Однажды в Токио я посетил кафе, где можно забронировать свидание с капибарой — самым большим грызуном в мире — в формате «кофе и морковь». Без этого ритуала теперь не обходится ни одна моя поездка в город. Я сидел на диване возле Писукэ — животное напоминало кокос с огромной головой, с вершины которой таращилось два глаза. Дружелюбие и спокойствие, которые излучала капибара, заполняли всю комнату, в которой, помимо нас, были его не менее внушительный собрат Кохаку и с десяток посетителей из разных стран. Я погладил Писукэ по жесткой шерстке — под ней виднелась розовая и плотная, как брезент, кожа. Уши грызуна напоминали сморчки и время от времени подергивались. Гости от этого приходили в восторг. Когда я стал чесать Писукэ за подбородок, он прикрыл глаза и чуть приподнял голову, чтобы мне было удобнее приносить ему удовольствие.

Потом я отхлебнул кофе и протянул капибаре морковь. Он не стал хватать ее, как сделала бы, скажем, собака — Писукэ изящно повернулся ко мне и стал грызть ее длинными темными зубами. У него был совсем маленький, почти человеческий, язык, которым он орудовал меж массивных челюстей. Я взял животное за лапу (гладкую, в отличие от всего тела) и подивился его столь небрежной, с виду, «сборке». Человеческий язык, мощные резцы, растущие всю жизнь, мускулистые ляжки и темные лапки с небольшими перепонками (капибары относятся к земноводным). «Как природа вообще до такого додумалась?» — удивился мой приятель, которому я показал наше с Писукэ селфи. Грызун весил немногим меньше моего. Некоторые капибары могут весить почти центнер, но чаще всего их масса не превышает 65 кг.

Несуразность этих грызунов отчасти объясняет возникший вокруг них культ. В последние годы капибары всё больше захватывают TikTok и Instagram. Если вы подписаны на аккаунты с этими животными, то наверняка видели, как капибары икают и таскают на голове большие цитрусы. Они дают птицам выклевать всякую гадость из шерсти и получают от этого невероятное удовольствие. Возможно, вам попадались ролики, где капибары пытаются помочь корги освободиться от ветеринарного воротника. Эти грызуны нежатся с обезьянами и вылизывают кенгурят — был даже случай, когда капибары из японского зоопарка приютили у себя кота по кличке Ойен. У них есть и свой гимн — приставучая песня с тропическим мотивом, текст которой состоит в основном из «ка-пи-ба-ра» и слов, которые даже писать смешно (автор песни — некий парень из Москвы). Кто-то из вас мог слышать о довольно сомнительной криптовалюте Tupi, запущенной после того, как в зоопарке Сан-Антонио родился особенно миловидный малыш (зоопарк отрицает свою причастность к валюте). А если вы из таких, как я, то могли даже посетить одну из мировых капибарных локаций. В той же Японии животных можно встретить в кафе или онсэнах — горячих источниках, где, в отличие от заведений, капибары могут с удовольствием купаться. В стране есть даже специальная гостиница, в которой можно познакомиться с грызунами поближе.

Во время позапрошлой поездки в Японию я сводил сына в токийское кафе — тогда ему было девять. Сейчас ему 11, и теперь он в одной капибарной «теме» с приятелем из школы. Попасть на получасовое свидание с животным для нас оказалось не так-то просто. Цитируя фаната, «проще достать билеты на Тейлор Свифт». Нам пришлось караулить сайт, чтобы успеть зарегистрироваться и урвать места раньше остальных. И всё этого ради того, чтобы мой сын успел лишь разок погладить одного из грызунов. В последний же мой визит кафе было заполнено людьми с разных континентов. Некоторые из них приехали в Токио только для того, чтобы провести время в компании капибар. Женщина из Атланты рассказывала, что в ее городе недавно появилась капи-йога. Некий канадец восхищался, какие капибары теперь живут в Биодоме его родного Монреаля. А одна молодая пара потихоньку собиралась в шведскую семью вместе с дергавшим ушками Кохаку. «Не отказался бы так жить», — сказал один мужчина, имея в виду капибар. Кто-то ответил: «Думаю, никто бы не отказался».

В тот день я проснулся с похмельем и в унынии: сказались длинная ночь токийского виски и утренняя доза кризиса средних лет. Но всего полчаса с Писукэ, и вот я уже где-то на небесах от счастья. «Они восстанавливают душевный баланс», — сказал мой мозгоправ пару недель спустя, когда мы вместе посмотрели ролик, в котором созданные нейросетью капибары дефилировали по подиуму. Рядом с Писукэ время текло по-другому, очертания предметов были мягче, а мир казался чистым и приветливым. После кафе я купил два бутерброда: один с арахисовым маслом, а второй с джемом. Я сел на лавочку, сложил их и съел оба разом. В жизни не пробовал ничего вкуснее. В случайных прохожих я увидел своих братьев и сестер, а самый большой в мире город вдруг превратился в амазонский берег, где мы — гигантские грызуны — жили в гармонии и никому не желали зла. Мне хотелось посвятить этому светлому мигу свои слезы, но столь чистая радость не нуждалась ни в каких подтверждениях.

Я влюбился в капибар еще лет за двадцать до всеобщего помешательства. Примерно в 2001 году я продал первую книгу и был в отношениях. За пять лет до этого я расстался с девушкой, а ту самую мою книгу не приняли ни агент, ни школа писательского мастерства в Айове. Но черная полоса закончилась: день публикации становился всё ближе, мне вновь было кого обнимать по ночам, и в мою жизнь вернулась радость. Я бы даже сказал самодовольство. Мы с моей тогдашней девушкой жили в бруклинском районе Форт Грин и частенько гуляли в Проспект-парке. Там был зоопарк, в котором жила капибара. Мы были ей очарованы. Конечно, меня занимали ее размер и нелепая форма, но еще я проецировал на нее свое недавнее одиночество. Я смотрел на нее и видел все те годы, что провел в клетке неразделенной любви. Наконец-то мне встретилось существо, которое было таким же дурацким, как я, но при этом таким милым, что пробуждало во мне ностальгию по прежнему себе.

Молодой в те времена интернет просветил нас, что капибары, как и многие грызуны, животные социальные. Обычно их держат в доступе к другим зверям и тем более к себе подобным. Не знаю, почему в зоопарке капибара жила одна. И, хотя это было ожидаемо, я сильно расстроился, когда животного, которое я так любил, не стало. Кто знает — может быть, она умерла из-за разбитого сердца. Весьма вероятно, конечно, что причиной ее смерти стал всего-навсего возраст, но все-таки есть в капибарах что-то такое, что хочется сравнивать с собой. Я сам прожил в изоляции много лет, и не мог не думать, что животное погибло от невозможности поделиться любовью.

Наши отношения с этими существами вызывают вопросы. Есть такой мем: мультяшная девушка обращается к капибаре: «Спасибо, что изменила мою жизнь». На что та отвечает: «Я буквально гигантский грызун». Если бы капибара в зоопарке или Писукэ с Кохаку, запертые в кафе без бассейна с водой, умели разговаривать, не эту ли фразу они бы произнесли своими странными язычками? «Я изменил твою жизнь, — мог бы сказать каждый из них, — но что я получил взамен?»

+++

Единственный грызун-переросток, которого сейчас можно найти в Нью-Йорке, живет в зоопарке Статен-Айленда. Мы сходили туда вместе с сыном в конце 2023 года. Там капибара тоже живет в вольере совсем одна, хотя в какой-то момент в зоопарке содержалось две особи. Животное очень стеснялось и почти не выходило к людям. Между тем я помешался на двух популярных в интернете капибарах: Чизкейк и Пампкин. Они героини Instagram-аккаунта Dark Wings Wildlife. За 35 долларов шестимесячная Чизкейк или двухгодовалая Пампкин могут съесть ваше послание на рисовой бумаге (я проверил — бумага съедобна и безопасна). Запросы приходят со всего света: кто-то из Франции прислал забавное поздравление (Capy birthday mon cœur!), а родители из Германии желали сыну удачно сдать экзамен по вождению. Я написал владелице аккаунта Марине Cомма, и она пригласила меня увидеться с капибарами. 

Dark Wings Wildlife — это большая частная территория в два с половиной гектара, расположенная на восточном побережье Флориды. Кроме капибар здесь живут африканский пегий ворон по кличке Трикси, три козы, две собаки, кошка, старая курица и слепой гусь. Многие американцы (я не исключение) мечтают завести домашних капибар, но не каждый может позволить себе их содержание. Марина училась на зоопсихолога и работала в зоопарках. Для ее капибар установлен небольшой бассейн, им всегда есть с кем поиграть, а еще у них целое поле травы, которую можно щипать. Климат Флориды напоминает родной климат грызунов — они проживают на всей территории Южной Америки, кроме Чили, и обычно селятся в местах, где густые леса встречаются с реками или болотами. В более северных регионах капибары рискуют получить обморожение. Например, две капибары из заповедника Индианы пережили ампутацию пальцев после того, как в прежнем доме их оставили на снегу. 

Марина и ее муж Винни подобрали меня в аэропорту Дейтона-Бич. Они приехали на потертой «Тесле» — где-то за месяц до моего приезда на Флориду обрушился ураган Милтон. За окном мелькал типичный флоридский пейзаж с закусочными Panda Express, в котором изредка попадалось что-то необычное. Я видел, например, такую вывеску: «”Евангельские сады”: ландшафтные решения, питомник растений и реабилитационный спорт-бар». Марине и Винни за 30, они познакомились, еще когда учились здесь в старшей школе (Винни, правда, родом со Статен-Айленда). Мы подъехали к красивой ферме, состоявшей из главного дома и амбара. В доме, где на огромном телевизоре большую часть времени крутились футбольные матчи, жили Чизкейк, собаки и кошка. В амбарном хлеву обитали Пампкин, козы, курица и слепой гусь. Еще на ферме я нашел неожиданно большой и замысловатый птичник для очень умного ворона. Он был приятелем Пампкин и собак, и иногда устраивал с ними забеги (или «тыгдыки») вдоль сетки птичника.

«Не стоит обманываться внешним спокойствием этих милых зверей», — сказала Марина. По ее словам, в дикой среде капибары часто становятся добычей хищников, и, в отличие от собак и других одомашненных животных, способны дать отпор. Особенно в ситуациях, когда грызунов загоняют в угол. «Они могут запаниковать и выйти из себя. Но, — добавляет Марина, — некоторые хорошо социализируются и ведут себя спокойно». В Токио Писукэ и Кохаку проводят бо́льшую часть жизни в компании незнакомцев, которые их гладят и бесконечно угощают морковками. А вот к Пампкин и Чизкейк гости приезжают редко, поэтому я сразу почувствовал, что ко мне относятся с недоверием — пусть я и не похож на кого-то из их естественных врагов (это ягуары, анаконды и кайманы). Разумеется, и люди охотятся на капибар ради мяса и шкуры. Венесуэльская католическая церковь даже изменила правила относительно земноводных, чтобы их мясо можно было есть во время поста. Капибары, будучи кормовыми животными, инстинктивно собираются в группы и селятся у озер и рек. Вода, в которой они могут обходиться без воздуха до пяти минут, защищает их от сухопутных хищников, а на земле капибары спасаются от негодяев-кайманов.

При хорошем уходе капибары живут около 12 лет (в дикой природе обычно на два года меньше). Пампкин глядела на меня с опаской, даже когда я присел так, чтобы быть на одном уровне с ней и показать, что меня не стоит бояться. «Они очень осторожны с тем, чего не знают, — подсказала Марина. — Что разумно, если не хочешь, чтобы тебя съели». Чтобы Пампкин было где спать, ей сделали временную кровать — из корыта, собачьей лежанки и старого ортопедического матраса. Поскольку капибары предпочитают испражняться в воде, неподалеку для грызуна стояло большое ведро. При всей любви меня мутило от запаха зеленоватого содержимого. 

Чизкейк, как и многие подростки, любит много спать — в этом смысле Марина сравнила ее с котами. Капибару можно часто встретить под одеялом в уютном загоне из металла и стекла. Его соорудили в главном доме, и там она обычно изображает привидение. Нередко я мог и забыть про нее, но когда одеяло шевелилось, я сразу узнавал округлые очертания. После сна Чизкейк любит играть со Стиви, шетландской овчаркой, и гавкать (один из множества звуков, которые умеют издавать эти грызуны) на робот-пылесос. Капибары известны своей общительностью, и социальные сети только укрепляют их имидж, но в этом зверинце социальным клеем служил именно Стиви. 

Как правило, капибары осторожны не только с незнакомцами вроде меня — они могут вести себя враждебно и по отношению к себе подобным, если те не являются частью их семейной общины. Чизкейк и Пампкин не связаны родством, и их отношения довольно сложные. Капибара помоложе всюду следует за старшей, и в худших ситуациях Пампкин пытается укусить назойливую Чизкейк за зад. По словам Марины, в дикой природе смешение общин случается редко. Поскольку дом — это территория Чизкейк, а улица — Пампкин, крыльцо служит местом встреч. Стиви, будучи прирожденной пастушкой, выступает на этих встречах сопровождающей. Как-то раз мне довелось увидеть подобную сцену. Поначалу обе капибары реагировали друг на друга с опаской, но потом в знак дружелюбия принялись друг друга обнюхивать. Когда Пампкин отошла, Чизкейк не удержалась и пошла следом. «Чиз, не ходи за ней! — крикнул Винни молодой капибаре. — А то разозлится». И вскоре после этого Пампкин со всех ног побежала с крыльца домой в хлев. После, вернувшись с фермы, я смотрел ролики о прогрессе в отношениях капибар. Чизкейк и Пампкин уже почти без присмотра вместе проводили утро, пощипывая траву в паре метров друг от друга. На языке родителей это называется «параллельной игрой». 

По мнению Марины, интеллект капибар близок к интеллекту собаки: «Не бордер-колли — самой обычной». Пампкин умеет вставать на задние лапы, прижимая к себе передние, чтобы получить угощение. Она даже умеет кружиться по команде. Несмотря на то, что, в отличие от Чизкейк, она почти никогда не гавкает, капибара общается с помощью тихого писка и щебечущих звуков. За Пампкин и Чизкейк в Instagram и TikTok следят тысячи поклонников. Марина надеется, что любовь людей к этим животным вдохновит их защищать капибар. Dark Wings Wildlife оформлена как организация со статусом 501(c)3 (некоторые учреждения в США могут получить такой статус, если они действуют исключительно в религиозных, благотворительных, научных, или образовательных целях, либо для предотвращения жестокого обращения с детьми или животными; такие организации освобождаются от подоходного налога — прим. Newочём). Марина планирует постепенно расширять ферму и заводить новых животных. Она думает, например, о выдрах или целом птичнике для пернатых, которые не выживут в природе самостоятельно. Некоторые из этих животных могли бы участвовать в образовательных начинаниях фермеров. В представлении девушки, пространство могло бы превратиться в зону глэмпинга для любителей животных. «Флорида в некотором смысле дикая территория, — говорит Марина о регистрационной политике штата. — Капибару можно завести только при наличии соответствующего разрешения». Винни и Марина заняты не только содержанием животных (частично оно поддерживается выручкой со съедобных капиграмм, которые могут приносить по сто сорок долларов в день). Пара удаленно работает на компанию, которая управляет различными сайтами.

Я провел с двумя капибарами четыре часа. Но умиротворение, которое я ощущал и в Токио, было таким глубоким, что его можно сравнить с целым днем медитаций или отдыхом с бокалом красного на летней веранде. Уже к семи вечера, счастливый, я спал в гостиничном номере. Забвение мое было сродни тому волшебному нокауту, в который тебя отправляет анестезия перед колоноскопией. Я так породнился с моими пушистыми друзьями, что, думаю, и сам щебетал во сне. 

На заре следующего дня мы с Мариной кормили животных. Слепой гусь и курица в хлеву напоминали чету недовольных восточно-европейских пенсионеров. «Доброе утро, мэм, как поживаете?» — Марина приветствовала своих подопечных (кроме гуся, на ферме жили только самки) с легким южным акцентом. У капибар рацион состоял не только из безлимитных запасов травы, но и из зеленых бобов, пюре, батата, моркови, капусты и дополнительного витамина С (для профилактики цинги). Они любят грызть кукурузу, что неплохо для их бесконечно растущих зубов. Я присел на землю — к неудовольствию капибар, она была не по сезону холодной — и стал угощать Пампкин зернами комбикорма. Я почесал ей шею, и она отплатила мне взглядом, полным безмятежного добродушия. Именно таким, которым животные покорили соцсети. Марина говорит, что этот взгляд напоминает выражение лица Джеймса Франко в «Ананасовом экспрессе».

Вдалеке по деревенской дороге проехала машина. Пампкин тут же раздула ноздри — она всегда начеку. Чтобы капибара не подумала, что ее хотят зажать в угол, я присел на корточки и медленно к ней приблизился. Непредсказуемость Пампкин напомнила мне буллинг, с которым я сталкивался и в школе, и дома. Я тоже нуждался в возможности куда-то отступить, если меня вдруг захотят ударить. И тут меня осенило, что капибары воплощают очень знакомый мне дуализм: невероятно дружелюбное существо, которое живет в вечном страхе нападения. Не за это ли мы их полюбили? Может, мы тоже являемся заложниками мира, который требует от нас чрезмерной общительности, но взамен не дает ничего, кроме бесконечной экзистенциальной тревоги?

Я спросил у Марины, почему люди вроде меня так сильно интересуются капибарами. «Потому что они очень милые, — ответила она. — Каждый может сесть рядом и почувствовать связь, которой даже не нужны касания». Марина говорила, а Стиви прыгала вокруг меня добиваясь любви и, может быть, выпрашивая комбикорм. Что касается Пампкин, она лишь спокойно отметила мое присутствие боковым взглядом. Больше мне ничего и требовалось. 

+++

Когда я вернулся из Флориды, то сводил сына на «Поток» — приключенческий фэнтези-мультфильм от латвийского режиссера Гинтса Зилбалодиса. Действие происходит в затопленном пост-апокалиптичном мире. Протагонист — черный кот — путешествует по довольно опасным землям и находит себе друзей: лабрадора-ретривера, кошачьего лемура, птицу-секретаря и, разумеется, капибару. Когда последняя впервые появилась на экране, рассмеялся весь зал — даже мальчик, который до слез испугался несчастий, постигших героя-кота. Одной лишь знакомой округлой формы было достаточно, чтобы зрители расслабились. Меня поразило, как удачно сценарист и режиссер изобразили грызуна: большую часть своего экранного времени капибара спит, ест траву и общается с другими животными. Если ей страшно, она отступает. Может, и не типичный герой, но для нашего времени лучшего не найти.

Я видел капибар в телефоне, в кинотеатре, в японском кафе и в доме во Флориде. Но мне было мало. Нужно было отправиться в эпицентр моей одержимости. Мне был нужен билет до Южной Америки.

В моем ежедневном капибарном инфополе выделялись две вещи. Первая: в Бразилии жил капи-инфлюенсер по имени Луcьяно Мошински, и он подружился с целой стаей грызунов в городе Куритиба. Вторая: в Нордельте, престижном пригороде Буэнос-Айреса, медленно разворачивалась социальная и экологическая драма. Состоятельные домовладельцы противостояли капибарам из рабочего класса, которые для некоторых поклонников стали кем-то вроде Че Гевары. Оба явления требовали моего незамедлительного расследования. 

Я прилетел в Буэнос-Айрес в начале декабря. В южном полушарии наступало лето. Мой визит начался с посещения Экопарка на окраине района Палермо — если верить Youtube, меня там ждало множество капибар. Пока я ходил туда-сюда, за мной, издавая агрессивные звуки, увязался павлин. «А ну заткнись!» — крикнул я ему». Согласно капибарному лору, павлины и пеликаны являются шуточными врагами грызунов. Обе птицы нередко пытаются укусить капибар, но у них едва ли это выходит (животные слишком большие). В конце концов, возле вольера с тапирами я встретил человеческую семью, говорящую по-английски, и спросил у них дорогу до своих тотемных животных.

– Мы тоже их ищем! — Воскликнула мать семейства. 

Оказалось, что они приехали из Ванкувера. Я пришел к выводу, что капибары и канадцы — два самых дружелюбных вида существ на земле — имеют много общего. Мне стало интересно, что в грызунах привлекло этих людей. 

– Они очаровательные и очень спокойные, — ответил мужчина средних лет. 

– Мне нравятся апельсины, — сказала рыжая девочка, имея в виду цитрусы, с которыми капибары купаются в японских онсэнах. 

– Зато здесь есть жираф, — утешил меня мальчик, когда я пожаловался, как мало в парке жило капибар.

Я показал семье фото Чизкейк: она надменно восседала на диване в гостиной Марины, в размерах не сильно уступая хозяйке. 

– Даже не думай, — сказала мать рыжей девочке.

Наконец, на смеси английского и испанского, мы обратились к сотрудникам зоопарка. На вопросы о капибарах, или, как их называют по-испански, carpincho, мы услышали: «No más». То есть «больше нет». Вместо этого нам предложили посмотреть на патагонскую мару — похожее на кролика животное, которое прыгало по Экопарку то тут, то там. Глубоко опечаленные, мы ушли.

+++

На следующий день я взял Uber и отправился в закрытый элитный район Нордельта. Двигаясь на север, мы проехали мимо вилья мисериа — трущоб, заработавших в прошлом внимание перонистов (перонизм — политическая идеология, возникшая в Аргентине при президенте Хуане Доминго Пероне. Одной из главных задач движения является поддержка нищих и рабочего класса — прим. Newочём). Следом мы миновали военно-морское училище. Потом стали появляться КПП и рекламы апероль шприца. Исторически капибары обитали на болотах возле Нордельты, но строительство так называемого аргентинского Майами разрушило их привычную среду обитания. Правда, из-за стройки исчезли и многие из естественных врагов капибар. Поэтому в последнее время всё больше и больше грызунов покушается на идеально подстриженные газоны, оставляя на дорогих участках отходы жизнедеятельности. 

Ситуация стала выливаться в конфликты, и особенно от них страдали маленькие собаки. Местный житель отправил мне жуткое фото искалеченного питомца, которому после предположительной встречи с капибарой пришлось наложить швы. Это лишь один из нескольких случаев с конца пандемии, когда туземные «карпинчо» дрались с колониалистами в лице французских пуделей. «Нападение гигантских капибар или классовая война?» — вопрошает заголовок The Guardian.

Я договорился о встрече с аргентинским другом моего итальянского приятеля, который жил в Нордельте. Он согласился показать мне окрестности. Я приехал заранее и сел в местном ресторане, миновав все посты охраны (у моего водителя потребовали документы). Солнце лилось с потолка через восьмиугольное окно и падало на зону с суши. Я изучал очень дорогое меню. Женщины были одеты в белые футболки с розовыми шортами, а мужчины носили солнечные очки на уголках V-образных вырезов. Я бросил взгляд за окно. Там были они! Целое семейство капибар на берегу искусственного озера. Расправившись с двумя отбивными по-милански настолько быстро, насколько позволял пищевод, я бросился на залитую светом улицу.

Вокруг старших особей резвилось десять детенышей — нормальное количество для капибарьего выводка. Кроме них я увидел несколько самцов, включая альфу. Этот статус можно получить за размеры тела и феромонной железы на носу. У самки эта железа была намного меньше. Как и некоторые другие млекопитающие, капибары организуют свои группы по принципу гарема: доминирующий самец оплодотворяет самок, а те потом выхаживают не только свое потомство, но и детенышей от других самок (это явление также известно как аллопатеринг — прим. Newочём). В течение жизни самки обычно не покидают те места, где родились, но самцы могут покидать стаи превращаясь, говоря языком зоологов, в «одиночек».

Семейство наслаждалось травой и прохладой озера. Малыши паслись под пристальным взглядом мамы, а отец тем временем наматывал круги в воде. Молодая капибара, примерно ровесница Чизкейк, отправилась погулять с братьями и сестрами. Они устроили догонялки, а потом, утомившись, расселись вокруг дерева. Вдали сияли таун-хаусы и новое сооружение с вывеской «Центр швейцарской медицины». Некий мужчина орудовал воздуходувом на детской площадке, а вокруг тек нескончаемый поток машин. Под присмотром мамы детеныши спустились в воду. Наплававшись, они вышли на берег и, сияя мокрой шерстью, отправились вслед за родителем. Я любовался ими несколько часов.

Многие жители Нордельты воспринимают капибар так же, как ньюйоркцы – крыс. Тем не менее, на берегу я увидел несколько человек. Это были строители, возводившие здесь бесконечные виллы, и женщины, которые эти виллы обслуживали. Они собрались вокруг озера и глядели на карпинчо с знающими улыбками. Пока я был в Буэнос-Айресе, я встретился с одним молодым человеком. Мы сели в стейк-хаусе, и он рассказал мне, что его домработница, выросшая в бедном районе города, в детстве держала у себя капибару. Животное действительно имело хорошую репутацию у рабочего класса и стало для него символом сопротивления. 

Местного жителя, с которым мне предстояло встретиться, звали Маркос — это был мужчина средних лет, и в Нордельту он переехал относительно недавно. Он провез меня сквозь множество КПП, по дороге объясняя положение дел. Маркос родился в северной провинции, и там карпинчо были повсюду. В той обстановке его это устраивало. «Но здесь люди недовольны, — объяснил он настроения в Нордельте. — От капибар много грязи. Они лезут в бассейны. Это приятные животные, но маленькие собаки часто на них лают, и капибары пугаются. Им приходится защищаться. И собакам сильно достается». Мне всё стало понятно. Это была не агрессия, но недопонимание. Одни существа чрезмерно экспрессивны, а другие, несмотря на дружелюбность, всегда начеку из-за опасности нападения. 

– Здесь больше негде пастись, — Марк окинул район рукой. — Еще два года назад это были земли капибар, а сейчас это всё застраивается.

Мы сходили на местное поле для гольфа — одно из главных мест притяжения капибар (после них газон можно не стричь). По словам Маркоса, сюда обычно приходит куда больше грызунов: 

– Не знаю, что для них придумали. Возможно, в Нордельте с ними как-то разбираются. 

Мужчина рассказал мне, как один из местных жителей провел напряжение к своему забору, чтобы отпугивать капибар. Ситуация тогда обернулась национальным скандалом. Маркос указал на остатки болот за колючей проволокой. Там, откуда он был родом, капибары жили без забот и со всеми в мире. Я задал мужчине вопрос насчет знака с надписью Сarpincho. Оказалось, один из кооперативов взял себе название в честь животных, которых они хотели изжить. 

Узнав, как выглядит конфликт между людьми и грызунами в Буэнос-Айресе, я отправился в город, ставший чем-то вроде Мекки для любителей капибар, — бразильскую Куритибу.

+++

Куритиба — ухоженное и очаровательное место, которое хорошо знакомо гикам общественного транспорта. Дело в уникальной системе автобусов: они ходят здесь по специальным полосам, и, прежде чем подняться на борт, пассажирам нужно пройти через футуристические черные трубы. Если Буэнос-Айрес отвергнул карпинчо, то в Куритибе им не нарадуются. В музее Оскара Нимейера, вместо того, чтобы взять что-то на память о знаменитом архитекторе, я купил для семьи кучу носков с капибарами. Была даже мысль отправить домой гигантское макраме. Позже, когда я вернулся в Нью-Йорк, мой сын оживленно пролистал все мои южноамериканские фото с грызунами и убрал привезенную мной добычу к капи-шлепанцам. Еще в Куритибе был популярный ботанический сад. В его сувенирной лавке под капибар была выделена целая зона, и оттуда я ушел с тетрадками, закладками и значками. А одна маленькая девочка упрашивала родителей купить ей всю витрину с плюшевыми капибарами. 

Когда я прибыл в Куритибу, шел такой сильный дождь, что не спасал даже огромный зонт из отеля. Я заказал машину к парку Баригви — одному из самых больших зеленых массивов в Куритибе. Как я уже успел услышать, в этом парке жило около 70 капибар. На месте я обнаружил, что парк ужасно залило: некоторые тропинки и дороги ушли под воду. Баригви — это что-то вроде городской губки: через него протекает пенистая река, а с окрестных холмов стекают дождевые воды. Я слышал две теории насчет того, как капибары тут оказались. Согласно первой, их поселили в парке по распоряжению мэра — чтобы те «подстригали» траву (на пару с овцами, которых больше нет). Согласно второй, они приплыли по реке и остались жить в парке. Мне эта версия нравится больше, потому что так у капибар появляется больше воли.

Пусть мои кроссовки и вымокли, я решил, что обязан преодолеть водные преграды, чтобы отвесить поклон моим пушистым друзьям. Я справился — семейство из примерно 16 капибар паслось у разлившейся реки словно бурые овцы. Со стороны домов доносился собачий лай, но животных это не беспокоило — они продолжали щипать траву. Промокшие бегуны на больших скоростях проносились сквозь стаю, но капибары, несмотря на инстинкты, едва шевелились. К людям они здесь давно привыкли. Иногда по полузатопленной дороге подъезжали машины, и толпы местных жителей фотографировали животных. В отличие от Нордельты, здесь люди гордились своим зубастым талисманом. Я осмотрел пейзаж и понял, что узнаю каждый из небоскребов, потому что уже видел их в роликах из своей ленты. Я просмотрел столько видео, где капибары ныряли в местный пруд, что, кажется, знал это место уже лучше, чем Манхэттен. И очень много этих видео я знаю по аккаунту капи-блогера Лусьяно Мошински.

Переодев носки, я встретился с Фернандой Вендт. Она молодой ветеринар, которая училась в Федеральном университете города Парана у одного из крупнейших мировых специалистов по капибарам. Мы встретились в кафе, где подавали паштели (фаст-фуд в виде жареных пирожков с разнообразной начинкой — прим. Newочём) в форме грызунов. Я вонзил зубы в заднюю часть капибары, и оттуда потекли шоколад и сгущённое молоко. Фернанда лечит множество зверей — в том числе морских свинок. К слову, за Пампкин и Чизкейк ухаживали по инструкции, разработанной именно для свинок — они с капибарами близкие родственники. Как и Марина, Фернанда стремится расширить представление людей о капибарах как о спокойных животных. Мне попадались ролики, где самцы грызунов дрались друг с другом: во время боя они встают на задние лапы, отчего кажется, что они шлепают друг друга и целуются. Фернанда объяснила мне, что, когда самцы достигают пубертата, их изгоняет доминирующий самец. Бродячие одиночки после этого подвергаются атакам: они дерутся друг с другом и царапаются когтями. Доминирующих самцов отличает ярко выраженная запаховая железа, которая располагается на носу. Они трутся ей об деревья и оставляют липкие белые следы, в которых содержатся феромоны.

– С точки зрения ветеринара, за капибарами очень сложно ухаживать. Ежедневные процедуры в небольшом вольере грозят им смертью от чрезмерного стресса, — дополняет Фернанда. Поэтому при работе с капибарами ветеринары и зоологи часто используют дротики с транквилизаторами. 

Я показал Фернанде видео, на которых Мошински обнимался с капибарами и гладил их. Ее это несколько встревожило. Ветеринар сказала мне, что в местах скопления капибар иногда встречаются клещи, которые переносят пятнистую лихорадку Скалистых гор. Для человека эта инфекция крайне опасна и с высокой вероятностью летальна. «Грызуны — одни из самых биологически разнообразных млекопитающих на планете», — рассказала Фернанда. Она особенно отметила способность капибар к приспособлению — благодаря этому их вид успешно выживает. Но девушка попыталась обратить мое внимание и на других представителей местной фауны. Например, на паку — тоже сравнительно крупного грызуна. Меня он, впрочем, не впечатлил.

– Тапиры куда интереснее и в куда большей опасности, чем капибары, — заверила меня Фернанда. — А еще они разносят семена и играют для леса роль садовника.

– Ага, — отреагировал я безучастно, продолжая кусать пирожок.

На следующее утро Лусьяно Мошински приехал за мной на машине с логотипом местного оператора связи. К крыше была привязана огромная лестница. Лусьяно занимался подключением интернета, телевидения и телефонной связи, а большую часть свободного времени он знакомился с капибарами. Как и почти все, кого я встречал в Куритибе, Лусьяно имел польские корни. В жизни его бородатое румяное лицо было таким же жизнерадостным, как и в интернете. «Мэру не нравится, что я с ними обнимаюсь», — перевел слова Лусьяно мой переводчик. Его слова перекликались с тревогой Фернанды об опасности инфекций. Правда, реакция мэра была направлена на медийную активность мужчины. Он посоветовал Лусьяно прекратить играть с капибарами — а именно это занятие и принесло блоггеру 30 тысяч подписчиков. Жена же Лусьяно работала в мэрии, и ее эта ситуация не радовала. 

Мошински вырос на ферме, где выращивали кроликов, куриц и свиней, поэтому он хорошо знал, как обращаться с животными. В парке мы увидели капибару, чья шерсть от солнца казалась рыжей. Судя по размеру носовой железы, это был самец. Лусьяно подошел к грызуну и, обратившись к нему на смеси португальского с английским («Моя комрада капибара»), принялся похлопывать животное и чесать его за подбородок. Капибара повернулась к нему с тем же выражением лица, с каким поворачиваются друзья в баре, чтобы тебя послушать. Животное задрало голову от удовольствия, а Лусьяно оттянул ему нижнюю губу, чтобы показать застрявший в зубах стебелек травы. Сеанс чесания продолжался, и грызун задрал голову так высоко, что было видно только нос. Я с трудом осознавал, что, хоть мы и в городе, капибара животное дикое. «Теперь ты!» — Лусьяно пригласил меня погладить животное. Презрев клещей, я только и ждал, чтобы поиграть с грызуном. Но, почувствовав, что ее зажимают в угол или невзлюбив мой запах, капибара сорвалась с места и убежала. «Ты не нравиться!» — засмеялся Лусьяно.

Он показал в сторону двух капибар, которые клацали друг на друга зубами. Одно из животных было альфа-самцом. Вскоре оба зверя встали на задние лапы и сцепились в непродолжительной драке — не-альфа спешно покинул место стычки. Я заметил, как по парку в вынужденном одиночестве бродили отвергнутые капи-самцы. Если верить Мошински, когда-то в парке жил кайман. Но после того, как он убил собаку, его увезли в городской зоопарк. Иногда на капибар с ружьями или луками охотились наркоманы. Поэтому по ночам капибары укрываются от опасностей на искусственных островах в центре озера. Но вообще, они хорошо ладят с большинством животных в парке — иногда, как рассказал Лусьяно, на капибарах катаются гуси или стервятники. 

Мошински стал членом семьи капибар, которые, как он говорит, узнают его по запаху. С четырьмя животными он регулярно видится. Одной из них была бледноватая капибара — Лусьяно сказал, что она болеет. У другой на задней части тела был большой красный порез — либо после встречи с веткой, либо после драки. «А этому бы не помешал дантист», — беспокоился Мошински. Стал накрапывать дождь, но капибары не обращали на него никакого внимания. Мужчина признался, что часто устремляется к грызунам, едва закончив работу. После выхода на пенсию Лусьяно планирует открыть рекламный бизнес, основанный на образе капибары. 

Я понял, что те, кому нравятся капибары, тянутся и к людям. Как-то в Куритибе я, мой переводчик, один режиссер-документалист и его эксцентричный адвокат выбрались в вечерний город. Мы допоздна пили и ели в японской идзакая (неформальное питейное заведение — прим. Newочём), мгновенно став друзьями. «За капибар!» — один за другим поднимали мы тосты, пока к нашему столу реками стекались банановая кашаса, кружки с пенным и тарелки с эдамамэ (закуска из незрелых совевых бобов — прим. Newочём). Мы были знакомы всего день, но некоторые виды животных и людей созданы для дружбы. После того, как нас представили друг другу, я отчасти испугался: не съедят ли меня? А потом сам себе ответил: «Нет, ведь это люди искусства». Тогда я вновь спросил себя: «Будут ли они добры ко мне?». И подумал, что да — если моя харизма хоть немного близка к капибарьей. Спустя всего пару часов мы стали с этими людьми не разлей вода. 

Я ненадолго вернулся в Буэнос-Айрес и еще раз посетил Экопарк. На одном из киосков с едой я увидел изображение капибар — и тут же пошел к стойке информации. 

– Где тут карпинчо? — потребовал я ответа. 

Женщина за стойкой вскинула руку и выстрелила какой-то фразой на испанском. Я сел посреди парка и слушал, как туристы искали капибар на разных языках. Посидев, я все-таки дошел до вымирающего тапира — как обещала мне Фернанда, моей новой любви. Мне вспомнилась встреча с Молли Рингуолд — актрисой и писательницей. Мы пересеклись на одной летней вечеринке, и она рассказала мне, что животное, которое обезьяны убивают в начале «2001: Космическая одиссея» — это капибара. Мне это показалось логичным, но тут вдруг появился зоолог, который исправил Молли: тем животным был именно тапир. И вот, покачивая гигантским носом, бедный аргентинский тапир ходил из одного угла вольера в другой. Он напоминал старика, который пытался за один присест пересечь и Бродвей, и Восемьдесят-шестую улицу. 

– Что ж, — подумал я. — В моем сердце найдется уголок и для тебя. 

По материалам The New Yorker
Автор: Гари Штейнгарт
Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Недавно в метро я оказался в знакомой всем неловкой ситуации: я стоял позади попутчицы и смотрел, что она делает в телефоне. Вагон был набит битком, час пик, тусклый холодный свет старых нью-йоркских поездов едва освещал лица пассажиров. Яркий экран привлекал мой взгляд, и я наблюдал, как она листает бесконечную ленту видео, которые люди наснимали у себя дома. Она смотрела каждое на протяжении четырех-пяти секунд, после чего переходила к следующему. Переключалась на мессенджер и, ничего не отвечая, возвращалась обратно. Люди на экране, в тщательно подобранных нарядах, кривлялись, словно мимы, отчаянно пытаясь получить то, чего она не могла им дать — ее внимание. Я был подавлен: ведь по обе стороны экрана я видел те же симптомы, что и у себя.

На протяжении десятилетий мы слышим всё новые и новые причины, почему наша способность удерживать внимание пугающе ослабевает. Технологии — жужжащие, мигающие устройства в карманах — преследуют нас. Темп современной жизни, всё более быстрый и раздробленный, не способствует концентрации. Эту проблему можно было игнорировать бесконечно долго, но беспокойство по поводу снижения внимания возникло еще в сороковых годах прошлого века, когда телевидение стало объектом критики за то, что оно отвлекает и поглощает наше время. С тех пор появилось множество новых технологий, некоторые из которых действительно полезны и функциональны.

Однако в последнее время эта тревога значительно усилилась. В прошлом году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) сообщила о значительном снижении успеваемости по чтению, математике и естественным наукам среди 15-летних школьников по всему миру за последнее десятилетие. Треть из них назвала цифровые отвлечения основной причиной. Клинические проявления проблем с вниманием также растут. Недавнее исследование данных компании Epic, занимающейся разработкой медицинского программного обеспечения, показало, что с 2010 по 2022 год число диагнозов СДВГ увеличилось в три раза, причем наибольший рост наблюдался среди детей младшего школьного возраста. Студентам колледжей становится всё труднее читать книги, что подтверждают их преподаватели, многие из которых признаются, что сталкиваются с той же проблемой. Темп фильмов ускорился, кадры стали короче, а средняя длина популярных песен сократилась более чем на минуту с 1990 по 2020 год. В 2004 году психолог Глория Марк провела исследование, которое показало, что участники удерживали свое внимание на одном экране в среднем две с половиной минуты. В наши дни, отмечает она, этот показатель сократился до 47 секунд.

«Внимание как категория не столь важно для молодых людей», — поделился со мной недавно Джейк Маллен, писатель и учитель средней школы в Нью-Хейвене. «Сложно доказать, как внимание влияет на результат, и что фокус на одной задаче, а не распыление на множество, облегчает выполнение сложных заданий, — отметил он. — Но это тот подход к преподаванию, которого я придерживаюсь». Он считает, что в этом нет вины студентов: многозадачность и ее более благозвучный аналог «управление временем» стали целью в образовании. В качестве примера он приводит недавнее сокращение продолжительности теста SAT на сорок пять минут (экзамен, который американские учащиеся сдают на последнем году обучения в школе для того, чтобы поступить в высшие учебные заведения — прим. Newoчём), а также уменьшение объема заданий на понимание прочитанного до двух-трех предложений. По словам некоторых профессоров Лиги плюща, им рекомендуют менять ход занятия каждые десять минут, чтобы удерживать внимание студентов. То, что на первый взгляд кажется кризисом внимания, может быть на самом деле переосмыслением его ценности. Нам необходимо срочно определить, куда и зачем мы стремимся.

«В конечном счете, всё сводится к рекламе и ее ключевому вопросу: как привлечь внимание», — отметила Джоанн Леонг, руководитель агентства Dentsu, когда мы беседовали в конференц-зале на тринадцатом этаже ее офиса в Мидтауне. Мы обсуждали новый рынок внимания под мерцание слайдов на стене, в то время как за окном раздавались обрывки разговоров из коридора. На протяжении десятилетий отношения между рекламой и аудиторией оставались туманными: не было четкого понимания, что такое внимание и как его измерить. «Сегодня ситуация изменилась, — продолжает Леонг, — появились более совершенные технологии для выполнения этой задачи».

Dentsu, одно из ведущих мировых рекламных агентств, сотрудничает с такими международными корпорациями, как Heineken, Hilton, Heinz, Microsoft, Subway и многими другими. В 2019 году компания внедрила цифровые технологии для сбора данных, позволяющих не только отслеживать количество людей, увидевших рекламу, но и анализировать их последующее поведение. Эта информация может быть использована для количественной оценки ценности внимания. Еще в 1997 году технологический обозреватель Майкл Голдхабер предсказал мир, в котором внимание станет новой доминирующей валютой, заменив деньги. («Если у вас достаточно внимания, вы можете получить все, что захотите», — сетовал он.) С тех пор реклама практически сравнялась по значимости с торговлей.

«Шесть лет назад главный вопрос звучал так: “Можно ли эффективно измерить внимание?” — вспоминает Леонг. — Теперь же ситуация дошла до абсурда. Некоторые компании используют отслеживание движений глаз, другие занимаются “кодированием лица”, считывая эмоции по микровыражениям. Теперь главный вопрос не в том, как убедить клиентов обратить внимание, а в том, как это сделать наиболее эффективно»

В английском языке основной глагол, связанный со словом «внимание», — это «платить» (to pay attention). В испанском языке это «одолжить» (prestar atención). Швейцарский литературовед Ив Ситтон, автор исследования о цифровой эпохе «Экология внимания», выступает против сведения внимания к экономическим терминам. Он считает, что традиционно внимание считалось ценным, потому что оно способно наделять ценностью другие вещи. «Обращая внимание на что-то, вы делаете это интересным. Оценивая, вы придаете этому ценность», — утверждает он. По его мнению, относиться к вниманию как к простой рыночной валюте — значит существенно недооценивать его истинную природу и значение.

