раньше не воспринимали социальные сети и смартфоны как что-то настолько токсичное и настолько необходимое. Нашим главным опасением насчет крайне нестабильной ситуации на фондовом рынке является то, как ее характер повлияет на нашу ежедневную занятость. Планета умирает. Демократия подвержена серьезной угрозе. Взрослые американцы чувствуют себя на 39% тревожнее, чем год назад. А что такое тревожность, если не состояние, вызванное жизнью в таких условиях?

Эксперты то и дело повторяют, что «это ненормально», но единственный для нас способ выживать день за днем — это нормализовать события, угрозы, потоки информации, расходы, ожидания от нас. Эмоциональное выгорание не является каким-то местом, которое можно посетить и вернуться; это наше постоянное место жительства.

В своей работе об эмоциональном выгорании психоаналитик Коэн описывает клиента, который пришел к нему в крайне тяжелом состоянии: он представлял собой типичного ребенка-миллениала, натренированного для достижения идеальных результатов, что принесло свои плоды, когда он получил высокую должность в банке. Он всегда все делал правильно и продолжал поступать так и на новом месте. Однажды утром он проснулся, отключил свой будильник, перевернулся на другой бок и не пошел на работу. Он больше никогда не ходил на работу. Он был «заинтригован тем, что увольнение никак его не волновало».

Если бы это был сценарий фильма, то этот мужчина переехал бы на остров, чтобы заново открыть хорошее в жизни, или осознал, что ему нравится работать с деревом и открыл свой магазин. Но именно такой вид волшебных решений способствует широкому распространению эмоционального выгорания среди миллениалов. Вы не излечите его, поехав в отпуск. Вы не избавитесь от него с помощью лайфхаков вроде «ноль писем в папке „Входящие“», или используя приложение для медитации по 5 минут каждое утро, или готовя в воскресенье еду на неделю для всей семьи, или начав вести ежедневник по системе Bullet Journal. Вы не исцелите его, прочитав книгу «Парься меньше, живи больше». Вы не измените свое состояние отпуском, раскрасками для взрослых, «стрессовой выпечкой», техникой Помодоро или заливая чертовы хлопья на ночь.

Проблема всестороннего и всепоглощающего эмоционального выгорания заключается в том, что не существует выхода из него. Вы можете обеспечить лишь более быстрое его протекание. Вы не сможете распознать его как зарождающуюся простуду и начать принимать лекарство. Лучший способ обращаться с ним — это, прежде всего, признать, что это не проходящий недуг, а хроническое заболевание, и осознать причины его возникновения и характеристики. Вот почему люди, с которыми я общалась, испытывали такое облегчение, читая комикс «Психологическая нагрузка», и почему чтение книги Харриса стало таким успокаивающим для меня: они не оправдывают наше поведение или чувства. Они просто точно описывают эти чувства и модели поведения — а также более крупные системы капитализма и патриархата, которые способствуют их возникновению.

Чтобы надлежащим образом описать эмоциональное выгорание миллениалов, необходимо признать многообразие реальности, в которой мы живем — мы не просто выпускники школ, родители или работники умственного труда, но все это одновременно — чтобы осознать статус-кво. Мы по уши в долгах, работаем все больше часов и на большем количестве работ за все меньшую плату и все меньше ощущаем себя в безопасности, изо всех сил стараясь достичь того же уровня жизни, что и наши родители, действуя в условиях психологической и физической нестабильности. И все это сопровождается утверждениями, что если мы немного поднапряжемся, то личные заслуги будут признаны, и мы заживем припеваючи. Болтающаяся перед нами морковка — это мечта о том, что список дел закончится, или хотя бы станет выполняемым.

Но действий отдельных людей недостаточно. Личный выбор сам по себе не спасет планету от смерти или не заставит Facebook прекратить нарушать наше право на неприкосновенность частной жизни. Чтобы достичь этого, необходима смена системы взглядов. Это объясняет, почему все больше миллениалов начинает придерживаться взглядов демократического социализма и вступать в союзы: мы начинаем понимать, что нас беспокоит, и это нельзя уладить кислородной маской для лица или беговой дорожкой.

До или вместо революционного свержения капиталистической системы, как мы можем надеяться уменьшить или предотвратить — вместо временного приостановления — эмоциональное выгорание? Изменения могут прийти со стороны законодательства, или из-за коллективных действий, или в результате продолжения феминистской пропагандистской деятельности, но было бы глупо ожидать их от самих компаний. Наша способность выгореть и продолжить работу — наша самая большая ценность.

В процессе написания этой статьи я организовывала переезд, планировала поездку, забирала рецепты от врача, гуляла с собакой, старалась делать физические упражнения, готовила ужин, пыталась участвовать в рабочих чатах, постила фотографии и читала новости. Я вставала в 6 утра, чтобы писать, упаковывала контейнеры с едой на ланч, падала в кровать в 9 вечера. Я была на беговой дорожке списка дел: одна чертова задача за другой. Но когда я заканчиваю эту статью, я чувствую что-то, что я не чувствовала уже очень давно: облегчение. Я чувствую себя замечательно. Я что-то чувствую — что я не чувствовала, завершая дела, какое-то время.

Есть еще вопросы, которые нужно решить дальше. Но впервые я ясно вижу себя, характеристики своей трудовой деятельности и причины моего выгорания. И это не чувствуется как затягивающая пучина. Нет чувства безнадежности. Это не проблема, которую я могу решить, но реальность, которую я могу осознать, система взглядов, через которую я могу понять свои действия.

В своей работе о бездомности социальный психолог Девон Прайс сказал, что «лень», по крайней мере в том смысле, в котором большинство из нас себе представляют, просто не существует. «Если поведение человека для вас не имеет смысла, то это потому, что вы не упускаете часть их контекста. Вот так просто». Мое поведение было бессмысленным для меня, потому что я упускала часть своего контекста: эмоциональное выгорание. Мне было слишком стыдно признать, что я нахожусь в этом состоянии. Я слишком много воображала о себе, чтобы поддаться ему. Я сузила свое определение выгорания, чтобы мое поведение и симптомы не попадали под него. Но я ошибалась.

Я думаю, у меня есть некоторые ответы на определенные вопросы, которые заставили меня начать писать эту статью. Ваши, возможно, немного или существенно отличаются. У меня нет плана действий кроме того, чтобы быть более честной с собой о том, кто я, что я не делаю и почему, и постараться отделить себя от идеи, что все хорошее — плохо, а все плохое — хорошо. Это не задача для выполнения и не строчка в списке дел, даже не предновогоднее обещание. Это взгляды на жизнь, и на то, какую радость и смысл можно извлечь из нее, не просто оптимизируя, а проживая. Что, другими словами: это подлинная жизненная работа.

Оригинал: BuzzFeed News
Автор: Энн Хелен Петерсен

Переводили: Екатерина Егина, Вера Баскова, Мария Киселева, Мария Елистратова
Редактировала: Анастасия Железнякова