Интерес рекламодателей к вниманию как показателю возрос после публикации книги «Экономика внимания» (2001) Томаса Х. Дэвенпорта и Джона К. Бека, в которой была предложена теория внимания как прелюдии к действию: мы обращаем внимание, чтобы совершить действие (или купить). Однако на этот счет уже давно существуют различные точки зрения. Нейробиолог Карл Фристон предположил, что внимание — это способ расстановки приоритетов и фильтрации сенсорных данных. Симона Вейль, один из наиболее красноречивых философов внимания, также выступала против идеи о том, что внимание можно измерить экономически.

В офисе Dentsu Леонг, в полосатом свитере и с аккуратно собранными волосами, сидит рядом с Селестой Касл, руководителем отдела исследований и измерений. Селеста следит за расчетами, лежащими в основе собственного ответа Dentsu на вопрос о ценности внимания — «эффективной стоимости внимания на тысячу» реакций. Раньше в рекламе использовались показатели, основанные на «возможности увидеть». «Реакция» — это просто показатель того, что объявление было просмотрено, объясняет Леонг. Но последние данные показали, что даже большинство якобы «просматриваемых» объявлений на самом деле не просматриваются. «Сейчас считается, что продолжительность внимания потребителей составляет менее восьми секунд, — говорит Раджа Раджаманнар, директор по маркетингу Mastercard, клиента Dentsu. — Это меньше, чем у золотой рыбки».

В Dentsu, как и в других компаниях, стремятся извлечь максимум из этих крупиц внимания. Некоторые наблюдатели сравнивают этот процесс с гидроразрывом пласта, используемым для добычи остатков ископаемого топлива. На мой вопрос, не приведет ли это к еще большему рассеиванию внимания людей, Касл ответила, что оптимизация позволит рекламе точнее подстраиваться под аудиторию. «С совершенствованием измерения внимания, — заключила она, — некоторые вещи отойдут на второй план, и мы сможем отбросить всё лишнее».

В прошлогоднем сборнике научных эссе «Сцены внимания» редакторы Д. Грэм Бернетт и Джастин Смит-Рую оспаривают распространенное мнение. Они считают, что снижение концентрации внимания не вызвано исключительно технологическим прогрессом. Да, технологии и жизнь ускорились, но считать инновации первопричиной — ошибочно. «Люди создают технологии, но в контексте того, что для кого-то они необходимы или желаемы». Не то чтобы люди после тысячелетий раздумий ни с того ни с сего «придумали» паровой двигатель, прялку и телеграф и привели нас к современной жизни. Скорее наоборот, появились в ответ на изменившиеся приоритеты людей: продуктивность, объективные показатели, новые цели. В этом смысле ускорение темпа жизни — не неизбежность, а идеологический результат.

Бернетт, историк науки из Принстона, автор пяти книг на самые разные темы — от изготовления линз в XVII веке до судебной системы Нью-Йорка. Последние несколько лет он посвятил изучению истории научного исследования внимания. «Именно наука порезала на куски эту туманную, трудноопределимую особенность нашей сознательной и сенсорной жизни, чтобы рынок мог назначать за нее цену», — заявил Бернетт.

Для академика за кафедрой Бернетт выглядел довольно нестандартно. Высокий, с седеющей бородой любителя походов и светло-коричневыми волосами, стянутыми в пучок. На нем было шестнадцать серебряных колец, ногти накрашены бронзовым лаком. Одежда — футболка, свитер с V-образным вырезом, брюки-клеш — исключительно светло-серых оттенков.Он выглядел так, словно только что закончил паять металл на заброшенном чердаке.

Бернетт утверждал, что научные модели внимания тоже были продуктом своего времени. Так называемые «исследования бдительности», в которых внимание рассматривалось как когнитивная бдительность, совпали с ростом монотонной работы на контрольных панелях после Второй мировой войны. Когда солдаты стали получать многочисленные директивы по проводам, наука занялась вопросом многоканального восприятия информации.

Произошел резкий переход к агрессивной рекламе. Компании, ранее использовавшие билборды и печатные объявления для массового охвата, теперь стремятся привлечь внимание потребителей в их личное время. В своей книге «Торговцы вниманием» юрист Тим Ву отмечает, что мы неосознанно разрешили коммерческое использование нашего внимания практически в любом месте и в любое время. В связи с этим неудивительно, что молодые люди стали испытывать трудности с концентрацией. В статье, опубликованной в Times осенью прошлого года, Бернетт и его соавторы утверждают, что школы должны не только требовать от учеников сосредоточенности, но и учить их этому.

Я навестил Бернетта в его квартире в Вашингтон-Хайтс, где он живет со своей девушкой, режиссером Алиссой Лох, и двумя детьми-подростками. Окна гостиной были открыты, и бриз с реки Гудзон развевал серебряные спирали, свисавшие с потолка. На серванте стояло выдутое страусиное яйцо с изящно выгравированным изображением скелета птицы — подарок одного из его студентов.

«Идеальное сочетание техники скримшоу и рентгеновского снимка птицы», — прокомментировал Бернетт из открытой кухни, пока нарезал редис для салата (скримшоу – разновидность резьбы по кости, включающая в себя гравировку с подкраской рисунка – прим. Newочём).

Остальная часть гостиной была художественно оформлена, словно представлена для изучения гостям. Пол был устлан выцветшим ковром дхурри, а обеденный стол был сделан из цельного ствола дерева. В углу располагался своеобразный алтарь из необычных предметов: лука и стрел с перьями из Гайаны, скелета птицы и небольшой стопки старых книг в кожаных переплетах, среди которых первое английское издание L’Oiseau («Птица») — исследование о птицах девятнадцатого века историка Жюля Мишле, и «Канарейки и птицы в клетках» орнитолога Джорджа Холдена. «Лекции, на которых основаны эти главы, были объявлены как прочитанные под „эгидой“ одного из наших птичьих клубов», — гласила книга, — поскольку слово „эгида“ (auspices) происходит от латинского avis, птица, и spicere, смотреть».

Этот отрывок пробудил во мне давно забытые воспоминания о таинственном «Ордене третьей птицы» — якобы тайном международном сообществе художников, писателей, книготорговцев, профессоров и авангардистов, существующее уже несколько веков. Участники ордена собирались в музеях, полчаса пристально смотрели на произведение искусства и исчезали, завершив свой странный подвиг внимания. Название отсылает к древней легенде о трех птицах и картине Зевксиса: первую спугнули, вторая подошла и попыталась съесть нарисованный плод, а третья просто смотрела. Еще тогда я попытался связаться с Орденом, но мои попытки ни к чему не привели. «Это что-то вроде Бойцовского клуба», — объяснил мне кто-то позже с той степенью искренности, которую, как и многое другое в Ордене Третьей Птицы, мне было трудно оценить. Ведь первое правило «Птиц» — не говорить о «Птицах». Может быть, Бернетт знает больше?

Впоследствии Бернетт признался, что он давно состоит в «Птицах». По его словам, работа Ордена была сложнее, чем казалось, некоторые «Птицы», обеспокоенные повсеместной потерей внимания в обществе, стали более открыты к обсуждению своей практики, чем раньше. На протяжении многих лет орден посвящал себя своей главной теме: что такое внимание, как им управлять и на что оно способно. С помощью Бернетта я отправил очередное сообщение в Птичий край, не особо рассчитывая на ответ. Но всё вышло совсем иначе. 

Однажды воскресным утром я получил загадочное сообщение от перформансиста Стиви Кнаусса, с которым мы никогда лично не встречались. «Давайте запланируем встречу в месте, отмеченном на карте», — гласило сообщение. К карте прилагался спутниковый снимок района вокруг 155-й улицы и Бродвея, на котором красной стрелкой было отмечено здание Музея и библиотеки Испанского общества.

Позже, когда я уже ехал в поезде на встречу, Кнаусс отправил мне запрос в «Найти мой iPhone». Я последовал за сигналом через Одюбон-террас, площадь, названную в честь художника и орнитолога XIX века, и вошел в галерею Испанского общества. Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. В том месте, где, как сообщил мне телефон, находился Кнаусс, спиной ко мне сидела молодая женщина в чёрной футболке и смотрела на картину. Я сел рядом с ней. «Стиви?» — спросил я.

На ней были широкие зелёные брюки Dickies, высокие кожаные ботинки на шнуровке и асимметричные серьги. Она повернулась ко мне, окинула взглядом, а затем снова обратила внимание на картину.

Кнаусс назвала себя эмиссаром «Птиц» и рассказала, как они действуют. «Практика длится двадцать восемь минут — четыре части по семь минут, — объяснила она. — О переходе от одной части к другой сообщает колокольчик».

Кнаусс рассказала мне, что некоторые Птицы никогда не встречались лично. Об акциях они узнавали из электронных писем, отправленных с псевдонимов — об этой она узнала от некоего Wrybill Wrybillius, а имена приглашенных всегда скрывались. Любая Птица могла инициировать акцию; Орден не управлялся из единого центра. Существующие Птицы приглашали новых участников по своему усмотрению, и таким образом Орден постепенно привлекал новых людей в местные отделения, известные как «стайки». Никто точно не знал, сколько Птиц в мире — в одном только Нью-Йорке существовало несколько стаек, в той или иной степени пересекающихся друг с другом, но считалось, что их сотни. Акции происходили в самых разных уголках мира, включая такие далекие места, как Корея, Галапагосские острова и Канзас.

Кнаусс проводила взглядом нескольких прохожих. «Первая семиминутная фаза называется „Встреча“. Что-то вроде входа на вечеринку. Сначала ты осматриваешься». Прибыв на место действия, Птицы блуждают. Объект акции редко, если вообще когда-либо, определяется заранее, но обычно это самая неприглядная работа в поле зрения. («В музее это будет картина рядом с туалетом или на стене напротив „Моны Лизы“», — объяснил мне Бернетт). Работа не объявляется заранее, потому что Птицы должны найти ее, используя внимание. Те, кто не могут, просто следуют за стаей.

Далее следует «Присутствие», которое объявляется первым звонком. «На вечеринке это время, когда вы можете завязать с кем-то разговор», — объясняет Кнаусс. Птицы выстраиваются перед произведением искусства бок о бок в так называемую фалангу. В течение семи минут они молча уделяют работе всё своё внимание.

В этот период не рекомендуется делать три вещи. Первая — это то, что называется studium, то есть анализ на основе изучения. Вторая — интерпретация, а третья — суждение. Если произведение кажется Птицам оскорбительным (или просто плохим), они должны отбросить эту реакцию.

Алисса Лох, партнерша Бернетта, которая тоже является Птицей, сказала мне, что понимает эти запреты как защиту от способов, которыми люди отключают внимание. «Частые вопросы в отношении предметов искусства: для чего они нужны и что с ними делать? Мы, Птицы, чаще всего отказываемся отвечать на эти вопросы — нельзя „разгадать“ произведение, оценивать, победоносно заявлять, что правильно определили его происхождение или что это образец 18 века». Вы просто присутствуете.

Второй звонок возвещает о начале «Отрицания» — фазы, в которой Птицы пытаются выкинуть объект из головы. Некоторые ложатся, другие закрывают глаза. По третьему звонку, через семь минут, группа вновь собирается в фалангу для «Осмысления».

«Хороший способ понять фазу „Осмысления“ — это задать вопрос „Что нужно этой работе?“». В некоторых случаях ответ может быть конкретным — например, переместиться на соседнюю стену — но чаще он абстрактен. Возможно, скульптура хочет, чтобы на нее залезли дети. «Может быть, произведение хочет, чтобы вы услышали его песню», — загадочно заметила Кнаусс. По финальному звонку Птицы расходятся. «Покиньте место акции, найдите тихое место и запишите свой опыт прохождения четырех фаз», — сказала Кнаусс.

Через некоторое время Птицы встречаются, обычно в кафе, для Коллоквиума, в ходе которого по очереди делятся своими впечатлениями, не избегая даже самых незначительных деталей. Некоторые Птицы считают Коллоквиум самым важным этапом; он отличается от их «осознанного» подхода и других индивидуальных этапов. Обсуждение может принести невероятный заряд. «Необычно проводить так много времени в небольшой группе, глядя на одну вещь, и ещё более необычно обсуждать свои впечатления, доходя до сверхтонких вибраций и ассоциаций, которые они вызывают, — поделился Адам Джаспер, доцент кафедры истории архитектуры в Китайском университете Гонконга. — Есть люди, с которыми я участвовал в акциях Птиц больше нескольких раз. Я знаю об их эмоциональном и ментальном устройстве больше, чем имею на это право». Писатель Брэд Фокс описал этот опыт как «наблюдение за людьми в их лучших проявлениях».

Кнаусс, проверив свой телефон, внезапно заторопилась. «Мне пора, — сообщила она. — Но сначала по традиции я передам вам вот это». Она вытащила из одной из петель своего пояса кусок ткани шафранового цвета, оторвала полоску и протянула мне. По ее словам, так Птицы узнают друг друга.

«После того, как я уйду, вы выйдете из этой двери слева на террасу и повернете направо», — сказала она, поднимаясь. «Произведение будет слева от вас».

«Но как я пойму, какая из них та самая?» — спросил я.

«Вы поймете», — отрезала Кнаусс и ушла.

Снаружи, в солнечном свете, мать играла с двумя детьми у желтой инсталляции Хесуса Рафаэля Сото — нет, она не Птица. За столиком сидел пожилой мужчина — возможно, но маловероятно. Потом я увидел их: высокий худой мужчина и беременная женщина пересекали террасу, неотличимые от других прохожих, если бы не проблески шафранового цвета, подобные моим. Птицы были здесь.

Несмотря на все недавние лабораторные исследования, внимание веками оставалось сферой гуманитарного обмена. Стоики писали о prosochē — бдительном внимании — как о необходимом условии морального сознания. Для Фрейда gleichschwebende Aufmerksamkeit, или «равномерно распределенное внимание», было рабочим методом психоаналитика. Бернетт часто приводит образ внимания из романа Генри Джеймса «Крылья голубки»: «большая пустая чашка» на столе между занятым доктором и его страдающим пациентом — то, что Бернетт описывает как нечто «среднее между предложением и готовностью принять».

Многие сходятся во мнении, что именно Уильям Джеймс — брат Генри — разработал первую полноценную американскую концепцию внимания. В посвященной этому явлению главе своей книги «Принципы психологии» (1890) Джеймс описывает внимание как неустанный процесс. Когда нам кажется, что мы в состоянии его удержать, наш разум отвлекается на какие-то домашние дела и затем возвращается; на самом деле, продолжительное внимание — это поток отдельных моментов сосредоточенности. Поэтому, несмотря на сложность и многосторонность мира, «в сознании никогда не бывает множества идей одновременно». (Это наблюдение легло в основу философских трудов Джеймса.) Когда мы смотрим на скульптуру, камень не меняется, но произведение искусства, которое мы видим, меняется, потому что мы постоянно замечаем разные детали. Модель Джеймса противоречит представлению о том, что внимание — это нечто, что мы просто «уделяем», свободно от блуждающих мыслей и личных размышлений.

В понимании Джеймса заложено также и функциональное определение искусства. В своем объективном состоянии «Звёздная ночь» Ван Гога — это просто мазки краски на холсте. Где-нибудь на Луне, без зрителей, эта картина была бы простым космическим мусором. Только когда я обращаю своё внимание на холст (привнося в него свой личный опыт, знание мира, образ мышления и восприятия), он становится произведением искусства. Это не означает, что гениальность Ван Гога — плод воображения или моя проекция. Это лишь значит, что произведение искусства — это не физический объект и не мысленный образ зрителя, а нечто среднее, созданное в пространстве внимания. Бразильский искусствовед и политический активист Марио Педроса писал об этом опыте как о диалоге между формой и восприятием.

«На самом деле, всё довольно просто», — как-то раз сказал мне Лен Наленц, еще один представитель «птичьего» клана. «Птицы используют внимание как материал — подобно глине, словам, мрамору или масляным краскам. Ты используешь свое внимание, чтобы создать нечто, но только ты можешь это увидеть. Поэтому тебе приходится переводить это в слова, чтобы поделиться этим с другими».

Наленц несколько лет проработал профсоюзным организатором, но сейчас он доцент кафедры английского языка в Колледже Маунт-Сент-Винсент в Бронксе. Многие из Птиц, с которыми я познакомился, были учеными. Многие из них испытывали фаустовский ужас от осознания того, что им удалось достичь успеха на выбранной стезе, но не приблизиться к пониманию «людского» компонента искусства, изначально всколыхнувшего их интерес. Джоанна Фидучча, доцент истории искусства в Йельском университете, сказала мне: «Есть один историк искусства, Майкл Энн Холли; он пишет о том, что у историков искусства есть “меланхоличная” черта. Они осознают, что мы никогда не сможем постичь истину, никогда не доберемся до сути того, что изначально нас привлекло. Так я начал понимать “птичий” взгляд на мир. Он представляет собой еще один способ познания искусства — способ коллективный и, тем не менее, проистекающий из субъективного осознания, или “опыта”». 

«Думаю, для всех нас загадка, что делать с произведением искусства — или даже просто как находиться рядом с ним, — сказал Джефф Долвен, профессор английского языка в Принстоне и один из Птиц. — Вот мы здесь, вместе. И что теперь?» В этом есть что-то от неловкости школьной дискотеки: люди испытывают какие-то искренние эмоции,находясь в одном помещении; но, не зная, как начать общение, сдаются и остаются около стеночки. Для некоторых Птицы предоставляют структуру и эстетику, выраженную в непропорционально большом количестве брошюр и руководств, напечатанных в эпиграмматическом стиле, который скорее подошёл бы для гадальной палатки«Я вспоминаю, что поначалу принятый порядок действий показался мне отталкивающим — серьезно, вы ожидаете, что я буду городить такую многословную чушь? — поясняет куратор, Габриэль Перес-Баррейро. — Но за годы практики внимания я понял, что чем больше у тебя опор, тем свободнее становится опыт».

Не в силах полностью отказаться от своих академических привычек, подгруппа Птиц выпустила собственное исследование. В начале прошлого десятилетия Бернетт и пара его коллег начали писать и рецензировать статьи для воображаемого научного журнала, посвященного исследованию феномена Птиц. Поначалу проект был способом обменяться идеями относительно работы ордена над практиками внимания без необходимости писать об этом напрямую. (Как и сами Птицы, я получил разрешение участвовать в их практиках с тем условием, что не стану описывать их на бумаге. Как объяснил один из Птиц, «мне страшно, что люди станут ошибочно принимать описание действия за само действие»). Однако многим понравилось писать для воображаемого журнала так называемого Эстетического общества трансцендентного и прикладного понимания (сейчас слившееся с Обществом Эстетов-Понимателей) — или ЭОТПП (ОЭП) — а некоторым такое занятие понравилось больше, чем их основная работа. Когда в 2021 году Бернетт и два его соредактора завершили отбор материалов, у них получился увесистый томик толщиной в более чем 750 страниц. 

Этот выпуск журнала под заголовком «В поисках третьей Птицы» составлен силами преданных своему делу исследователей, пытающихся выследить и описать ускользающий от них Орден. Представленные в журнале статьи — не чистая фикция, в их числе — реальные научные исследования, посвященные феномену внимания, — но это не значит, что они на 100% объективны и верны. В содержание просачиваются «контрафактные» истории, ссылающиеся друг на друга. Какие-то из статей подписаны настоящими учеными, но некоторые напечатаны под «птичьими» псевдонимами (например, Молли Готтстаук) с причудливыми биографиями. Джастин Смит-Руиу, писатель и профессор Парижского университета, а также один из выпускающих редакторов «В поисках третьей Птицы», с гордостью говорил мне о «мироустроительном измерении» сборника. «Мы решили: давайте сделаем из научного подхода форму арт-высказывания». 

«Когда я смотрю на мир, у меня возникает чувство, что что-то безвозвратно утрачивается», — поделился он со мной. «Иногда мне кажется, что дело во внимании. Иногда — в воображении. А иногда, — он делает паузу, подбирая слова, — кажется, что исчезает сама суть того, к чему ты стремился, выбирая филологию. Тот полувымышленный, полуреальный образ, который ты надеялся воплотить в жизнь… Что бы это ни было, сейчас оно под угрозой».

Недавно я заглянул в один из официальных магазинов Apple, чтобы примерить новые очки дополненной реальности Apple Vision Pro. Я видел много роликов, в которых люди разгуливали в них по улицам, взаимодействуя с невидимыми для окружающих предметами и делая ужасно выглядящие жесты: смахивая или хватая существующие лишь для них страницы и иконки. Надев на себя девайс под присмотром сотрудника, я словно оказался заперт в пространстве, где мое внимание оказалось одновременно пассивнее и активнее обычного. Детали «внутриочечного» мира были словно заранее настроены для изучения: я перенесся из заснеженной Исландии на берега озера около Маунт-Худ. Тихий живописный пейзаж без намека на других обитателей разворачивался у меня перед глазами; вид менялся в зависимости от настроек меню, которое можно было открыть с помощью кнопки, постоянно висевшей у меня перед глазами. Когда я смотрел видеоролик с девушкой, задувавшей свечи на торте, мое сердце чуть не остановилось от всепоглощающего чувства одиночества. Я чувствовал себя последним человеком на земле. 

При этом с каждым движением моих глаз что-то происходило. Когда я открыл Word, передо мной возникла клавиатура. Консультант подсказал, что я могу печатать с помощью глаз. Так я и поступил — или, вернее, п-о-с-т-у-п-и-л, — переводя взгляд с буквы на букву. Для человека, привыкшего зачастую печатать вслепую, пока его взгляд рассеянно блуждает по комнате, такое детальное погружение в покнопочное печатание показалось нереалистичным способом записи сродни вождению автомобиля, глядя на двигатель.

Идее отслеживать внимание с помощью анализа движений глаз уже более ста лет. В 1970-е страдавший от глаукомы французский офтальмолог Луи Эмиль Жаваль начал изучать мельчайшие движения глаз — он назвал их саккадами, ассоциируя эти скачкообразные движения с резкими движениями пришпоренных лошадей — с целью понять, каким образом люди читают. В середине 20-го столетия советский психолог Альфред Ярбус (урожденный Краковский) приставил контактную линзу к поверхности глаза и отследил его маршрут. Ярбус изучал явление, на протяжении долгого времени ускользавшее от внимания науки: загадку внимания людей к искусству. В рамках своего наиболее известного эксперимента ученый использовал картину Репина «Не ждали» — реалистичное полотно со сценой возвращения народовольца к семье. Участников эксперимента просили сначала спокойно посмотреть на картину, а потом — взглянуть на полотно снова, но уже следуя подсказкам, которые направляли их внимание.

В СССР результаты эксперимента могли быть использованы для подкрепления тезиса об эффективности социального образования. На Западе утверждение о том, что внимание человеческого взгляда поддается внушению, имело коммерческий эффект. В последние десятилетия ученые и рекламщики использовали усовершенствованные версии техники Ярбуса: вместо того, чтобы использовать контактные линзы, они зачастую отслеживают микродвижения зрачка с помощью инфракрасного излучения — метода, который также задействуется в Vision Pro. 

Однако люди видят то, что хотят увидеть. Одна из теорий, объясняющих кризис внимания, заключается в том, что на самом деле речь идет о кризисе его измерения и оценки. Сигналы, на которых мы фокусируемся, наше понимание происходящего. Если под «вниманием» подразумевается борьба за наш непосредственный взгляд, то этот взгляд становится ценным товаром, а не просто медленно адаптирующимся к реальности «прицелом».

«Внимание воспринимается как ресурс, которым можно обмениваться, так что все усилия науки направлены на то, чтобы оценить и классифицировать этот объект», — объясняет мне Майк Фоллетт, управляющий директор Lumen Research — компании, в которой, по ее собственным оценкам, хранится крупнейшая в мире база данных по отслеживанию движения зрачка. В прошлом десятилетии в спонсируемых корпорацией экспериментах приняло участие (на платной основе) более полумиллиона человек; компания также поставляет львиную долю необработанного массива данных по вниманию, использующегося в моделях Dentsu. Поначалу Lumen рассылала инфракрасные наборы отслеживания движений зрачков, однако в процессе то и дело возникали проблемы. Со временем компанией было разработано приложение, позволяющее использовать встроенные камеры смартфона, чтобы фиксировать вспышки отражаемого зрачками света. «Теперь мы можем собрать данные от тысячи человек для эксперимента — и всё это за полдня, — делится Фоллетт. — Мы фиксируем не только количество людей, взглянувших на рекламные объявления — или на протяжении какого времени они на них смотрели, — но и сколько человек кликнуло на рекламные ссылки, а также купили ли они представленные по ссылкам товары». 

И тем не менее, по словам Фоллетта, наше сознание не сводится целиком к движению глаз. «Отслеживание движения зрачков не равнозначно измерению внимания, и в этом деле есть множество нюансов, — поясняет он. — Вы можете взглянуть, но не увидеть — или увидеть не глядя».

Язык тела также сигнализирует о различных типах внимания. Люди смотрят телевизор не в той же позе, в которой они смотрят в экраны своих смартфонов или ноутбуков. Они читают Times, сидя совершенно иначе, чем когда ищут билеты на самолет в Париж. Чем больше типов данных ученые включают в свои исследования, тем удивительнее и загадочнее становится картина человеческого внимания. Фоллетт убежден, что по многим показателям социальные сети являются худшей средой для размещения рекламы: «Люди прокручивают ленту с такой ужасающей скоростью, это как игровой автомат в казино в Вегасе — неудивительно, что никто из них даже не смотрит на рекламу». В то же время, согласно его данным, одним из самых ценных рекламных пространств являются места рядом с длинными, увлекательными статьями из авторитетных изданий.

«Оказывается, внимание к рекламе напрямую зависит от внимания, уделяемого контенту», — объясняет он. Общая тенденция к упрощению материала, возможно, способствовала и созданию мифа о сокращающемся периоде активного внимания. «Может быть, у людей действительно нет времени смотреть 36-секундный рекламный ролик, а может быть, они просто не склонны делать это на Facebook, — продолжает он. — Поэтому Facebook реагирует, разрабатывая новые рекламные продукты, рассчитанные на пять-шесть секунд». Таким образом, платформы создают собственную экосистему искусственного дефицита времени. «Это как извечная загадка о курице и яйце», — добавляет Фоллетт.

Для большинства людей внимание — это не точка визуального фокуса, а нечто более близкое к теплому ветерку, проникающему через открытое окно и доносящему ароматы издалека. Мы чувствуем его силу, когда читаем захватывающий роман. Мы находим его, когда посещаем новое место и замечаем всё вокруг впервые. Для Мориса Мерло-Понти, феноменолога середины XX века, внимание было неудобной истиной современности, сутью того, почему и эмпирическая наука, и чистый внутренний разум обречены на провал в попытках постичь мир таким, какой он есть на самом деле. Современность ценит объективные измерения и передаваемые знания больше, чем опыт, и всё же на протяжении тысячелетий опыт был неразрывно связан со знанием: наши старшие были нашими мудрецами.

«Объективность — это большое достижение, но вместе с тем она выжигает эмпирический опыт, превращая его просто в “личный”», — рассуждал Бернетт однажды за ужином в Саутгемптоне, где Птицы когда-то провели несколько резиденций благодаря поддержке художника Роберта Уилсона. Небольшой обеденный зал был заполнен ими. «Феноменология скажет: “Эй, почему бы не вернуться к опыту и не разбить его об колено на объективность и субъективность, отбросив субъективное как слабое?” — продолжил Бернетт. — Можем ли мы обратиться к своему опыту, придерживаться его и превратить во что-то реальное и истинное, а не просто выплеск эмоций?»

В тот день я гулял с Алиссой Лох, которая обнаружила Птиц самостоятельно, еще до встречи с Бернеттом. «Мне казалось, что всё, что я вижу в жизни, говорит об одном и том же: мир интереснее, чем его образ в голове», — вспоминает она. Запреты Птиц на изучение, интерпретацию и суждения казались ей применимыми и к людям. «Нельзя использовать людей или думать, что полностью понимаешь их, — рассуждает она. — Как относиться к людям справедливо? Мой ответ: внимание. Нужно проявлять к ним внимание».

Для некоторых людей совместные занятия — это не только вопрос этики, но и политический акт. Кристин Лоулер, профессор социологии в Маунт-Сент-Винсент и автор научной монографии о серфинге, заинтересовалась Птицами, по ее словам, ее привлекла «идея о том, что люди могут вместе создавать свой собственный мир». Она продолжила: «Непрерывный поток образов, который обрушивается на нас, разрушает нашу субъективность». Это оставляет людям, особенно молодым, меньше пространства для того, чтобы самостоятельно решать, что им интересно. В этом смысле, возвращение себе контроля над своим вниманием становится актом сопротивления.

С этим мнением солидарны люди самых разных убеждений. В своей новой книге «Тревожное поколение» социолог и публицист Джонатан Хэйдт связывает распространение смартфонов с ростом подростковой депрессии и другими негативными последствиями. «Представители поколения Z… стали подопытными кроликами в радикально новом эксперименте по взрослению, вдали от реального общения в небольших сообществах, в которых эволюционировал человек, — пишет он. — Это как если бы они стали первым поколением, выросшим на Марсе».

В поисках ответа Лоулер, Лен Наленц и другие начали преподавать в основанной ими Школе радикального внимания имени Стротера. (Школа названа в честь Мэтью Стротера, молодого участника движения «Птицы», который умер в прошлом году от рака.) Ей руководит организация «Друзья внимания»; преподаватели проводят семинары в государственных школах Нью-Йорка; для взрослых есть вечерние курсы и бесплатные «Лаборатории внимания» по выходным. «Не обязательно быть Птицей, чтобы добиться таких же результатов», — отмечает Бернетт.

В субботу днем я заглянул на один из семинаров для взрослых в Школе Стротера, который проходил в общественном центре в Нижнем Ист-Сайде. Пришло около пятидесяти человек, многие из которых были моложе тридцати. «Молодые люди, которыми я восхищался, подходили ко мне с запросом: “Мне нужно стать продуктивнее”, — рассказал мне директор программы школы Питер Шмидт, бывший ученик Бернетта. — Но как только они оказываются здесь, в этой комнате, мы создаем условия, в которых они могут получить более глубокий, менее поверхностный опыт».

Мы расселись широким кругом; дневной свет лился сквозь панорамные окна.

«Сейчас я предложу вам найти в этой комнате какой-нибудь объект, на котором вы сможете зафиксировать свой взгляд, — начал Шмидт. — Затем, не двигая глазами, постарайтесь увидеть что-то боковым зрением».

Он подождал десять секунд, пока мы выполняли упражнение, а затем позвонил в колокольчик.

«Давайте вспомним: вы фиксировали взгляд на определенном месте, а затем какая-то другая ваша часть словно сканировала все, что попадало в поле зрения, — подытожил он. — Вопрос: что это была за часть? Что именно двигалось?»

Разумеется, это было внимание. Суть упражнении Шмидта в том, чтобы понять разницу между движением ума и движением глаза.

В течение следующих двух часов были и другие короткие упражнения, направленные на развитие концентрации и внимания. Продюсер и диджей по имени Трой (Бахтрой) Митчелл, в ярко-зеленой флисовой кофте, четыре раза проиграл свою экспериментальную композицию, прося слушателей каждый раз сосредоточиться на разных аспектах музыки. Лох и ее коллега вывели группу на балкон, чтобы исследовать городской пейзаж различными способами: сначала просто смотря на него, затем делая селфи, потом глядя на отражение в выключенном экране телефона и, наконец, с закрытыми глазами. После этого все собрались в небольшой круг, как принято у «Птиц», чтобы поделиться своими впечатлениями.

Наленц рассказал мне об истоках школы. «Я встретил в “Ордене Птиц” много замечательных людей, но кем они были? В основном белые: представители академических кругов, художники», — ответил он. И всё же, по его мнению, самыми большими жертвами «похищения внимания» были молодые люди из малообеспеченных семей, которые, как и некоторые из его студентов, имели доступ к культуре в основном через свои телефоны. «Я чувствовал особую потребность попытаться достучаться до студентов, которых я считал очень умными, но у которых а) не было возможности посещать Метрополитен-музей из-за своего социального положения и б) были только телефоны, но не книги».

Одной из его учениц была Яхони Хермосен, старшекурсница, изучавшая английский язык. Она родилась в Доминиканской Республике и выросла в Бронксе. Хотя Яхони получала отличные оценки на занятиях Наленца, она часто их пропускала. Наленц предложил ей сначала исправить это, а затем попробовать что-то новое.

«Он сказал что-то вроде: «Я состою в этой некоммерческой организации… Я хочу, чтобы ты пришла к нам на встречу», — вспоминает Хермосен. Так она и поступила, и тот опыт ее глубоко тронул.

«Не знаю, как описать это чувство», — поделилась она. «Иногда кажется, что в нашем мире всё и все взаимозаменяемы, будто ничто не имеет ценности. Но потом приходишь сюда и вдруг понимаешь: нет, всё важно. Важен ты сам. Важно даже это здание». Когда она узнала, что самому молодому ведущему в школе Стротера было целых двадцать семь, она решила подать заявку на работу. В тот день именно Хермосен завершала семинар.

Не все Птицы стремились к публичной открытости группы. «Я не была активна в течение многих лет», — рассказывает Доротея фон Мольтке, совладелица Labyrinth Books в Принстоне. «Меня никогда не привлекала перформативная сторона — я любила дух бунтарства». Тем не менее, на периферии Ордена зарождается новый авангард. «Я считаю, что самое важное в этих практиках — их открытость, и то, что люди имеют абсолютную свободу переосмысливать и адаптировать их, — рассказала мне Дафна, сотрудница организации по поддержке транс-сообществ в Монреале. — Практики, которые мы проводим в моем городе, сильно отличаются от практик, которым меня учили здесь».

Однажды дождливым днем я наблюдал за акцией, которую созвала в Новом музее одна из нью-йоркских Птиц. Когда прозвенел первый звонок, четыре Птицы вышли из толпы, чтобы выстроиться фалангой перед картиной Леоноры Каррингтон «Гигантесса (Хранительница яйца)» — сюрреалистическим полотном, на котором изображена женщина, окруженная стаей птиц. Группа, состоящая из двух робких молодых людей и двух женщин в дождевиках, не выглядела угрожающе. Однако к тому времени, как прозвучал второй звонок, охранники уже были настороже, выглядывая из-за перегородок и переписываясь в телефонах. Посетители замирали на месте, словно загипнотизированные — но чем? Подобные реакции вполне обычны.

«Быстро понимаешь, что даже музеи, казалось бы, места, посвященные искусству, не рассчитаны на то, чтобы люди проводили перед картинами больше стандартных пятнадцати секунд», — говорит Бернетт. Недавние акты вандализма в отношении произведений искусства привели к усилению мер безопасности, но давление всегда существовало. (Среди нью-йоркских «точек сбора» Гуггенхайм считается наиболее либеральным.) В 2014 году Наленц организовал акцию у фрески Джули Мехрету в вестибюле здания Goldman Sachs в Нижнем Манхэттене — произведения, которое компания позиционировала как общедоступное, видимое прохожим через большие окна вестибюля. Как только «Птицы» начали собираться на тротуаре, охрана велела им уйти. Следуя указаниям Наленца, они продолжили созерцать фреску через окна. Прибыла полиция.

«Где здесь общественный тротуар? — обратился Наленц к полицейским. — Мы просто хотим посмотреть на произведение искусства».

«Как-то не похоже», — заметил один из полицейских. И правда: началась фаза отрицания. Одна Птица изучала кусты. Другая, похоже, уснула.

«Это же перформанс, — заявил он. — У вас есть на него разрешение?»

Наленц посмотрел на полицейского, на других Птиц и снова на полицейского. Затем он доверительно наклонился к нему и сказал: «Ну, не особо-то это и перформанс, правда?»

Структура, которой я научился у Кнаусса, — Встреча, Присутствие, Отрицание, Осмысление — известна в Ордене как стандартный протокол. Было разработано множество его вариаций. Существует Протокол Ветивера для восприятия ароматов. Есть Протокол Морского Дозора, который следует выполнять в воде (его последний шаг: «Вынырнуть на поверхность; избавиться от жабр»). Некоторые изобретения быстро забываются, но наиболее удачные сохраняются. Встречаясь с Птицами в Шанхае и Бейруте — двух городах, где участники публичных, полуперформативных собраний могли столкнуться с реальной опасностью — Бернетт помог разработать форму акции «на ходу», названную Доплеровским Протоколом: Присутствие происходит при приближении к произведению; Отрицание — в момент достижения его; а Осмысление — оглядываясь через плечо, уже удаляясь. «Мы называем это орфической реализацией, а-ля Орфей», — объясняет Бернетт. Вернувшись в Нью-Йорк, он опробовал этот метод на статуе Христофора Колумба на Коламбус-Серкл, в то время как Птицы наблюдали за ним, идя по Восьмой авеню.

Один из самых значимых протоколов, «Просфорион», исполняется в отношении объекта огромной важности, ставшего недоступным. В этом протоколе один из участников «превращается» в этот объект. Однажды Наленц обратился «Опрокинутой дугой», скульптурой Ричарда Серры, которая была установлена на площади Фоли и демонтирована в 1989 году после бурных споров. И снова к нему подошел охранник. «Я — скульптура!» — воскликнул он и непоколебимо застыл в позе, напоминающей «Опрокинутую дугу». (Охранник отреагировал в типично нью-йоркской манере: «Ладно, ладно», — и пошел своей дорогой).

Мне так и не довелось увидеть Просфорион своими глазами. Но несколько Птиц поделились со мной, что этот протокол обладает неожиданной эмоциональной силой. На завершающей стадии отсутствующий объект «вступает с вами в контакт». «Люди плачут или впадают в транс, — рассказывает Кэтрин Хансен. — Очень трудно не думать о том, что вы потеряли или чего вам не хватает». Кейтлин Суини, директор по цифровым публикациям Института Вильденштейна Платтнера, занимающегося составлением полных каталогов произведений искусства, была настолько тронута акцией «Опрокинутая дуга», что передала письменный отчет о ней своему другу, работавшему на Серру. К ее удивлению, она получила восторженный отклик от жены Серры, и этот отчет был включен в студийное досье на скульптуру, сделав искусство внимания «Птиц» частью истории самого скандального произведения художника.

Подобные свидетельства размаха Ордена заставили меня еще больше задуматься о его истоках. Суини не была уверена, откуда взялись «Птицы». Адам Джаспер заметил: «Наблюдая за всем этим сейчас, начинаешь подозревать, что Орден существует уже очень давно, но никто не знает наверняка. Я практически обвинил Грэма Бернетта в том, что это он придумал все эти практики». На что Бернетт ответил: «Я всегда думал, что они пришли откуда-то из Франции». Я отправился изучить архив неопубликованных отчетов об акциях Птиц, который по каким-то загадочным причинам хранился в большом дорожном сундуке в углу кабинета Коди Аптона, исполнительного директора Американской академии искусств и литературы. Внимательно просматривая документы, я заметил, что в них нет записей о каких-либо акциях до 2010 года. Я поговорил с Хансен. «Я бы посоветовала вам поговорить с Джеффом Долвеном и Сал Рэндольф, — наконец сказала она. — Вероятно, эти люди были свидетелями самого начала».

Когда я спросил Долвена, тот рассмеялся. «Когда я начал практиковать, я не был особенно осведомлен о деятельности других Птиц, — уклончиво ответил он. — Были только я, Грэм и Сал Рэндольф…» Тут он осекся. «Вы говорили с Сал?»

Рэндольф, художница и писательница, автор книги «Применение искусства», договорилась встретиться со мной в просторном кафе на Манхэттене. Ее волосы были коротко острижены и окрашены в насыщенный синий цвет. Она рассказала, что тема внимания заинтересовала ее в конце девяностых, когда она занималась искусством в Провинстауне. «Ты проводишь всю зиму, создавая серию работ, которые потом выставляешь всего на две недели летом, — вспоминает она. — Люди исполняли один и тот же знакомый танец: подходят к произведению искусства, слегка наклоняют голову, кивают и переходят к следующему. Всё это длится две-три секунды». После месяцев, потраченных на живопись, такая реакция казалась до смешного ничтожной. «У меня было ощущение, что искусство, поэзия, любая культурная работа — всё это тратится впустую с чудовищной скоростью».

В 2010 году Рэндольф познакомилась с Бернеттом на одной из дискуссионных панелей. Он работал с Долвеном, и втроем они начали общаться. «Мы стали думать о произведениях искусства, которые нуждаются во внимании, но не получают его», — объяснила она. Я сказал ей, что не нашел никаких прямых свидетельств деятельности Ордена до этого момента. Соответствует ли это ее пониманию его истоков? Она замолчала. «Это соответствует моему представлению о том, когда группа людей узнала друг друга, — наконец произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Но это было очень и очень давно».

Во время одного из моих последних визитов к Бернетту я застал его в игривом настроении. В тот вечер должна была состояться акция Птиц — «полномасштабная ситуация, требующая внимания парамедиков», объяснил он. Произведение искусства, общественная скульптура Питера Лундберга, было окружено съездом с моста Джорджа Вашингтона, расположенного неподалеку. Птицы уже много лет держали ее в поле зрения. Пассажиры автомобилей могли мельком увидеть ее сбоку, проносясь мимо, но не было никакой возможности рассмотреть ее как следует. Затем, в прошлом году, Управление порта вновь открыло давно бездействовавший северный пешеходный переход на мосту Джорджа Вашингтона, сделав скульптуру доступной для обозрения пешеходам.

Я прибыл на место заранее. По пути я прошел мимо Брэда Фокса, сидевшего на скамейке автобусной остановки в темно-синем плаще; по обыкновению Птиц, он не подал виду, что узнал меня. Пешеходная дорожка с обеих сторон была огорожена сетчатым забором и зелеными перилами. Велосипедисты ловко огибали повороты. На неровной площадке, рядом с грузовиком, покоилась изящная скульптура из стали и бетона, словно кто-то поставил ее здесь во время путешествия и забыл забрать. Я заметил знакомую фигуру, неспешно идущую по дорожке: Бернетт в серой толстовке с натянутым на голову капюшоном.

Через минуту за ним последовал Наленц, одетый в черную куртку и спортивную шапочку. Потом я увидел Лох, Фокса, Кристин Лоулер. В конце концов группа сбилась в фалангу у северной дуги аллеи. Седовласый мужчина на мгновение присоединился к ним, пытаясь понять, что они там увидели. Когда прозвенел колокол «Отрицание», Птицы вышли из строя. Бернетт изучал дренажную решетку. Фокс нашел тихое местечко, чтобы прилечь.

Внезапно поднялся ветер. Воды Гудзона потемнели, приобретя угрюмый свинцовый оттенок. Пешеходная дорожка огибала скульптуру подковообразной петлей, и, повинуясь внезапному порыву, Наленц объявил «Реализацию», ведя группу на другую сторону изгиба. Они сформировали новую фалангу, обращенную в противоположном направлении: пятеро людей, отдающих всю свою энергию произведению искусства, скрытому от глаз на протяжении многих лет. Быть может, это игра моего воображения, но казалось, что стальные бока скульптуры вспыхнули новым значением под силой их внимания.

Солнце уже садилось; горизонт Нью-Джерси был очерчен тонкой золотой нитью. Я наблюдал, как группа применяет свою необычную силу к произведению искусства, и это было одно из самых подлинных зрелищ, которые я когда-либо видел.

По материалам The New Yorker
Автор: Нэйтан Хеллер 

Переводили: Эвелина Пак, Влада Ольшанская
Редактировала: Анастасия Железнякова

Мне было лет 19 или 20, когда я понял, что я бестолковый. Шел урок английского. Мы обсуждали то ли «По ком звонит колокол» Хемингуэя, то ли «Волны» Вирджинии Вулф. Я поднял руку и внезапно понял, что совершенно не знаю, что собираюсь произнести. На секунду запаниковал, но когда преподаватель назвал мое имя, слова полились сами собой. Откуда они появились? По-видимому, у меня возникла какая-то мысль — именно поэтому я и поднял руку. Но я не знал, что это за мысль, пока не произнес ее вслух. Ну не странно ли?

Позже, рассказывая об этом случае друзьям, я вспомнил, что в детстве часто видел, как мама спрашивает отца, о чем он думает, а тот пожимал плечами и отвечал: «Ни о чем». Эта привычка безумно раздражала маму: «Как он может ни о чем не думать?» — спрашивала она. Я же всегда был на стороне папы, поскольку часто и сам ни о чем не думал. Но стоило мне раскрыть рот, как идеи без проблем лились из меня потоком. Так происходило даже во время общения с друзьями: я постфактум артикулировал идеи, которые оставались неопределенными в моем сознании, пока я не превращал их в слова. 

Конечно, в голове всегда витают какие-нибудь слова. Как и многие другие люди, я иногда веду внутренний монолог: «Не забудь про молоко!», «Давай еще десять подходов!» Но в целом в моем сознании царит тишина. А еще пустота: там практически нет зрительных образов, я редко рисую внутренним взором вещи, людей или места. Мое мышление похоже на давление, которое нарастает в области зрительного аппарата, но мне нужно произнести вещи вслух, чтобы сформировать бóльшую часть своих мыслей. Так и выходит, что моя жена — будто бы вторая половина моего мозга, поскольку я постоянно с ней говорю. Когда ее нет рядом, я пишу. Если и это не помогает, то принимаюсь расхаживать по нашему пустому дому и бормотать себе под нос. Порой я иду плавать, чтобы просто поговорить с собой подальше от берега, где меня никто не услышит. Мой минималистичный мыслительный театр определяет всю мою жизнь. Я заядлый болтун, профессиональный писатель и опытный фотограф. Словом, тот человек, который с решимостью вытаскивает мысли из собственной головы таким путем, каким может их воспринимать. 

В своем стиле мышления, или уверенности, что он у меня есть, я едва ли одинок. Спросите кого-нибудь, как он думает, и вы узнаете, что человек беззвучно беседует сам с собой, мыслит образами или перемещается в ментальном пространстве, пересекая пространство физическое. У меня есть друг, который размышляет во время йоги, а другой, когда думает, мысленно перелистывает и сравнивает фотографии. Я знаю ученого, который играет в воображаемый тетрис, собирая белки во снах. Моя жена часто принимает хорошо знакомый мне отстраненный вид, и я знаю, что в этот момент она репетирует в голове сложную драму, проговаривает реплики. Иногда она мысленно произносит целое предложение, прежде чем сказать его вслух. 

В своей недавно вышедшей книге о визуальном мышлении Тэмпл Грандин делится, что ее сознание наполнено детализированными изображениями, которые она представляет очень ярко и точно и может их сопоставлять, комбинировать и пересматривать. Будучи специалистом по поведению животных, сельскохозяйственным инженером из Университета Колорадо, она спроектировала немало элементов для скотобоен и прочих фермерских построек. Когда ей поручали оценить стоимость нового проекта, она смотрела на планы, а затем сравнивала их в уме со зрительными образами прошлых чертежей. Это помогало ей точно определить, что новая постройка будет на несколько порядков дороже предыдущей. После начала пандемии Грандин много читала о том, как лекарства могут помочь организму бороться с болезнью. Со временем в ее сознании сформировалась подробная визуальная метафора тела как военной базы. Когда она думала о цитокиновом шторме — чрезмерной активации нервной системы, что провоцирует тяжелую форму воспалительной реакции — то объясняла его не словами, а совсем иначе: «Я вижу, как солдаты моей иммунной системы звереют. Они сбиты с толку, атакуют собственную базу и поджигают ее», — описывает свое восприятие Тэмпл. 

Читая книгу Грандин, я часто ловил себя на мысли, что хотел бы быть более «визуальным». Мысленные снимки моего прошлого ненадежны: я никогда не знаю наверняка, действительно ли я их вспоминаю или воображаю. А вот у Тэмпл всегда под рукой «четкие красочные воспоминания» ее детства, которые дополнены «трехмерными фото и видео». Она живо помнит «спуск по заснеженным холмам на санках или ледянках» и может даже почувствовать движение санок, когда они катятся вниз по склону. Грандин легко представляет тончайший шелк, который скользил у нее между пальцев на уроках вышивания в начальной школе. Если в моей голове — факс, у Тэмпл — кинотеатр IMAX.

В начале 20 столетия книги наподобие «Улисса», «Миссис Дэллоуэй», а также «В поисках утраченного времени» предлагали нам заглянуть внутрь себя, в наше собственное сознание. Книга Грандин аналогичным образом перенаправляет наше внимание на то, что Уильям Джеймс называл «потоком бессознательного» — непрерывное течение мыслей. «Сознание подобно птице, которая то сидит на месте, то летает», — писал философ. Его метафоры, связанные с образами воды и полета, носят весьма обобщенный характер: они не разбирают на части, что именно происходит у нас в голове. Грандин, напротив, поразительно конкретно описывает, что творится в ее и, возможно, вашем сознании. Ее точные описания подчеркивают различия между мыслительными процессами разных людей. В эссе 1974 года «Что значит быть летучей мышью?» философ Томас Нагель утверждает, что мы никогда не узнаем ответ на подобный вопрос, поскольку способность этих животных ориентироваться в пространстве настолько сильно отличается от человеческого зрения, что люди даже не могут вообразить себе такие ощущения. Мы с Тэмпл, конечно, не настолько разные, но мне почти невозможно представить, чтобы мой ум был также необычайно визуален. 

В то же время мы во многом похожи с Грандин. Мы оба понимаем, что такое «перерасход средств» или «цитокиновый шторм», хотя и приходим к этому разными путями. Насколько же разными в действительности делает людей их сознание? И что мы можем получить от этих различий? 

Грандин, которая живет с расстройством аутистического спектра, стала известна в 1995 году после публикации книги «Думая картинками». В этих мемуарах она рассказывает о том, как годами пыталась найти способ применять свой дар мыслить образами. Так Тэмпл пришла в сельскохозяйственную инженерию: она визуализировала будущие постройки и «смотрела» на них глазами животных. Когда Грандин приезжала на скотобойню, где звери постоянно паниковали, она сразу замечала мелкие детали, например, свисающую цепь или отражение в луже, которые приводили их в смятение. Книга «Думая картинками» обосновывает ценность нейроразнообразия: необычный ум Тэмпл преуспел там, где не справились другие. В книге «Визуальное мышление» она еще сильнее оттачивает свои идеи и полагает, что люди, ориентированные на слова, пренебрегают теми, кто мыслит в другом стиле. Нами управляют именно «вербализаторы», которые сидят в залах заседаний и отделах новостей, в законодательных органах и школах. Эта каста сокращает количество часов для творчества, подвергая студентов внушительному количеству стандартных письменных тестов. Для США это вылилось в кризис креативности. «Представьте мир без художников, промышленных дизайнеров или изобретателей, — пишет Грандин. — Мир без электриков, механиков, архитекторов, сантехников и строителей. Многие „визуальные мыслители“ прячутся у всех на виду, ведь мы не смогли по достоинству оценить их особый вклад». 

В первой книге исследовательница предположила, что в мире существуют два основных типа мышления: визуальное и вербальное. В своей следующей работе «Визуальное мышление» она аккуратно пересматривает и расширяет эту идею, определяя три условных способа восприятия. На одном конце шкалы находятся «вербальные мыслители», которые решают проблемы, проговаривая их в уме или как-то иначе применяя речь. Например, рассчитывая стоимость строительства, человек с таким типом мышления может озвучить в уме стоимость всех составляющих, а затем суммировать расходы при помощи подобия excel-таблицы. Это упорядоченный способ, который основан на символах. На другом конце шкалы — «визуализаторы объектов»: они приходят к нужному заключению при помощи конкретных, похожих на снимки мысленных образов, как это делает Грандин, когда сопоставляет планы зданий в уме. Есть еще одна группа «визуальных мыслителей». Исследовательница называет их «пространственными визуализаторами», которые, по-видимому, сочетают язык и изображения и мыслят как визуальными паттернами, так и абстракциями. 

Грандин предлагает представить шпиль часовни. Она обнаружила, что «вербалы» часто усложняют задачу и вызывают в воображении что-то вроде «двух линий, как в перевернутой английской букве V», словно они никогда не видели его прежде. «Визуализаторы объектов», напротив, представляют конкретные шпили, которые когда-то встречали. «С таким же успехом они могли бы смотреть на фотографию или реалистичный рисунок», — отмечает Грандин. «Пространственные визуализаторы» рисуют в воображении идеальную, но абстрактную колокольню — этакое «типичное строение в стиле Новой Англии, чей образ они собирают по частям из увиденных ранее реальных церквей». Такие «визуалы» замечают закономерности и думают о паттернах, а не о деталях. 

Грандин нравится идея о существовании двух групп мыслителей-визуализаторов, потому что это помогает понять различия между людьми со схожим типом мышления. Чтобы сконструировать машину или отремонтировать ее, нужно понимать, как она выглядит. И инженер, и механик являются «визуалами», однако их мышление отличается. Если продолжать аналогию, то инженер, скорее всего, будет пространственным визуализатором, который может абстрактно представить, как станут работать все части двигателя. Механик же наверняка окажется визуализатором объектов. Он способен с первого взгляда понять, является ли вмятина на цилиндре двигателя серьезной поломкой или нет. Художники и ремесленники, как предполагает Грандин, склонны визуализировать объекты: они могут точно вообразить, как должна выглядеть конкретная картина и отдельно взятая деталь. Для ученых, математиков и инженеров-электриков типичнее пространственная визуализация: они умеют в общих чертах представлять, как будут сцепляться шестеренки и взаимодействовать молекулы. Грандин описывает учения Корпуса морской пехоты США: инженеры и дипломированные ученые соревновались с радиоремонтниками и автомобильными механиками. Участники должны были в сжатые сроки «создать простейшее транспортное средство из кучи хлама». Инженеры с их абстрактным визуальным мышлением слишком усложнили эту исключительно практическую задачу и проиграли механикам, которые, скорее всего, являлись визуализаторами объектов. Как отмечает Грандин, вероятно, способности ремонтников «мысленно представлять машину, строить новое и чинить повреждения в этом случае сработали в связке». 

В седьмом классе на уроке труда я победил в соревновании, где мы должны были собрать приспособление, чтобы куриное яйцо не разбилось при падении. Я сконструировал хитроумное устройство, что-то вроде парашюта, — и яйцо осталось целым, упав со второго этажа. При этом я вполне уверен, что не отношусь к визуализаторам. Книга Темпл Грандин включает выдержки из визуально-пространственного идентификатора — теста с ответами «Да» или «Нет», разработанного психологом Линдой Сильверман для определения типа мышления. 

• Думаете ли вы преимущественно картинками, а не словами?
• Знаете ли вы что-то и не можете объяснить, откуда?
• Вы помните то, что видели, и забываете услышанное?
• Можете представить предметы с разного ракурса?
• Предпочли бы вы скорее ориентироваться по карте, чем следовать словесным инструкциям? 

Визуалы склонны отвечать утвердительно на большинство этих вопросов. Я выбрал «нет» практически в каждом пункте. Другие тесты еще ярче показывают, какая дистанция отделяет людей вроде меня от людей вроде Грандин. Когнитивный нейробиолог Мария Кожевникова создала тесты, позволяющие отличать визуализаторов объектов от пространственных визуализаторов. В так называемом тесте зернистости испытуемых просят оценить в уме относительный размер и плотность различных объектов. Представьте себе гроздь винограда. Размер виноградин больше, чем промежутки между струнами теннисной ракетки? Грандин, рассказывая о своем опыте, вспоминает, что, когда она проходила тест, ясно представляла, как «виноград раздавливается, потому что он слишком большой, чтобы пролезть между струнами ракетки». Я тоже пришел к такому выводу, но мой разум недостаточно ясно «видит» эту картину. 

Образность ума, описанная в «Визуальном мышлении», может показаться очаровательной по сравнению с типом восприятия из работы психолога и нейробиолога Итана Кросса «Болтовня: голос в нашей голове, почему он важен и как его использовать». Он изучает явление, которое принято называть фонологической петлей. Это когнитивная система временного хранения информации, состоящая из «внутреннего уха» и «внутреннего голоса». Она служит «центром обмена информацией обо всем, что связано со словами и происходит вокруг нас в настоящем». Если визуальные мыслители Грандин — завсегдатаи воображаемого Cirque du Soleil, то вербализаторы Кросса словно застряли на бесконечном бродвейском моноспектакле, который представляет из себя один длинный монолог. 

Психологи, которые спрашивают людей об их фонологических петлях, понимают, что эта система используется для самых разнообразных целей. Она становится своего рода блокнотом для памяти: сюда мы записываем телефонный номер, прежде чем перенести его в контакты. Существует и функция самоуправления: маленькие дети учатся контролировать эмоции, разговаривая с собой сначала вслух, а затем про себя. Часто они руководствуются словами родителей. Например, недавно мой четырехлетний сын, пытаясь соединить несколько деталек Lego, произнес: «Не ломай это, Питер!» Взрослые используют внутренний голос, чтобы отслеживать прогресс на пути к цели: «Словно список задач в телефоне», — сравнивает процесс Кросс. Исследователи обнаружили, что разговоры о целях занимают серьезную часть внутренних диалогов. При этом задачи возникают из ниоткуда, словно всплывающие уведомления на экране. «Ну же!» — можем сказать мы сами себе, открывая кухонный ящик. «Ты можешь это сделать! Кстати, надо не забыть о рекомендациях врача. Так, а ну возвращайся к ящику».

В начале 2010-х британский антрополог Эндрю Ирвинг попросил сотню жителей Нью-Йорка записать на диктофон всё, о чем они думают. Возможно, не обошлось без элементов актерства, но тем не менее полученный материал выглядит довольно правдоподобно. Люди прибегали к внутреннему голосу в размышлениях о привлекательных незнакомцах или чтобы от души поругать пробки. Нередко участники мысленно сталкиваются с негативным контекстом, который возникает благодаря неким ассоциативным связям: «Интересно, есть ли поблизости канцелярский магазин Staples», — говорит одна женщина, прежде чем внезапно переключиться на мысли о раке подруги. Она погружается в эти размышления, а потом снова возвращается в нужное русло: «Так есть ли тут Staples? Думаю, должен быть». «Ясно. Всё предельно ясно. Нужно двигаться вперед», — подбадривает себя мужчина после разрыва отношений. В таком цикле легко застрять: монологи могут настойчиво крутиться в голове, и некоторые люди поддаются этому негативному внутреннему разговору — Кросс называет его «болтовней», — и в конечном итоге «отчаянно пытаются убежать от своего внутреннего голоса, потому что он заставляет их чувствовать себя плохо». Одна из респонденток в эксперименте Ирвинга не перестает задаваться вопросом, погиб ли ее парень в ДТП, когда ехал в автобусе, или сбежал к другой и поэтому не появляется и не звонит. Исследователь также погружает нас в историю бывшего профессионального американского бейсболиста-питчера Рика Анкеля, который ушел из спорта. После серии неудач в одной из игр он уже не смог вернуть механику своего знаменитого броска, потому что каждый раз, выходя на поле, проигрывал «монстру» в виде бесконтрольного ужаса. 

Кросс считает, что люди, склонные к внутренним монологам, «большую часть времени думают о себе: их привлекают размышления о личных переживаниях, эмоциях, желаниях и других потребностях». Подобный эгоцентризм может перерасти в полноценные разговоры вслух. В 1980-е годы психолог Бернар Риме исследовал так называемый выплеск эмоций — навязчивое желание делиться с окружающими своими негативными мыслями или, проще говоря, поныть. Риме обнаружил, что отрицательный опыт может вызвать не только внутреннюю рефлексию, но и потребность выговориться. Чем больше мы делимся своими переживаниями с окружающими, тем больше они отдаляются от нас. Исследования показали, что те школьники, которые много думали о своем негативном опыте, чаще жаловались сверстникам. В результате это привело школьников к «отверженности и социальной изоляции». Возможно, именно поэтому мой отец на вопрос «О чем думаешь?» отвечал: «Ни о чем». Оказывается, держать свои мысли при себе может быть очень полезно.

Главная мысль Кросса заключается в том, что наш внутренний голос — это мощный механизм, с которым надо уметь обращаться. В конце книги психолог предлагает около дюжины практик, помогающих контролировать излишнее словоизлияние. Он советует «дистанцированный разговор с самим собой». Для этого надо представить «себя и второго человека, собеседника, к которому обращена речь». Кросс пишет, это помогает научиться лучше контролировать свое мышление. Можно представить, что вы даете советы другу по какой-либо его проблеме. Попробуйте перенаправить свои мысли на то, что вы не одиноки в своих переживаниях («Мои чувства нормальны»). Или подумайте о том, что ваши проблемы — испытание, которое вам надо преодолеть («Я должен научиться доверять своему партнеру»). Идея в том, чтобы использовать внутренний голос для самоконтроля. Не пренебрегайте возможностями диалога: используйте разные сценарии, делайте мысленные заметки.

Мышление образами, паттернами и словами четко различается. Но могут ли сами люди определить, к какой категории относятся? Чтобы это выяснить, в 1970-х Рассел Херлберт из Университета Невады придумал эксперимент. Он предложил раздать испытуемым специальные устройства. Эти приборы в определенное время издавали сигнал, напоминая человеку записать на диктофон, что происходило в его голове в этот момент. Предполагалось, что испытуемые будут отвечать достаточно быстро. Тогда они бы открыли доступ к тому, что Херлберт назвал «первозданными внутренними переживаниями» — то есть к спонтанной мысли, это бы позволили узнать, мыслят они образами, паттернами или словами. Исследователь проверял свою теорию на протяжении десятилей, привлекая к эксперименту сотни испытуемых. Он пришел к выводу, что наше подсознание в общем и целом состоит из пяти элементов, которые каждый смешивает в разных пропорциях. Некоторые мысли возникают как «внутренняя речь», а другие формируются в виде образов. Одни мысли проявляются посредством эмоций («У меня плохое предчувствие!»), в то время как другие влияют на «физические ощущения» («Волосы на голове встали дыбом!»). Наконец, некоторым людям присуще «несимволизированное мышление». Это « дифференцированные мыслительные процессы, которые не требуют слов, изображений и прочих символов».

Когда несколько лет назад я прочитал эту характеристику, то понял, что я наконец могу описать свое сознание. У меня не «пустой» разум, просто мои мысли «несимволизированные». Впрочем, согласно исследованию Херлберта, приписывать себе тот или иной тип мышления ошибочно. Он полагает, что многие люди не знают, как думают. Если попросить испытуемых описать свои мысли до и после звукового сигнала, то данные будут сильно различаться. Люди склонны к «ложным обобщениям» и необоснованным утверждениям о работе своего сознания. Я могу с легкостью предположить, что мое сознание лишено конкретных форм. Однако насколько тщательно я его изучил? Сущность мыслительных процессов неуловима и изменчива. Возможно, это одна из причин, почему Джеймсу Джойсу для описания сознания понадобилось целых 18 глав «Улисса». Ведь даже у одного человека мышление многообразно.

Квантовые физики сталкиваются с проблемой: каждый раз, когда они смотрят на частицу, то изменяют и фиксируют ее квантовое состояние, которое иначе осталось бы неопределенным. Аналогичная проблема возникает при попытке понять, как мы думаем. Когды люди пытаются понять свои мыслительные процессы, то рискуют придать им неестественные формы. В 2002 году в Тусоне проходила научная конференция, посвященная изучению человеческого сознания. Там Херлберт поспорил с философом Эриком Швицгебелем, который известен своим скептическим отношением к возможности описать мыслительные процессы. В книге «Смущенное сознание» философ обращает внимание на то, что на протяжении 1950-х годов люди говорили, что видят черно-белые сны. А в 1960-х начали рассказывать о цветных снах. Очевидно, что цвет снов не менялся. Зато появились и стали популярны цветные фильмы. Легко предположить, что на самом деле сны цветные, что сновидения правильно описали в 1960-е годы, а люди 1950-х были не правы. Однако Швицгебель считает ошибкой любую классификацию снов: «Следует также учитывать вероятность того, что наши сны не цветные и не черно-белые». Сны нереальны, поэтому они не поддаются описанию в состоянии бодрствования. Рассказывая о них, мы придаем снам прочность и устойчивость, которыми они не обладают.

После тусонской конференции Херлберт и Швицгебель опубликовали совместное исследование под названием «Описать внутренний мир: идеолог против скептика». Книга представляет собой полемику вокруг результатов эксперимента, в ходе которого выпускница колледжа Мелани в течение определенного времени носила с собой звуковое устройство и записывала все, о чем думала в момент сигнала. Херлберт верит, что можно выяснить, что происходит в голове Мелани. Швицгебель же считает, что многие предположения о механизмах сознания принципиально неверны. Мышление настолько абстрактно, что не поддается описанию. Как полагает Швицгебель: «По сути все люди очень похожи, хотя и анализируют свою мозговую активность по-разному». 

У книги открытый конец: читатели сами решают, кто прав. Возьмем, например, запись датчика «Бип 2.3», который Мелани носила на второй день эксперимента. Херлберт и Швицгебель поделились опытом девушки:

Мелани стояла в ванной и осматривалась, мысленно пытаясь составить список покупок. Когда сработал датчик, перед ее внутренним взором возник блокнотный лист — похожий на тот, который она использует для записи покупок. Мелани увидела, как она туда записывает одно слово: «кондиционер». Ее рука двигалась, буквы одна за другой появлялись из-под пера. Когда раздался сигнал, девушка выписывала букву «д» (четвертую по счету).

Одновременно с этим Мелани про себя медленно проговаривала: «кон-ди-ци-о-нер».

В то же время она почувствовала, что пальцы на ногах холодеют. Это ощущение холода возникло в сознании девушки в последний момент перед звуковым сигналом. Явной связи с мыслительным процессом не наблюдается.

Очевидно, во время сигнала в голове Мелани происходило много разных процессов. Херлберт и Швицгебель спорят о том, что она сообщила. Действительно ли она могла в один момент осознать все эти изменения? Швицгебель сомневается. Впрочем, в 1990-х Херлберт применял этот метод на банковской служащей по имени Фрэн. Она описала свое сознание как пространство, которое регулярно заполняется визуальными образами — «от двух до пяти». Они двигаются хаотично и накладываются друг на друга, как на фотографиях с многократной экспозицией. Ряд тестов показал, что Фрэн может быть права. По словам Херлберта, в банке, где работала женщина, служащие всегда пересчитывали пачки банкнот. А Фрэн «раздражала своих коллег разговорами, из-за которых они сбивались со счета». Ученый пишет: «Другие работники не могли совмещать счет и разговор, зато для Фрэн это была простая задача». 

Поток сознания Мелани — забавный, тревожный, многоуровневый и насыщенный. Во время прослушивания дорожки «Бип 3.1» мы узнаем, что «парень спрашивал ее о письмах из страховой компании». Однако девушка «не думала о том, что он говорит, а пыталась запомнить слово „пародонтолог“». Представляя различные образы, она повторяла про себя: «паро-, паро-». Позднее в тот же день, во время записи «Бип 3.2», Мелани шла к машине, «смутно различая ее крупную темную форму». Главным образом она «ощущала „затуманенность“ и беспокойство, неспособность думать с привычной скоростью». Когда прозвучал сигнал, Мелани «пыталась осмыслить эту затуманенность», которая была как будто где-то «за глазами и давила на линию бровей». Незадолго до сигнала «Бип 6.4» девушка выбрасывала высохшие цветы. «Я думала о том, что эти цветы простояли довольно долго, — сообщает Мелани Херлберту. — Праздная мысль». Девушка отмечает, что именно в момент сигнала она услышала не сами слова («хотя до этого они звучали достаточно долго»), а их «отголосок».

Пристальное внимание Мелани к своему сознанию восхищает: как будто перед нами внутренний монолог Молли Блум из последнего эпизода «Улисса». После прочтения книги Херлберта и Швицгебеля, я попытался подражать Мелани, еще более тщательно прислушиваясь к своему первозданному внутреннему миру. Слышал ли я при этом отзвуки своих мыслей («Вернись к работе! Отложи телефон!»)? Наблюдал ли за своими ощущениями? Сколько всего могло происходить в моей голове в одно и то же время? Я абсолютно точно знал, что в воображаемый список покупок ничего не записывал. Впрочем, мне всё еще трудно сформулировать, что именно я делал. Возможно, проблема в том, что мои мысли часто «несимволизированны», или в том, что меня не направляет психолог. А может быть, такой эффект обусловлен тем, что, как только вы начинаете осмыслять внутренний мир, он теряет свою первозданность. Херлберт бы сказал, что описывать внутренние ощущения трудно. Швицгебель бы заявил, что мышление заведомо может не поддаваться описанию. Ученый утверждает, что мыслительные процессы по своей природе слегка напоминают эхолокацию летучих мышей. Мы никогда не узнаем, как последние ее ощущают.

Мышление для нас загадка. Я постоянно задаю своей жене вопрос, который так любила моя мать: «О чем ты думаешь?» С одной стороны, ответ на поверхности: мы можем на протяжении всего дня делиться друг с другом своими мыслями. Но с другой стороны, найти ответ невозможно. Даже просто передавая свои мысли другому человеку, мы их изменяем. Чтобы описать мышление, его надо приручить. Именно поэтому разговаривать с кем-то так тяжело и так интересно. Поэтому изучение собственного сознания может быть трудным, но увлекательным.

Если мы не можем точно объяснить, как думаем, то насколько хорошо знаем самих себя? В эссе под названием «Самость как центр нарративной гравитации» философ Дэниел Деннет утверждает, что человек соткан из выдумок. В какой-то мере вымысел ущербен, так как он не отражает действительность. Однако мы не отбрасываем с отвращением книгу только потому, что это бессмысленная фантазия. Мы понимаем, что вымысел имеет право на существование. Деннет пишет, что художественная литература обладает заведомо «неопределенным» статусом. Она будет правдива только в рамках своего художественного пространства. То же самое происходит и с нашим мышлением. Мы испытываем разнообразные внутренние переживания и описываем их различными способами: рассказывая кому-то о своих мечтах или пересказывая мысли. Правдивы или надуманы эти описания и переживания? А есть ли разница? Так или иначе это часть нашей жизни. 

Рассказываемые истории не всегда реальны, но в то же время и не лишены смысла. Мы должны по-разному описывать наше сознание, так как мы мыслим не одинаково. То, что я могу сказать о своем сознании, важно только для меня. Это помогает мне думать: учит управлять сознанием в моменты, когда мысль ускользает. Недавно я ломал голову над проблемой, которая очень меня беспокоила. Я решил пойти поплавать и как следует подумать. Надел гидрокостюм, зашел в воду и сначала сосредоточился лишь на ощущении холода и дыхании. В итоге всё же согрелся и расслабился. Рассекая волны, я плыл вдалеке от берега и собирался обдумывать свою проблему. Наблюдая за плавающей поблизости чайкой, я сконцентрировал сознание на поиске решения. Некоторое время ничего не происходило: только птица, облака и серебристая гладь воды. Затем, как я и догадывался, мысль потребовала выражения. Тогда я откашлялся и приготовился говорить. Чайка исчезала вдали. 

По материалам: The New Yorker
Автор: Джошуа Ротман
Иллюстрация: Мигель Порлан

Переводили: Ольга Минеева, Анастасия Боброва
Редактировали: Фёдор Каузов, Юлия Мухтасимова

Исследователи пытаются ответить на извечные вопросы о природе мыслей — и научиться их читать.

Октябрьским вечером 2009 года в бельгийском городе Льеж ученые проводили невероятный эксперимент. Они разговаривали с юношей, который, как считалось, находился в вегетативном состоянии. Пять лет назад он попал в аварию на мотоцикле, получил травму головы и перестал разговаривать. Теперь он лежал в аппарате МРТ, который сканировал его головной мозг. В соседней комнате сидел нейробиолог Мартин Монти и еще несколько исследователей. В течение многих лет Монти и его напарник постдок Адриан Оуэн изучали пациентов в вегетативном состоянии и выдвинули две спорные гипотезы. Во-первых, они предполагали, что человек может потерять способность двигаться и даже моргать, но при этом оставаться в сознании. Во-вторых, ученые надеялись, что придумали, как общаться с такими людьми: нужно всего лишь научиться читать их мысли.

В некотором смысле их идея была проста. Нейроны используют кислород, который переносится по кровотоку молекулами гемоглобина. Гемоглобин содержит железо, а в аппаратах МРТ есть магниты — с помощью них можно отслеживать железо и строить карты активности мозга. Выделить черты сознания на таких картах казалось почти невозможным. Но путем проб и ошибок группа Оуэна разработала хитрую инструкцию. Ученые обнаружили, что если человек представлял себе, как ходит по дому, то всплеск активности возникал в парагиппокампальной извилине — пальцевидной области мозга, расположенной глубоко в височной доле. А если человек воображал, что играет в теннис, то активизировалась премоторная кора, расположенная в задних частях верхней и средней лобной извилины. Активность была достаточно выраженной, чтобы наблюдать ее в реальном времени с помощью аппарата МРТ. В исследовании 2006 года, опубликованном в журнале Science, ученые рассказали, что попросили парализованного человека подумать о теннисе — и увидели на снимке его мозга, что он это сделал.

С молодым человеком, известным как Пациент 23, Монти и Оуэн попытались завязать с ним разговор. Ученые задавали пациенту вопросы. Чтобы ответить «да», он должен представить себе игру в теннис, чтобы ответить «нет» — подумать о прогулке по дому. Ученые находились в соседней комнате, где на мониторе отображалось поперечное сечение мозга Пациента 23. По мере того как различные участки потребляли кислород из крови, они окрашивались в красный, а затем — в ярко-оранжевый цвет. Монти знал, куда смотреть, чтобы определить сигналы «да» и «нет».

Монти включил интерком и проинструктировал Пациента 23. Затем задал первый вопрос: «Вашего отца зовут Александр?».

На мониторе вспыхнула премоторная кора головного мозга юноши. Он подумал о теннисе — «Да».

«Вашего отца зовут Томас?»

Активность в парагиппокампальной извилине. Он представил, как ходит по своему дому — «Нет».

«У вас есть братья?»

Теннис — «Да».

«У вас есть сестры?»

Дом — «Нет».

«Ваш последний отпуск до аварии был в США?»

Теннис — «Да».

Ответы были правильными. Пораженный, Монти позвонил Оуэну, который был на конференции. Оуэн решил, что нужно задать больше вопросов. Группа перебрала несколько вариантов. Вопрос «Любите ли вы пиццу?» был отвергнут как слишком неточный. Они решили копнуть глубже. Монти снова включил интерком.

«Вы хотите умереть?» — спросил он.

Впервые четкого ответа получить не удалось.

Зимой того же года ученые опубликовали результаты исследования в «Медицинском журнале Новой Англии». Публикация стала сенсацией. The Los Angeles Times рассказала о ней в статье под заголовком «Мозг пациентов в вегетативном состоянии демонстрирует жизнь». Позже Оуэн подсчитал, что 20% пациентов, которые, как считалось, находились в вегетативном состоянии, на самом деле были в сознании. Это открытие имело огромное практическое значение. В последующие годы группа Оуэна с помощью магнитно-резонансной томографии обнаружила множество пациентов, которые могли общаться с близкими и отвечать на вопросы об уходе за ними. Такие беседы повышали шансы на выздоровление. Тем не менее, с чисто научной точки зрения, методу Монти и Оуэна чего-то не хватало. В общении с Пациентом 23 ученые использовали слова «теннис» и «дом», но у них не было гарантий, что пациент думает именно об этих вещах. Они могли только сказать, что в ответ на данные подсказки в соответствующих областях мозга происходило мышление. «Может быть, человек представлял, как играет в теннис, футбол, хоккей или даже как плавает. Мы не знаем», — сказал мне недавно Монти.

За последние несколько десятилетий чтение мыслей с помощью методов нейронауки значительно усовершенствовалось. С помощью аппарата МРТ когнитивные психологи могут определить, есть ли у человека депрессивные мысли, или увидеть, какие знания усвоил ученик, сравнив изображения его мозга с изображениями мозга его учителя. Анализируя снимки мозга, компьютерная программа может смонтировать примерную модель всех просмотренных вами фильмов. Одна исследовательская группа использовала подобную технологию для точного описания снов спящих людей. Другая сканировала мозг людей, читающих рассказ Сэлинджера «И эти губы, и глаза зеленые», в котором до самого конца неясно, есть у героя роман или нет. Только по результатам сканирования мозга исследователи могут определить, к какой интерпретации склоняются читатели, и наблюдать, как они меняют свое мнение.

Впервые об этих исследованиях я услышал от Кена Нормана, пятидесятилетнего заведующего кафедрой психологии Принстонского университета и эксперта по чтению мыслей. Норман работает в Принстонском институте нейронаук — он расположен в стеклянном здании, построенном в 2013 году на невысоком холме в южной части кампуса. Институт нейронаук задумывался как центр, где психологи, нейробиологи и программисты могли бы объединить свои подходы к изучению разума. Массачусетский технологический институт и Стэнфордский университет вкладывают средства в подобные междисциплинарные институты. В Принстонском институте нейронаук студенты старших курсов все еще участвуют в старых психологических экспериментах, в которых используются опросы и карточки. Но наверху, в лаборатории, изучающей развитие детей, малыши носят крошечные шапочки, оснащенные инфракрасными сканерами мозга, а в подвале вскрывают черепа генетически модифицированных мышей, чтобы управлять отдельными нейронами с помощью лазеров. Серверная комната с собственным высокопроизводительным вычислительным кластером анализирует данные, полученные в результате этих экспериментов.

Своей живостью и лохматой бородой Норман смахивает на школьного учителя физики. Он занимает кабинет на первом этаже с видом на зеленое поле. На книжных полках хранится интеллектуальная ДНК института: сочинения Уильяма Джеймса, отца современной психологии, соседствуют с пособиями по машинному обучению. Норман объяснил, что аппараты МРТ не так уж сильно улучшились за последние годы, зато искусственный интеллект изменил то, как ученые читают нейронные данные. Это помогло пролить свет на древнюю философскую загадку. На протяжении веков ученые мечтали обнаружить мысль внутри головы, но столкнулись с трудным вопросом о том, что значит для мысли существовать в физическом пространстве. Когда древнегреческий анатом Эрасистрат, препарировал мозг, он подозревал, что его многочисленные складки являются ключом к разуму, но не мог объяснить, как мысли набиваются в эту извилистую массу. В семнадцатом веке Декарт предположил, что психическая жизнь зарождается в шишковидной железе, но у него не было хорошей версии того, что там может находиться. Наши ментальные миры содержат все: от вкуса плохого вина до самой идеи плохого вкуса. Как столько мыслей может уместиться в нескольких килограммах ткани?

Теперь, как объяснил Норман, исследователи разработали математический способ понимания мыслей. Позаимствовав идеи машинного обучения, они представили мысли как совокупность точек в плотном «пространстве смыслов». Ученые увидели, как эти точки взаимосвязаны и закодированы нейронами. Взломав код, они начали составлять перечень мыслей. «Пространство возможных мыслей, которые люди могут думать, огромно, но оно не бесконечно огромно», — сказал Норман. Возможно, детальная карта наших мыслей будет доступна нам совсем скоро.

Норман пригласил меня посмотреть эксперимент по чтению мыслей. Постдок Манодж Кумар провел нас в запертую подвальную лабораторию института. Там, в трубе аппарата МРТ, лежала молодая женщина. На экране, установленном в нескольких дюймах над ее лицом, постоянно менялись картинки: пустой пляж, пещера, лес.

«Мы хотим получить тепловые карты мозга, связанные с различными картинками», — сказал Норман.

Пока женщина смотрела слайд-шоу, сканер следил за активацией ее нейронов. Получающиеся тепловые карты анализировались с помощью «вокселей» — областей активации размером примерно в кубический миллиметр. Данные МРТ были очень приблизительными: каждый воксель отражал потребление кислорода примерно миллионом нейронов и обновлялся лишь каждые несколько секунд — что значительно медленнее, чем активизируются нейроны. Но, по словам Нормана, оказалось, что эта информация содержалась в данных, которые они собирали — и ученые просто не сразу догадались, как обрабатывать эти данные. Прорыв произошел, когда исследователи поняли, как отслеживать десятки тысяч вокселей одновременно, будто каждый из них — клавиша пианино, а мысли — аккорды.

Как я выяснил, данный подход возник почти семьдесят лет назад благодаря работе американского психолога Чарлза Осгуда. В детстве Осгуд получил в подарок экземпляр «Тезуауруса Роже» — первого и наиболее известного семантического словаря, в котором слова расположены не по алфавиту, а по смыслу. Как вспоминал Осгуд, при чтении книги у него возник «яркий образ слов как скопления звездоподобных точек в огромном пространстве». В аспирантуре, когда его коллеги обсуждали, как культура может формировать мышление, Осгуд вспомнил об этом образе. Он задался вопросом, можно ли, используя идею «семантического пространства», составить карту различий между разнообразными стилями мышления.

Осгуд провел эксперимент. Он попросил людей оценить двадцать понятий по пятидесяти различным шкалам. Понятия были самыми разными: булыжник, я, торнадо, мать. Так же как и сами шкалы, заданные в виде противоположностей: справедливый-несправедливый, горячий-холодный, ароматный-вонючий. Некоторые понятия оценить было сложно: торнадо — ароматное или вонючее? Но идея заключалась в том, что этот метод мог бы выявить тонкие и даже неуловимые черты сходства и различия между понятиями. Большинство англоговорящих американцев считают, что между «хорошим» и «милым» есть разница, но затрудняются ее объяснить», — пишет Осгуд. Его опросы показали, что, по крайней мере, для студентов колледжей 1950-х годов эти два понятия во многом совпадали. Но смыслы расходились для существительных, которые имели мужскую или женскую коннотацию. Слово «мама» оценивалось скорее как «милое», чем как «хорошее», а слово «полицейский» — наоборот. Осгуд пришел к выводу, что «хороший» — это «несколько сильнее, грубее, угловатее и крупнее», чем «милый».

Но Осгуд стал известен не из-за результатов своих опросов, а благодаря методу, который он изобрел для их анализа. Осгуд начал с того, что расположил данные в воображаемом пространстве с пятьюдесятью измерениями: одна ось для справедливого-несправедливого, вторая — для горячего-холодного, третья — для ароматного-вонючего и так далее. Любое понятие, например, торнадо, имело свою оценку по каждой оси — и, следовательно, располагалось в так называемом многомерном пространстве. Многие понятия имели схожее расположение на нескольких осях — в таком случае Осгуд объединял их измерения. Затем он искал новые сходства и снова объединял измерения в процессе, известном как «факторный анализ».

Когда вы долго варите соус на медленном огоне, его количество уменьшается — так вы объединяете вкусы его ингредиентов и углубляете его основной вкус. Осгуд проделал нечто подобное с факторным анализом. В конце концов, он смог расположить все понятия в пространстве, состоящем всего из трех измерений. Первое измерение было «оценочным» — комбинация шкал хороший-плохой, красивый-уродливый и добрый-злой. Второе было связано с «силой» — оно объединяло шкалы большой-маленький, сильный-слабый. Третье измерение показывало, насколько «активным» или «пассивным» было слово. Осгуд мог использовать эти три ключевых фактора для определения местоположения любого понятия в абстрактном пространстве. Слова с похожими координатами, утверждал он, были схожими по смыслу.

В течение десятилетий методика Осгуда применялась разве что в некоторых тестах личности. Ее истинный потенциал раскрылся только в 1980-х годах, когда исследователи из Лабораторий Белла попытались решить проблему, которую они назвали «проблемой словарного запаса». Люди склонны использовать множество названий для одной и той же вещи. Это осложняло людям работу с компьютером. Джордж Фурнас, работавший в группе по взаимодействию человека и компьютера, описал, как сотрудники использовали внутренний телефонный справочник компании. «Допустим, вы находитесь в своем офисе в Лабораториях Белла и кто-то украл ваш калькулятор», — начал Фурнас. «Вы начинаете вводить в поисковую строку справочника слова „полиция“, или „служба поддержки“, или „кража“, но не получаете того, что хотите. Наконец, вводите „безопасность“ — и вот нужный результат. Но помимо него, справочник выдал вам ещё какой-то план компании по экономии и безопасности». Группа Фурнаса хотела автоматизировать поиск синонимов для терминов и команд, которые вводят пользователи. .

Группа Фурнаса усовершенствовала подход Осгуда. Вместо того чтобы опрашивать студентов, они использовали компьютеры для анализа слов в двух тысячах технических отчетов. В самих отчетах на различные темы — от теории графов до дизайна пользовательских интерфейсов — предлагались измерения пространства; когда в нескольких отчетах использовались похожие группы слов, их измерения можно было объединить. В результате, исследователи Лабораторий Белла создали пространство, которое было сложнее, чем пространство Осгуда. В нем было несколько сотен измерений. Многие из этих измерений описывали абстрактные или «скрытые» качества, которые объединяли слова — связи, которые не были бы очевидны для большинства носителей английского языка. Исследователи назвали свой метод «латентно-семантическим анализом», или ЛСА.

Сначала Лаборатории Белла использовали ЛСА для усовершенствования внутренней поисковой системы. Затем, в 1997 году, коллега Фурнаса Сьюзен Дюмей и ученый-когнитивист Томас Ландауэр разработали на основе ЛСА систему искусственного интеллекта (ИИ). После обработки Американской академической энциклопедии Гролье ИИ показал достойные результаты в тесте со множественным выбором на знание английского языка как иностранного. В том же году Дюмей и Ландауэр написали работу, в которой рассматривался вопрос «Как люди так много знают, получая так мало информации?». Они предположили, что наш разум может использовать что-то вроде ЛСА. Мы осмысливаем мир, сводя его к наиболее важным различиям и сходствам и используя эти обобщенные знания для понимания новых вещей. Например, при просмотре диснеевского фильма я сразу понимаю, кто там «плохой парень»: Шрам из «Короля Льва» и Джафар из «Аладдина» кажутся мне похожими. Возможно, мой мозг использует факторный анализ, чтобы свести тысячи атрибутов — рост, чувство стиля, тональность голоса — в одну точку в абстрактном пространстве. Определение «плохого парня» становится вопросом, как близок персонаж к этой точке.

В последующие годы ученые применяли ЛСА ко все большим массивам данных. В 2013 году исследователи из Google разработали свой алгоритм на основе ЛСА и «скормили» ему все тексты в интернете. Алгоритм Google превратил каждое слово в вектор в многомерном пространстве. Векторы, созданные программой word2vec, оказались невероятно точными: если взять вектор слова «король», вычесть из него вектор слова «мужчина», а затем добавить вектор слова «женщина», то ближайшим вектором к полученному будет «королева». Векторы слов легли в основу улучшенного Google Переводчика и позволили автоматически дополнять предложения в Gmail. Другие компании, включая Apple и Amazon, создали аналогичные системы. Исследователи поняли, что «векторизация», ставшая популярной благодаря ЛСА и word2vec, может быть использована для создания карт самых разных вещей. Современные системы распознавания лиц имеют измерения длины носа и изгиба губ, а лица описываются с помощью ряда координат в «пространстве лица». Шахматный искусственный интеллект использует аналогичный способ для «векторизации» положения фигур на доске. Эта техника стала настолько важной, что в 2017 году новый исследовательский центр искусственного интеллекта в Торонто стоимостью 135 миллионов долларов был назван Институтом векторов. Мэтью Ботвиник, профессор Принстонского университета, чья лаборатория находилась напротив лаборатории Нормана, сейчас возглавляет отдел нейронаук в DeepMind, дочерней компании Alphabet, и занимается исследованиями искусственного интеллекта. Ботвиник сказал мне, что выделение сходств и различий в векторах — это «секретный ингредиент, лежащий в основе всех достижений в области искусственного интеллекта».

В 2001 году американский нейробиолог Джеймс Хэксби использовал машинное обучение к анализу тепловых карт мозга: он понял, что воксели нейронной активности могут служить измерениями в абстрактном пространстве мыслей. Хэксби продолжил работу в Принстоне, где сотрудничал с Норманом. Вместе с другими исследователями Хэксби и Норман пришли к выводу, что достаточно всего нескольких сотен измерений, чтобы отразить черты сходства и различия в большинстве данных, полученных с помощью аппарата МРТ. Вернемся к молодой женщине, которая лежала в подвальной лаборатории Принстона и смотрела слайд-шоу в сканере. С каждым новым изображением — пляж, пещера, лес — ее нейроны создавали новую тепловую карту. Эти карты записывались в виде вокселей, которые затем обрабатывались специальной программой и преобразовывались в векторы. Разные картинки были выбраны потому, что их векторы в итоге окажутся далеко друг от друга: это будут хорошие метки для создания векторной карты. Я тоже наблюдал за изображениями — а значит, и мой разум совершал путешествие по пространству мыслей.

Основная цель чтения мыслей — понять, как наш мозг отражает окружающий мир. Для этого исследователи пытаются проследить, как одни и те же переживания одновременно влияют на сознание многих людей. Норман рассказал мне, что его коллега из Принстона Ури Хассон особо выделяет роль фильмов. Они «протаскивают мозг сразу многих людей через пространство мыслей в одно и то же время», — говорит Норман. «Что делает Альфреда Хичкока мастером саспенса, так это то, что мозги всех зрителей возбуждаются одновременно. Это похоже на контроль сознания».

Однажды днем я пришел на лекцию Нормана по курсу «Декодирование МРТ: Чтение мыслей с помощью сканирования мозга». Студенты проходили в аудиторию, рассаживались по местам — и вот вошел Норман с взъерошенными волосами, в очках с черепаховой оправой и наушниках.

Он включил отрывок из сериала «Сайнфелд», в котором Джордж, Сьюзан и Крамер тусуются в квартире Джерри. Звонит телефон, и Джерри говорит, что ему опять хотят впарить какую-то фигню. Джерри бросает трубку под аплодисменты зрителей в студии.

«Где проходила граница событий в отрывке?» — спросил Норман. Студенты хором выкрикнули: «Когда зазвонил телефон!». Психологи давно знают, что наш разум разделяет пережитый нами опыт на сегменты. В данном случае моментом «разделения» стал именно телефонный звонок.

Затем Норман показал студентам презентацию. Один слайд описывал исследование 2017 года, проведенное Кристофером Бальдассано, постдоком Нормана. Люди смотрели эпизод «Шерлока», находясь в аппарате МРТ. Бальдассано выдвинул гипотезу, что во время просмотра видео некоторые тепловые карты мозга будут постоянно меняться, например, те, которые участвуют в обработке цвета. Другие будут более стабильными, например, те, которые представляют образ героев сериала. Исследование подтвердило эту гипотезу. Также Бальдассано обнаружил, что некоторые части тепловой карты мозга оставались стабильными на протяжении каждой сцены, а затем менялись, когда сцена заканчивалась. Он пришел к выводу, что они представляют собой «отпечаток» сцены.

Норман описал еще одно исследование, проведенное Асие Задбуд. Участников эксперимента попросили пересказать вслух сцены из «Шерлока», которые они смотрели ранее. Аудиозапись дали послушать второй группе, которая никогда не смотрела сериал. Оказалось, что независимо от того, смотрел ли человек сцену, описывал ее или слышал о ней, тепловые карты мозга удивительно походили друг на друга. Сцены существовали независимо от сериала, как идеи в сознании людей.

В результате десятилетий экспериментальной работы, сказал мне позже Норман, психологи установили важность сценариев и сцен для нашего разума. Войдя в комнату, вы можете забыть, зачем пришли — по мнению ученых, это происходит потому, что прохождение через дверной проем завершает одну мысленную сцену и открывает другую. И наоборот, при перемещении по незнакомому аэропорту сценарий «добраться до самолета» связывает воедино разные сцены: сначала стойка регистрации, затем паспортный контроль, потом выход на посадку, проход между рядами в самолете, затем ваше место. Однако до недавнего времени было неясно, что можно найти, если поискать «сценарии» и «сцены» в мозге.

По словам Нормана, в недавнем исследовании Принстонского института нейронаук люди смотрели в аппарате МРТ различные видеоролики с путешественниками в аэропортах. Независимо от особенностей каждого видеоролика, мозг испытуемых демонстрировал яркую активность по одному и тому же сценарию, в соответствии с пограничными моментами, которые узнает любой из нас. Сценарии и сцены были реальными — их можно было обнаружить с помощью машины. Сейчас Нормана больше всего интересует, как они вообще попали в человеческий мозг. Как мы определяем сцены в рассказе? Когда мы попадаем в незнакомый аэропорт, как мы интуитивно понимаем, где искать паспортный контроль? Необычайная сложность этих событий скрыта за тем, насколько интуитивными они нам кажутся — не часто кто-то задумывается о том, как устроен мир. Но когда-то все было нам в новинку. Когда я был маленьким, мои родители, должно быть, впервые повели меня в супермаркет. Тот факт, что сегодня все супермаркеты кажутся мне знакомыми, приглушает необычность этого опыта. Когда я учился водить машину, это было ошеломляюще: каждый новый перекресток отличался от другого, каждое перестроение в другую линию было непохоже на предыдущее. Теперь мне почти не нужно думать о них. Мой разум мгновенно отсеивает все различия, кроме самых важных.

Норман пролистал последние слайды. После этого несколько студентов подошли к кафедре, надеясь поговорить с Норманом лично. Для остальных представление была окончено. Мы собрали вещи, поднялись по лестнице и вышли на улицу, освещенную полуденным солнцем.

Как в случае с Пациентом 23, современные ученые, занимающиеся чтением мыслей, в основном ищут конкретные мысли, которые были определены заранее. Но «универсальная машина для чтения мыслей», как сказал мне Норман, — это следующий логический шаг в изучении этой области. Такое устройство будет проговаривать вслух мысли человека, даже если они никогда не фиксировались в аппарате МРТ. В 2018 году Ботвиник, сосед Нормана по коридору, помог ему написать статью в журнал Nature Communications под названием «На пути к универсальной машине для определения помысленных слов на основе активизации мозга». Группа ученых под руководством бывшего постдока Ботвиника Франциско Перейры и Эвелины Федоренко, нейробиолога из Массачусетского технологического института, построила примитивный прототип того, что описывал Норман: систему, которая могла читать новые предложения, которые участники эксперимента проговаривали про себя. Система узнавала, какие части мозга возбуждались от определенных слов, и использовала эти знания, чтобы предположить, какие слова вызывают всплески возбуждения, с которыми она столкнулась впервые.

Работа в Принстонском университете финансировалась американским Агентством передовых исследований в сфере разведки. Брэндон Миннери, который в то время руководил проектом Агентства по программе «Представление знаний в нейронных системах», сказал мне, что у него есть несколько вариантов применения машины для чтения мыслей. Если бы мы понимали, как знания представлены в мозге, мы могли бы различать начинающих и опытных агентов разведки. Можно было бы научиться эффективнее преподавать языки, увидев, насколько совпадают мысленные представления слов у студента и носителя языка. Самая причудливая идея Миннери — по его словам, «она никогда не была официальной целью программы» — в том, чтобы изменить способ индексирования баз данных. Вместо того чтобы маркировать предметы вручную, можно было бы показать предмет человеку, лежащему в аппарате МРТ, — и тепловая карта его мозга могла бы стать индексом этого предмета в базе. Позже, если кто-то захочет найти что-либо в этой базе данных, он может лечь в сканер и просто подумать о чем угодно. Программа могла бы сравнить тепловую карту его мозга с тепловой картой мозга человека, который участвовал при маркировке предметов. Это было бы окончательным решением проблемы словарного запаса.

Джек Галлант, профессор из Университета Беркли, использовал чтение мыслей для реконструкции видеороликов по результатам сканирования мозга. Вы смотрите видео в аппарате МРТ, а система подбирает кадры из похожих роликов на YouTube, основываясь только на тепловой карте вашего мозга. Галлант предположил, это может заинтересовать инвесторов из Кремниевой долины. «Технологией будущего может стать портативная шляпа, которая умеет думать», — сказал он. Он представил себе компанию, которая платит людям по тридцать тысяч долларов в год за то, что они носят думающую шляпу, очки с видеорегистратором и другие датчики, позволяющие системе записывать все, что они видят, слышат и думают, — таким образом будет составлен исчерпывающий перечень мыслей. В думающей шляпе вы сможете задать вопрос компьютеру, просто представив себе слова. Возможен мгновенный перевод. Теоретически, пара носителей таких шляп может полностью отказаться от использования языка, общаясь напрямую, разум с разумом. Возможно, мы даже сможем общаться с животными. Среди проблем, с которыми столкнутся разработчики такого устройства — его масса. Современные аппараты МРТ весят почти тонну. Сейчас уже ведутся работы по созданию мощных, но миниатюрных устройств визуализации. Они будут использовать лазеры, ультразвук или даже микроволны. «Для этого потребуется настоящая технологическая революция», — говорит Галлант. Тем не менее, идеи есть, они появились ещё в 1950-х годах.

Недавно я спросил Оуэна, что сегодня значат технологии чтения мыслей для парализованных пациентов. Были ли ученые близки к тому, чтобы вести с ними живые беседы, используя что-то вроде «универсальной машины для чтения мыслей»? «В основном в групповых исследованиях участвовали здоровые участники», — признался Оуэн. «Настоящая сложность в том, чтобы исследовать мысли только одного человека. Сможем ли мы получить достаточно надежные данные?» Примитивная инструкция Монти и Оуэна — думать о теннисе означает «да»; думать о ходьбе по дому означает «нет» — опиралась на прямые сигналы, которые были статистически надежными. Оказалось, что эта инструкция для вопросов типа «да-нет» («Боль в нижней половине тела? С левой стороны?») работает лучше всего. «Даже если бы мы могли по-настоящему прочитать мысли пациента — потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы расшифровать его жалобу «болит в правой ноге», чем на простой вопрос с ответом „да“ или „нет“», — сказал Оуэн. «В общем, я спокойно сижу и жду. Я не сомневаюсь, что в какой-то момент мы сможем по-настоящему прочитать мысли. Человек подумает: „Меня зовут Эдриан, я британец“, — и мы сможем перевести эту его мысль в слова. Но думаю, это произойдет лет через двадцать».

История чтения мыслей напоминает историю изучения природы гена. Примерно через сто лет после публикации в 1859 году книги Чарльза Дарвина «О происхождении видов» ген все еще был абстракцией. Ученые понимали его как нечто, через что признаки от родителей передаются детям. В конце пятидесятых годов прошлого века биологи по-прежнему задавались вопросом, из чего именно состоит ген. Когда в 1953 году Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик наконец обнаружили двойную спираль, стало ясно, как гены обретают физическую форму. Спустя пятьдесят лет мы смогли составить последовательность человеческого генома. Сегодня мы можем его редактировать.

Мысли оставались абстракцией гораздо дольше. Но теперь мы знаем, чем они на самом деле являются: активацие й групп нейронов , которые соответствуют точкам в пространстве мыслей. Разум — единственное по-настоящему интимное место — стал доступен для осмотра извне. В будущем терапевт, желая понять, почему рушатся ваши отношения, может просто изучить тепловую карту вашего мозга. Некоторым пациентам с эпилепсией, которым предстоит операция, в мозг вводят внутричерепные зонды. Теперь исследователи могут использовать эти зонды, чтобы изменить активацию тех нейронов, которые связаны с депрессией. При более тонком контролем разум можно будет направлять куда угодно. (Мозг разрывается от возможностей, как хороших, так и плохих.) Конечно, мы уже делаем это, когда думаем, читаем, смотрим, разговариваем. После того как я узнал о чтении мыслей, эти действия кажутся мне очень конкретными, как бы странно это ни звучало. Я могу представить, как меняется тепловая карта моего мозга. Подобные тепловые карты сейчас меняются и у вашего мозга.

В один из моих последних приездов в Принстон мы с Норманом обедали в японском ресторане «Аджитен». Мы сели за барную стойку и прошлись по знакомому сценарий. Принесли меню, мы просмотрели его. Норман заметил блюдо, которого раньше не видел и назвал это «новой точкой в пространстве рамена». В любую минуту официант мог вежливо прервать нас, чтобы спросить, готовы ли мы сделать заказ.

«Вы должны разрезать мир по швам и понять: какие ситуации существуют и как эти ситуации работают?», — сказал Норман, пока на заднем плане играл джаз. «И это очень сложная проблема. Это совсем не то, что тебе без запинки рассказали о пятнадцати способах существования мира — а потом принесли их тебе на блюдечке!». Он рассмеялся. «Пока ты живешь в этом мире, пытайся определить ситуацию, в которой ты находишься». Мы были в ситуации обеда в японском ресторане. Я никогда не был в этом ресторане, но ничто в нем меня не удивило. Оказывается, это «неудивление» может быть одним из величайших достижений в природе.

Норман рассказал мне, что его бывший студент Сэм Гершман любит использовать термины «объединение» и «выделение» для описания того, как развивается пространство мыслей. Когда вы сталкиваетесь с новой ситуацией, объединяете ли вы ее со знакомой идеей или, наоборот, выделяете из нее новую? Когда мы передвигаемся по незнакомому аэропорту, мы объединяем металлоискатель в нем с теми, которые видели раньше, даже если этот металлоискатель другой модели, цвета и размера. Когда же мы впервые подняли руки перед миллиметроволновым сканером — устройством, заменившем рамки металлодетекторов, — мы выделили новую идею.

Норман перешел к вопросу о том, как чтение мыслей вписывается в более широкую область изучения разума. «Думаю, мы находимся на том этапе когнитивной нейронауки, когда понимаем многие части головоломки», — сказал он. Кора головного мозга — скомканный лист, расположенный поверх остальной части мозга, — сжимает и уплотняет опыт, выделяя самое главное. Кора находится в постоянной связи с другими областями мозга, включая гиппокамп — структуру в форме морского конька во внутренней части височной доли. В течение многих лет гиппокамп был известен только как участок, отвечающий за память. Пациенты, у которых он был удален, жили в вечном настоящем. Теперь мы видим, что гиппокамп хранит сжатое содержание событий, полученное из коры головного мозга: тот самый соус, который долго готовили на медленном огне. Мы проживаем реальность, формируя огромную библиотеку опыта, — но только того, который был выделен по важным для нас параметрам. Исследовательская группа Нормана использовала технологию МРТ, чтобы увидеть всполохи активных нейронов в коре головного мозга, которые отражаются в гиппокампе. Возможно, мозг подобен туристу, сравнивающему карту с территорией. 

Как сказал мне Норман, за последние годы искусственные нейронные сети, включающие базовые модели обеих областей мозга, стали на удивление мощными. Между изучением искусственного интеллекта и изучением реального человеческого разума существует обратная связь, и она становится все короче. Теории о человеческой памяти послужили основой для разработок систем ИИ, а теперь эти системы предлагают идеи того, что искать в настоящем человеческом мозге. «Просто невероятно, что мы дошли до этого момента», — говорит он.

На обратном пути в университет Норман указал на Музей искусств. Он сказал, что это сокровище.

«Что там?», — спросил я.

«Великое искусство!», — ответил он.

После того как мы расстались, я вернулся в музей. Я пошел в нижнюю галерею, где собраны артефакты древнего мира. Ничто особенно не привлекло меня, пока я не увидел тунику западноафриканского охотника. Она была сделана из хлопка, окрашенного в цвет темной кожи. С нее свисали зубы, когти, черепаший панцирь — трофеи. Это поразило меня, и я задержался на мгновение, прежде чем идти дальше.

Шесть месяцев спустя я с друзьями поехал в небольшой дом в Северной части штата Нью-Йорк. Краем глаза я заметил на стене какое-то полотно с бахромой и свисающим украшением из шерсти и перьев. У него была странная форму. Кажется, я уже видел его раньше. Я уставился на него. Затем наступил момент узнавания по параметрам, которые я не мог четко сформулировать: скорее активный, чем пассивный, что-то среднее между живым и мертвым. Вот грудь. Вот плечи. Полотно на стене и туника в музее были разными во всех отношениях, но все равно были чем-то похожи. Мое сознание разделилось, а потом объединилось. Нейроны активизировались, тепловая карта моего мозга изменилась. Крошечный кусочек мира нашел свое место в огромном пространстве мыслей внутри моей головы. 

По материалам The New Yorker
Автор: Джеймс Сомерс
Иллюстрация: Лаура Эдельбахер

Переводила: Эмма Ягмурова
Редактировала: Юлия Рудакова

Люди скучают веками, если не тысячелетиями. Сегодня это чувство может быть самым неистовым, и существует целая научная сфера для его изучения.

Проведем быстрый опрос: среди всего, что вы испытывали за последние пару дней, сталкивались ли вы с чувством скуки? Кажется, ее нужно по умолчанию отрицать, когда страна вокруг бурлит. Американский заговор разрастается с каждым часом. Нужно быть внимательными. Но, как и многие неудобные человеческие ощущения, скука овладевает нами в неподходящие моменты. И в некотором смысле психологическое заточение человека во время пандемии было благодатной почвой для скуки — или, по крайней мере, для беспокойного и зудящего чувства бессилия, которое может быть очень похоже на нее.

Скука, по определению Толстого, — это «желание желаний». Психоаналитик Адам Филлипс, описывая чувство, которое иногда внезапно накрывает детей, как колючее покрывало, развивает это понятие: скука — это «состояние анабиоза, в котором всё начинается и ничего не происходит, настроение рассеянного беспокойства, которое содержит это крайне абсурдное и парадоксальное желание, желание желания». В книге «Вон из моей головы: психология скуки» (англ. Out of My Skull: The Psychology of Boredom) нейробиолог Джеймс Данкерт и психолог Джон Д. Иствуд точно описывают ее как когнитивное состояние, имеющее нечто общее с синдромом «на кончике языка» — ощущением, когда чего-то не хватает, хотя мы не можем точно сказать, чего именно.

Данкерт и Иствуд не одиноки в своем подходе. За последние пару десятилетий расцвела целая область исследований скуки. Ей посвящают конференции, семинары, симпозиумы, заседания и статьи с названиями вроде «В поисках осмысленности: ностальгия как противоядие от скуки» (знакомо) и «Скука съедает: потребление пищи во избежании осознания скучающего себя») (определенно знакомо). И, конечно же, не стоит забывать о «Сборнике исследований скуки» с соответствующим флегматичным подзаголовком «Рамки и перспективы». 

У феномена скуки есть своя история, набор социальных детерминант и, в частности, резкая ассоциация с современностью. Досуг — одно из обязательных условий скуки: люди должны быть весьма свободны от необходимости добывать средства к существованию, чтобы иметь свободное время, которое требует заполнения. Современный капитализм расплодил развлечения и продукты потребления, одновременно подорвав духовные источники смысла, которые когда-то формировались у людей сами собой. Росли ожидания, что жизнь будет (по крайней мере, на какое-то время) забавной, а люди — интересными, и, когда этого не происходило, возникало разочарование. В промышленном городе работа и досуг были разделены не так, как в традиционных общинах, и сама работа часто была более монотонной и упорядоченной. Более того, как отмечает политолог Эрик Рингмар в своей работе, включенной в «Сборник исследований скуки», скука часто появляется, когда мы вынуждены отвлекаться, а в современном городском обществе гораздо больше вещей, которые завладевают вниманием — гудение фабрик, школьные звонки, светофоры, офисные правила, бюрократические процедуры, школьные лекции (или созвоны в Zoom).

Шопенгауэр и Кьеркегор считали скуку особым бичом современности. Сам жанр романа 19 века возник отчасти как противоядие от скуки, которая часто давала толчок его сюжетам. Кем же была Эмма Бовари, представленная обществу в 1856 году, если не скучающей — по своему трудолюбивому мужу, по провинциальному существованию, по самой жизни — когда она не проявляла сверкающих красок вымысла? Обломов (одноименный роман Ивана Гончарова вышел спустя три года после романа Гюстава Флобера) — лишний человек в старинном феодальном поместье, проводящий время с семьей в густом молчании и приступах заразительной зевоты. Хотя в английском языке в 18 веке можно было быть «скучным», один из первых документально подтвержденных случаев использования существительного «скука» приходится только на 1852 год — Диккенс использовал его в романе «Холодный дом» для описания субъективного чувства, терзающего метко прозванную Леди Дедлок (dedlock в переводе с английского — тупик, застой — прим. Newочём).

Хайдеггер, один из наиболее выдающихся теоретиков скуки, выделил три вида: обычную скуку — скажем, вызванную ожиданием поезда; скуку как глубокое недомогание, которое он связывал не с современностью или каким-либо конкретным опытом, а с самим человеческим состоянием; и невыразимый дефицит чего-то безымянного, что кажется нам совершенно знакомым. «Нас приглашают на званый обед. На столе обычная еда, идет обычная застольная беседа, — пишет Хайдеггер. — Всё не только вкусно, но и со вкусом». В этом событии не было ничего неудовлетворительного, и всё же, вернувшись домой, неожиданно осознаешь: «Мне было скучно после этого вечера». 

Признаки скуки можно найти задолго до ее расцвета в середине 19 века. Еще Сенека выявил taedium vitae — настроение, похожее на тошноту, вызванное размышлениями о безжалостной цикличности жизни: «Как долго все будет по-прежнему? Несомненно, я буду бодрствовать, я буду спать, я буду голоден, мне будет холодно, мне будет жарко. Неужели этому нет конца? Неужели все идет по кругу?». Средневековые монахи были склонны к унынию — «своего рода необоснованному смятению ума», как писал затворник Иоанн Кассиан в 5 веке. Тогда монахи не могли делать ничего, кроме как входить в кельи и выходить из них, печалясь, что «никто из братьев» не приходит их навестить, и глядеть на солнце, которое «как будто слишком медленно садится». Как отмечают ученые, уныние очень похоже на скуку (как и на депрессию), хотя оно сопровождается некоторым порицанием: уныние считалось греховным, потому что делало монаха «праздным и бесполезным для всякой духовной работы». Тем не менее, это были уникальные предвестники чувства, которое позже станет более повсеместным. В этих ранних воплощениях скука была «незначительным явлением, свойственным монахам и знати», пишет Ларс Свендсен в «Философии скуки». На самом деле это было чем-то вроде «показателя статуса», поскольку уныние, казалось, поражало только «верхние эшелоны общества». 

Звучит убедительно, хотя я подозреваю, что некое субъективное чувство монотонности является все же базовой эмоцией — наравне с радостью, страхом или гневом. Конечно, даже средневековые крестьяне иногда смотрели вдаль и вздыхали над своей ячменной похлебкой, мечтая о следующем деревенском празднике и чуточке карнавального хаоса. В последние годы нечто наподобие скуки ученые исследовали и подтвердили у животных из контрольных групп, что, казалось бы, доказывает, что это полностью социальная конструкция. (Это определенно похоже на скуку, которая одолевает моего гиперактивного пса, когда он тащит журнал с кофейного столика, всегда проверяя сначала, не заметил ли его кто-нибудь из людей, и бегает с ним по дому, чтобы мы его догоняли.) Классицист Питер Тухи в своей книге «Скука: живая история» предлагает полезное решение спора между теми, кто говорит, что скука является основным преимуществом (или дефектом) человечества, и теми, кто говорит, что это вторичный продукт современности. Он утверждает, что мы должны различать простую скуку — которую люди (и животные), вероятно, испытывали изредка — и «экзистенциальную скуку», чувство пустоты и отчуждения, которое простирается за рамки минутного умственного утомления и которое, возможно, не входило в эмоциональный лексикон многих людей до последних двух столетий, когда философы, писатели и социальные критики помогли определить его.

Исторически сам диагноз скуки содержал в себе элемент социальной критики (особенно при капитализме). Философ Теодор Адорно утверждал, что досуг изначально формируется «социальной целостностью» — и «прикован» к работе, ее предполагаемой противоположности: «скука — это часть жизни, которая существует под принуждением к труду и под строгим разделением труда». Так называемое свободное время — необходимые хобби и выходные дни, уравновешивающие холодно систематизированные рабочие будни капиталистической экономики, — на самом деле является признаком нашей несвободы. Дэвид Гребер в своей авторитетной книге «Бредовая работа» утверждает, что масштабное расширение административных рабочих мест — в пример он приводит «новые отдельные отрасли», такие как финансовые услуги и телемаркетинг — означает, что «огромные группы людей, в частности в Европе и Северной Америке, тратят время на задачи, которые, как они втайне считают, на самом деле не нужно выполнять». Результатом может быть душераздирающее мучение. То, что Адорно назвал «объективной тупостью», близко к этому, хотя Гребер предупреждает: «там, где для одних бессмысленность обостряет скуку, для других она обостряет беспокойство». В панк-музыке скука использовалась для побуждения к квазиполитическому восстанию —  например, The Clash, которым так наскучила жизнь в США (имеется в виду песня I’m So Bored With the U.S.A. — прим. Newочём), или Waiting Room группы Fugazi, где время течет сквозь пальцы, как вода, заставляя лирического героя терять терпение к нынешнему миру.

Но в то время как социальные критики могут наделить скуку определенным мощным зарядом, многие люди преуменьшают или отрицают свой собственный заурядный опыт. Возможно, это ошибка системы, но больше похоже, что это наша ошибка. Скука — это определенно не притягательное состояние. Ему «не хватает очарования меланхолии, которое ассоциируется с традиционной связью меланхолии с мудростью, утонченностью и красотой», — замечает Свендсен. Апатия была бы его элегантной кузиной-иностранкой, облаченной в черное, но вы не часто услышали бы, как даже самые претенциозные эстеты жалуются на нее. Депрессия имеет связь со скукой («Противоположностью депрессии является не счастье, а жизненная сила», — писал Эндрю Соломон), однако она рассматривается как клиническое, химически обусловленное явление, и, вероятно, в отличие от хронической скуки, в ней легче признаться во многих социальных ситуациях. Если вам скучно, вы вполне можете быть скучным человеком.

Психолог Сэнди Манн в своей книге 2016 года «Наука о скуке» утверждает, что «скука — это „новый“ стресс»: люди неохотно признаются, что скучают — как когда-то они не решались признаться в стрессе, но, возможно, испытывали его. Но я сомневаюсь, что скука когда-нибудь станет такой же обыденной жалобой, которую вы бросаете знакомому в очереди в Starbucks. Признаться в том, что вы напряжены — значит показать, что вы востребованы, заняты, очень важны. Если же вы скажете, что вам скучно — это прозвучит, будто вам не хватает воображения, находчивости или удачи иметь работу, которая отражает ваши «пристрастия» — как когда вы были ребенком, и взрослые раздражались, если вы жаловались на то, что вам нечего делать.

«Жизнь, друзья, скучна», — гласит «Сновидческая песнь 14» Джона Берримана. 

«Мы не должны так говорить.
Ведь небо вспыхивает, великое море тоскует,
мы сами вспыхиваем и тоскуем,
и более того, моя мать говорила мне еще мальчиком (постоянно):
„Хоть раз признаться, что тебе скучно,
значит показать, у тебя нет
внутренней силы“». 

Хотя скука больше не кажется большинству людей грехом, как уныние средневековым монахам, тень стыда всё еще падает на нее, особенно когда в появлении скуки нельзя обвинить работу, поскольку ее приходится терпеть, чтобы оплачивать счета. Чувство скуки, появляющееся чаще, чем изредка, по большому счету кажется мелкой раздражительной трудностью, своего рода блаженной отстраненностью от мира, которую необходимо срочно побороть (и в то же время нам предлагают бесконечные потоки отвлекающих развлечений).

Толкование скуки — это одно, но совсем иное — ее оценка. В 1980-х годах два психолога-исследователя из Орегонского университета, Норман Сандберг и Ричард Фармер, разработали шкалу склонности к скуке, чтобы оценить, как быстро человеку становится скучно в целом. Семь лет назад Джон Иствуд помог разработать шкалу для измерения того, насколько скучно человеку в данный момент. В последние годы специалисты по изучению скуки проводили полевые исследования, в ходе которых они просили людей вести дневники в повседневной жизни, фиксируя случаи естественно возникающей апатии. (Результат этих новых методов был находкой для исследований скуки — Манн ссылается на коллег, с которыми она сталкивается в «цепочке скуки».) Но многие исследования предусматривают стимулирование чувства скуки в лабораторных условиях, обычно в экспериментах со студентами, с целью изучить, как этот эмоциональный аналог серого экрана с помехами влияет на людей.

Создание скучного контента является задачей, к которой ученые подходят с некоторой изобретательностью, а в результате получается своего рода унылая комедия. Например, один из выпускников университета Ватерлоо Джеймс Данкерт снял чрезвычайно скучное короткое видео, чтобы утомлять людей в исследовательских целях. В нем двое мужчин бесцельно развешивают белье на металлическую сушилку в маленькой пустой комнате, бормоча разные банальные вещи (например, «Вам нужна прищепка?»). Другие исследователи заставили участников эксперимента посмотреть учебный фильм об управлении рыбными фермами или переписать цитаты из справочной статьи о бетоне. Затем исследователи имели возможность проверить, какое количество участников захотели перекусить чем-то нездоровым (в одном из таких исследований — достаточно большое количество).

Современные исследователи скуки, помимо сбора статистики, занимаются теми же экзистенциальными вопросами, которые волновали философов и общественных критиков в прошлом. Некоторые из них утверждают, что скука возникает из-за нехватки смысла: мы не можем оставаться заинтересованными в том, что мы делаем, когда это нас по сути не волнует. Представители другой школы мысли уверены, что скука — это проблема внимания: если задача либо слишком трудна для нас, либо слишком проста, сосредоточенность пропадает, а голова перестает работать.

Данкерт и Иствуд утверждают, что «скука возникает тогда, когда мы попадаем в головоломку желаний. В такой ситуации у нас возникает желание сделать что-нибудь, но в то же самое время мы не хотим ничем заниматься. Или когда при занятии умственным трудом наши способности, навыки и таланты остаются не реализованными». Эрин Вестгейт, социальный психолог из Университета Флориды, предположила, что оба этих фактора — недостаток смысла и отсутствие внимания — играют независимую и примерно равную роль в том, чтобы нас утомлять. Я посмотрела на это так: какое-то занятие может быть монотонным, например, в шестой раз вы читаете сказку про заиньку своему ребенку, который никак не может заснуть, или вот уже второй час рассылаете письма для политической кампании, которая вам действительно небезразлична — но эти занятия в некой степени значимы для вас, потому не обязательно скучны. Или же какая-то деятельность может быть увлекательной, но бессмысленной — пазл, который вы собираете во время карантина, или седьмая серия случайно выбранного сериала, который вас затянул. Если занятие одновременно и имеет какой-то смысл, и является увлекательным, то это — настоящая находка, в противном случае вы — обладатель билета в один конец в Скукоград.

Когда современные исследователи пишут книги по психологии скуки для широкого круга читателей, они часто перенимают бодрый информативный тон, делая большой акцент на самопомощи. Это кардинально отличается от строгой феноменологии и антикапиталистической критики, на которые ссылались философы, когда они рассматривали природу скуки. Психологи анализируют скуку не с точки зрения политики и общества, а предлагаемые ими решения в основном индивидуальны: Данкерт и Иствуд призывают нас не поддаваться искушению «просто развалиться на диване с пачкой чипсов» и вместо этого найти такие занятия, которые придают чувство свободы действий и переориентируют нас на достижение наших целей. В их высказываниях чувствуется некое осуждение, ведь просмотр телевизора, по их мнению, практически всегда является неполноценным видом деятельности, независимо от потребляемого контента. Что еще более важно, они практически не уделяют внимание структурным трудностям, с которыми могут столкнуться люди, установив контроль над своим временем или управлением своей жизнью в целом. И не обязательно быть Адорно, чтобы быть готовым к этим трудностям. Как пишет Патрисция Майер Спакс в книге «Скука: литературная история состояния души», скука, представленная в виде «банальной эмоции, которая может упростить наш мир», подразумевает «такое положение вещей, при котором человеку отводится всё больше значения и все меньше власти».

Если вы ищете некоторые практические способы разнообразить чересчур утомительные занятия, кое-какие идеи на этот счет можно найти в исследованиях скуки. Они могут быть особенно полезными в отношении феномена скуки в учебных заведениях. По результатам опроса, проведенного среди студентов американских колледжей в 2012 году, более 90% респондентов во время занятий пользовались смартфонами или другими устройствами, а 55% объяснили это тем, что им было скучно. В статье 2016 года было установлено, что для большинства американцев активность, связанная с наибольшим количеством скуки, является учеба. (С наименьшим — спорт или другая физическая активность.) По результатам исследований, проведенных Сэнди Манн и Эндрю Робинсоном в Англии, среди наиболее скучных учебных занятий были уроки информатики, в то время как наименее скучными были старомодные дискуссии в группах. Манн в книге «Наука о скуке» делает важные замечания о двух занятиях, которые помогают меньше скучать во время учёбы — прослушивание музыки и рисование каракулей. По ее словам, каракули (которые также работают на утомительных совещаниях) — это «на самом деле очень умная стратегия мозга, которая помогает нам получить именно тот необходимый уровень дополнительной стимуляции, чтобы не скучать, но который позволяет нам держать ухо востро и следить за происходящим вокруг». Учебная скука может быть и связана с возрастом: исследования, в рамках которых скука изучалась на протяжении всей жизни, показали, что для большинства людей она достигает своего пика в позднем подростковом возрасте, затем начинает падать и достигает минимума у людей возраста 50 лет, и немного поднимается после этого (возможно, удручающе, потому что люди становятся более социально изолированными или более когнитивно неполноценными).

В книге «Вон из моей головы» уделяется значительное внимание вопросу о том, что нас как живых существ заставляет делать скука. В последние годы стало модным поощрять скуку как стимул к творчеству и рекомендовать больше ее всем людям, но в особенности детям. Например, такой совет можно найти в книге Мануш Зомороди 2017 года «Разреши себе скучать. Неожиданный источник продуктивности и новых идей».

Данкерт и Иствуд разрушили это предложение-мечту. Они утверждают, что эмпирических доказательств того, что скука порождает креативность, не так уж и много. Одно из исследований показало, что когда людям становится скучно в лаборатории (чтение чисел вслух из телефонной книги было здесь выбрано как средство для утомления), они с большей вероятностью преуспевали в стандартном задании, которое психологи используют для оценки креативности, когда испытуемым нужно придумать как можно больше применений для пары пластиковых стаканчиков. Довольно слабые аргументы. Когда люди желают, чтобы нам всем было скучно чаще, или утверждают, что у детей слишком много занятий и развлечений, они скорее всего подразумевают, что было бы здорово иметь больше свободного времени, в идеале не связанного с электронными устройствами, чтобы позволить разуму витать в облаках или погрузиться в задумчивость — и такого рода мечтания вовсе не скучны.

Как и некоторые другие исследователи, которых я читала, Данкерт и Иствуд не могут не сослаться на несколько сенсационных историй, которые якобы иллюстрируют ужасающие последствия чувства скуки. В них люди, совершившие какое-то чудовищное преступление, утверждают, что они сделали это потому, что им было скучно. Но эти истории не проливают свет на феномен в целом. Скука является вероятным источником некоторых более распространенных социальных проблем. Вийнанд Ван Тилбург и Эрик Игу поддерживают теорию, согласно которой скука возникает в связи с отсутствием смысла. Они провели исследования, демонстрирующие, что скука усиливает у людей чувство групповой принадлежности и их пренебрежительное отношение к «аутсайдерам», а также укрепляет политические взгляды. Но Данкерт и Иствуд вскользь говорят о том, что скука не является ни хорошей, ни плохой, ни про- или антисоциальной. Она больше похоже на тревожный сигнал, который призывает человека сделать что-нибудь интересное, чтобы его устранить. Отправитесь ли вы на свалку, чтобы разгромить свою машину, или станете волонтером в столовой для бездомных, зависит от вас.

Они делают столь же умеренное и общепринятое замечание, когда погружаются в рассуждения о том, может ли скука усиливаться на современной стадии развития позднего капитализма. Неужели нам стало скучнее с тех пор, как потребительские технологии стали появляться повсеместно, и у нас начались проблемы с концентрацией внимания? Неужели мы теперь в меньшей степени способны переносить ощущение скуки, когда все меньшее количество людей оказываются в классически скучных ситуациях — в очереди или в приемной врача — без смартфона и всех его приложений? Исследование, опубликованное в 2014 году и позднее проведенное повторно, показало, насколько трудно людям сидеть в комнате в одиночестве и просто размышлять, даже в течение 15 минут. Две трети мужчин и четверть женщин предпочли бы ударить себя током вместо того, чтобы вообще ничего не делать, даже несмотря на то, что им было позволено проверить заранее, каково это — получить удар током, и большинство из них сказали, что заплатят деньги, чтобы не испытывать это снова. (Когда эксперимент проводился дома, треть участников признались, что жульничали, украдкой, глядя в свой мобильный телефон или слушая музыку.) Интересно, если бы исследование проводилось в прошлом, до того, как мы так редко оставались в одиночестве без наших устройств, испытуемые так же быстро решились бы получить удар током? Эрин Уэстгейт, которая была одним из авторов исследования, развила более глубокий интерес к тому, как можно побудить людей наслаждаться мыслительным процессом, что показалось мне крайне сложной задачей. Но Уэстгейт сказала, что ее исследования показали, что это возможно — например, можно побудить людей планировать то, о чем они будут думать в случае, если они окажутся в одиночестве.

Поскольку, по мнению Данкерта и Иствуда, скука во многом является вопросом недостатка внимания, всё, что препятствует концентрации, и всё, что заставляет нас быть только частично вовлеченными, как правило, только усиливает это чувство. «Другими словами, технологии не имеют себе равных по своей способности привлекать и удерживать наше внимание, — пишут они, — и кажется вполне реальным, что наша способность сознательно контролировать наше внимание просто может ослабеть в связи с недостаточным использованием этого навыка». Однако они также говорят, что нет каких-либо долгосрочных исследований, которые могли бы сказать нам, скучают ли люди сейчас в большей или меньшей степени, чем раньше. В опросе Института Гэллапа 1969 года, на который они ссылаются, поразительные 50% опрошенных отметили, что их жизнь была «рутинной или даже довольно скучной». Их жизнь, а не рабочий день. К сожалению, при последующих опросах этот вопрос не задавался.

В исследовании, в котором изучались эмоциональные реакции на карантин в Италии, люди называли скуку вторым по значению негативным аспектом самоизоляции. Отсутствие свободы было для них более отрицательным фактором, чем нехватка свежего воздуха. В мартовской статье Washington Post исследователи скуки проанализировали положительные стороны пандемии. Станет ли скука вопреки ожиданиям возможностью для творческой перезагрузки или же она станет обыденностью, а ее новый «спутник», карантинная усталость, приведет к рискованному, саморазрушительному или антисоциальному поведению? Уэстгейт, которая самостоятельно начала онлайн-исследование фиксированного состояния скуки и реакции людей на нее во время карантина, сказала мне, что она думала, что пандемия COVID-19 действительно является чем-то вроде естественного эксперимента. Обычно люди находятся в состоянии скуки около получаса в день, так что было трудно застать их врасплох, но сейчас это может быть проще.

Если же скука возникает при отсутствии смысла, то ограничения, которые накладывает на нас пандемия, могут и не казаться скучными. (Вызывающие тревогу, эмоционально истощающие, сопряженные с неопределенностью, да.) Если сейчас вы ведете более ограниченный образ жизни, по крайней мере, вы, вероятно, делаете это с целью не допустить распространение вируса и спасти жизни людей. И то небольшое количество доброты, которое мы проявляем по отношению к людям, с которыми оказались под одной крышей и которое они проявляют по отношению к нам, имеет определенное значение для них.

Но есть и нечто успокаивающее и человечное в отстаивании своего права жаловаться на скуку в тяжелые времена, что по сути является неумолимой тоской по обыкновенной яркости и разнообразию жизни. В своей книге Франческа Уэйд приводит цитату историка Эйлин Пауэр 1939 года: «О! Чтоб эта проклятая война закончилась. Скука, сопряженная с ней, невероятна. Мой разум был задут, как свеча. Я не что иное, как воплощение ворчания, как и все остальные». Но иногда именно ворчание сохраняет нам жизнь.

По материалам The New Yorker
Автор: Маргарет Талбот 
Иллюстрация: Джефф Макфетридж

Переводили: Елена Константинова, Эмма Ягмурова
Редактировала: Анастасия Железнякова

История кофеина и капитализма может оказаться настоящей драмой

«Какой была бы жизнь без кофе?» — вопрошал король Франции Людовик XV. И тут же добавлял: «А какой она стала из-за него?» Сложно подобрать более подходящие слова, описывающие отношения человека и кофе: это своего рода катехизис нашего времени. С одной стороны, кофе — чуть ли не единственная вещь по утрам, которую с нетерпением ждет сонный человек — и которая дает ему хотя бы иллюзию подзарядки и нового начала (что есть жизнь без кофе?). С другой — неизменно наступает момент, когда заряд бодрости куда-то ускользает и оставляет нас наедине с мрачной реальностью (какой стала жизнь из-за кофе?). Большинство из нас не представляет свою жизнь без кофе, хотя культура этого напитка в современной истории возникла только пару десятилетий назад.

Развитие кофе как культуры можно проследить по творчеству несравненного сценариста и комика Ларри Дэвида и его коллег. В ситкоме «Сайнфелд», созданном Ларри Дэвидом и Джерри Сайнфелдом в 1989 году, кофе был лишь напитком, а точнее — невнятной темной жидкостью, которая вполне могла быть и чаем (кстати, у Пола Райзера есть забавное выступление, в котором он называет чай жалким подобием кофе). Затем появился сериал «Друзья», в котором герои частенько собирались в «Центральной кофейне», но не столько ради самого напитка, который готовился в ужасной кофеварке, сколько ради общения. И вот, уже к 2020 году сюжет целого сезона сериала «Умерь свой энтузиазм» разворачивается вокруг противостояния двух кофеен: Mocha Joe’s и Latte Larry’s, открытой главным героем Ларри в отместку за нанесенное ему оскорбление. В сериале довольно подробно описываются особые сорта кофе, и зритель привыкает к мысли, что на самом деле речь идет о целой культуре с собственной драматичной историей, а не просто о терпимом на вкус напитке с кофеином.

Об этом говорят и цифры: Джонатан Моррис в своей недавно вышедшей книге «Кофе: глобальная история» отмечает, что в 1989 году количество кофеен в США исчислялось сотнями, а к 2013 году — уже десятками тысяч, причем в большинстве случаев речь идет о Starbucks. В 1988 году итальянские предприятия по обжарке кофейных зерен экспортировали 12 миллионов килограммов эспрессо, а в 2015 году этот показатель составил уже 70 миллионов. Неудивительно, что за ростом культуры кофе последовал и бум литературы о нем: он происходил волнами, как и развитие любого нового жанра. Сначала появились заметки поклонников этого напитка — «маленького зернышка, изменившего мир» — о потреблении кофе и рецептах его приготовления. Примечательно, что представители кофейной культуры переняли лексику ценителей вина, особенно в том, что касается региона происхождения. Затем настало время одержимых фанатов, которые отказывались от нормальной жизни ради постижения тайн любимого напитка. За ней, наконец, последовала морализаторская литература, рассказывающая о скрытых аспектах кофейной зависимости.

Самой захватывающей книгой, превращающей историю кофе в приключенческий роман, заслуженно считается «Дьявольская чашка» Стюарта Ли Аллена. Этот труд фактически стоит у истоков создания школы ценителей кофе. С гастрономической страстью Энтони Бурдена и искрометностью С.Дж.Перельмана Аллен описывает свое паломничество по святым кофейным местам, от Турции до Эфиопии, и общается с самыми разными людьми: от смотрителя дома-музея Рембо в Хараре до человека, способного изготовить кофе из обжаренных листьев. В поисках истоков появления кофеен Аллен наполняет свой рассказ деталями, к примеру: «Каждый пытался отговорить меня ехать на ночном поезде из Коньи в Стамбул. Мне сказали, что он идет в два раза дольше, чем автобус (нонсенс), что это небезопасно (бред) и что там настолько жарко, что однажды одежда пассажиров загорелась (а вот это уже правда)». Книга также насыщена интересными антропологическими подробностями:

В культуре Оромо (западная Эфиопия) сходство кофейных зерен с женскими гениталиями породило церемонию с сексуальным подтекстом бун-калле […] После очистки бобов от кожуры их погружают в горячее масло и мешают специальной палкой, называемой даннаба (что означает «пенис»)… Во время помешивания читается молитва, пока зерна с громким хлопком не лопаются от жары. Этот звук сравнивают с криками, которые звучат в момент появления на свет ребенка, или с криком умирающего.

Несмотря на всю причудливость и местами излишнее количество деталей, книга успешно доносит до читателя главную информацию о кофе. Он бывает двух сортов: благородная арабика и более простая в выращивании робуста. Кофе лучше всего чувствует себя в гористой местности и, подобно виноградникам, способен приживаться в неблагоприятной среде каменистых и вулканических почв на склонах гор. Кофе пережил свой расцвет в исламских странах в Средневековье в качестве замены алкоголя, а затем проник из Турции в западные страны, где кофейня стала обителью просвещения, а в далекой Исландии — и вовсе приобрела священное значение. Через всю книгу красной нитью тянется простая идея Аллена: каждый жаждет кофе. И, хотя порой это желание доходит до абсурда, оно само по себе хорошо. Жаждать что-то — значит жить.

Впрочем, повеселились и хватит. Вскоре пришло время коррективной и морализаторской литературы. Книга Августина Сэджвика «Coffeeland: One Man’s Dark Empire and the Making of Our Favorite Drug» рассказывает нам историю, не сильно отличающуюся от повествований о колумбийском кокаине и нарко-терроризме. По мнению автора, кофе — это лишь очередной продукт капитализма, производимый благодаря рабству и впариваемый акулами бизнеса податливому пролетариату. Американцы под давлением маркетинга и псевдонаучной пропаганды увеличивают потребление кофе, в то время как нищие крестьяне на кофейных плантациях Сальвадора умирают от ужасных условий труда. Северная и Центральная Америки стали «кофелэндом», разделившись на крестьянство, производящее наркотик, и потребляющий его пролетариат.

Главная идея подобной литературы проста: культура кофе, способствовавшая европейскому Просвещению, досталась нам ценой эксплуатации человеческого труда. На это, к примеру, указывает Энтони Уайлд в своей книге «Кофе: темная история». Даже почитатель кофе Стюарт Аллен не скрывает: выращивание и сбор кофейных зерен — это тяжкий и неблагодарный труд. В нашем сознании четко разделены охота и земледелие, и если вокруг первого еще витает романтический ореол погони, то в массовом сельском хозяйстве нет ничего хорошего, какой бы ценной ни была его продукция. «Георгики» Вергилия — пропагандистская поэма, восхваляющая сельское хозяйство — показывает, как скромность, аскетизм и рутина безрадостной жизни фермера держат на своих плечах всю цивилизацию. Однако массивная система эксплуатации простирается далеко за пределы сельского хозяйства, о чем подробно рассказывает Сэджвик и упоминает Уайлд. Похожую историю рассказал и Сидни Минц в своей знаковой монографии 1985 года «Сладости и власть». Как сказал шекспировский герцог, «сладость — это источник горя»; «а горе — это источник сладости», — отвечает ему Минц. Сахар, подсластивший жизнь европейцев, отравил жизни людей, занимавшихся его производством.

Труд Сэджвика чрезвычайно подробен и обширен: он повествует о политической истории США, не говоря уже об истории американского завтрака. В основном же внимание автора сконцентрировано на истории Сальвадора, где в начале 20 века под руководством талантливого эмигранта из Великобритании по имени Джеймс Хилл производство кофе начало приобретать промышленные масштабы. Хилл, родившийся в двадцатых годах 19 века в Манчестере, на родине британской индустриальной революции, фактически ввел крепостное право для сальвадорских крестьян. Осознав, что в существовавших тогда экономических реалиях деньги мало что значили для них, Хилл «использовал натуральное вознаграждение, чтобы привлечь людей» к работе на него: «он предлагал дополнительную половину дневного рациона, тортилью или бобы за выполнение заданий. Дополнительные рационы также выдавались на завтрак: это стимулировало работников приходить раньше 6 утра, поскольку ровно в это время заканчивалась выдача еды и начиналась работа». Хилл эксплуатировал труд сальвадорцев с одержимостью Фицкарральдо (главный герой одноименного фильма, одержимый идеей построить оперный театр в родном городе — прим. Newочём). Он не привлекал к работе на плантациях детей, но использовал их в качестве посыльных, обращаясь с ними как с заложниками: их благополучие зависело от хорошей работы их родителей. Пожилые же люди выполняли роль шпионов и должны были сообщать о бездельниках среди крестьян.

Сэджвик признает, что эта программа была не столь всеобъемлющей, как могло показаться. Так как индустрия выращивания кофе развивалась семимильными шагами, крестьяне могли уйти на соседнюю плантацию с лучшими условиями. Но, учитывая склонность капитализма подавлять конкуренцию — правда, известная Джону Кеннету Гэлбрейту и Карлу Марксу, — кофе перешел в ведение олигархии. В итоге под покровительством сложной программы американских инвестиций на кофейных плантациях Сальвадора стали доминировать легендарные «четырнадцать семей». Когда в 1932 году в стране началось крестьянское восстание под предводительством коммуниста Фарабундо Марти, их подавляли тысячами, а лидеров, включая Марти, казнили без суда и следствия. (Группа партизан под именем Марти пятьдесят лет спустя подорвала центральноамериканскую политику Рональда Рейгана).

Оригинальность и масштаб работы Сэджвика заключаются в том, что он последовательно рассматривает динамику отношений между производителем и потребителем — крестьянином из Центральной Америки и пролетарием из Америки Северной — не просто как связь между эксплуатируемыми и эксплуатирующими, а как промышленную созависимость двух классов, оба из которых обслуживаются капитализмом. Целью производства кофе как продукта капитализма, по мнению Сэджвика, было «лишение возможности потребления непродуктивной пищи — образа жизни, который превращался в наличные». Американские рабочие были вынуждены пить кофе, так как крестьяне из Средней Америки были вынуждены его производить. Кофейное лобби покупало научные исследования, призванные продать американским промышленникам идею о том, что кофеин является идеальным средством повышения производительности труда. Один из производителей предлагал кофе бесплатно, потому что, согласно одному из отраслевых рекламных материалов, гарантировал, что рабочие будут оставаться в пиковой форме, сохраняя «утреннюю производительность» весь день. Если вера — опиум для народа, то кофе — это его стимулятор. Сэджвик предполагает, что ищущие прибыли боссы умышленно пристрастили американских рабочих к кофейным напиткам — история, напоминающая о распространении опиоидов наркоиндустрией в те же массы, но уже столетие спустя.

Несомненно, Сэджвик понимает, что реальная история кофеина и экономики капитализма намного сложнее. Известные «рационализаторы» промышленного труда, в том числе Фредерик У. Тейлор, считали, что потребление кофе больше отвлекает, чем заряжает энергией. Тейлор, с его подходом к человеческой физиологии, встал на сторону критиковавших кофе создателей сухого завтрака Джона Харви Келлога и К. У. Поста. Сэджвик предполагает, что тогда производителями кофе велась чересчур навязчивая пропаганда. При этом, как и многие радикальные историки, Сэджвик страстно любит детали — но ему не хватает иронии. В то время обычные люди смотрели рекламу с такой же легкостью, как и академические историки. Никто, услышав, что некий Chock Full o’Nuts — это «кофе, посланный нам небесами», никогда бы не поверил, что это действительно так.

Подход Сэджвика может показаться очень либеральным, но факты свидетельствуют о том, что социалистические модели производства едва ли могли «очеловечить» спрос на сельскохозяйственный труд. Проблема, как выясняется, заключается в порабощении монокультуры планетарного масштаба. Растиражированное сельское хозяйство — вот он, первородный порок современности. Как подчеркивается в истории кофе в изложении Морриса, после победы над США Вьетнам стал одним из главных государств-поставщиков, собирающим огромные урожаи дешевой робусты: сначала для стран-сателлитов СССР в Восточной Европе, а затем и для мирового рынка. Страной-поставщиком, где процветал крестьянский труд и происходила чудовищная деградация экосистем высокогорных кофейных плантаций страны. Чем бы это ни было, речь явно не шла о торжестве капитализма.

Сэджвик, следуя традиции протестной литературы, в большей степени черпает вдохновение в трудах Уильяма Блейка, нежели Маркса: он видит человечество прикованным к беговой дорожке послушания, ведущей к забвению. Его книга наполнена ностальгическими проблесками грез о древней Центральной Америке — раем до Колумба и Хилла, — а где-то на горизонте видится новый порядок, в котором «продовольственный суверенитет» возникает как «прямой упрек устройству современного мира […] тормозя международную кофейную экономику, отрезав главный механизм связи между людьми, которые работают с кофе, и теми, кто его потребляет». Общины в сельских районах Сальвадора оставят в покое, чтобы они наконец занялись «сбором диких фруктов, выращиванием помидоров и ежевики, кукурузы и бобов, разведением цыплят, охотой и рыбалкой, приготовлением пищи с семьей, кормлением детей, общением с соседями, встречами с друзьями, и приемами пищи в любое время, когда им этого захочется».

Более сбалансированный и не столь радикально критический взгляд на кофе предлагает в своей аудиокниге «Кофеин» Майкл Поллан. В отличие от пылкого энтузиазма, которым была пронизана его последняя книга «Как изменить свое мышление», на этот раз он демонстрирует неоднозначное отношение к «волшебным зернам». Признавая благотворное воздействие кофе на продолжительность жизни и его удивительный целебный эффект, Поллан в то же время на собственном примере рассказывает, как борьба с зависимостью от кофе может стать шагом на пути к самопознанию: оказывается, именно кофе заставлял его просыпаться по утрам и садиться за работу. Поллан говорит о кофе как о чудотворном энергетическом наркотике — кокаине для простых трудяг — но, в то время как другие преимущественно воспринимали европейские кофейни как семена Просвещения, он, как и Сэджвик, фокусируется на том, как кофе регламентирует наш распорядок дня. Поллан утверждает, что, несмотря на его пользу, кофе нарушает режим сна. Человек, впавший в зависимость от кофе — будь он принц или нищий — должен решить для себя, может ли сон принести больше пользы, чем разрушающий его кофеин.

Фанатам кофе надеяться особо не на что. Приходится снова обратиться к трудам Стюарта Ли Аллена: хотя они не столь полемичны, в них можно найти рациональное зерно. Это древняя практика получения удовольствия, понимаемая как нечто, что мы бесконечно отвоевываем у боли — или, по словам Святого Августина, у первородного греха. В конечном счете, большинство удовольствий связаны с чьей-то болью — или возможностью, что кому-то придется ее испытать. Секс исторически был опасен для жизни из-за связанных с ним болезней, жестокого обращения, а для женщин — еще и из-за высокого риска рождения ребенка. Целью хорошей жизни должно быть не осуждение удовольствий, а минимизация боли. При некоторых занятиях боль кажется настолько нормальной, что мы уже не можем получать удовольствие: в их числе можно назвать корриду, бокс, фуа-гра и футбол. В остальном же мы верим, что нам удастся продолжить получать удовольствие и облегчить страдания.

На самом деле, усилия по «очеловечиванию» культуры выращивания кофе в Сальвадоре продолжаются, и, хотя, казалось бы, успех в основном достигается на периферии, именно из таких мелочей обычно и рождается победа. Сертификация цепи поставок Rainforest Alliance, сертификация «bird-friendly» и прочие подтверждающие документы — не просто украшение на этикетке, когда речь заходит о защите окружающей среды. Несколько кооперативов в Сальвадоре при поддержке энергичных активистов организации Equal Exchange — пионера честной розничной торговли кофе — сейчас производят хороший кофе в гуманных условиях, а лучшие из них поощряют производство большого зерна пакамары, гибрида, из которого получается уникальный «маслянистый» кофе.

Сама жизнь предполагает вовлеченность в жестокость этого мира — этому нас учит и буддизм, и христианство, а выбор отшельника удалиться от мира соблазнов и достижений, как показывает практика, способствует разрушению гуманистического общества, а не его укреплению. Лучший способ удовлетворить аппетит покупателя и увеличить благосостояние производителя — поднять цены, сделать удовольствие дороже. Но одно дело просить людей платить больше за выращенную говядину или выросший в тени кофе, и совсем другое — сказать, что полученное ими удовольствие на самом деле не удовольствие, а ядовитый продукт коварного заговора. Второе вряд ли будет способствовать проведению социальных реформ.

Кофе был, пожалуй, первым бесхитростным символом интернационализма. В семнадцатом веке население Исландии открыло для себя кофейные бобы и вполне счастливо к ним пристрастилось. Какую бы книгу про кофе вы ни взяли в руки — вне зависимости от ее тона — в ней обязательно будут упоминаться какие-нибудь события из всемирной истории. Чему бы нас ни учил нынешний кризис, ясно одно: самодостаточность никогда не станет панацеей от страданий. Никто из нас не самодостаточен, потому что никто из нас не является в полной мере самим собой — и то, что верно для каждого из нас, верно и для нации. Неважно, считаете ли вы кофе идеальным рекреационным наркотиком, который можно принимать, сидя в стамбульской кальянной или в эфиопском ресторанчике, или видите его как темную историю эксплуатации от сальвадорской плантации до сборочного конвейера в Детройте — вы неумолимо втянуты во всемирную историю. На нашей тесной планете невозможно не поддерживать политику злостных продавцов и их бесконечное соревнование за прибыль. То, что происходит в одном месте, моментально отзывается в другом. Летучая мышь может заразить панголина (ящер из отряда плацентарных млекопитающих — прим. Newочём) в Ухане — и мир никогда не будет прежним. Ни одно кафе не является самостоятельным островом, который может существовать без оглядки на окружающий мир, и ни один латте не может продаваться только «У Ларри». Это урок, который стоит запомнить. 

По материалам The New Yorker
Автор: Адам Гопник
Иллюстрация: Илья Мильштайн

Переводили: Вера Баскова, Екатерина Егина
Редактировала: Софья Фальковская

Чтобы обосновать свою отраслевую самостоятельность, психиатрии пришлось обследовать саму себя, среди прочего ответив на фундаментальный вопрос о том, что считать психическим расстройством. 

Современная медицина похожа на квест по поиску патогенеза — биологической причины заболевания. После определения патогенеза — от греческого pathos (страдание) и genesis (происхождение) — можно поставить диагноз и назначить подходящее лечение. В ранние годы эпидемии СПИДа выдвигалось очень много версий о причинах заболевания: от токсичности приема наркотиков во время секса до аллергической реакции на сперму. Только обнаружение вируса иммунодефицита человека положило конец домыслам и позволило диагностировать болезнь с помощью анализа крови и предоставить противовирусные лекарства для защиты иммунитета.

Порой патогенез болезни поражает. Когда я был студентом-медиком, меня учили, что язва желудка часто вызвана стрессом; лечение включало постельный режим и успокаивающую диету, богатую молочными продуктами. Гипотеза о причине в бактериальной инфекции казалась просто бредом. Считалось, что бактерии не могут существовать в кислой среде желудка. Однако в 1982 году австралийские ученые (впоследствии получившие Нобелевскую премию за свою работу) предположили, что бактерия Helicobacter pylori является причиной большинства язв. Хоть эта гипотеза и встретила всеобщее презрение, экспериментальные данные постепенно переубедили общественность. Сегодня язву лечат антибиотиками.

Но как быть, когда патогенез трудноразличим? Этот вопрос терзает психиатрию уже полтора века. В книге Mind Fixers («Те, кто чинит рассудок») Анна Харрингтон, профессор истории науки в Гарварде, проследила, как «труден для психиатрии поиск природы психических заболеваний», искусно выделив развитие парадигм, которых [в разное время] придерживались нейробиологи, психиатры и психологи, а также пациенты и правозащитники.

Ее повествование начинается в конце 19 века, когда ученые искали причины психических заболеваний в головном мозге. Исследования ничего не дали, и это создало раскол в области. Некоторые психиатры искали небиологические причины, в том числе психоаналитические. Другие же с удвоенной силой разрабатывали биологический подход и, как пишет Харрингтон, «создавали все большую мешанину из теорий и исследований, многие из которых сейчас выглядят одновременно необдуманными и неосторожными». Этот раскол заметен и сегодня.

История [психиатрии] для Харрингтон — это последовательность маятниковых движений. Почти всю книгу превозносимые прежде открытия разочаровывают, одни догмы сменяются другими, лекарства лоббируются в угоду коммерческим интересам фармацевтической индустрии, а реальный вред причиняется пациентам и близким. Становится очевидно, что в отсутствие патогенеза на основное лечение и причины болезни влияют исторические и культурные сдвиги. Отмечая колебания наших представлений о собственном разуме, Харрингтон по сути рассказывает историю 20 века в целом.

В 1885 году Boston Medical and Surgical Journal отметил «резкий рост душевнобольных за последнее десятилетие». Психиатрические больницы, построенные в начале века, оказались переполнены пациентами. Харрингтон отмечает, что психиатрические больницы могли «искусственно увеличивать число пациентов», хотя рост количества душевнобольных мог быть вызван и с распространением сифилиса. То, что сейчас известно как поздняя стадия этого заболевания, тогда называлось «прогрессивным параличом». У пациентов развивались деменция и обширные галлюцинации, а походка становилась шаткой. К концу столетия у каждого пятого пациента психиатрических больниц наблюдался прогрессивный паралич.

Связь этого состояния с сифилисом подтвердилась в 1897 году и, как пишет Харрингтон, «психиатрия обнаружила конкретную биологическую причину распространенного психического заболевания». Открытие было сделано неврологом Ричардом фон Краффтом-Эбингом (сегодня он известен своей книгой о сексуальных «извращениях» под названием «Половая психопатия») и его ассистентом Джозефом Адольфом Хиршлем. Они провели эксперимент с уже известным фактом: сифилисом можно заболеть только один раз. Исследователи использовали гной из нарывов инфицированных и вводили его пациентам с прогрессивным параличом. Затем они проверили гипотезу заражения испытуемых. Все заразившиеся пациенты до этого точно были здоровы. Среди больных прогрессивным параличом же сифилисом не заразилось ни одного человека, и исследователи пришли к решению, что заболевание возникало в результате предыдущего заражения сифилисом.

Столь очевидное подтверждение биологической причины оказалось весомым. «Если это случилось однажды, то может повториться», — пишет Харрингтон. Но работа с сифилисом привела к тупику. Нейробиологи того времени ничего не знали о химии мозга и по большей части фокусировались на том, что можно было наблюдать при вскрытии, тогда как многие психические болезни не влияли на ткань головного мозга. Харрингтон облекает эти выводы в декартову форму дуализма души и тела: «Анатомы мозга пришли к такому провалу из-за своей сосредоточенности исключительно на мозге в ущерб разуму».

В то же время неврологи Пьер Жане и Зигмунд Фрейд изучали истерию — состояние, которое влияло и на разум, и на тело, но не оставляло следов в мозговых тканях, а среди симптомов которого были скачки настроения, тремор, кататония и конвульсии. Оба специалиста учились у Жана-Мартина Шарко, убежденного, что истерия возникает как от травматичного опыта, так и от физиологических причин. Жане утверждал, что пациенты «отделяют» воспоминания о травмирующем событии, и те проявляются в физических симптомах. Он считал, что гипноз помогает добраться до таких воспоминаний и обнаружить причину болезни пациента. Фрейд был уверен, что травматические воспоминания подавляются и отправляются в бессознательное. Он разработал метод интервью для перевода их в сознание, толковал сны, и заявлял, что все неврозы возникают из-за подавления «сексуальных впечатлений». 

Фрейд отмечал: «Все написанные мной истории болезни следует читать как маленькие рассказы, и в этом, как может показаться, им недостает серьезного отпечатка научности». Он оправдывал свой подход неэффективностью других методов и заявлял, что есть «тонкая интимная связь между историями переживаний пациента и симптомами болезни». Многие неврологи, вынужденные удовлетворять спрос на откровенность в лечении, отказались от анатомии и приняли психотерапию.

Тем не менее вскоре вскрылась ограниченность такого подхода. В период Первой мировой войны вернувшиеся из окопов мужчины без видимых повреждений испытывали близкие к истерии симптомы. Конечно, все они не могли испытывать неврозы из-за подавленных сексуальных переживаний. Британский терапевт Чарльз Майерс выдвинул термин «контузия», предположив физиологическую причину: повреждение нервной системы взрывной волной после ударов артиллерии. Но и это объяснение не было достаточным, поскольку среди пострадавших присутствовали и такие солдаты, которые не были в окопах и не подвергались воздействию взрывов.

Харрингтон высоко оценивает вклад врачей, наметивших средний курс. Швед Адольф Майер, в 1910 году ставший первым директором психиатрической клиники Джонса Хопкинса, выступил в поддержку подхода, который он назвал «психобиологическим», или психиатрией «здравого смысла», и который заключался в сборе данных без следования догме. В то же время в Европе Эйген Блейлер, известный тем, что ввел понятие «шизофрении», выступил с похожей теорией, чем вызвал гнев Фрейда. В 1911 году Блейлер покинул Международную ассоциацию психоаналитиков. «Правила вроде „кто не с нами, те против нас‟ или „все или ничего‟ необходимы для религиозных сообществ и полезны политическим партиям. Для науки же я нахожу все это опасным», — написал он в своем заявлении об уходе.

С течением лет разрыв между биологическим и психоаналитическим лагерями только увеличивался. Развитие бактериологии позволило первым поддержать гипотезу, что микробы в кишечнике, во рту или в носовых пазухах могут вырабатывать токсичные для мозга вещества и поражать его. Харрингтон пишет, что лечение шизофрении включало «удаление зубов, аппендиксов, яичников, тестикул, толстой кишки и много чего еще». 

Наиболее печально известным хирургическим вмешательством середины двадцатого века стала лоботомия. Появившись в тридцатых годах благодаря Эгашу Монишу (его работа позже получила Нобелевскую премию), трансорбитальная лоботомия достигла ужасающего апогея, когда в Америке ее популяризовал Уолтер Фримен. Лечение заключалось в рассечении соединений префронтальной коры с помощью похожего на ледоруб инструмента, вставляющегося через глазницы. Фриман пересек страну — эту поездку он назвал Operation Icepick («Операция „Ледоруб‟» — прим. Newочём) — и пропагандировал свой метод в государственных психиатрических больницах.

Для аналитического же лагеря решающим фактором вновь оказались события в мире. Послевоенный период, названный Уистеном Х. Оденом «Эпохой беспокойства», был омрачен страхом перед мощью ядерного оружия, гонкой вооружений во время Холодной войны и вероятностью проникновения в общество коммунистических шпионов. В 1948 году президент Гарри Трумэн на ежегодной встрече Американской психиатрической ассоциации заявил: «Главной предпосылкой мира, высшей ценностью в разуме и сердцах всех нас должно стать душевное равновесие. Психическое здоровье в самом широком смысле, позволяющее здраво мыслить каждому гражданину».

Таким образом, американские неофрейдисты сменили основную причину психических заболеваний с секса на беспокойство. Вместо фрейдистских аналогий они обратили свое внимание на динамику внутри семьи, и особенно на потребность в эмоциональной безопасности в детстве. Вина по большей части легла на плечи матерей: чрезмерная забота с их стороны мешала нормальному развитию ребенка и стала, по мнению авторитетных американских психиатров, «самой серьезной опасностью» в борьбе с коммунизмом. В условиях вседозволенности же вырастали несовершеннолетние преступники; сын, задушенный материнской лаской, мог стать гомосексуальным; сдержанную «мать-холодильник» (refrigerator mother — прим. Newочём) винили в развитии у ребенка симптомов, которые сейчас диагностируются как аутизм. 

В 1963 году Бетти Фридан в книге «Загадка женственности» осудила фрейдистскую манеру вешать все грехи на мать. «Внезапно выяснилось, что мать можно обвинить практически в чем угодно. В каждой истории с проблемным ребенком… обязательно отыщется виноватая мать». Ее позицию очень быстро подхватила феминистская группа из Сан-Франциско «Красные чулки» (Redstockings — прим. Newочём). Ее участницы, психотерапевтки, раздавали своим коллегам из Американской психологической ассоциации брошюры, которые гласили: «Мать — это не враг номер один. Начинайте искать настоящего врага».

Феминизм провел лишь одну из нескольких масштабных атак на психиатрию, в ходе которых эту отрасль называли инструментом общественного контроля. В 1961 году появились еще три влиятельных критика. Ирвин Гоффман в своей работе «Узилища» сравнивал психиатрические больницы с тюрьмами и концентрационными лагерями, местами, где «узники» лишены личной свободы. Мишель Фуко, говоря об истории психиатрии в книге «Безумие и цивилизация», описывает душевно больных как дискриминируемую группу, а медицинские учреждения — как инструменты для подавления сопротивления. Томас Сас в «Мифе душевной болезни» утверждал, что психиатрические диагнозы слишком расплывчаты и не соответствуют медицинским критериям. Неправильно называть людей больными, если они, как указывал Сас, на деле «утратили дееспособность в ходе жизни» — то есть просто не справились с превратностями судьбы. 

К началу семидесятых такая критика встречалась уже повсеместно. Активисты создали Фронт освобождения безумных, Проект по освобождению пациентов в психиатрии и Сеть против психиатрического насилия. Психиатрия, говорили активисты, вешала на людей ярлыки безумцев, чтобы лишить свободы. 

Сомнения в научности психиатрии заставили профессиональное сообщество пересмотреть свой взгляд на то, что можно считать психиатрическим заболеванием, а что — нет. Гомосексуальность, например, считалась болезнью еще со времен Крафта-Эбинга. Но в 1972 году на ежегодном собрании Американской психиатрической ассоциации прошла панельная дискуссия под названием «Психиатрия: друг или враг для гомосексуальных людей». Один из участников, надев маску и парик, а также изменив голос с помощью специального устройства, произнес: «Я гомосексуал. И я психиатр. Как и большинство людей в этой комнате, я член Американской психиатрической ассоциации, и горжусь этим». Он рассказал об эмоциональных страданиях, которые приносит сложившееся в обществе отношение к людям с нетрадиционной ориентацией и призвал принять «ту малую часть человеческого, которую называют гомосексуальностью». Ему аплодировали стоя. 

Гомосексуальность была по-прежнему обозначена как заболевание в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, однако многие психиатры придерживались других взглядов на этот счет. Роберт Спитцер, известный психиатр и один из главных составителей руководства, разработал критерии, по которым сейчас определяется психическое заболевание: «Для того, чтобы поведение человека могло считаться психическим расстройством, оно должно регулярно сопровождаться субъективными переживаниями и/или генерализованной неспособностью функционировать в обществе». Спитцер указал, что многие гомосексуальные люди не страдают от регулярных переживаний (кроме вызванных стигмой и дискриминацией в обществе) и прекрасно функционируют в обществе. В 1973 году Американская психиатрическая ассоциация убрала гомосексуальность из руководства. 

Сегодня один из шести американцев принимает тот или иной психотропный препарат. Лекарственный период длится в психиатрии уже более 60 лет и обязан своим зарождением биологическому подходу. Он начался в 1930-х годах, когда опыты на крысах показали, что параноидальное поведение обусловлено высокими уровнями дофамина в мозге. Догадка о том, что биохимия мозга может привести к психическому заболеванию заставила исследователей искать химические нарушения в организме человека и способы их исправить. 

В 1954 году Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов впервые одобрило лекарство для лечения душевного расстройства. Это был нейролептик хлорпромазин (в продажу он поступил под торговым названием торазин). Фармацевтические компании активно его продвигали, утверждая, что лекарство станет химическим решением биологической проблемы. В одном из рекламных материалов говорилось, что торазин «сократит или совсем ликвидирует необходимость принудительных ограничений и изоляции; улучшит душевное состояние больных; ускорит выписку пациентов; уменьшит вред, причиняемый личному и больничному имуществу». В 1964 году на этот препарат выписали 50 миллионов рецептов. Доход производителя лекарства — фармацевтической компании Smith, Kline & French — за 15 лет вырос в восемь раз. 

Затем пришло время седативных средств. Одобренный в 1955 году мепробамат (торговые названия — милтаун и экванил) расхваливали как «таблетку спокойствия» и «эмоциональный аспирин». За год он стал самым продаваемым лекарством в Штатах, а концу 1950-х каждый третий рецепт в Америке выписывался на мепробамат. В 1963 году появился его аналог, валиум, который за год стал самым продаваемым лекарством в стране и сохранял этот статус до 1982 года. 

Одним из первых лекарств от депрессии стал элавил, появившийся в 1961 году. Препарат позволял стимулировать выработку норэпинефрина — связанного с адреналином нейромедиатора. Его продвижение на рынке вновь было внушительным. Харрингтон вспоминает «Симпозиум в стиле блюз» — промо-пластинку, в работе над которой поучаствовали Дюк Эллингтон, Луи Армстронг и Арти Шоу. На деньги компании Merck её выпустила студия RCA Victor, и большая часть экземпляров была разослана врачам. На вкладыше к пластинке были перечислены преимущества лекарства. 

Затем внимание переключилось с норэпинефрина на нейромедиаторы серотонина, и в 1988 году появился прозак, за которым последовали и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). GlaxoSmithKline использовала очень приятные образы для рекламы своего паксила: «Чтобы испечь торт, вам понадобится определенное количество муки, сахара и разрыхлителя. Так и вашему мозгу нужен правильный химический баланс».

Несмотря на поразительный успех прозака и других СИОЗС, никому не удавалось экспериментально подтвердить, что химический дисбаланс был причиной душевных расстройств. Более того, находились доказательства, противоречащие этому утверждению. После клинических испытаний начались споры о том, что воздействие антидепрессантов не сильно превосходит эффект плацебо. СИОЗС действительно повышает выработку серотонина, однако у людей с депрессией дефицита серотонина не наблюдалось. Кроме того, в какой-то момент психофармакология застряла на месте. Харрингтон приводит слова известного психиатра Стивена Хаймана, который заявил, что «за прошедшие 40 лет не было создано ни одного таргетно действующего препарата и ни одного действительно стоящего терапевтического механизма». Это не означает, однако, что уже вышедшие препараты неэффективны. Но некоторые препараты подходят одним пациентам и не подходят другим; кому-то от лекарства становится лучше, а кто-то не чувствует никаких изменений. Для психиатров назначение подходящего лечения — и наука, и искусство одновременно. 

Книга Харрингтон заканчивается на грустной ноте. В Америке последнее десятилетие XX века назвали Десятилетием мозга. Однако в 2010 году глава Национального института психиатрии заметил, что никакого прорыва в показателях излечения от психических заболеваний инициатива не принесла. Пора уже заканчивать с хвастовством и признать, что есть то, чего мы пока не знаем, призывает Харрингтон. 

Хотя психиатрия пока не установила причину возникновения большинства психических заболеваний, необходимо помнить, что лекарства эффективны в очень многих случаях. В конце концов, то, что я выяснил о стрессе и язве желудка не было совсем уж бесполезно, хоть сейчас и известно, что одно не приводит к другому, а только усугубляет симптомы. Даже в тех случаях, когда причина возникновения заболевания была ясна, успешному излечению способствовали и другие факторы. Без открытия ВИЧ у нас бы не было антиретровирусных лекарств, однако остановить распространение заболевания удалось с помощью таких простых методов, как сексуальное просвещение, а также распространение бесплатных шприцев и презервативов. 

Поиск причин возникновения психических заболеваний продолжается. Возможно, генетический анализ поможет однажды установить причины возникновения шизофрении, но, даже если существующие сейчас теории подтвердятся, на разработку подходящей терапии уйдут годы. Благодаря возросшему интересу к микробиомам возобновились исследования кишечных бактерий. Есть вероятность, что бактериальный дисбаланс влияет на выработку дофамина и других нейромедиаторов, тем самым вызывая депрессию. В то же время Эдвард Буллмор, заведующий кафедры психиатрии в Кембриджском университете, утверждает, что психические заболевания связаны с работой иммунной системы. В своей книге «Воспаленный разум» он ссылается на эпидемиологические данные: у взрослых, которые перенесли в детстве воспалительные заболевания, часто диагностировали депрессию. К ней также склонны люди с воспалительными аутоиммунными заболеваниями типа ревматоидного артрита.

Пока еще сложно сказать, есть ли в этих гипотезах ключ к разгадке возникновения психических заболеваний. И важно, чтобы мы не рассчитывали, что ключ будет всего один. Разумнее надеяться на совокупный эффект от исследований. Очень многим людям удалось помочь за это время, а стигматизация тяжелых психических заболеваний и эпизодических проявлений депрессии серьезно сократилась. Практикующие психиатры и их потенциальные пациенты теперь гораздо больше, чем раньше, знают о разнообразии методов лечения. Помимо лекарственной терапии и психотерапии появились и другие подходы, например, когнитивно-поведенческая терапия, которую активно продвигал в 1970-х психиатр Аарон Бек. Он считал, что пациенты, страдающие депрессией, часто считали себя ничтожными и бесполезными, и можно «отучить» их так думать о себе. В эксперименте 1977 года эффект от когнитивно-поведенческой терапии оказался сильнее, чем от одного из лучших антидепрессантов того времени. Нейробиология позволяет доказать, что когнитивно-поведенческая терапия вызывает нейрональные изменения в мозгу (точно так же, как изучение нового языка или игра на музыкальном инструменте). Возможно, новые знания о мозге, которые мы получим в будущем, позволят нам преодолеть очевидную пропасть между разумом и телом. 

В конце 1990-х я, онколог, лечил 50-летнюю пациентку от метастатической меланомы. Она распространилась с ее плеча на шею и лимфоузлы под мышкой. Хирург удалил ту часть опухоли, которую смог, и отправил пациентку ко мне, потому что я раньше проводил клинические исследования с интерфероном. Интерферон — натуральный белок, который наше тело выделяет, когда иммунная система реагирует на инфекцию. Сначала его считали панацеей от всех видов рака, однако затем выяснилось, что интерферон помог пациентам с метастатической меланомой лишь в 20% случаев. При этом для лечения требовались большие дозы интерферона, что иногда вызывало серьезные побочные эффекты, и депрессию в том числе. 

Моя пациентка была бездетной вдовой. «Мои ученики — мои дети», — говорила она. Она не могла преподавать и скучала по эмоциям, которые давала ей школа. Она рассказывала мне, что ей тревожно и она плохо спит; она знала, что лекарство может не сработать и при этом ей будет от него плохо. В прошлом у нее уже была депрессия, и перед тем, как начать курс интерферона, я отправил ее на консультацию к психиатру, который работал с пациентами онкологического отделения. Этому ироничному доктору с седеющей бородой только исполнилось 60: его сотрудники говорили, что он напоминает им Фрейда. Но, в отличии от Фрейда, он не был таким категоричным. В лечении своих пациентов он прибегал к лекарствам, психотерапии, гипнозу и методикам релаксации, часто сочетая разные способы.

Это был прагматичный, эмпирический подход, желание найти то, что подошло бы каждому конкретному пациенту. Меня восхищала его скромность, и я отмечал, что психиатрия не сильно отличалась от онкологии, где, несмотря на все большее понимание причин возникновения рака, невозможно было точно определить, поможет пациенту лечение или вызовет сильнейшие побочные эффекты. В каком-то смысле все, что мы с коллегой делали для своих пациентов, сводилось к биологии. Слова могли повлиять на химические медиаторы и нейронные связи в мозгу точно так же, как лекарства или электрошоковая терапия. Мы до сих пор не понимаем, как именно это работает. Но мы знаем, что все эти методы изначально основаны на надежде — чувстве, которое лечит само по себе. 

По материалам The New Yorker
Автор: Джером Групман

Переводили: Екатерина Егина и Екатерина Кузнецова
Редактировал: Сергей Разумов

Дебютный триллер Дэна Мэллори, пишущего под псевдонимом А. Дж. Финн, возглавил список бестселлеров New York Times. Его собственная жизнь полна еще более странных сюжетных поворотов.

Бывший редактор Дэн Мэллори, ставший писателем — высокий, приятный и умный. Его роман «Женщина в окне», опубликованный под слегка избитым псевдонимом А. Дж. Финн, стал главным психологическим триллером прошлого года. Как и в романах «Исчезнувшая» Гиллиан Флинн (2012) и «Девушка в поезде» Полы Хокинс (2015), каждый из которых был продан миллионными тиражами, в книге Мэллори, вышедшей в январе 2018 года, есть ненадежная рассказчица, убийство и возможный психопат.

Мэллори продал права на публикацию в сделке на две книги за $2 млн. Он посвятил роман мужчине, которого он обозначил как экс-бойфренда, и заручился аннотацией Стивена Кинга: «Это одна из тех книг, от которых невозможно оторваться». О Мэллори написали в New York Times, а в нашем издании была опубликована рецензия. Критик Washington Post заявил, что проза Мэллори «нас ласкает». Книга попала в список бестселлеров сразу на первое место — такого не случалось с дебютными романами уже 12 лет. Экранизацию с Эми Адамс и Гэри Олдманом в главных ролях сняли в Нью-Йорке прошлой осенью. Мэллори сказал, что вторая его книга, скорее всего, выйдет в начале 2020 года и, как он надеется, совпадет по дате с церемонией вручения наград «Оскар», где будут чествовать фильм по «Женщине в окне». Права на перевод были проданы более чем в 40 стран.

Мэллори может быть приятным собеседником. Джонатан Карп, издатель Simon & Schuster, вспоминал, что Мэллори на заре своей карьеры в книжном мире Нью-Йорка был «очаровательным, потрясающим» и «писал великолепные имейлы». Тесс Герритсен, писательница детективов, познакомилась с Мэллори более 10 лет назад, когда он был ассистентом редакции; она помнит его как «очаровательного молодого человека», который составлял лучшие краткие описания книг. Крейг Рейн, британский поэт и академик, сказал, что Мэллори был «очаровательным и талантливым» магистрантом в Оксфорде, где изучал романы Патрисии Хайсмит о Томе Рипли — очаровательном и блестящем самозванце.

39-летний Мэллори живет в Челси, Нью-Йорк. Он провел большую часть прошлого года путешествуя (Испания, Болгария, Эстония), раздавая интервью и участвуя в панельных дискуссиях. Он неустанно повторял занятные остроумные замечания о своей любви к Альфреду Хичкоку и французским бульдогам. Когда он внезапно посетил встречу блогеров в Сан-Паулу, его приветствовали визгами, как поп-звезду.

Одним сентябрьским вечером в Крайстчерче, Новая Зеландия, Мэллори сидел с гостями литературного фестиваля в баре отеля, где они остановились. Том Скотт, редакционный карикатурист и сценарист, был поражен самоуверенностью Мэллори, которая напомнила ему о летчике-испытателе Чаке Йегере в исполнении Сэма Шепарда в «Парнях что надо». «На нем было что-то типа куртки-бомбера, — сказал Скотт слегка поддразнивающим тоном. — Неимоверно приятный парень. Он сел и закинул ногу на подлокотник кресла, непринужденно покачивал ей, а через пару минут отметил, что это его роман стал бестселлером года во всем мире». Мэллори упомянул, что ему заплатили миллион долларов за права на киноадаптацию «Женщины в окне». Скотт отмечает:«Он наслаждался успехом. Как будто аутсайдер любуется тем, чего он достиг».

Мэллори и Скотт позже появились на одном фестивальном мероприятии, которое приняло форму дружеских дебатов между двумя командами. Публика была шумной; Скотт вспоминает, что когда наступала очередь Мэллори, настроение аудитории менялось. Он сказал, что сейчас немного «отойдет от сценария» и поделится кое-чем личным — такое, как понял Скотт, происходило впервые. Однажды, сказал Мэллори, чтобы облегчить депрессию, он подвергался электрошоковой терапии, на которую он ходил трижды в неделю, месяц или два. Она «сработала», заметил он, добавив: «Я очень благодарен». Он сообщил, что до сих пор раз в год подвергается этой процедуре. «Каждый был уверен, что он говорит правду», — вспоминает Скотт. В аудитории стояла «атмосфера сочувствия».

Мэллори часто упоминал электрошок ранее. Но в тех случаях он причислял его к видам лечения, которые он находил неудовлетворительными. Это было в период между 2001, когда он выпустился из Университета Дьюка, и 2015 годами, когда ему диагностировали биполярное расстройство II типа и ему полегчало от медикаментозного лечения. На мероприятии в библиотеке в Сентенниале, Колорадо, состоявшемся вскоре после выхода книги, он сказал: «Я прибегал к гипнозу, электрошоку, лечению кетамином и шоппинг-терапии».

То выступление Мэллори, как и дюжина других, было полно остроумного самоуничижения. (Один из посетителей спросил, не думал ли он о карьере стендап-комика.) Но основным посылом Мэллори оставалась идея о том, что хотя депрессия и заставила его плохо думать о самом себе, он все равно достиг колоссального успеха. «Я преуспел по обе стороны Атлантики. Я как Адель!». Первым романом он завоевал огромную читательскую аудиторию, и этим он выполнил увещевание Э. М. Форстера в «Говардс Энде»: «Только наладьте контакт». Мэллори описал себя как человека дисциплинированного и сострадательного.

Мэллори также объяснил, что ему пришлось принять тот факт, что он привлекателен — или «наполовину в форме, если смотреть наполовину невооруженным глазом». Так ему сказала его «принимающая семья» во время путешествия в Китай. На выступлении двумя неделя позже он повторил шутку, только в этот раз она была о семье японцев.

Вряд ли это можно назвать скандалом. Мэллори делал свои первые шаги в качестве публичной фигуры. Большинство живо реагировало на историю, это работа писателя — манипулировать аудиторией.

Но в Колорадо Мэллори пошел дальше. Он сказал, что когда он работал в импринте издательства Little, Brown в Лондоне в период между 2009 и 2012 годами триллер «Зов кукушки», предложенный Джоан Роулинг под псевдонимом, был опубликован по его рекомендации.

Он упомянул, что преподавал в Оксфордском университете, где получил докторскую степень. «У вас с этим проблемы?» — добавил он смеясь. 

У Мэллори нет докторской степени Оксфордского университета. И хотя он мог читать рукопись Роулинг, она не была опубликована из-за его рекомендации. (И он никогда не «работал» с Тиной Фей в Little, Brown, вопреки его официальной биографии; представитель актрисы сказал, что «он не выступал в качестве какого бы то ни было редактора в работе над книгой Тины».)

Более того, согласно свидетельствам многих знакомых, Мэллори неоднократно выдавал себя за того, кем он не является, и дурачил людей, рассказывая фальшивые истории о болезнях и смерти. Задолго до того, как стать профессиональным писателем, Мэллори пробовал писать готические рассказы, очевидно созданные с целью привлечь внимание, развить писательские навыки или объяснить собственные неудачи. «Деньги и власть были для него важны, — вспоминает его бывший коллега из издательского бизнеса. — Но ему были важны и драма, и сочувствие окружающих». 

В 2001 году британский писатель Джеффри Арчер сел в тюрьму на 2 года, осужденный за лжесвидетельство и препятствование правосудию. Никто не обвинил Дэна Мэллори в нарушении закона или лжи под присягой, но его поведение поразило многих своей предумышленностью и чрезмерностью. По словам коллеги, Мэллори был «умен и осторожен» в своих «безжалостных» выдумках: «Если было что-то, чего он хотел, и была возможность поставить себя так, чтобы это получить, он так и поступал. Если какая-либо история могла ему помочь, он ее рассказывал». Это не кажется формой речи, типичным нахальством или игрой в Набокова; но это и не выглядит как поведение больного биполярным расстройством. 

В ходе аукциона 2016 года на «Женщину в окне» участникам было раскрыто реальное имя автора. После этого многие издательства выбыли. Этот момент отразил сложное отношение к Мэллори в индустрии, которое никогда не было публичным, но это не помешало ему разбогатеть: издательство William Morrow, в то время работодатель Мэллори, продолжало делать ставки и купило книгу. 

К тому времени Мэллори уже 10 лет работал в издательском деле, в Нью-Йорке и Лондоне, и до многих людей из профессии доходили слухи о нем, в том числе о том, что он покидал свои места работы при специфических обстоятельствах. Несколько бывших коллег Мэллори, давших интервью для этой статьи, вспоминают, как сильно он их нервировал. «Он эксплуатировал очень милых людей», — сообщил сослуживец из Лондона. Коллега из William Morrow рассказал друзьям: «У нас в офисе есть парень, который изображает из себя „Талантливого мистера Рипли“». В 2013 году Софи Ханна, известная британская детективщица, в том числе написавшая авторизованное продолжение серии детективов Агаты Кристи, была одним из авторов Мэллори; она с недоверием отнеслась к его рассказам о тяжелой болезни.

Недавно я позвонил старшему редактору нью-йоркского издательства, чтобы обсудить, как ему работалось с Мэллори. «Боже, — засмеялся он. — Я знал, что услышу этот вопрос. Только не знал, от кого — от вас или от ФБР». 

20 лет Крейг Рейн преподавал английскую литературу в Нью Колледже Оксфордского университета, пока не вышел на пенсию в 2010 году. Каждую весну он читал заявки принятых в докторантуру Оксфорда студентов, которые хотели быть прикрепленными к Нью Колледжу. Примерно 10 лет назад Рейн читал эссе Дэна Мэллори, который собирался исследовать гомоэротизм в произведениях Патрисии Хайсмит. Заявка Мэллори содержала непривычно расширенное личное заявление.

В телефонном разговоре несколько месяцев назад Рейн назвал эссе выдающимся примером прозы, описывающим невыносимые семейные страдания. Мэллори пытался объяснить, почему несколько лет назад его успеваемость в Оксфорде в качестве магистра была хорошей, но не блестящей. Его занятия были сорваны из-за поездок в Штаты, где он ухаживал за матерью, больной раком груди. Рейн вспоминает: «У него был брат с психическим расстройством, к тому же больной муковисцидозом. Он умер, когда Дэн за ним ухаживал. Он заботился обо всей семье. Вскоре умерла и мать». Согласно Рейну, Мэллори рассказывал о том, как его мать отвергла идею страданий без жалоб. Он читал ей отрывок из «Маленьких женщин», в котором Бет умирает, с кротким стоицизмом перенося муки; чтобы его мать «могла насмехаться над этим». «В какой-то момент, когда Дэн ухаживал за ней, у него выявили опухоль мозга, о которой он не сказал матери, потому что думал, что это расстроит ее. И, очевидно, опухоль исчезла. Потом мать умерла. А брат уже умер». 

Рейн восхищался эссе, потому что «оно было трогательным, но без преувеличений — оно было написано спокойно». Рейн давно работает редактором литературного журнала Areté, и он не только помог Мэллори получить место в колледже, но и пригласил его расширить эссе для публикации. «Он работал над ним пару месяцев. А потом сказал, что все же не может этого сделать». Мэллори пояснил, что его мать была достаточно закрытым человеком и, возможно, она бы не хотела, чтобы он публиковал это. Вместо этого он написал рецензию на сборник эссе поэта Джеффри Хилла. 

Памела Мэллори, мать Дэна, кажется, и правда не любит публичность: у нее закрытый профиль в Instagram. Я видел ее через несколько недель после разговора с Рейном, она отказалась давать интервью. По крайней мере часть года она живет в большом доме в Амагансетте, недалеко от Девонского яхт-клуба, где в прошлом году состоялся праздничный обед в честь Мэллори. (В Instagram он как-то опубликовал видео с экстерьером клуба с подписью: «Первое правило яхт-клуба: никому не рассказывать о яхт-клубе».) В 2013 году в загородном клубе в Шарлотт, Северная Каролина, Памела Мэллори присутствовала на свадебном приеме своего младшего сына Джона, которого все называют Джейком и который тогда работал в Wells Fargo. На свадьбе они с Дэном танцевали. В этом году Памела и другие члены семьи были сфотографированы на выступлении Дэна в университете Квинс в Шарлотт. Дэн рассказывал о предстоящей рекламной поездке с матерью в Новую Зеландию. «Только один из нас вернется живым, — пошутил он. — Она очень энергичная». 

Я сообщил Рейну, что мать Мэллори не умерла. Последовала пауза, затем он произнес: «Если она жива, то он солгал». Рейн подчеркнул, что принял эссе Мэллори за правду, и спросил: «А отец жив? Исходя из того, что я читал, я почти на 100% уверен, что он умер». Джон Мэллори-старший, некогда исполнительный директор Bank of America в Шарлотт, также присутствовал на мероприятии в Университете Квинса. Они с Памелой женаты более сорока лет.

Дэн Мэллори отказался давать интервью для этой статьи. Он родился в 1979 году в семье, которую он назвал «очень, очень протестантской», хотя его родители получили католическое образование и он описал себя как «не по годам развитого католика» в детстве. Его дед по материнской линии, Джон Бартон Пур, был председателем и руководителем холдинга R.K.O. General, которому принадлежали ТВ-каналы и радиостанции. По всей видимости, Мэллори упоминал Пура, когда написал в студенческой газете Университета Дьюка о том, как в возрасте девяти лет «сломал крышку печатной машинки деда об оголенный пенис». И далее: «Когда я смотрел на свой покрасневший член, прижатый к слоновой кости, точно змейка в „Рики-Тики-Тави“, я тут же испугался, что уже никогда не смогу помочиться».

У Дэна и Джейка Мэллори есть две сестры, Хоуп и Элизабет. Когда Дэну было девять или около того, семья переехала из Гарден Сити, Лонг-Айленд, в Виргинию, а затем в Шарлотт, где он учился в частной школе Charlotte Latin. Лето они проводили в Амагансетте. Иногда в интервью Мэллори шутит, что был непопулярным в подростковые годы, но его одноклассник Мэтт Клауд сообщил мне в имейле, что «Дэн лучше всех» и что он «изумительно сыграл» в школьной постановке пьесы «Мышьяк и старые кружева».

В 1999 году, в конце второго курса, Мэллори опубликовал в дьюкской Chronicle статью, в которой силился описать события, произошедшие несколькими годами раньше, когда ему было 17. Он написал, что жил в неполной семье. Статья, озаглавленная «Возьми все от страданий», начиналась так:

Из полутемного угла палаты я наблюдал за ней. Она, сжавшись под простыней, не столько приходила в себя после операции, а скорее погрузилась в вечерние грезы. На ее пустом лице не было и следа той первозданной мрачности, которая так часто царит в больницах; на ее бледной коже можно было различить обнадеживающие намеки на румянец; и с каждым легким вдохом ее грудь медленно, но ободряюще поднималась к небу. Моя, напротив, так яростно трепетала, что я приготовился к остановке сердца. Я не знаю, заметила ли она меня, когда я смотрел вниз, размышляя о несправедливо разговорном звучании слова «лампэктомия» или какой-то первобытный материнский инстинкт предупредил ее о моем присутствии, но грубым, рваным голосом она выдохнула мое имя: «Дэн».

Мать заставила его «писать во все эти свои колледжи и упомянуть, что у его матери рак». Мэллори подчинился: «Я едва ли чувствую, что извлекал выгоду из трагедии — скорее, я просто делал лимонад из пресловутых лимонов. В заявлениях для колледжей я, словно одна из сестер Бронте, с размахом и трагично описывал тревожную темноту спальни, где моя мать, шатаясь от ударных доз химиотерапии, лежала целыми днями в позе эмбриона».

Эта стратегия не сработала с Принстоном. В статье Мэллори вспоминает, как он писал Фреду Харгадону, декану по приему. «Вы бессердечный ублюдок, — начиналось письмо. — Вы что, Сталин наших дней, раз отказываете человеку в моем положении? Не то чтобы я когда-либо всерьез думал о том, чтобы удостоить ваше богом забытое учреждение своим присутствием — вам бы очень повезло — но тем не менее я рад, что не буду посещать университет, администраторы которого предпочитают игнорировать онкологические заболевания; возможно, если бы я последовал примеру вашего ценного студента Лайла Менендеса и убил свою мать, все могло быть по-другому».

В конце статьи Мэллори увещевал читателей: «Пусть страдания стоят того. Когда луч надежды неуловим, когда ничего нельзя поделать, ничто так не помогает, как работа в собственных интересах».

Я узнал, что в какой-то период подростковой жизни Мэллори у его матери был рак. Но эссе похоже на план манипуляций, которые позже были применены к Крейгу Рейну и другим: вдохновляя на жалость и помощь в карьере, сохранять беззаботную мину.

Летом 1999 года Мэллори стажировался в New Line Cinema в Нью-Йорке. Позже в Chronicle он утверждал, что «коротал» лето, «совершенствуя» сценарий фильма ужасов «Пункт назначения» Джеймса Вонга. «Нам нужен такой парень, как ты, чтобы довести все до ума», — так ему сказали. Вонг сообщил, что Мэллори не работал над сценарием.

Мэллори провел первый курс за границей, в Оксфорде, и этот опыт «изменил отношение к жизни», — сказал он Duke Today в 2001 году. «Я открыл для себя британскую молодежную культуру, ходил в клубы… Я узнал, что веселиться — это нормально». В то время как он опубликовал письмо в студенческом издании Университета Дьюка TowerView, описывая встречу с потенциальным грабителем, который спросил его: «Хочешь, чтобы я выстрелил в твой гребаный рот?» Мэллори остроумно ответил, и испуганный грабитель «побежал по какому-то переулку, чтобы обдумать, почему плохо угрожать другим людям, особенно настойчивым американцам, которые сомневаются, что у него есть оружие».

До Оксфорда Мэллори был замкнутым — Джеффри Уэст, который преподавал Мэллори актерское мастерство в Университете Дьюка и дал ему роль в постановке «Аркадии» Тома Стоппарда, сказал, что тогда он был «неуклюжим, долговязым мальчиком». После Оксфорда Мэллори стал смелее. Мэри Кармайкл, однокурсница из Дьюка и его редактор в TowerView, сказала, что теперь Мэллори скорее врывался бы в комнату. В статье Chronicle говорилось, что «быть в центре внимания — радость для Мэллори». Он поставил пьесы, которые были хорошо приняты, и стал кинокритиком Chronicle. По его мнению, Мэтт Дэймон с треском провалился как звезда «Талантливого мистера Рипли».

В 2001 году Мэллори произносил речь от лица студентов на церемонии вручения дипломов в Университете Дьюка. Как и в своей статье о раке, он привел аргументы в пользу безрассудства, продемонстрировав его. Он назвал себя «романистом» и сказал, что не получил стипендию Родса только потому, что был слишком откровенен в интервью: когда его спросили, что его смешит, он ответил «Моя собака», а не что-то более изысканное. Он рассказал, как попал в дипломную программу факультета английского языка Университета Дьюка, несмотря на то, что не выполнил квалификационную работу. Он сравнил свое упрямое «отношение» к этому вопросу с борьбой за гражданские права. «В колледже я отточил свою личность, как прекрасное копье, и мог использовать свой характер так же, как и свой интеллект».

Повествование в «Женщине в окне» строится от лица Анны Фокс, женщины средних лет, которая страдает агорафобией, живет одна в гарлемском особняке и считает, что стала свидетелем насильственного акта, произошедшего в гостиной соседа. В начале 2018 года, когда Мэллори начал продвигать роман, он иногда говорил, что тоже «страдал от» агорафобии. Позже он сказал, что этого с ним никогда не случалось.

В январе прошлого года Мэллори давал интервью авторам онлайн-радио-шоу «Thrill Seekers». Писатель Алекс Долан спросил, почему он выбрал Гарлем местом действия романа. Мэллори ответил, что, описывая дом Анны, он имел в виду городской дом друга семьи, у которого он останавливался, когда стажировался в Нью-Йорке. После недолгих колебаний Мэллори поделился забавной историей: однажды он случайно заперся в ванной на первом этаже дома. Когда его в конце концов спас хозяин, он провел взаперти «22 часа и 10 минут». 

«Вау!» — воскликнул Долан. «Возможно, это и способствовало моему увлечению агорафобией», — ответил Мэллори. «Пришлось взять себя в руки, чтобы, скажем, не вышибать дверь?»

Мэллори, придерживаясь версии про 22 часа и 10 минут, сказал, что оторвал от стены латунное кольцо для полотенца, расправил его в трубу и «просверлил что-то типа отверстия прямо над дверной ручкой». Он продолжил: «В конце концов я все-таки выбрался с его помощью, но к этому моменту мои пальцы были в крови, я орал матом. В этот момент, конечно же, вошел отец семейства!» После того как Долан спросил его, не ел ли он зубную пасту, Мэллори сменил тему разговора на Хичкока.

В последующих интервью Мэллори больше не вспоминал об этом случае. Но диалог дает представление о соблазнах и рисках гиперболизации: даже под незначительным давлением преувеличение может стать еще более преувеличенным. Оратору, делающему ставку на преимущество, а не точность, подобная выдумка может вскружить голову — и даже может заставить отправить на тот свет члена семьи по болезни. Недавно мне рассказали о двух бывших коллегах Мэллори по издательству, которые позвонили ему после того, как он не пришел на встречу. Мэллори сказал, что он дома, ухаживает за чьей-то собакой. Совещание продолжилось в форме телефонной конференции. Мэллори то и дело кричал: «Нет! Лежать!» Повесив трубку, коллеги переглянулись. «Не было же никакой собаки? — Не было».

С 2002 по 2004 год Мэллори учился в магистратуре Оксфордского университета. Он изучал литературу 20 века и написал работу по детективной литературе. Изучающий творчество Йейтса профессор Джон Келли, который преподавал у Мэллори, отзывался о своем студенте так: «У него были очень сложные и творческие эссе. Однажды я сказал ему: „Написано немного витиевато“. Мне всегда казалось, что это замечательный недостаток, если это можно считать таковым — постоянно не только искать точное выражение, как он это делал, но и находить ему применение в тексте. И его письма были такими же; они всегда были очень забавными». Крис Пэррис-Лэмб, нью-йоркский литературный агент, также впечатленный имейлами Мэллори, однажды предложил ему написать сборник юмористических эссе в стиле Дэвида Седариса.

Как вспомнил Келли, к концу двухлетнего обучения Мэллори часто ездил в Штаты для решения серьезных медицинских вопросов. Келли не знал подробностей болезни Мэллори. «Мы говорили об этом в общих чертах. Я никогда не давил на него». Келли также понял, что мать Мэллори была смертельно больна. «Увы, она умерла», — сказал Келли, добавив, что он уважал «самообладание» Мэллори.

Мэллори получил степень магистра в 2004 году и переехал в Нью-Йорк. Он претендовал на должность помощника Линды Марроу, редакционного директора Ballantine, импринта издательства Random House, известного коммерчески успешной фантастикой. В интервью он сказал, что полюбил женскую беллетристику благодаря тому, что читал ее со своей матерью, когда та была тяжело больна раком. Позже он сказал, что у него самого когда-то был рак мозга.

Мэллори получил работу. Он произвел впечатление на Тесс Герритсен и других своим умением писать тексты; он добавил отличное послесловие к перепечатке «С любовью насмерть, Дун», первого романа Рут Ренделл. Адам Корн, бывший в то время ассистентом в Random House, много видел Мэллори в обществе, и сказал мне, что тот был «хорошим парнем, прекрасным собеседником, очень информированным» и уже «серьезно настроенным стать писателем». Другой коллега вспомнил, что Мэллори сразу же «демонстрировал отношение в стиле „я слишком хорош для этой работы“». Книги Ballantine были слишком ширпотребными; роль Мэллори была слишком административной.

Отчаянно желая повышения, Мэллори часто пользовался офисом своего босса поздно ночью и работал за ее компьютером. Несколько раз в 2007 году, после того как он объявил о решении покинуть компанию, чтобы заняться докторантурой в Оксфорде, люди находили пластиковые стаканчики с мочой в офисе Линды Марроу и рядом с ним. Они выглядели как сообщения презрения или как маркировка территории. Мэллори подозревали, но не предъявляли обвинений. После того, как он ушел, подобного больше не находили. (Мэллори через представителя сказал: «Я не был ответственен за это».)

Несколько месяцев спустя, после того как Мэллори переехал в Оксфорд, его бывшие работодатели обнаружили, что кто-то совершал покупки на британском Amazon с корпоративной карты. Когда Мэллори в лоб спросили об этом, он признал, что использовал карту, но настаивал на том, что это была ошибка. Он добавил, что у него случился рецидив рака.

Прошлой весной Мэллори дал интервью журналу о выпускниках Дьюка, в котором сказал, что, как человек «очень сознательный в отношении правил», он нашел представление образа Тома Рипли в пяти романах Патрисии Хайсмит «захватывающим и тревожным в равной степени». Он продолжал: «Когда вы читаете рассказ о Шерлоке Холмсе, вы знаете, что в конце концов невиновные будут искуплены или вознаграждены, виновные будут наказаны, а справедливость восторжествует или восстановится. Хайсмит разрушает все это. С помощью алхимии она убеждает нас болеть за социопатов».

Когда в середине «Женщины в окне» в одной из сцен Анна Фокс думает о другом персонаже «Он может поцеловать меня. Он может убить меня», Мэллори намекает на поворотный момент в «Талантливом мистере Рипли». На итальянской Ривьере Рипли и Дикки Гринлиф, уставший от его компании, нанимают моторную лодку и отправляются в море. В лодке Рипли считает, что он «мог ударить Дикки, прыгнуть на него, поцеловать его или бросить за борт, и никто бы его не увидел». Затем он забивает его до смерти веслом.

В Оксфорде Мэллори сказал, что он «провозгласил» Хайсмит основным научным интересом своей диссертации. Но он, кажется, не опубликовал ни одной научной статьи о Хайсмит, и непонятно, какую часть квалификационной работы он написал. Получение оксфордской докторской степени обычно занимает по крайней мере три или четыре года; в 2009 году, в середине своего второго года, Мэллори уже подписывал электронные письма как «доктор Дэниел Мэллори». Представители университета недавно подтвердили мне, что Мэллори так и не получил степень.

В Оксфорде Мэллори стал сотрудником, занимающимся вопросами благосостояния студентов. В руководстве для студентов Нью-колледжа он бодро представил себя и предложил студентам обращаться к нему с любыми вопросами, даже если «они возникнут, когда идет финал Евровидения». По словам Тесс Герритсен, которая как-то вечером выпивала с ним и другими в Оксфорде, Мэллори упомянул, что он «работает над мистическим романом», действие которого, «возможно, будет происходить здесь».

Мэллори иногда встречался со своим бывшим профессором Джоном Келли, чтобы выпить или поужинать. «Это были очень, очень радостные события», — сказал Келли. Он вспомнил, как Мэллори однажды отклонил приглашение на вечеринку, сказав, что он будет занят в Лондоне по делам организации, связанной с раком. Келли был поражен силой его гражданского духа и скромностью. «Я бы никогда не узнал об этом, если бы он не написал мне: „Я бы с удовольствием, но у меня будет долгий день в Лондоне“». (Когда Келли узнал, что у меня есть некоторые сомнения относительно рассказов Мэллори о раке, он был «поражен».)

В какой-то момент Келли заметил, что Мэллори больше не отвечает на письма, отправленные ему через внутреннюю почтовую систему Оксфорда: он покинул университет. Роберт Дуглас-Фэрхерст, его докторант, недавно сказал: «Мне очень жаль, что болезнь заставила его прервать учебу». Мэллори начал искать работу в издательствах Лондона, называя себя бывшим редактором Ballantine, а не ассистентом. Он утверждал, что у него есть две кандидатские диссертации: его оксфордская диссертация о Хайсмит и работа по исследованию синдрома Мюнхгаузена, написанная им на факультете психологии американского университета. Нет никаких доказательств, что Мэллори когда-либо проводил такие исследования. Бывший коллега вспоминает, как он называл себя «двойным доктором».

К концу 2009 года его наняли редактором среднего звена в Sphere, импринт Little, Brown. В Нью-Йорке новость об этом событии вызвала недоумение: редактор, работавший тогда в Ballantine, вспомнил, что Мэллори «сделал недостаточно», чтобы получить такую должность.

Один из лондонских коллег Мэллори, с которым я долго беседовал, описал книгоиздание как «индустрию с мягкими стандартами — и это гораздо больше применимо к Лондону, чем Нью-Йорку». Стандарты найма в Лондоне улучшились за последнее десятилетие, но когда нанимали Мэллори, «это было гораздо больше похоже на „Мне нравится ваш боевой настрой, работа ваша“, а не „Вы действительно получили докторскую степень в Оксфорде и работали редактором в Ballantine?“»

Мэллори был забавным, начитанным, полным энтузиазма и мог произвести незабываемое первое впечатление за обедом на литературных агентов и авторов. Он говорил почти без остановок. Он начал с восторженной лести — сказав Луизе Пенни, канадской писательнице детективов, что прочитал ее рукопись три раза, один раз «просто для удовольствия» — а затем принялся хвалить себя. Он остроумно высмеивал знакомых и, казалось, всегда сознавал свою физическую привлекательность. Мимоходом он обронил, что был моделью джинсов Guess — «только на подиуме» — или что он появился на обложке русского Vogue. Он упомянул о дружбе с Рикки Мартином.

Такая показуха временами удачно срабатывала. В записи в блоге, опубликованной после подписания контракта с Little, Brown, Пенни восторженно описала Мэллори как бывшего «оксфордского профессора литературы». Говоря о связи между автором и редактором, она добавила: «Это такие интимные отношения, в них должно быть доверие».

Другие находили его поведение отталкивающим, оно казалось неуместным для построения долгосрочных профессиональных отношений. Лондонский коллега сказал: «Он был таким напряжным. Я думал, боже мой, что происходит? Все было очень наигранно и расчетливо». Коллега из Little, Brown, который был первоначально впечатлен Мэллори, сказал: «Он никогда не был скромным». Многие редакторы попадали в неприятности, проигнорировав вопрос продаж и сосредоточившись только на работе с книгами, но «этого, конечно, никогда не случалось с Мэллори». Авторы Little, Brown часто говорили, что их «соблазнил Дэн», а потом «разочаровал», когда он «затягивал с правками или заставлял кого-то другого заниматься ими».

Мэллори, которому тогда только исполнилось 30, сказал коллегам, что ему не терпится добиться успеха. Он нашел друзей в высших эшелонах компании. Приблизившись к власть имущим, он стал очернять сослуживцев. По словам лондонского коллеги, Мэллори запросто мог сказать начальству: «На вас работает кучка тупиц». Другой сотрудник сказал о Мэллори: «Когда ты ему нравишься, то жизнь прекрасна». Но презрение Мэллори к предполагаемым врагам было удручающе острым. «Совершенно не хотелось впасть в немилость», — вспоминал коллега.

Мэллори переехал в квартиру в Шордитче, на востоке Лондона. Его не видели на издательских вечеринках, и один сотрудник задался вопросом, служит ли его экстраверсия на собраниях попыткой скрыть «парализующую робость» и привычку быть одиноким. Во время своего книжного тура Мэллори сказал, что депрессия «омрачила, затмила и очернила» его взрослую жизнь. Его бывший коллега считает, что Мэллори, похоже, боялся, что его больше не будут считать всеобщим любимчиком.

Летом 2010 года Мэллори сообщил Little, Brown, что ему предложил работу их лондонский конкурент. Ему пообещали прибавку зарплате и новую должность. В пресс-релизе о повышении Мэллори описан как «предприимчивый сотрудник и истинный командный игрок».

К тому времени Мэллори распространил среди коллег информацию о том, что у него неоперабельная опухоль мозга. Он пережил ранние этапы рака, но теперь врач сказал, что опухоль убьет его к 40 годам. Казалось, он говорил, что рак — уже выявленный и однозначно смертельный — позволит ему прожить еще почти 10 лет. Это утверждение больше похоже на сглаз домового, чем на прогноз болезни, но Мэллори был убедителен; коллега, который первоначально поддерживал его, недавно сказал, качая головой: «Да, я верил в это».

Некоторые сотрудники плакали, услышав новость. Мэллори сказал людям, что он ищет экспериментальное лечение. Он взял отпуск. Воздушные шары с надписью «Выздоравливай» качались над столом Мэллори в опен-спейсе издательства. Некоторое время он носил бейсболку даже в помещении, которая, как считалось, скрывала потерю волос от химиотерапии. Он объяснил, что до сих пор не рассказал родителям о своем диагнозе, так как они были отчужденными и безразличными. Перед закрытием офиса на Рождество в 2011 году Мэллори сказал, что, поскольку его родители не заинтересованы во встрече с ним, он вместо этого посетит швейцарскую Dignitas, некоммерческую организацию по осуществлению эвтаназии. В Dignitas человек умирает в небольшом доме неподалеку от фабрики, которая производит детали машин; в организации нет традиции показывать это место возможным пациентам. Мэллори сказал, что визит его умиротворил.

Источники сообщили мне, что несколько месяцев спустя Урсула Маккензи, на тот момент генеральный директор Little, Brown, присутствовала на ужине, где рядом с ней сидел генеральный директор издательства, чье предложение о работе привело к повышению Мэллори. Он сказал Маккензи, что никакого предложения не было. (Маккензи отказалась от комментариев, а конкурент не ответил на просьбы дать комментарий.) Когда его напрямую спросили об этом в Little, Brown, Мэллори заявил, что директор лгал в отместку за то, что Мэллори отверг его предложение сексуального характера.

В августе 2012 года Мэллори покинул Little, Brown. Условия его увольнения регулируются договором о неразглашении. Но ясно, что в издательстве ответ Мэллори по поводу предложения работы не сочли убедительным. «И как только все это произошло, каждый задумался, а на самом ли деле он болен?» — высказался некогда поддерживающий Мэллори коллега. Теперь все выглядело сомнительно: «И даже возникали вопросы в духе „Существует ли его семья?“ и „Его точно зовут Дэн Мэллори?“»

Мэллори не был уволен. Этот факт указывает на силу защиты работников в Великобритании — доказать отсутствие предложения о работе трудно — но также, возможно, и на чувство смущения и страха. Перспектива публичного противостояния Мэллори была тревожной: в Little, Brown осознавали риски столкновения с «фантазером, лгущем на каждом шагу», сказал мне сотрудник компании. Другой источник в шутку упомянул «Талантливого мистера Рипли»: «Он мог напасть на меня с топором. Или веслом».

Защищая свою карьеру, Мэллори пользовался преимуществами своих собственных неудач: репутация издательства пострадала бы от обнародования факта, что они наняли, а затем повысили бывалого лжеца. Когда Мэллори покинул компанию, многие из его коллег не слышали о каких-либо неприятностях. Был даже небольшой неловкий ужин в его честь.

За две недели до того, как Мэллори ушел из Little, Brown, было объявлено, что он устроился на работу в Нью-Йорке в качестве исполнительного редактора в William Morrow, импринте HarperCollins. По оценкам специалистов издательства, его начальная зарплата составляла не менее $200 тысяч в год. Той осенью он переехал в квартиру в 60-этажной башне с бассейном в центре города и в офис компании на 53-ей улице.

Его наняла Лиате Стелик, всеми любимая издательница из Morrow. Неясно, дошли ли до нее слухи о ненадежности Мэллори — или, говоря словами бывшего коллеги по Morrow, о том, что «Лондон закончился каким-то кошмаром». Стелик не ответила на просьбу дать комментарии.

В то время как в Лондоне Мэллори иногда казался британской сатирой на американского фанфарона, в Нью-Йорке он вдруг заделался британцем. Он говорил с английским акцентом и использовал слова «блестящий», «чертов» и «Где клозет?» — как выразился один из его коллег, он был «взрослым мужчиной с фальшивым акцентом, о фальшивости которого всем известно». Эта привычка осталась с ним на годы, и в «Женщине в окне» почтальон обозначен как ‘postman’, а не ‘mailman’.

Некоторые редакторы погружаются в текст, другие предпочитают заниматься сделками. Мэллори строго относился к последнему типу и специализировался на поиске уже именитых авторов с международным охватом. До конца 2012 года он подписал Уилбура Смита — некогда гиганта в популярной исторической фантастике.

В какой-то момент той зимой Мэллори перестал появляться в офисе. Это удивило его сослуживцев, которым никто ничего не объяснил.

12 февраля 2013 года некоторые из лондонских коллег получили групповое электронное письмо от Джейка Мэллори, брата Дэна, которого они никогда не встречали. В письме с адреса Gmail Джейк сказал, что завтра Дэн отправляется в больницу для удаления опухоли. Ему предстоит «сложная операция с несколькими факторами высокого риска, включая возможность паралича и/или потерю чувствительности ниже пояса. Но Дэн пережил худшее и отметил, что раз уж он смог пережить просмотр „Реальной любви“, то операция его не пугает». Дэн «рано поужинает сашими, а затем будет читать книгу о собаках, пока не соберется спать, -— писал Джейк. — С Дэном ужасно обращались в детском и подростковом возрасте и до двадцати лет, что сделало его глубоко одиноким человеком, поэтому он не любит/не доверяет многим людям. Пожалуйста, помните о нем».

По всей вероятности, это письмо было адресовано исключительно контактам в Великобритании. На следующий день Джейк отправил имейл знакомым Дэна из издательского мира Нью-Йорка. Он отметил, что Дэну вскоре сделают операцию по удалению опухоли в позвоночнике: «Это не первый (или даже второй) раз, когда Дэн должен был пройти такое лечение, поэтому он знает, что делать, хотя это все еще неприятное и пугающее мероприятие. Он говорит, что с нетерпением ждет, когда ему установят дренаж спинномозговой жидкости, и что это сделает его наполовину человеком, наполовину машиной».

Получатели отвечали сочувственно. Редактор конкурирующего издательства сказал мне: «Я полностью поверил ему. В конце концов, кто мог выдумать такую историю? Я посылал книги и выражал сочувствие». Со временем сообщения Джейка этому редактору стали «язвительными и оптимистичными». Другой корреспондент сказал Джейку, что он пишет так же забавно, как и Дэн.

Манера Джейка писать «и.мейл» была необычной. На следующей неделе Дэн написал агенту Крису Пэррису-Лэмбу: «Хотел поблагодарить вас за замечательный и.мейл моему брату».

Учитывая особенности написания «и.мейл» — и учитывая любовь Дэна к хорошо продуманным остротам и фальсификациям — теперь легко предположить, как выразился один получатель, что «происходило что-то безумное», и что «Джейк» был Дэном. Подобно тому, как Том Рипли писал письма от имени убитого Дикки Гринлифа, Дэн, по-видимому, общался с друзьями вымышленным голосом. (Онлайн-подмены также фигурируют в сюжете «Женщины в окне».)

Джейку Мэллори 35. Он немного ниже Дэна, у него нет того сочетания волевого подбородка и растрепанных волос, который делают его брата похожим на игрока в лакросс. В неделю предполагаемой операции Дэна, когда Джейк якобы был с ним в Нью-Йорке, невеста Джейка опубликовала на Facebook профессиональную «предсвадебную» фотографию пары. На снимке они с Джейком, поженившиеся тем летом, выглядят счастливыми и полными надежды. Джейк Мэллори не ответил на просьбу о комментарии. Дэн Мэллори через пресс-секретаря сообщил, что он «не был автором писем», отправленных «Джейком».

14 февраля 2013 года в сообщении «Джейка» нью-йоркским адресатам была описана ночная операция — необычное время для запланированной процедуры — в неустановленной больнице. «7-часовая операция закончилась сегодня рано утром, — говорится в письме. — Он потерял много крови — больше, чем обычно во время операций на позвоночнике, поэтому потребовалось два переливания. Однако опухоль, похоже, была полностью удалена. Его самые первые слова после пробуждения: „Мне нужна водка“». Мне сказали, что один из получателей послал водку в квартиру Дэна, и его поблагодарил «Джейка», который сообщил, что его брат проснулся достаточно давно, чтобы оценить это жест и передать, что восхищен отправителем.

Чревовещание удалось лишь наполовину. Собственный голос Дэна продолжает вторгаться, и скомканная последовательность событий наводит на мысль о том, что он думал, как бы побыстрее доставить пациента домой и вернуть его к более скудному мифическому повествованию о выносливости и остроумии. Находясь в больнице, Дэн был точкой на карте, выставленной на обозрение посетителей. Отчеты из палаты потребовали бы слишком много реалистичных деталей: медицинские устройства, врачи с именами.

«Джейк» продолжал: «Ему поставили „поясничный дренаж“. Боль, по-видимому, довольно сильная, но он на медикаментах». (Британизм.) «Он не в лучшей форме, но ему удалось попросить врачей оставить опухоль в качестве домашнего животного. Скорее всего, сегодня он вернется домой».

15 февраля «Джейк» написал Пэррис-Лэмбу: «Мы планируем, что он будет отдыхать неделю или около того, единственная проблема — найти достаточно материала для чтения, чтобы его мозг был занят». Неделю спустя Дэн Мэллори, написав со своего электронного адреса, послал Пэррис-Лэмбу сообщение с благодарностью за «очень милый и.мейл», который согрел его «черное сердце». «Сегодня я начинаю отучать себя — сделаю в этом месте паузу на минутку; ты уже давишься со смеху? — от моего милого доброго викодина, так что я наконец-то готов к переписке. Чувствую себя довольно бодрым; рана заживает, и я больше не шатаюсь на ногах. Во всяком случае, в трезвом виде».

Мэллори предложил агенту сходить куда-нибудь выпить или поужинать через неделю или две. В сообщении другому контакту он описал предстоящую поездку в Лондон, для которой собрал вещей немногим больше, чем «побитый молью джемпер». 26 февраля, через 12 дней после семичасовой операции на позвоночнике, Мэллори написал Пэррис-Лэмбу, что он в Нэшвилле по работе.

Через три дня «Джейк» написал еще одно групповое электронное письмо, в котором говорилось, что «аллергическая реакция на новое болеутоляющее» привела Дэна «к шоку и остановке сердца». Он продолжил: «Его вовремя доставили в больницу и сразу же приступили к лечению, и он уже не в интенсивной терапии (но все еще на искусственном дыхании и успокоительных). Хотя мы и не рады произошедшему, это не навсегда, и Дэн теперь может сказать, что он дважды сбежал с того света в течение двух месяцев. Худшее позади, и мы надеемся, что он сможет вернуться в свою квартиру в эти выходные и продолжить жить обычной жизнью. Это испугало бы простого смертного, но не моего брата».

Поздним вечером в конце марта «Джейк» снова написал лондонским контактам. Дэн был «в приличной физической форме», но был расстроен «болезненным потрясением» прошлого года — и электронным письмом, написанным неназванным руководителем из Little, Brown, который, казалось, «подшучивал над ним». Дэн чувствовал себя «совершенно опустошенным» и «уходил в себя, как черепаха в панцирь».

«Джейк» отметил, что «в больнице Дэн работал с подвергшимися насилию детьми и младенцами». На прошлой неделе «Джейк» видел, как Дэн «разговаривал с маленькой девочкой, которой сломали руку», — написал он, добавив: «Моему брату тоже ломали руку, когда он был ребенком». Такое построение фразы словно намекает на родительское насилие. (Тема детской виктимизации, иногда появлявшаяся в электронных письмах «Джейка» лондонским партнерам, не фигурировала в сообщениях для нью-йоркских коллег.) «Джейк» продолжал: «Он записал этой девочке сказку о ежике своим самым красивым почерком, чтобы показать ей, как она может оправиться от негативного опыта. Я хочу, чтобы он сделал то же самое для себя, хотя я понимаю, что он устал постоянно от чего-то оправляться». 

В ту же ночь, когда было отправлен имейл «Джейка», бывшая коллега Мэллори из Little, Brown получила анонимное электронное письмо, в котором ее назвали одной из «самых отвратительных п*зд в издательском бизнесе». Мэллори спросили о письме и сказали, что Little, Brown свяжется с правоохранительными органами, если что-то подобное произойдет снова. Не произошло. (Через пресс-секретаря Мэллори сказал, что он не писал сообщение и «не помнит, чтобы его предупреждали» об этом.) В «Женщине в окне» Анна Фокс просит совета, получив анонимное электронное письмо с угрозами, и ей говорят, что «нет никакого способа отследить учетную запись Gmail».

Неделю спустя, в очевидной попытке перезагрузки, Дэн Мэллори написал свежее групповое электронное письмо под своим именем. Операция прошла «абсолютно успешно». К его позвоночнику была прикреплена металлическая штуковина, так что теперь он был «наполовину человеком, наполовину машиной». Он отметил, что только что посмотрел «Матильду» с родителями.

Когда Мэллори вернулся на работу той весной, спустя несколько недель, он ничего не сказал. Бывший сотрудник Morrow, который восхищается им и все еще имеет только смутное представление о проблемах со здоровьем, сказал мне, что Мэллори «казался таким же, как и раньше». Он не потерял ни веса, ни волос.

После возвращения Мэллори приходил на работу по крайне нерегулярному графику. В отличие от других редакторов он редко посещал планерки по средам. В какой-то момент один из сотрудников начал вести журнал отсутствия Мэллори.

Мэллори купил двухкомнатную квартиру в Челси за $625 тысяч. Он украсил ее изображениями и фигурами собак, рамкой со знаком «Амагансетт» и репродукцией гравюры оксфордского Нью-колледжа 17 века.

Руководители Morrow либо поверили, что история с раком Мэллори была правдой, либо решили жить с тем фактом, что это не так. Объясняя выбор издательством такой роскошной квартиры для Мэллори, бывший коллега сказал, что Дэн был защищен своей любовью к международным сделкам: «Нет ничего более важного, чем крупные авторы». Он продолжил: «Есть такой фильм ужасов, в котором все учителя в школе были заражены инопланетным паразитом. Дети это понимают, и, конечно, им никто не верит. Вот на что это похоже». Он описал «газлайтинг (форма психологического насилия, главная задача которого — заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности — прим. Newочём), ложь и манипуляции» Мэллори на рабочем месте как жестокие, но отметил: «Людям все равно, если это не сексуальное домогательство». Представитель Morrow опубликовал заявление: «Мы не комментируем личную жизнь наших сотрудников или авторов. Дэн был очень ценным и профессиональным редактором, и выход „Женщины в окне“ — стартовавшего с первого места в рейтинге New York Times и лучшего дебютного романа 2018 года — говорит сам за себя».

Знакомый Мэллори недавно сказал, что в издательском деле не так много открытых конфликтов: «Это бизнес, основанный на надежде. Никогда не знаешь, что сработает». В отрасли слухи об электронных письмах «Джейка» были сдержанны — возможно, по усмотрению или из-за смущения людей, которые были в них втянуты.

Недавно я разговаривал с агентом Викторией Сандерс, которая представляет Карин Слотер, писательницу триллеров. В 2015 году Слотер подписала контракт на три книги более чем на $10 млн с помощью Мэллори и британского коллеги. Сандерс смотрела на Мэллори как на «защитника» Слотер: «Его уровень вовлеченности сделал его действительно выдающимся».

Редактор конкурирующего издательства, который перебрасывался «язвительными» сообщениями с «Джейком», сказал об этом эпизоде так: «Даже сейчас это кажется странной, эксцентричной, но не опасной игрой. „Джейк“ не просил денег, так что это не был „злостный обман“. Это казалось почти искусством». Крис Пэррис-Лэмб, однако, был оскорблен, отчасти потому, что кто-то из его близких недавно умер от рака.

Знакомый, который описывал индустрию как основанную на надежде, не видел Мэллори несколько лет, но планировал встретиться с ним по работе на Манхэттене за коктейлем. Мэллори сказал, что сейчас он здоров, за исключением проблемы с глазами. Его глаз начал дергаться. Спутник Мэллори спросил о Джейке. «О, он мертв. Покончил с собой». Знакомый вспомнил, что в тот момент он уже понял, что никогда больше не будет с ним переписываться и иметь дел.

В 2013 году Софи Ханна впервые встретилась с Мэллори за обедом в Нью-Йорке. Они обсудили планы, которые уже претворялись в жизнь в Лондоне, — написать первый официальный роман-продолжение про Эркюля Пуаро. William Morrow хотели опубликовать его в США. Они также обсудили роман, не связанный с Кристи, который позже также должен был быть выпущен в Morrow. В телефонном разговоре Ханна рассказала, что они с Мэллори быстро подружились. «Он обновил мою творческую энергию». У него был талант «давать обратную связь в форме похвалы именно за то, чем я горжусь».

Писательница нашла в Мэллори замечательный источник материала. В 2015 году она завершила свой второй роман об Эркюле Пуаро «Шкатулка с секретом». Пуаро гостит в ирландском загородном доме и встречает Джозефа Скотчера, роль которого невозможно описать без спойлеров. Шотландец — очаровательный молодой льстец, который всем рассказал, что у него неизлечимая болезнь почек. Во время визита Пуаро Скотчера убили, и вскрытие показало, что его почки были здоровы.

После убийства Рэндалл Кимптон, американский врач, который также остается в доме, сообщил Пуаро, что подружился со Скотчером много лет назад в Оксфорде; он начал сомневаться в мрачном прогнозе Скотчера, в то же время думая, что «никому не придет в голову лгать о такой чудовищной вещи». Кимптон рассказал Пуаро, как однажды к нему подошел человек, назвавшийся братом Скотчера. Он выглядел так же, как Скотчер, только с более темной кожей и густой бородой; он подтвердил болезнь почек, и Кимптон решил: «Ни один человек чести не согласится сказать незнакомцу, что его брат умирает, если это не так». Но предполагаемый брат случайно выдал себя; это был Скотчер с приклеенной бородой.

Привлекательный мужчина лжет о смертельной болезни, а затем подтверждает ложь, притворяясь своим братом. Брата зовут Блейк. Когда я спросил Ханну, был ли сюжет вдохновлен реальными событиями, она была уклончива и несколько раз повторила: «Мне действительно нравится Дэн, и он всегда был добр ко мне». Прежде чем начать писать «Шкатулку с секретом», она описала сюжет Мэллори, и он сказал: «Да, это звучит потрясающе!» Значит, Ханну нельзя обвинять в неискренности.

Но она отметила, что были «явные параллели» между «Шкатулкой с секретом» и слухами о Мэллори. Она также призналась, что Кимптон, врач-американец, чем-то похож на ее бывшего редактора. Я заметил, что Кимптон говорит с английским акцентом (прекрасный портрет Мэллори, каким он был описан ранее), у него глаза, которые «то вспыхивали, то гасли, когда он что-то говорил». И далее по тексту: «Казалось, он нарочно то включал, то выключал их, подчеркивая то или иное слово. Из-за этого складывалось впечатление, будто каждое третье или четвертое слово доставляло ему особое наслаждение». (Когда Крису Пэррис-Лэмбу показали этот отрывок, он воскликнул: «Боже мой! Это так хорошо».) Пока Ханна писала роман, про себя она его назвала «ты такой тщеславный, что, наверное, думаешь, эта история о тебе».

Сотрудник нью-йоркского издательства рассказал, что в 2013 году Ханна заподозрила, что Мэллори говорит неправду о поездке в Великобританию для лечения рака, и наняла детектива. Это предположение подтверждает запись в блоге Ханны о найме частного детектива тем летом. Согласно тексту, она позвонила, чтобы описать «странную головоломку». Позже, во время отдыха с мужем в загородном доме Агаты Кристи в Девоне, она вышла на связь, чтобы проверить, как продвигается работа сыщика; он сказал ей, что «ходят слухи, что догадка верна».

«Вы должны были выяснить, правда ли это», — сказала Ханна детективу.

«Я не уверен, что это возможно сделать, — ответил он. — По крайней мере без взлома учетных записей электронной почты и тому подобного — а это незаконно».

Отвечая на вопрос о записи в блоге, Ханна сказала, что она хотела нанять детектива для проверки Мэллори и обсудила эту идею с друзьями, но не стала этого делать. Однако она обратилась к сыщику, чтобы расследовать события, связанные с граффити в Кембридже. Я сказал, что мне трудно в это поверить. Она добавила, что забыла имя детектива, удалила все свои старые имейлы и не хотела беспокоить мужа и просить его подтвердить историю с граффити. Все это наталкивало на мысль о том, что современная Агата Кристи все же наняла профессионала для слежки за своим редактором, которого она подозревала во лжи о смертельной болезни.

Ханна — которая, по словам нескольких ее знакомых, обожает обсуждать Мэллори на вечеринках — похоже, использовала его образ и в своих других произведениях. В «Предупреждении», коротком рассказе о психопатических манипуляциях, фигурирует необычайно обаятельный персонаж Том Ригби, который любит бультерьеров. Ханна недавно выступила соавтором музыкальной мистерии «The Generalist»; по сюжету успешная романистка чувствует, что ее издатель стал относиться к ней пренебрежительно после того, как написал собственный бестселлер.

Американка, успешный психолог с докторской степенью и специалист по вопросам психопатии, оказалась в ловушке в своем большом доме из-за страха открытых пространств. Она пробыла там около года после личной травмы. Если она пытается выйти на улицу, мир начинает вращаться. Она слишком много пьет и безрассудно мешает алкоголь и успокоительные. Полицейские не доверяют ее суждениям. В интернете она играет в шахматы и общается на форуме для людей, страдающими от стресса, где ее и подстерегает опасность.

Это сюжет «Имитатора», энергичного триллера 1995 года, действие которого происходит в Сан-Франциско, в главных ролях Сигурни Уивер и Холли Хантер. Описание подходит и для «Женщины в окне». В «Имитаторе» логин психолога на форуме She Doc (Она Док) , в «Женщине в окне» — thedoctorisin (ВрачПришел).

«Женщина в окне» отдает должное фильму «Окно во двор», сделав Анну Фокс поклонницей нуара и Хичкока. И Мэллори публично упоминает несколько раз «Девушку в поезде», хорошо рассказанную историю о ненадежной свидетельнице-алкоголичке, женщине, очень похожей на ненадежную свидетельницу-алкоголичку из романа Мэллори. Но он не воздает дань «Имитатору» — если только кто-то не решит, что, когда в «Женщине в окне» фотография с отметкой времени в углу загружается с тревожной скоростью проводного интернета, это реверанс в сторону аналогичной сцены из «Имитатора», а не обвинение провайдеров Манхэттена в низкой скорости интернета.

Когда я написал Джону Эмиелю, режиссеру «Имитатора», о параллели между двумя повествованиями, он ответил: «Вау». Позже, по телефону, он предположил, что это, вероятно, «не тянет на иск, но автору стоило бы отметить схожесть сюжетов».

Официальная история создания «Женщины в окне» кажется недосказанной. Летом 2015 года Мэллори был дома в течение нескольких недель, привыкая к новому лекарству. Он пересмотрел «Окно во двор» и заметил соседа в квартире через дорогу. «Как забавно, — сказал он себе. — Вуайеризм по-прежнему процветает!» Сюжет напрашивался сам. Мэллори более убедителен, когда размышляет о своей проницательности в отношении рынка — когда он говорит о своем романе как глава стартапа, ищущий средства. «Я использую в романе более чем тридцатилетний опыт работы в этом жанре», — сказал он прошлой зимой блогеру, специализирующемуся на детективах. Он объяснил ведущему подкаста, что до «Исчезнувшей» не было «никакого брендинга» для психологического саспенса; после же появился целый рынок. Мэллори сказал, что он предпочел псевдоним А. Дж. Финн отчасти из-за его хорошей читаемости на маленьком экране. Он выбрал имя Анны Фокс после поисков такого, которое бы легко произносилось на многих языках.

Мэллори написал набросок из 7 500 слов и показал его своей подруге Дженнифер Джоэл, литературному агенту I.C.M.; она сказала писать дальше. По его словам, он работал в течение года, поддерживаемый аддеролом, колой и электронной музыкой. Мэллори рассказал Times, что он творил ночью и по выходным. Бывшие коллеги, которые подметили его отсутствие в офисе, скептически отнеслись к этому утверждению.

«Девушка в поезде» Полы Хокинс была опубликована в январе 2015 года. К лету 2016 года роман был продан тиражом 4,25 млн копий в США. В начале сентября, как раз перед выходом экранизации, он был на первом месте в списке бестселлеров в мягкой обложке Times. 22 и 23 сентября редакторам в Нью-Йорке и Лондоне был отправлен PDF-файл «Женщины в окне» А. Дж. Финна. Мэллори сказал, что он взял псевдоним, чтобы издатели оценили рукопись без учета его «положения в отрасли». Это неправда, как позже признался он сам в некоторых интервью: Дженнифер Джоэл сказала редакторам, что автор работал на высоких должностях в издательском деле.

Роман начинается так: «Ее муж почти на пороге дома. На этот раз он поймает ее. На окнах дома номер 212 ни намека на шторы или жалюзи. Это ржаво-красный особняк, в котором до недавнего времени жили новобрачные Мотты, пока не развелись».

Есть ощущение, что история перенесена в Нью-Йорк из более спокойного места вроде северного Оксфорда. Ночи темные, легко услышать звук виолончели или крик. Повествование строится вокруг двух соседних домов на одной стороне улицы, с боковыми окнами, которые выходят друг на друга через сад. Это расположение легко найти в большинстве частей мира, но не на Манхэттене.

Мэллори поставил перед собой задачу популяризации и без того дико популярного сюжета «Девушки в поезде». Его книга состоит из ста очень коротких глав и читается как сценарий фильма, который был переделан в роман в крайне сжатые сроки и под строгими ограничениями лексики: солнечный свет «врывается» через дверь; брови «врываются друг в друга»; один персонаж «не может вырваться с дивана»; у другого «сильные зубы, вырывающиеся из сильных десен». Затем он облагородил свой текст ссылками на Теннисона, Набокова и оксфордский Музей Питта Риверса. Общий эффект немного похож на чтение имейлов, отправленных «Джейком»: Анна, рассказчица, кажется подчиненной настойчивому голосу Мэллори. Это гораздо больше похоже на роман о Томе Рипли, чем произведения Патрисии Хайсмит. В отличие от дезориентирующих эротических открытий персонажей Хайсмит, этот триллер являет собой воплощение манипуляций в стиле Рипли. В электронном письме Джоан Шенкар, автор знаменитой биографии «Талантливая мисс Хайсмит», описала «Окно» как «роман стратегий, а не психологий».

Продажа «Женщины в окне» была идеально выверенным маневром и вызвала такую шумиху, которая случается только один или два раза в год в издательском бизнесе в Штатах. Один издатель предложил сотни тысяч долларов в попытке предотвратить аукцион. Предложение было отклонено, и по крайней мере восемь импринтов, включая Morrow, начали биться за права на публикацию в Северной Америке. Тем временем делались предложения по поводу европейского издания, а Fox 2000 выкупила права на экранизацию.

Когда торги достигли $750 тысяч, Мэллори раскрыл свое имя. Бывший сотрудник Morrow вспоминал: «Я задавался вопросом, почему этот автор хочет быть анонимным. Ах вот почему!» Мэллори сказал, что «никто не вышел» из гонки в тот момент; но в действительности многие, включая Little, Brown, так и поступили. Когда было объявлено, что работодатель Мэллори выиграл аукцион, в Нью-Йорке шутили: «Звонок шел изнутри дома!»

Morrow разослали пресс-релиз, в котором говорилось, что о Мэллори написали в USA Today — этого не было — и в котором цитировали редактора Morrow Дженнифер Брел, которая выиграла аукцион. «Голос и история А. Дж. Финна не похожи ни на что, что я читала раньше. Так жутко, грустно, извилисто и хитро». Она сказала, что не узнала в этом голосе Мэллори, и добавила: «Он уже известен как уважаемый редактор; я считаю, его ждет долгая карьера блестящего писателя». Издательница Лиате Стелик позднее писала закупщикам книжных магазинов: «Роман мне очень понравился, и единственное, о чем я думала, когда читала его — наше издательство должно опубликовать эту книгу».

Мэллори проработал редактором в Morrow еще год. Он основал корпорацию A. J. Finn, Inc. с почтовым адресом в Амагансетте. Фотография, на которой небритый Мэллори улыбается, была сделана его старшей сестрой Хоуп Брукс. Эта карточка стала появляться в статьях о его успехе.

Дом семейства Мэллори в Амагансетте расположен в стороне от тихой дороги; деревья вдоль подъездной дорожки, соединяясь сверху, образуют туннель. Пасмурным утром перед Днем Благодарения я подошел к дому и приблизился к гаражу, двери которого были открыты. Перед ним был припаркован джип; две собаки спрыгнули с заднего сиденья и подняли лай. (Я вспомнил, что, по словам Дэна Мэллори, его мать убила двух собак, переехав их.)

Джон Мэллори, отец Дэна, вышел из гаража в джинсовой рубашке. Ему за шестьдесят, у него красивое квадратное лицо. Он извинился за столпотворение и пошутил: «Я просто парень, стригущий газоны».

Я объяснил причину своего визита. «Дэн не хочет, чтобы я давал комментарии, — сказал он. — Он мой сын, я должен уважать его частную жизнь». Но он вел себя дружелюбно, собаки успокоились, и несколько минут мы стояли и беседовали. «Он замечательный молодой человек, правда», — добавил Джон.

Я сказал, что меня заинтересовали рассказы Дэна о раке — о том, что у него была злокачественная опухоль и что его мать умерла от рака.

«Нет, нет», — сказал он. Он не казался удивленным или раздраженным — скорее, словно он был вынужден исправить непонимание. Он сказал, что когда Дэн был подростком, у его матери был рак. «Пятая стадия, она была на грани смерти. Но нет, у Дэна его не было. Он был идеальным сыном. У него есть свои недостатки, как и у всех нас, но он просто потрясающий молодой человек».

У Дэна был рак позже? «Нет, нет». Дэн сказал ему, что «он был неправильно процитирован несколько раз, и это его действительно беспокоит».

Я начал описывать электронные письма «Джейка». «Дэн с братом очень близки», — сказал Джон, добавив, что «Джейк никогда бы не сказал», что Дэн заболел раком, потому что это неправда. Я спросил, говорили ли Джону, что такие письма существуют, и могут ли они быть проделками третьей стороны. Нет — Дэн видел ответы, написанные на адрес электронной почты «Джейка», и ответил на них.

Было ли правдой то, что когда Дэну было семнадцать, он жил в семье с одним родителем?

«Нет, — ответил Джон. — Хотя в каком-то смысле, наверное, да, потому что мы с женой на тот момент разъехались». Они были в разлуке два с половиной года. «Она заставила меня вернуться, — продолжил он, смеясь. — У нас были разногласия. Мы не подавали на развод и все такое. Пэм говорила: „Я думаю, ты совершил ошибку. Но решать тебе“. А потом я понял, что веду себя как идиот».

Я спросил, тяжело ли дался Дэну этот период. «Очень тяжело. Семья очень тесно связана, и видеть, что отца нет на День Благодарения или Рождество, сложно, Иэн. Это моя вина. Ненавижу думать, что у них был ужин в честь Дня Благодарения без меня».

Он продолжил: «У Дэна были трудные времена в подростковом возрасте, но он очень неплохо держался. В прошлом он много раз прятался от нас. Теперь мы с ним каждое утро созваниваемся по FaceTime. Он только что купил маленького французского бульдога. Боже мой, Иэн — он купил его три недели назад, а у собаки уже четыре тысячи игрушек и свое одеяльце. Он просто заядлый собачник, как и все мы — как видите. В нем нет ни капли жестокости». Насколько ему известно, Дэн все же получил степень доктора.

Собаки снова начали лаять. По подъездной дорожке подъехала машина. «А вот и его мать, — сказал Джон. — О Господи».

Памела Мэллори вышла из джипа с сумкой для покупок. Я представился. «Мы не будем давать комментарии, — сказала она, направляясь к дому. — Спасибо».

В «Женщине в окне», большая часть сюжета которой пересказана в этой статье, Анна Фокс наблюдает, как семья въезжает в соседний дом. 15-летний Итан, скорбный и одинокий подросток, единственный ребенок в семье, навещает Анну. Ее переполняет жалость, когда он описывает властного жестокого отца, и поражает его серьезность: он склонен к слезам и учит плавать детей с ограниченными возможностями.

Затем Итан убивает свою мать. В кульминации романа он появляется ночью в спальне Анны с ножом для вскрытия писем в качестве оружия и сумасшедшим взглядом, говоря: «Меня привлекают взрослые женщины». В отрывках, которые кажутся написанными более свободно, чем те, которые упоминались выше, Итан признается в матереубийстве и описывает этот опыт как «волнующий». Сидя на кровати Анны, играя с ножом, он признает и другие проступки. Притворяясь дружелюбной бабушкой на форуме агорафобов, он обманом заставил Анну выдать свои пароли. Он сделал дубликат ключа от ее дома, что позволило ему входить и выходить незамеченным. «Я бываю здесь почти каждую ночь», — говорит он. Он заставляет ее согласиться, что она «очень глупая». Он издевается над ней — над детским психологом — за то, что она не поняла, кто он такой.

«Я знаю, кто я такой, — говорит Итан. — Как это поможет?»

Анна говорит себе: «Психопат. Кажущееся очарование, нестабильная личность, аффективное уплощение». Затем она говорит ему: «Тебе нравится манипулировать людьми».

Он отвечает: «Это забавно. И просто. С вами совсем просто». Он кладет нож на бедро. «Я не хотел, чтобы вы считали меня угрозой. Поэтому сказал, что скучаю по друзьям. Сделал вид, что я гей. И я плакал все эти чертовы времена».

И депрессия Итана, и его рассказ о порочном отце были частью представления — достаточно эффективного, чтобы обмануть психолога и отвлечь внимание от патологии личности.

В брошюре Morrow Мэллори сказал, что он «более 15 лет боролся с тяжелой депрессией» и что в 2015 году ему, наконец, поставили диагноз — биполярное расстройство второго типа. Это заявление удивило знакомых Мэллори, которые беседовали со мной. На протяжении многих лет он был готов говорить о раке, близкой смерти и самоубийстве брата, но он не упоминал о настолько серьезном психическом заболевании, которое заставило его искать облегчения в электрошоке и кетамине.

Выступая в Колорадо в январе прошлого года, Мэллори процитировал отрывок из мемуаров Кей Редфилд Джеймисон «Беспокойный ум», где она описывает неоднократные проблемы социального характера, вызванные эпизодами проявления биполярного расстройства — и понимает, что ей нужно за них извиниться. Никто из тех, с кем я говорил, не помнил ни расплаты Мэллори, ни извинений. В более поздних публичных выступлениях он, похоже, отбросил эту отсылку. Вместо этого он взял на себя ответственность за свое мужество говорить о душевных страданиях публично и выдвинул на передний план свои добродетели. На вопрос «Опишите себя в трех прилагательных» Мэллори ответил: «Любознательный. Добрый — я действительно думаю, что я добрый человек». Он пощелкал языком. «И люблю французских бульдогов. Я не знаю, есть ли для этого прилагательное».

Он явно испытывал проблемы с психикой. По его просьбе лечащий психиатр подтвердил мне, что Мэллори диагностировали биполярное расстройство второго типа. Врач сказал, что из-за болезни матери у Мэллори иногда были «соматические расстройства, страхи и переживания», в том числе и по поводу рака. Но биполярным расстройством нелегко объяснить преднамеренную ложь, поддерживаемую в течение долгого времени. Найджел Блэквуд, судебный психиатр в Королевском колледже Лондона, сказал, что пациенты с этим заболеванием могут испытывать «периоды завышенной самооценки», но он подчеркнул, что такие эпизоды «не могут объяснить устойчивое высокомерное поведение и постоянную ложь».

Крис Пэррис-Лэмб, у которого есть очень близкий член семьи с биполярным расстройством, сказал: «Я видел страдания, которые может вызвать болезнь. Если обман Мэллори является результатом обострения расстройства, то они были особенно выгодны для его карьеры, и он не похож ни на одного человека с биполярным расстройством, которого я когда-либо встречал. И если он один из тех счастливчиков, кто уже успел взять свою болезнь под контроль и выпустить популярный роман — если он достаточно стабилен, чтобы сделать что — то стабильности и осознанности должно хватить и на то, чтобы извиниться перед людьми, которых он обманул и обидел».

Кэрри Берден, профессор психиатрии из Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, которая не знакома с Мэллори, сказала, что для пациента с биполярным расстройством второго типа нехарактерны бред, амнезия или «хроническая ложь для вторичной выгоды или привлечения внимания». Сделать это было бы «очень безответственно», сказала она, и это не стоит добавлять к «и так огромной стигме, связанной с этими расстройствами».

30 января фирма по связям с общественностью, клиентом которой является Мэллори, предоставила The New Yorker его заявление: 

«В течение последних двух лет я публично говорил о психических заболеваниях, определяющем опыте моей жизни — особенно в трудные годы, когда мне исполнилось двадцать и тридцать лет, — и центральной теме моего романа. В те мрачные времена, как и многие люди, страдающие тяжелым биполярным расстройством второго типа, я испытывал сокрушительные депрессии, бредовые мысли, болезненные навязчивые идеи и проблемы с памятью. Это было ужасно не в последнюю очередь потому, что в моем состоянии я делал или говорил или верил в вещи, которые я никогда бы не сказал, или сделал, или поверил — вещи, о которых во многих случаях я совершенно не помню.

Это тот случай, когда в прошлом я неоднократно заявлял, подразумевал или позволял другим полагать, что я страдаю физической болезнью, а не психологической: в частности раком. Моя мать боролась с агрессивным раком груди, начиная с юного возраста; это был формирующий опыт моей подростковой жизни, синоним боли и паники. Мне было очень стыдно за свою психологическую борьбу — это был мой самый страшный, самый чувствительный секрет. И в течение пятнадцати лет, даже работая с психотерапевтами, я был в ужасе от того, что люди подумают обо мне, если узнают, что я неполноценен или, что еще хуже, что они мне не поверят. Притворство казалось более легким путем.

Оглядываясь назад, я сожалею о том, что воспользовался чьей-то добротой, какими бы отчаянными ни были обстоятельства; это никогда не было целью».

Издание «Женщины в окне» в мягкой обложке было опубликовано в Великобритании в декабре, и роман немедленно вернулся в список бестселлеров; американское издание в мягкой обложке было выпущено в этом месяце, с первым тиражом в 355 тысяч экземпляров. Выход экранизации, сценарий для которой написан лауреатом Пулитцеровской премии драматургом Трейси Леттс, запланирован на 4 октября.

Мэллори сказал, что действие его второй книги происходит в Сан-Франциско, в сюжете фигурирует викторианский особняк. Это роман в духе Агаты Кристи, история мести с участием писательницы триллеров и интервьюера, который узнает о темном прошлом. Он надеется превратить его в телесериал.

По материалам статьиThe New Yorker за авторством Иэна Паркера

Переводила: Анастасия Железнякова
Редактировал: Илья Силаев

Веками во всех подробностях расписывая наказания, мы толком не продумали, как устроен Рай.

Когда мне было лет 10-11, мы, несколько лет прожив в Чикаго, вернулись в Нью-Йорк, и мать стала брать меня с собой в церковь на 125-ой улице в Гарлеме, в небольшое, залитое солнечным светом помещение. Каждое воскресенье служба начиналась с торжественной процессии. Раздавались первые звуки электрооргана, один за другим с библиями в руках входили священники, за ними пастор, и начинали петь:

Это церковь Господа, а Господь — Иисус!
Эта церковь основана по его завету.
Это церковь, которую творит любовь; Адские врата да не одержат верх!
Это церковь Господа, а Господь — Иисус!

Песня, по идее, радостная: твердая уверенность в титуле Христа, исполнение в мажорном тоне, улыбки и выкрики, которые публика не в силах сдержать. Но порой, что в церкви, что уже дома в постели, я мысленно возвращался к строчке про Адские врата. Незадолго до этого скончался мой отец, и мне было интересно, где он теперь. Меня, конечно, уверяли, что на небесах, но уже тогда я понимал, что святым он не был. Временами я представлял, как отец, окутанный светом, предается бесконечному поклонению у престола божьего. Иногда, не без помощи учителей-иезуитов, я воображал, что он в Чистилище: со скучающим видом стоит в колоссальных размеров очереди — он и при жизни казался нетерпеливым. Допускал я и то, что отец попал в Ад, который тогда по большей части представлялся мне антиподом Рая, где не включают кондиционер.

Однако в песне речь не об этом: судя по тексту, Ад — это не только место для не самых достойных мертвецов где-то там под ногами, но и некая сила, которая управляет значительной частью мира вокруг и собирает войска на битву с добром. Перспектива отправиться туда и так пугала, а теперь, оказывается, Ад может завладеть тобой еще при жизни. «Се, сатана просил, — проповедовал иногда мой новый пастор, цитируя слова Иисуса апостолу Петру, — чтобы просеять вас как пшеницу…». Я и о войне-то не знал, а меня уже завербовали?

Чем старше становлюсь, тем меньше встречаю людей, которые переживают (если вообще в это верят) из-за того, что после смерти их, по выражению Скотта Брюса, автора свежего и, надо признать, пугающего сборника «The Penguin Book of Hell», ждет «карательная загробная жизнь». Но Ад здесь, на земле, который, по заверению пасторов, в итоге обязательно проиграет, никуда не исчез. В последнее время можно заметить всплеск его активности. Глобальное потепление так и хочется сравнить с геенной огненной. Появляются злые шутки, мол, во время последних и самых скандальных выборов президента мы все умерли и на первом же лифте отправились вниз, где и обосновались на постоянное место жительства. (Поищите в «Твиттере» «We are literally in Hell» ‘мы в буквальном смысле в Аду’, проникнитесь всевозможными сценариями).

Поминать Ад склонны не только либералы и защитники окружающей среды. В своей мрачной инаугурационной речи Дональд Трамп упомянул «истребление американского народа», после которого остались «проржавевшие заводы, разбросанные по стране, как надгробия», а также «преступность, банды и наркотики, которые испортили столько молодых жизней и украли у нашей страны так много нереализованного потенциала». Натуральный национальный апокалипсис. Царство Аида в Чикаго и на границе. Предшествующие поколения развивали понятие о Преисподней под впечатлением от страданий и лишений, которые познали на земле. А эти представления в свою очередь повлияли на наше понимание жизни. И влияют до сих пор.

Жизнь после смерти — это чулан в доме человеческого воображения, по которому наши предки любили водить экскурсии. У Гомера Одиссей плывет через Преисподнюю в поисках пути домой на Итаку. В одном из весьма полезных предисловий Брюс напоминает, что Преисподняя, согласно космологической географии Одиссеи, находится «не глубоко под землей, а на далеком темном берегу».

«…и слетелись толпою Души усопших,
из темныя бездны Эреба поднявшись:
Души невест, малоопытных юношей, опытных старцев,
Дев молодых, о утрате недолгия жизни скорбящих»

Жребий некоторых мертвых, как у великана Ориона, который и после смерти охотится на зверей, похож на печальный эпилог их жизни. Другим уготованы изощренные муки. Сизиф никак не закатит камень на вершину горы. Коршуны терзают печень насильника Тития. Тантал стоит в воде, которая утекает, только он пытается ее зачерпнуть, в тени деревьев, чьи ветви с плодами отклоняются, только он протянет к ним руку.

Затем Одиссей встречает персонажа с похожим опытом — великого героя древности, полубога Геракла. В силу двойственности своей природы после смерти он оказался разделен на две части: призрак смертного застрял в загробном мире, а «сам он» сладость блаженства вкушает на светлом Олимпе. Как старый вояка он вспоминает свой первый визит сюда. Сравнивая смертельно опасное путешествие Одиссея со своими знаменитыми подвигами, он, тяжко вздохнув, произносит: «Иль и тобой, злополучный, судьба непреклонно играет?»

Аид, который сначала описал Гомер, а затем в «Энеиде» Вергилий, это еще не совсем Ад в духе пост-средневекового христианства, но один из его прародителей. Туда отправляются все умершие, и только те, кто при жизни вел себя дурно, подвергаются индивидуально подобранным пыткам. (Конечно, как и во всем, что касается греков и римлян, без ответа остается организационный вопрос: кто распределяет людей и откуда нам знать, что судья был справедлив?) В Book of Hell основной упор делается на западное и христианское понимание: Царство Аида, а также Геенну, где иудейские цари приносили детей в жертву богам, и Шеол, страну тьмы, которая ожидает всех нас согласно Библии иудеев, Брюс считает предшественниками христианских вечных мук. Кратко описаны более ранние и более туманные языческие представления древних египтян и шумеров. Джаханнам, место наказания в исламе, в книге не появляется совсем.

При такой родословной встреча Одиссея и Геракла наводит на мысли о некотором собирательном образе. Со времен античности в наших историях о Преисподней героями часто становятся преждевременно обреченные: Орфей, Эней, три отрока в пещи огненной, Иисус после распятия, невинный заключенный или задержанный без суда и следствия. Все они проходят через стадию безнадежности, а затем, щурясь, выходят к свету. Довольно практичный способ повествования. Как еще увлечь читателей или слушателей в богом забытые места? Конечно, рассказывая от лица кого-то похожего — того, кто попал в беду, но чудом спасся.

Этот сценарий недавно использовали (или, скорее, обыграли) авторы сериала «В лучшем мире», где четыре не очень хороших человека (такие определенно найдутся среди ваших знакомых) путешествуют по фальшивому Раю, а затем и всему космосу в попытках изменить чрезмерно строгие условия загробной жизни. Есть в этом сюжете и нечто философское: крайности земного существования неизбежно приводят к мыслям о высоких материях: справедливости, гармонии, возмездии, милосердии и наказании.

Великий поэтический пример неясности различий между земной жизнью и жизнью за гранью находим в «Божественной комедии» Данте. В начале рассказчик, «земную жизнь пройдя до половины», отклонился от праведного божественного пути и очутился «в сумрачном лесу». Этот лес, полный диких зверей и необузданных страхов, приводит невольного пилигрима к Вергилию, который выступает проводником через последующие суровые испытания и чья «Энеида», сама по себе краткое повторение «Одиссеи», выступила языческим прототипом «Божественной комедии». Первая песнь, которая, к сожалению, в Book of Hell отсутствует, воспринимается как своего рода психо-метафизическая карта, где отмечается замысловатый путь, по которому проблема отдельной личности уводит ее все дальше и все ниже к проблемам всего человечества. В конце концов блуждания Данте возвращают его на путь истинный, но только после того, как он в прямом смысле посмотрит в глаза вмерзшему в лед Дьяволу:

Мучительной державы властелин
Грудь изо льда вздымал наполовину;
И мне по росту ближе исполин,

Чем руки Люцифера исполину;
По этой части ты бы сам расчел,
Каков он весь, ушедший телом в льдину.

…

И я от изумленья стал безгласен,
Когда увидел три лица на нем;
Одно — над грудью; цвет его был красен;

А над одним и над другим плечом
Два смежных с этим в стороны грозило,
Смыкаясь на затылке под хохлом

…

Росло под каждым два больших крыла,
Как должно птице, столь великой в мире;
Таких ветрил и мачта не несла.

Гениальность сцены в последнем кругу Ада заключается в том, как Данте описал жуткие пасти Дьявола: передняя (большая и красная) терзает Иуду, предателя Иисуса, другие — Кассия и Брута, которые сговорились убить Цезаря. Если подумать, это трагично и чуть ли не трогательно: худшие грешники, каких только можно вообразить, обреченные на вечное пережевывание, — это те, кто был в тени успеха знаменитых друзей. Неуверенность в себе — склеп, немногим под силу преодолеть такой кризис среднего возраста. Фраза «оставь надежду, всяк сюда входящий» применима к некоторым пагубным привычкам разума не меньше, чем к Адским вратам. Первое неизбежно ведет ко второму.

Данте писал в начале 14 века и опирался на огромный материал о Преисподней из греческой, римской и, конечно, христианской литературы, богатой кошмарными представлениями об этом месте. Брюс включает отрывок из «Апокалипсиса Павла», апокрифа третьего века, который повествует о видении апостола из Тарса. Ангел предлагает проповеднику взглянуть на обиталище грешников. Тот видит «реку огня» и «многое множество мужчин и женщин, ввергнутых в нее одни до колен, другие до пупа, многие же по самое темя». Разный уровень погружения в пламя отражает степень порочности: полностью поглощены огнем те, «кто устраивал заговоры, замышлял злодеяния против ближних своих». Брюс приводит и притчу о богаче и бедняке из Евангелия от Луки. Оба умирают, и нищий попадает в Рай, «отнесенный Ангелами на лоно Авраамово», в то время как богач обречен гореть в Аду. Страдая, он молит о помощи. От его крика, который, как и миф о Тантале, отражен в знаменитых строках Кольриджа «Вода, вода, одна вода, / Мы ничего не пьем», кровь стынет в жилах: «Отче Аврааме! Умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сём».

Все эти разные пророчества, и особенно самобытный цикл Данте — переход от внутреннего мира героя к фундаментальным законам, а затем через невыносимые мучения других, обратно к внутреннему миру — напомнили мне совершенно иное и более свежее описание духовного переживания, которое в сборник не попало. В автобиографии The Long Loneliness активистка католического движения, писатель Дороти Дэй вспоминает случай из своей юности до принятия крещения, когда она придерживалась левых взглядов: девушка участвовала в протесте перед Белым домом против жестокого обращения с заключенными суфражистками. На демонстрации Дэй и еще нескольких активисток арестовали, и они вместе объявили голодовку до тех пор, пока их требования не выполнят, а их самих не освободят. Спустя шесть дней, изможденная и потерявшая надежду, Дэй провалилась в долгий сон об отчаянии людей во всем мире. Ее сознание покинуло ослабевшее тело и было в тот момент с каждой страдающей душой, находящейся в заключении.

Я полностью потеряла чувство собственной идентичности. Я размышляла об отчаянии, порожденном нищетой, о лишениях, о болезни и грехе. То, что через 30 дней меня освободят, ничего для меня не значило. Свободной я уже не буду, зная, что по всему миру женщины и мужчины, девушки и юноши, сидят за решеткой, страдая от ограничений, наказаний, одиночества и неудобств за преступления, которые совершали мы все… Почему в одних случаях проституток преследовали, а в других почитали? Люди продавали себя, чтобы получить работу и зарплату, но если цена высока, их уважают. Почему одних арестовывали, а других нет? Что есть зло, а что добро? Мне не оправиться от этой раны, от этого неприятного знания о том, на что способны люди по отношению друг к другу.

Дэй прямо не говорит, что побывала в Аду, но ее усилившаяся связь с бедными и людьми из низов повлияла на нее, как путешествие Данте по Преисподней: это помогло ей выйти на дорогу к свету. Что еще больше ужасает, это видение показывает, как концепция Ада сформировала восприятие нашего времени. ГУЛАГ, газовые камеры, камеры смертников, тюрьмы часто воспринимаются и изображаются как новые варианты вечных мук. Эта тенденция существовала и до 20 века: вызывающим дополнением к Book of Hell могли бы стать несколько американских историй о рабстве.

К настоящему времени автор переходит в разделе под названием «Ад, который мы создали сами», куда входят рассказ журналиста Василия Гроссмана о концлагере в Треблинке и эссе заключенного Уильяма Блэйка, который убил сотрудника суда, пытаясь избежать заседания по делу о хранении наркотиков. «Все это правда! — пишет Гроссман. — Дикая, последняя надежда, что все это сон, рушится». Блэйк повествует о том, как сидел в так называемом специальном жилом блоке — проще говоря, в карцере (это эссе впервые появилось в сборнике рассказов той же тематики под названием Hell Is a Very Small Place). Воспоминания Блэйка почти такие же мрачные, как и у Гроссмана: «Смерть наступила бы быстро, если бы вы или государство собирались меня убить, а в одиночной камере я тысячу раз умирал внутренне».

Вера в существование классического Ада не исчезла. Это вам скажет и пастор в первой попавшейся церкви, и брошюра проповедника в метро, в которой Ад вспоминают через слово. Но христианскую концепцию Преисподней всегда критиковали как примитивное средство сохранения контроля. Некоторые духовные лидеры в надежде представить образ менее мстительного Бога пробовали сгладить углы, а то и вовсе упразднить Ад, что приводило к недовольству и волнениям среди их единоверцев. В начале года папа римский Франциск провел беседу с журналистом Эудженио Скальфари, 94-летним итальянским атеистом. Скальфари не делает записей в ходе бесед со Святым Отцом, а после встречи выступает с сенсационной заявлением: Франциск сказал, что «Ада не существует», а заблудшие души не томятся веки вечные, а просто «исчезают». Раз — и не стало.

Ватикан впоследствии отрицал, что папа говорил что-то подобное, но такое утверждение было бы вполне в его духе. Один из лейтмотивов папства понтифика Франциска — господство милосердия над наказанием. Он неустанно повторяет, что в правильном понимании Ад — не место, а состояние: состояние удаленности от любви Господа, неизбежный недостаток свободы воли. В этом он вторит британскому теологу Клайву Стейплзу Льюису, который полагал, что Преисподнюю люди выбирают сами. «Врата Ада закрыты изнутри», — писал он.

Католики подвергли слова Скальфари критике такой силы, что их реакция даже показалась странной и несоразмерной. Разве современный верующий не хотел бы отказаться от этого устаревшего садистского барьера на пути к любящему Богу? Что за божество будет так решительно делить всех на друзей и врагов и вечно держать последних в опале? Отказ от Ада, и даже мысль о возможности такого отказа, могли бы принести облегчение.

За 50 лет до того, как Данте приступил к «Божественной комедии», противоположную точку зрения отстаивал Святой Фома Аквинский. В трактате «Сумма теологии», представляющем собой синтез философии Аристотеля и христианского учения, он защищал идею о существовании Ада и настаивал на том, что его нужно не считать недостатком, а воспринимать как благо. Более того, по его мнению, благословенные души, попавшие в Рай, должны, посредством какой-нибудь вселенской системы наблюдения иметь возможность видеть обитателей Преисподней (представьте себе самый длинный и неинтересный сезон «Большого брата»), восторгаясь судьбой последних. Поскольку наказание Господа всегда безукоризненно справедливо, с самого верха должен открываться вид на нижние уровни, где творится божественная справедливость. «Чтобы усилить счастие святых и они усерднее воздавали почести Господу, им нужно позволить наблюдать за страданиями обреченных», — писал Фома Аквинский.

Знаю, звучит ужасно. А разве современное правосудие работает не так? Способов узнать об оплошностях своих сограждан немало: арест имущества, реестр судимостей, фото арестованных, скриншоты неудачных статусов в социальных сетях. А камера в зале суда? А те американцы, для которых даже легкая критика в сторону полиции приравнивается к ереси? Можно рассматривать их как светских фомистов, которые воспринимают обычную свободную жизнь так же, как их предки — райское блаженство. Награда перестанет быть желанной и стоящей, если система, которая ее гарантирует, вдруг окажется пустышкой.

Несколько лет назад священник, служивший в моей церкви, которая из комнатки на 125-ой улице перебралась в помещение фонда Elks и любительского театра в нескольких кварталах к северу, начал писать в «Фейсбуке», что изучил Библию и считает, что никто не будет обречен на вечные муки. Он выучил иврит, арамейский и греческий, на которых написано Священное Писание, и пришел к выводу, что слова, которые часто переводят как «Ад», скорее, имеют более широкое значение и обозначают загробную жизнь вообще, или в худшем случае обычные внутренние страдания после совершения намеренного злодеяния. В Евангелии от Иоанна Иисус обещает, что после смерти и воскрешения «всех привлечет к Себе»: и самых безупречных, и абсолютных подонков, забыв об изнасилованиях, убийствах и рабстве. Распятия на Кресте оказалось достаточно, чтобы искупить грехи всего человечества.

Священник хотел обсуждения, и он его получил. Взбешенные собеседники спорили с ним, дни напролет строча один едкий абзац за другим и оставляя отсылки к Писанию. Под его статусом разворачивались комментарии: длинные свитки с именами мертвецов вне зависимости от того, куда они в итоге попали. Одни спорили с ним после службы по воскресеньям. Другие «отписывались» в широком смысле этого слова и жили дальше. Вскоре он ушел из этой церкви и основал свою собственную с более либеральными взглядами. Он выражал сожаление и гнев в адрес тех христиан, чей так называемый Бог — жалкий истязатель, пока небольшая группка его прихожан не разбежалась. Как выяснилось, чтобы удержать людей в церкви, одной гарантии спасения мало. Вся эта история с отсылками к тексту Писания напоминает недавнюю пьесу Лукаса Нейта «Христиане», где пастор выступает против идеи о существовании Ада, но вместо облегчения люди погружаются в бесконечные толкования. «Господь говорит мне, что ты выступаешь против Слова Его», — выкрикивает кто-то во время службы.

Тот священник не был одинок в своих взглядах. Греческий теолог и Отец Церкви Ориген Адамант, родившийся в конце второго века н. э., был убежден, что в конце концов всех пощадят. (Его более известный коллега Августин Гиппонский яростно противостоял этой идее и в этом долгом споре в итоге победил.) Почти две тысячи лет спустя швейцарский теолог Ханс Урс фон Бальтазар очень деликатно высказался на ту же тему. В книге с очень удачным названием «Есть ли надежда, что все будут спасены?», он указал, что нельзя с уверенностью сказать, ни что Ад стоит пустой, ни что там — как в зарождающемся пригороде — почти никого нет, однако есть основания хотя бы надеяться на это.

Недавно священник и исполнитель госпелов Карлтон Пирсон, чье признание среди прихожан пятидесятнической и евангелической церквей свело его с Джорджем Бушем-старшим и Биллом Клинтоном, заявил, что больше не верит в идею вечной разлуки с Богом. Геноцид в Руанде, сказал он, не дает ему поверить, что все эти невинно погибшие, некрещеные люди будут гореть в Аду. Пирсона подвергли осуждению и порицанию со всех сторон — с тем же успехом его могли отлучить от церкви. Сейчас он называет свое учение метадесятническим и, подобно гуру, проповедует «расширенное сознание, всеобъемлющую любовь и самореализацию». «Нетфликс» снял о священнике фильм с Чиветелем Эджиофором в главной роли, где он изображен как герой, сражающийся с ограниченными и помешанными на наказаниях церковниками.

Я восхищаюсь универсалистами, но до определенной степени. Меня по-прежнему больше волнует Ад внутри каждого человека, чем тот, который меня однажды приютит (меня Сатана уже разок-другой просеял). Один из моих кошмаров — закончить как Сатана Мильтона, чье отсутствие в Book of Hell — грубейшая ошибка Брюса. В «Потерянном рае» в поисках Адама и Евы он приходит в Эдем, уверенный, что сможет облегчить свои страдания и сделать из Ада дом лишь силой воли. Окруженный новосозданной красотой, он еще острее чувствует свою отвратительность:

«В Аду я буду. Ад — я сам. На дне
Сей пропасти — иная ждет меня,
Зияя глубочайшей глубиной,
Грозя пожрать. Ад, по сравненью с ней,
И все застенки Ада Небесами
Мне кажутся»

Сатана неразрывно связан с Преисподней, страдания следуют за ним, куда бы он ни шел.

Но чаще я возвращаюсь к вопросам Дороти Дэй: почему одних арестовывают, а других нет? Почему «наименьшие братья» попадают в Ад, а самые богатые и могущественные идут по жизни без нареканий и вопросов, оставляя после себя Бог знает что? В этом скрывается жестокий парадокс: чем более светским становится наше представление о Преисподней, тем чаще в нее попадают бедные, отвергнутые, ненужные люди. Похоже, неправильно понимается нравственное наполнение этого понятия. Центры задержания для детей на границе США и Мексики при всем своем гротеске Адом не являются, однако они хороший предлог для его существования — чтобы те, кто их создал, однажды получили по заслугам.

Концепция кармы в контексте одной человеческой жизни кажется привлекательной, но не работает: слишком часто грешники поживают вполне себе ничего. Несмотря на все варварство Ада, немыслимые сроки отбывания наказания, несправедливые и узколобые правила приема, там, по крайней мере, оказывается хотя бы часть тех, кто этого заслужил. О каком правосудии, настоящем или воображаемом, можно говорить без этого? Цель самых активных общественных движений — Occupy, #MeToo, Black Lives Matter — возмездие. Подлые банкиры, насильники, полицейские-убийцы — пусть они наконец получат по заслугам. Но удовлетворение от мести приходит медленно, если приходит вообще. Плохие парни возвращаются на сцену, садятся за письменный стол, заступают на дежурство.

Всем этим инициативам противоположно по духу движение за отказ от тюрем, которое можно считать чем-то вроде светского универсализма. Главный аргумент этого движения — соединяя правосудие и наказание, мы лишь добавляем жестокости в этот мир. Те из нас, кто верит в объективную мораль, но вздрагивает, представив вечные муки, должны пересмотреть свои взгляды на тюрьмы, в частности, на пожизненное заключение и одиночные камеры, где мучился Уильям Блэйк и многие другие. Можно ли представить себе новую систему правосудия, в которой во главе угла будет милосердие, а не угроза наказания? Одна из самых известных участниц и теоретиков движения, педагог и общественная активистка Анджела Дэвис утверждала: «Призыв отказаться от тюрем вдохновляет на борьбу за совершенно иное устройство общества».

Чтобы перенаправить наше воображение, а заодно и представление о хорошей жизни на земле в сторону Рая, необходимо произвести революцию в человеческом мышлении. Как вновь и вновь демонстрирует Book of Hell, расписывая во всех подробностях наказания, мы толком не продумали, как устроен Рай. Возможно, его совершенство пока недоступно нашему пониманию, и мы невнятно мямлим, не в силах описать его в деталях. Или же нас просто пугают последствия. Возможно, пора услышать пророка Исайю и освободить пленных.

Изобразить Ад гораздо проще. Недавний доклад ООН по глобальному потеплению с пугающей прямотой прогнозирует мировую катастрофу при отсутствии организации и сотрудничества между странами. Тем временем, по научению Трампа, Агентство по защите окружающей среды распускает экспертную комиссию по загрязнению воздуха. Без сомнения, это катастрофа. Для оптимизма нет особых причин, и это попросту несправедливо: последствия ощутят даже самые преданные защитники окружающей среды и борцы с выбросами углекислого газа, не говоря уже о тех, кто не имеет возможности контролировать, что и как они потребляют. Но это тот редкий случай, когда связь причины и следствия, безответственности и плачевного положения дел, греха и наказания очевидна. Люди сеют уголь, а пожнут бурю. Разогреют атмосферу — растают ледники, и пусть текут они как поток неиссякаемый. Сначала грядет потоп, за ним огонь. Сейчас наши поступки важны как никогда.

Оригинал: The New Yorker
Автор: Винсон Канингем

Переводили: Инна Игнатенко, Мария Елистратова, Ирина Черняева, Екатерина Кузнецова
Редактировал: Александр Иванков

Греческие и римские статуи нередко были покрыты краской, однако наши представления о вкусах их создателей долгое время не давали заметить это. Сейчас ученые проводят цветокоррекцию.

Идея цвета на античных скульптурах захватила Марка Эббе в 2000 году, когда он работал на археологических раскопках в античном греческом городе Афродизия на территории современной Турции. В то время он был аспирантом в Институте изящных искусств Нью-Йоркского университета и, как и все люди, думал о греческих и римских скульптурах как о вещах из белоснежного мрамора. Боги, герои и нимфы выглядели в музеях именно так, как и неоклассические памятники и скульптуры от Мемориала Джефферсона до Цезаря, сидящего снаружи своего дворца в Лас-Вегасе.

Афродизия была домом для высококлассных художников, пока в 7 веке н.э. землетрясение не превратило его в руины. В 1961 году археологи начали систематически выкапывать город, собирая в коллекции тысячи скульптурных фрагментов. Когда Эббе прилетел туда десятки лет спустя, он сновал вокруг хранилищ и поражался, что на многих статуях сохранились пятна красок: красный пигмент на губах, черный — на прядях волос, зеркальная позолота на конечностях. Веками археологи и музейные кураторы выскребали эти следы красок, перед тем как выставить статуи и архитектурные рельефы на публику. «Представьте, что перед вами лежит нетронутая нижняя часть нагой мужской статуи на полу хранилища, вся в пыли, — говорил Эббе. — Вы смотрите на нее вблизи и понимаете, что вся эта штука покрыта золотыми листьями. Боже мой! Внешний вид этих вещей полностью отличался от того, что я видел в стандартных учебниках — в них они были только черно-белыми». По мнению Эббе, профессора античных искусств из Университета Джорджии, идея о том, что древние народы презирали цвета — это самое популярное недоразумение в истории западного искусства. Он говорит: «Это ложь, которой мы дорожим».

В начале 1980-х годов на Винценца Бринкманна снизошло подобное озарение, когда он получал степень магистра по античной литературе и археологии в Мюнхенском университете. Пытаясь установить, какие следы инструментов можно найти на греческих мраморных скульптурах, он изобрел специальную лампу, которая светит на объект под наклоном и выделяет его поверхностный рельеф. Когда он начал рассматривать объекты с помощью своего изобретения, то сразу понял, что, хотя следов инструментов было мало, остались значительные признаки полихромии — везде была краска. Его ошеломило, что фундаментальный аспект греческой скульптуры «был так легко вычеркнут». «С этого и началась одержимость, которая так и не закончилась», — сказал он.

Бринкманн скоро осознал, что обнаружить следы краски можно и без специальной лампы: если вы смотрите на античную греческую или римскую скульптуру вблизи, некоторые пигменты легко видны даже невооруженным глазом. «Европейцы были связаны коллективной слепотой. Выходит, что зрение сильно субъективно», — говорит ученый. «Нужно трансформировать свой глаз в инструмент-объектив, чтобы преодолеть этот стереотип» — склонность сравнивать белый цвет с красотой, вкусом, классическими идеями, а цвет воспринимать как что-то инопланетное, вульгарное и показное.

Прошлым летом Марко Леона, управляющий отделом научных исследований при Метрополитен-музее, устроил мне экскурсию по греческим и римским галереям. Особое внимание он обратил на греческую вазу 3 века до н.э., изображавшую художника, который разрисовывает статую. Леона сказал: «Это как самая большая тайна, которая даже и не тайна». Ян Штуббе Остергард, бывший хранитель Новой глиптотеки Карлсберга в Копенгагене и основатель международной сети исследователей полихромии, считает: «Говорить, что вы видели эти скульптуры, когда вы видели только белый мрамор — это как утверждать, что вы видели кита на пляже, потому что на песке лежал его скелет».

В 1990-х годах Бринкманн и его жена Ульрике Кох-Бринкманн, искусствовед и археолог, начали реконструировать греческие и римские скульптуры, используя гипс и раскрашивая их максимально близко к оригинальным цветам. Палитры были подобраны после определения крапинок оставшегося пигмента и изучения «теней» — мельчайших рельефных изменений, которые выдавали тип краски. Результатом этой работы стала передвижная выставка «Боги в цвете». Версии выставки, которая запустилась в 2003 году, были просмотрены тремя миллионами зрителей в 28 городах, включая Стамбул и Афины.

Реконструкции часто шокировали. Троянский лучник, 500-х годов до н.э., одет в узкие штаны с шутовским узором — похоже на леггинсы от Missoni. Лев, стоявший на страже могилы в Коринфе в 6 веке до н.э., имеет лазуритовую гриву и охровое тело, наводящие на мысли об артефактах майя или ацтеков. Есть также реконструкции нагих фигур из бронзы. Они словно сделаны из плоти и крови: медные губы и соски, пышные черные бороды, курчавые завитки лобковых волос (классические бронзовые фигуры обходились лишь драгоценными камнями на месте глаз и контрастными металлами, которые выделяли анатомические детали кровоточащих ран). На протяжении всей выставки окрашенные реконструкции соседствовали с белыми гипсовыми слепками мраморных изделий — подделками, о которых мы думаем, как о подлинниках.

Многих людей так отталкивают цвета, потому что их тона выглядят слишком безвкусными или непроницаемыми. В 2008 году Фабио Барри, ныне преподающий историю искусства в Стэнфорде, жаловался, что смело раскрашенная переделка статуи императора Августа в Ватиканском Музее выглядела «как трансвестит, пытающийся поймать такси». В электронном письме Барри поведал мне, что он до сих пор находит цвета чересчур зловещими: «Разные ученые, воссоздающие полихромию статуй, всегда прибегали к самым насыщенным оттенкам найденного цвета. И я подозреваю, что они всегда чувствовали в этом некую гордость иконоборца — ведь вся эта идея белизны была так взлелеяна, что они были готовы огнем и мечом отстаивать полихромность статуй».

Но некоторые недоразумения между зрителями происходили от взгляда на полихромию в целом. Остергард провел две выставки в Глиптотеке, на которых были показаны окрашенные реконструкции. Он говорил, что многим посетителям объекты показались «безвкусными». Он продолжал: «Но уже слишком поздно! Наша задача — попытаться понять античных греков и римлян, а не указывать им, что они делают неправильно».

Недавно эти туманные споры об античной скульптуре неожиданно приобрели моральную и политическую актуальность. В 2017 году Сара Бонд, профессор античной литературы в Университете Айовы, опубликовала два эссе: одно в онлайн-журнале об искусстве Hyperallergic, второе — в Forbes. В них она утверждала, что пришло время признать, что античная скульптура не была чисто белой — такими не были и древние люди. Одно неправильное мнение породило другие. Для классических ученых это данность, что Римская империя — которая на пике простиралась от Северной Африки до Шотландии — была этнически разнообразной. В эссе для Forbes Бонд отмечает: «Хоть римляне обычно и разделяли людей по культурным и этническим особенностям, а не по цвету кожи, античные источники иногда упоминают о светлости кожи, а художники пытались передать цвет их плоти». Изображения более темной кожи можно найти на древних вазах, на маленьких терракотовых фигурках и на фаюмских портретах — замечательной сокровищнице натуралистических картин из Египта, провинции Римской империи, среди которых есть несколько картин на дереве, сохранившиеся с того периода. Эти портреты почти в натуральную величину, которые обычно рисовались на погребальных объектах, представляли своих героев с массой тонов кожи, от оливкового до темно-коричневого. Это свидетельствовало о комплексном смешении греческих, римских и египетских народов.

Бонд рассказала мне, что ей пришлось написать эти эссе, потому что расистская организация Identity Evropa начала вывешивать постеры на кампусах колледжей, включая кампус Айовы. На них статуи из белого мрамора были представлены как эмблемы белого национализма. После публикации эссе она получила волну ненависти онлайн. Она — не единственный ученый-классик, на которого нацелились так называется альтернативные правые. Некоторых белых супремасистов привлекали к классическим исследованиям из желания доказать им, что истоки белой западной культуры восходят к Древней Греции. Когда им объясняли, что их понимание классической истории неправильно, они горячились еще сильнее.

В 2018 году BBC и Netflix выпустили мини-сериал «Троя: падение города», где Ахиллеса играл британский актер ганского происхождения. Это решение вызвало бурю негодования в правом крыле. Комментаторы в интернете настаивали, что «настоящий» Ахиллес был блондином с голубыми глазами и что кто-то с темной кожей, как у актера, точно был бы рабом. Действительно, Гомер описывал волосы Ахиллеса как ксанфовые — слово, часто использующееся для обозначения цвета, который мы назвали бы желтым. Но Ахиллес — персонаж вымышленный, так что творческое решение в кастинге выглядит приемлемым. Кроме того, некоторые ученые объясняли, что, хоть и античные греки и римляне отмечали цвет кожи, они никогда не практиковали систематический расизм. Они владели рабами, но ими могли стать представители всех завоеванных народов, включая галлов и немцев.

Греки также не представляли расу так, как представляем ее мы. Некоторые из древних расовых теорий были получены из идеи «темпераментов» Гиппократа. Ребекка Футо Кеннеди, классицист в Университете Денисона, которая изучает вопросы расы и этносов, говорит: «Холодный климат делает тебя тупым, но мужественным, и именно так должны были выглядеть люди на далеком севере. А эфиопы представлялись им очень умными, но трусливыми. Эти предположения исходят из медицинских традиций. На севере у тебя целое море густой крови. В то время как на юге солнце сушит кровь, и тебе приходится думать о том, как бы сохранить ее». Бледная кожа на женщине воспринималась как признак красоты и состоятельности, ведь бледность указывала на то, что женщина достаточно привилегированная, чтобы не выходить из дому на работу. Но бледная кожа на мужчине считалась признаком слабого человека, а бронзовый загар ассоциировался с героями и нагими атлетами в амфитеатрах.

В эссе для Aeon Тим Уитмарш, профессор греческой культуры в Кембриджском университете, пишет, что греки «были бы поражены» предположением, что они были «белыми». Древним представлениям противоречат не только наши представления о расе. Противоречит также наше видение цветов: это ясно любому, кто попытается представить «винно-темное море». В «Одиссее», пишет Уитмарш, Афина вернула божественное величие Одиссею таким образом: «Он снова стал темнокожим, а волосы на подбородке его стали синими». На сайте Pharos, который был основан в 2017 году для противостояния идеям о белом супремасизме в древнем мире, в недавнем эссе отмечается: «Несмотря на то, что сегодня предпочтение отдается более светлому цвету кожи, в античной Греции считали, что темный цвет подходит мужчинам, потому делает их красивее и является признаком физического и морального превосходства».

В 2017 году студенты, принимавшие участие в летней программе музея при Школе дизайна Род-Айленда, были так очарованы идеей полихромии в классической скульптуре, что сделали книжку-раскраску, позволяющую посетителям галереи создавать ярко окрашенные версии объектов на выставке. Кристина Эльдермэн, управляющая этой программой, так отзывалась об этом проекте: «В тот момент, когда я рассказала им, что статуи сперва были раскрашены, они просто растворились в этой идее: „Подождите, вы серьезно? Я резался в видеоигры о древности, и все статуи, что я там видел, были белыми. Я смотрел фильмы, и там они были точно такие же“. Это была самая настоящая человеческая реакция — они как бы почувствовали, что им солгали».

Идеализация белого мрамора — это ошибка, порожденная эстетичностью. Более тысячелетия скульптуры и архитектуры подвергались воздействию стихий, и с них сползала краска. Похороненные под землей объекты сохранили больше цвета, но часто пигменты были спрятаны под грязью и кальцитами и были смыты во время очистки. В 1980-х годах американский арт-критик Рассел Стерджис посетил Акрополис в Афинах и объяснил, что происходит с раскопанными объектами: «Цвет на них скоро начинает исчезать. Прекрасная статуя, впервые найденная лежащей на столе в Акрополисе в мае 1883 года, и уже некоторые цвета с нее исчезли. Когда ее нашли, на ней еще оставались небольшие отложения зеленого, красного и черного порошка, которые позже сошли». Краска, которая осталась, была скрыта в закоулках: между прядями волос или внутри пупков, ноздрей и ртов.

Позже стала главенствовать фантазия. Ученые утверждали, что греческие и римские художники оставили свои строения и скульптуры белыми в качестве жеста: в обоих случаях это подтверждало их высшую рациональность и изысканную эстетичность в сравнении с незападным искусством. Принять эту точку зрения помогло также то, что египетские скульптуры выглядели совсем иными: они, как правило, сохраняют яркий цвет на поверхности, потому что сухой климат и песок, в котором они были похоронены, не приводили к такой эрозии. Но как сказал Остергард: «Ни у кого нет проблем с Нефертити как с впечатляющим произведением искусства. И никто не сокрушается по поводу ее существования. Потому что это не западная скульптура, ей позволительно быть полихромной. Но тогда давайте сделаем вид, что она — не в нашей части мира, потому что мы различаемся».

Начиная с Ренессанса, художники создавали скульптуры и архитектурные сооружения, в которых форма возвышалась над цветом. Они считали, что подражают греческому и римскому искусству. В 18 веке Иоганн Винкельман, немецкий ученый, которого часто называют отцом истории искусств, утверждал, что «чем светлее тело, тем оно прекраснее» и что «цвет способствует красоте, но не является красотой». Когда античные римские города Помпеи и Геркуланум были впервые раскопаны в середине 18 века, Винкельман увидел некоторые артефакты и заметил на них цвет. Но он нашел выход из положения, заключив, что статуя Артемиды с рыжими волосами, красными сандалиями и красным ремешком колчана была не греческой, а этрусской — продуктом ранней цивилизации, которая считалась менее просвещенной. Позже он, конечно, заключил, что Артемида скорее всего была греческой (сейчас ее считают римской копией греческого оригинала). Остергард и Бринкманн верят, что мысли Винкельмана развивались в правильном направлении, и он, возможно, догадался бы о полихромии, если бы не был убит в 1768 году попутчиком на постоялом дворе в Триесте.

Культ неокрашенных скульптур продолжил распространяться по Европе, уравнивания белый цвет и красоту. В Германии Гете объявил, что «дикие народы, необразованные люди и дети имеют склонность к ярким цветам». Он также отметил, что «изысканные люди избегают ярких цветов в одежде и прочих аксессуарах».

В 19 веке серия важных раскопок свергла миф о монохромии. В Риме архитектор Готфрид Земпер использовал строительные леса для исследования Колонны Траяна и сообщил, что нашел мириады следов краски. Викторианские раскопки Акрополиса выявили несколько окрашенных рельефов, скульптур и мраморных водостоков. На статуях Августа из Прима-Порты и Сидонском Саркофаге оставались яркие цвета, когда их обнаружили.

В каталоге выставки 1892 года в Чикагском институте искусств классический ученый Альфред Эмерсон писал, что «литературные свидетельства и археологические доказательства полихромии слишком сильны и единообразны, чтобы признать их спорными. Таким же сильным было почтение античности итальянскими мастерами эпохи Ренессанса, что случайное исчезновение краски было превознесено в особую заслугу и по глупости ассоциировано с идеальными качествами высокого искусства — от „упоительного спокойствия“ до „безупречной чистоты“».

Поклонение белому цвету было столь сильным, что напрочь смело все доказательства. Мнения ученых, которые пытались рассказать о полихромии, пропускали мимо ушей. Огюст Роден стучал по груди и говорил: «Я чувствую

здесь, что их никогда не окрашивали». Скульптура и живопись стали независимыми друг от друга дисциплинами, а художников, которые пытались их совместить, презирали. В 1850-х, когда британский художник, сторонник полихромии Джон Гибсон представил свою скульптуру «Окрашенная Венера», — тело богини было в основном белым, но волосы были золотыми, а глаза — голубыми — рецензент описал фигуру как «голую, нахальную англичанку».

Художник и критик Дэвид Батчелор в своей книге «Хромофобия» (2000) пишет, что в один момент игнорирование превратилось в умышленное отрицание того, что стоит прямо перед тобой. Марк Эббе, ставший лидирующим американским специалистом по античной полихромии, считает, что, когда сохраняется такое заблуждение, вы должны спросить себя: «Cui bono?» — «Кому это выгодно?». «Если бы мы не видели в этом выгоду, мы бы так не старались. Нам это полезно по целому ряду предположений о культурном, этническом и расовом превосходстве. Мы выигрываем с точки зрения того, что западная культура была более рациональной — греческое чудо и все такое. И я не говорю, что в Греции и Риме не произошло что-то уникальное, но мы можем увидеть древнее прошлое на более широком культурном горизонте».

В 20 веке признание античной полихромии было предано забвению — скорее по эстетическим причинам, чем по расовым. Модернизм превозносил абстракцию белых форм и высмеивал всякую реалистичность в скульптуре. В эссе «Пуризм» (1920) архитектор Ле Корбюзье писал: «Давайте оставим сенсорный восторг от общения с тюбиком краски тем, кто занимается покраской текстиля». В Италии и Германии фашистские художники создавали скульптуры идеальных фигур из белого мрамора. После Второй мировой войны европейские архитекторы приняли нейтралитет в вопросе полихромии и поощряли скромные белые пространства, такие как здание парламента в Бонне.

Многие реставраторы веками чувствовали себя обязанными очищать греческие и римские объекты, чтобы усилить их мраморный блеск и единообразие. Марк Брэдли, классицист в Ноттингемском университете, верит, что в некоторых случаях реставраторы просто пытались убрать осадки масляных ламп, которые освещали галереи до появления электричества. Но, отмечает он, многие музеи пропагандировали «прочный заговор Ренессанса», чтобы «искоренить следы краски». В 1930-х годах реставраторы Британского музея полировали до жемчужного блеска Мраморы Элгина, наиболее ценные статуи Акрополиса.

В июле Эббе был в Блумингтоне, штат Индиана, и рассматривал два римских бюста. Один — императора Септимия Севе́ра, а другой — его жены, Юлии Домна. Они принадлежат Художественному музею Индианского Университета, закрытому на реновацию, и Эббе исследовал бюсты в хранилище. На скульптурах, сделанных из белого мрамора, были незначительные пятна. Но Эббе на этом не остановился. Он осмотрел их под мощным микроскопом, просветил их инфракрасной и ультрафиолетовой лампами. В итоге он обнаружил богатые фиолетовые, голубые и розовые оттенки.

В 2007 году Джованни Верри, преподаватель консервации в Институте искусства Курто в Лондоне, разобрался, как обнаружить античный пигмент, знакомый нам как египетский синий. Он обладает заметной способностью к люминесценции под инфракрасным освещением. Верри обнаружил, что на цифровых фотографиях, сделанных под таким светом, он блестел, как кристаллы льда. Эббе видел такое сияние на двух римских бюстах. Он планировал взять образцы пигмента, чтобы анализировать их химически.

Грегори Дэйл Смит, специалист по консервации в Художественном музее Индианаполиса, произвел извлечение образцов, самый большой из которых — размером с точку в конце этого предложения. Он будет использовать множество фантастических инструментов, включающих в себя хирургический скальпель, вольфрамовую иглу и щетку с щетиной, сделанной из волос оленя. Смит, приехавший в хранилище позже в тот же день, сказал мне, что даже не стал пить кофе — его руки должны быть тверды как никогда.

Джули Ван Вурхиз, профессор искусств в Индианском университете, присоединилась ко мне и Эббе вместе с Джульеттой Грэвер Истрабади, куратором античного искусства в музее. Мы молча уставились на статуи, как будто мы были на вечеринке и ждали, что они произнесут тост.

Эббе рассказал следующее: «С 1960-х до 2000-х люди думали: „Ну да, на них есть цвет, но ничего с этим не поделаешь — его недостаточно, он слишком микроскопический“. Но за последние пару лет стало легче обнаружить многие цвета, используя неинвазивные технологии, например, рентгенофлуоресцентный анализ (который может идентифицировать элементы в пигментах). Античные органические красители — например, тирский пурпур, сделанный из желез морских улиток — труднее обнаружить, но ученые уже достигали некоторых успехов, используя спектроскопию комбинационного рассеяния на поверхности, которая оценивает молекулярную вибрацию. Вооруженные этими технологиями кураторы и специалисты по консервации начинают „перераскопки в наших собственных музеях“, как рассказал мне один ученый — пересматривают объекты, считавшиеся бесцветными».

45-летний Эббе, высокий и худой, был одет в темный костюм и галстук в цветочек. Его пружинистая энергия напоминает актера, играющего молодого изобретателя. Он рассказал, что во время первого осмотра скульптуры с признаками полихромии он разглядывает ее часами с помощью устройства, которое включает в себя увеличительное стекло и LED-лампу, прикрепленные к голове. Он дал мне его примерить; выглядело как странная версия лампы шахтера. «Я пытаюсь донести до всех, что они должны купить такое устройство для походов в музей», — сказал он. (Он советует тем, кто купил этот девайс, убирать руки за спину, когда они приближаются к объектам, чтобы не напрягать охрану.)

Пока я осматривала бюсты, он сказал мне: «Вы можете увидеть их гораздо ближе. Когда ваши глаза настроятся, вы сможете заметить детали». Я наклонилась и посмотрела на плащ императора: крошечные пятна в форме слезинок пурпурно-синего цвета застарелых чернильных пятен выплыли на белую поверхность.

«Такой синий и белый — это базовый слой, — сказал Эббе. — И для белой части, по-видимому, использовали свинцовые белила, одни из самых непроницаемых белых цветов. Затем этот слой исчезает под пигментом, вобравшим в себя ряд элементов — египетский синий и насыщенный ртутью красный пигмент — возможно, киноварь. Это хороший пример того, как они накладывали слои».

Эббе и Ван Вурхиз заинтересованы не столько в том, какие цвета использовались в античности, сколько в том, как их наносили на объекты: как скульпторы подготавливали каменную поверхность перед нанесением пигмента, как они добавляли блики и затенения на лица. Изучение этой области поможет ученым создавать наиболее приближенные к оригиналу факсимиле, а также позволит выяснить, как живопись и скульптура работали в тандеме в античном мире. Скептики задумываются, почему греческие и римские скульпторы работали с такими прекрасными материалами, как паросский мрамор, и наносили на них краску или покрывали позолотой с драгоценными камнями. Но если скульпторы и художники работали вместе как партнеры, с понимаем того, как правильно подобранный цвет может улучшить работу, полихромия приобретает более эстетическое значение.

«До нас дошла интересная история о Праксителе, греческом скульпторе из 4 века до н. э. Когда его спрашивали, какие свои статуи он считает лучшими, он называл те, к которым „приложил руку“ Никий, главный живописец тех лет». Эббе отмечает, что в античной Римской империи статуи не помещались в галереи — их выставляли на улицы или в жилые дома. Окрашенные в реалистические цвета скульптуры неизбежно сливались с действительностью, особенно при тусклом освещении. «Специфическая эстетика этого периода также способствовала одному визуальному трюку, — говорит он. — Ты идешь на вечеринку в Помпеях, а там стоят статуи нагих гомоэротических юнош по благородной греческой традиции. На вечеринке ты замечаешь мальчиков-рабов, таких же загорело-бронзовых, как статуи. Сначала они стоят на месте. Затем они начинают двигаться, прямо как статуи „двигаются“ в отражении бассейнов и фонтанов. И ты понимаешь, что немного перебрал с алкоголем…»

Ван Вурхиз продолжает: «… И ты подзываешь своего мальчика-раба, но это оказывается статуя. А раб подходит с другой стороны и наполняет твой бокал».

Эббе добавляет: «Современное искусство, можно сказать, убивает эти вещи — превращает их в то, чем они не являются».

Одно из преимуществ использования научных методов определения полихромии в классической скульптуре состоит в том, что такой протокол процедуры даст археологам право искать цвета, прежде чем вычищать артефакт. Важные античные объекты находят и по сей день. Эббе отмечает, что недавно в Никомедии, Турция, нашли целую коллекцию «искупавшихся в пурпуре» римских исторических фризов.

Эббе и Ван Вурхиз сетовали, что даже сейчас такие объекты нещадно вычищаются. «Помнишь, как они отмывали шлангом статуи во дворе?» — спрашивала Ван Вурхиз Эббе, припоминая раскопки в Турции, на которых они оба работали.

«Это как смывать грязь с тачки», — говорит Эббе. Импульс очистить цвет приходит не из-за неприязни цвета, а из-за «волнения открывателя». «Тебе хочется понять, что же ты нашел. Археология — это неторопливое занятие. Представь себе: последний день раскопок, и ты наконец-то что-то находишь. Первое, что ты хочешь сделать: сделать объект разборчивым. Этот импульс должен быть выверенным. Ты должен относиться к открытию как к оказанию первой помощи. Ты должен стабилизировать пациента. Меньше значит больше. Возьми свою находку, оберни ее во что-то типа нейтральной хлопковой марли и положи на полку в безопасное место. Затем зови нас, и мы проведем микрораскопки поверхности объекта». Этот процесс должен закончиться очень быстро, потому что слой почвы на объекте высыхает, и «рисунки на ней буквально расслаиваются вместе с грязью».

После того как мы осмотрели бюст Юлии, Ван Вурхиз заметила волосок, торчащий из парика. Стало ясно, что она носила парик, чтобы выглядеть модно, а не чтобы скрыть свою плешивость. Ее лицо было так бережно смоделировано, что можно было увидеть, где ее щека начинает слегка провисать. У нее были горизонтальные складки вокруг шеи — так называемые кольца Венеры — и восхитительная монобровь. Все эти очеловечивающие детали были переданы исключительно через форму. Интересно, сожалел ли когда-нибудь Эббе о том, что он представлял подобные скульптуры исключительно в ярких цветах, которые многие люди сочли бы кричащими.

Впервые я увидела статую, раскрашенную приближенно к оригиналу, в Нэшвилле. В 1897 году в городском парке была возведена полноценная копия Парфенона, в которой была гигантская статуя Афины. На мой взгляд, фигура выглядела ужасно: ее позолоченный халат ослепительно мерцал, глаза были кукольно-голубого цвета, а губы были словно взяты из рекламы помады. Это напомнило мне работы Джеффа Кунса, которые упиваются своей пошлостью. Однако Эббе уверил меня, что окрашенная Афина соответствует эстетике оригинала из 5 века до н.э.

Некоторые из увиденных мной окрашенных копий казались более элегантными и убедительными. Но, хоть я и понимаю всю важность признания полихромии, я до сих пор иногда отдаю предпочтение призрачной элегантности белого мрамора.

Когда я поделилась этим чувством с Эббе, он сказал: «Одно другому не мешает. Мы можем смотреть на эти вещи и восторгаться их монохромией. Но мы также можем восстановить античную эстетику и исправить неправду». Он уверил меня, что даже самый пылкий фанат полихромии не станет мазать современную краску на античные объекты.

Так как же мы должны изображать цвета классического мира в музеях? Выставка «Боги в цвете» перевернула наши представления об античности. Остергард сказал: «Физический объект рядом с оригиналом по-настоящему обескураживает публику. Это впечатляюще успешно как средство коммуникации».

Но Эббе, как и многие другие ученые, с которыми я говорила, не разделял такого восторга по поводу реконструкций «Богов в цвете». Он счел расцветку слишком плоской и непроницаемой. Штукатурка, из которой сделано большинство копий, поглощает краску не так, как делает это мрамор. Его также заботил тот факт, что статуи «все выглядели по большому счету одинаково, когда же на самом деле должны были бы чрезвычайно различаться».

Бринкманн сделал несколько реконструкций из синтетического и настоящего мрамора (дорогостоящее предприятие), и они отражали свет чуть лучше, чем модели из штукатурки. Сесилия Бронс руководит проектом «Отслеживание цвета» в Глиптотеке, который исследует все античные объекты на предмет наличия следов краски. Она восторгается реконструкциями Бринкмана, однако считает, что посетители музея могут воспринять их слишком буквально. «Реплики лучше воспринимать как интерпретации, — говорит она. — Трудно объяснить публике, что реконструкции — это всего лишь реконструкции, и мы не знаем точно, как выглядели оригиналы».

Джованни Верри полагает: «Недостаточно одного знания конкретных пигментов и материалов для краски. Есть еще и техника — стиль, чувствительность». Чтобы покрасить как античный художник, нужно целое путешествие во времени. «У нас слишком много знаний, которых не было у них. Мы пережили две тысячи лет истории, в том числе истории искусства. Это чрезвычайно трудно забыть».

Верри, как Эббе и другие в этой сфере, считает, что цифровые воспроизведения — компьютерная анимация и ей подобные — могут предложить то, что не могут физические. Их можно исправлять, если появится новая информация, и они могут показать, как могли выглядеть разные версии объекта. Верри создал такую цифровую реконструкцию пару лет назад, после того как поработал над следами полихромии на Голове Треу — идеализированной фигуре женщины, созданной во 2 веке н.э., которая находится в коллекции Британского Музея. Верри выполнил, как он говорит, «цифровую пересадку лица». Он определил пигменты, которые покрывали скульптуру: египетский синий смешан с розоватым на коже и с белым на глазах; желтая и красная охра на волосах; мареновый цвет на губах. Он также научился копировать изощренные техники рисования на фаюмских портретах. Результат изысканный и натуралистический.

Когда через год или два в Индианском музее закончат реновацию, в нем появится особенная выставка с бюстами Северуса и Юлии. Чтобы показать оригинальную полихромию, Эббе и Ван Вурхиз решили часть дня проецировать на статуи цвета. (Коллекция фризов в римском Музее Ара Пачис была представлена таким способом.) Вторая идея: проецировать анимацию, в которой цвета постепенно появляются на двух бюстах, намекая на последовательность окрашивания.

Эббе и Ван Вурхиз придется еще многое выяснить, особенно когда дело дойдет до цвета волос и цвета кожи. У них нет оснований полагать, что на коже и волосах бюстов нет пигмента, но они его еще не нашли. «Отсутствие свидетельств — это не свидетельство отсутствия», — написал мне Эббе в электронном письме.

Позже, в другом письме, он указал на то, что бо́льшая часть римской элиты «произошла от разнообразных племен — берберов, арабов, трансильванцев, дунайцев, испанцев и так далее». Он также отметил, что скульптуры древних африканцев иногда вырезались из черного камня типа базальта, а затем уже сверху наносился красновато-коричневый пигмент для создания реалистичного эффекта. Один такой пример находится в Музее искусств и ремесел в Гамбурге — голова маленького мальчика первого века до н.э.; красный цвет все еще виден на носу и щеках.

Северус и Юлия были римлянами, но не итальянского происхождения. Северус был из элитной берберской семьи в Ливии. Юлия появилась на свет в семье священника в Эмесе, Сирия. Сохранилось панно с изображением этих двоих, известное как Берлинское тондо: седеющая борода, каштаново-коричневый цвет лица у Северуса; Юлия светлее, с темными волосами и глазами. Тондо поможет Эббе и Ван Вурхиз в их работе над бюстами, как фаюмские портреты помогли Верри.

Самый простой и дешевый для музеев способ обратить внимание на полихромию — это говорить больше об этом на этикетках. В июле Джина Борромео, куратор в Музее при Школе дизайна Род-Айленда, проводила меня по греческим и римским галереям и указала на этикетку, которую она написала в 2009 году: «Сохранившиеся следы красноватого пигмента до сих пор видно на волосах фигуры. Это подтверждает, что большинство античных статуй были ярко разрисованы». Но Борромео верит, что в иллюстрировании полихромии ничто не может сравниться с фигурой, сохранившей оригинальные краски. В 2016 году она добилась получения подобной этрусской урны.

Винценц Бринкманн, который возглавляет антикварный отдел при Либигхаусской коллекции скульптур во Франкфурте, рассказал мне, что просмотр классических скульптур в цвете делает гораздо больше, чем просто позволяет представить их оригинальный вид. Это помогает понять, что «все, кажущееся таким очевидным и точно установленным, на самом деле таковым не является». Другими словами, вид этих цветов помогает людям понять самих себя. Хихикая, он добавил: «И для нас это прекрасно».

Оригинал: The New Yorker
Автор: Маргарет Талбот

Переводил: Павел Саидов
Редактировала: Анастасия Железнякова

Специалист по наркозависимости: «Именно Purdue Pharma, семейный бизнес династии Саклеров, несет львиную долю ответственности за опиоидный кризис».

В просторном северном крыле Метрополитен-музея находится египетский храм Дендур — памятник из песчаника, построенный на берегах Нила две тысячи лет назад. В музей его привезли в 1978 году. Северное крыло называют Крылом Саклера, которое является памятником крупнейшей американской династии филантропов. Братья Артур, Мортимер и Реймонд Саклеры родились в Бруклине. Все трое стали врачами. Всю жизнь они делали крупные пожертвования множеству учреждений, большинство из которых теперь названы в их честь.

Мортимер умер в 2010 году, Реймонд — в начале этого года. Братья передали своим наследникам благородные традиции меценатства и колоссальное состояние, которое позволяет покровительствовать вволю. Дочь Артура, Элизабет, открыла при Бруклинском музее Центр феминистского искусства имени Элизабет Саклер. Сыновья Реймонда, Ричард и Джонатан, основали профессорскую кафедру в Йельском онкологическом центре.

По данным Forbes, Саклеры — одна из самых богатых американских семей. Их общий капитал составляет более $13 млрд — это больше, чем у Рокфеллеров или Меллонов. Когда членов династии спрашивают об их состоянии, они почти никогда не говорят о своем семейном бизнесе, Purdue Pharma. Это частная компания в штате Коннектикут, которая в 1995 году разработала и выпустила на рынок оксиконтин — рецептурное обезболивающее. Оксиконтин был принят на фармацевтическом рынке как инновационный препарат: его длительное действие помогало от умеренной и сильной боли. Препарат стал сенсацией и, по некоторым данным, принес Purdue Pharma $35 млрд.

Тем не менее оксиконтин обладает очень спорными свойствами. Единственный его ингредиент — оксикодон, химически сходный с героином. Оксиконтин в два раза эффективнее морфина. Раньше врачи назначали своим пациентам натуральные и синтетические опиоиды только в двух крайних случаях: для смягчения острой боли при онкологических заболеваниях и для паллиативной помощи умирающим. Специалисты сторонились опиоидов из-за давнего и вполне обоснованного страха перед их аддиктивным потенциалом.

Когда Purdue Pharma запускала оксиконтин на рынок, перед маркетинговой кампанией препарата стояла цель изменить мнение врачей об опиатах. Purdue Pharma спонсировала исследования и подкупала докторов, чтобы создать впечатление, будто аддиктивный потенциал опиоидов преувеличен. Торговые представители продавали оксиконтин так, словно он представляет из себя безопасное лекарство, помогающее при большом спектре заболеваний. Миллионы пациентов обнаружили, что этот препарат жизненно необходим им в борьбе с мучительными болями. Многие из них настолько подсели на него, что начали испытывать мучительную ломку в перерывах между приемами.

С 1999 года двести тысяч американцев умерло от передозировки оксиконтином и другими опиоидными рецептурными обезболивающими. Такие препараты слишком дороги, их сложно достать, поэтому многие зависимые в результате переключались на героин. Согласно данным Американского общества лечения зависимостей, четверо из пяти потребителей героина начинали с рецептурных обезболивающих.

Эндрю Колодный — один из руководителей совместного исследования опиоидов в Брандейском университете. Он работал с сотнями пациентов, страдающих опиоидной зависимостью. Колодный рассказал мне, что большинство смертельных передозировок связаны не с оксиконтином, а с другими опиоидами. Ситуация ухудшилась, когда врачи начали чаще выписывать опиоидные обезболивающие, как того и хотела Purdue Pharma. «Если вы обратите внимание на количество рецептов на опиоидные обезболивающие, то увидите, как много их стало в 1996 году. Это не совпадение: именно тогда Purdue Pharma запустила всестороннюю кампанию по дезинформации медицинского сообщества», — утверждает Колодный.

Артур Саклер и его братья родились в семье еврейских иммигрантов из Галиции и Польши, росли в Бруклине во время Великой депрессии. Все трое учились в медицинском колледже, а позже работали в психиатрическом центре Кридмур в Квинсе. В изучении медицины Артура больше всего привлекало то, как «природа и болезнь раскрывают свои секреты». Особенно братья интересовались биологическими аспектами психических расстройств и фармацевтическими альтернативами устаревшим методам лечения вроде электрошоковой терапии и психоанализа.

Но разбогатели братья Саклеры благодаря торговле, а не медицине. Еще подростком Мортимер стал менеджером по рекламе в школьной газете. Он убедил компанию, выпускающую сигареты Chesterfield, разместить там свое объявление и получил комиссию в пять долларов — большие по тем временам деньги. Артур же оплачивал свою учебу в медицинском колледже, работая копирайтером в небольшом рекламном агентстве, которое специализировалось на рекламе в области медицины. Это было в 1942 году. В конце концов Артур купил это агентство и совершил революцию во всей отрасли продвижения лекарств. Саклер понял, что реклама новых препаратов должна быть направлена не только пациента, но и на врача, который выписывает больному рецепт.

Продавая новые лекарства, Артур Саклер разрабатывал кампании, нацеленные на самих врачей: размещал рекламу в профессиональных журналах и отправлял брошюры в медицинские учреждения. Осознав, насколько сильно медики подвержены влиянию своих коллег, он выбрал самых видных ученых и начал спонсировать фармакологические исследования, которые должны были доказывать эффективность продаваемых лекарств.

В 1960-е годы Артур развернул рекламную кампанию транквилизаторов — либриума и валиума. Как и раньше, он размещал рекламу в медицинских изданиях. Саклер продвигал валиум как лекарство широкого спектра. В 1965 году один из авторов журнала Psychosomatics, практикующий терапевт, написал: «Существуют ли заболевания, которые нельзя вылечить этим препаратом?». Также рекламная кампания стремилась убедить врачей, что валиум может быть полезен людям без каких-либо психиатрических симптомов. Фармацевтическая компания Roche, производитель валиума, не проводила никаких исследований аддиктивного потенциала этого препарата. К 1973 году американские врачи выписывали более ста миллионов рецептов на транквилизаторы в год, и у множества пациентов выработалась зависимость от них.

Помимо рекламы Артур Саклер занялся издательским делом: под его началом выпускалась газета Medical Tribune, аудитория которой достигала 600 тысяч врачей. Одновременно он руководил фармацевтической рекламной компанией и издавал газету для врачей. На все обвинения в конфликте интересов Артур отвечал издевками.

В 1952 году братья купили небольшую компанию Purdue Frederic, которая занималась выдачей патентов на лекарственные средства. Артур Саклер приступил к выводу на рынок нового препарата против повышенного уровня холестерина. В начале 1960-х годов Эстес Кефовер, сенатор штата Теннесси, возглавил подкомитет, который изучал активно растущую фармацевтическую индустрию. Кефовер заинтересовался бизнесом братьев Саклеров и очередной маркетинговой кампанией Артура. В январе 1962 года Артур отправился в Вашингтон, чтобы дать показания перед подкомитетом Кефовера. Подкомитет выяснил, что новый препарат против холестерина имеет множество побочных эффектов, в том числе облысение. В ответ на обвинение Саклер невозмутимо заявил: «По-моему, лучше быть лысым, чем иметь закупоренные сосуды».

Чем богаче становились братья Саклеры, тем быстрее они превращались в «покровителей наук и искусства». В 1974 году братья пожертвовали Метрополитен-музею $3,5 млн. На эти деньги музей построил северное крыло, в котором находится храм Дендура. Однажды Мортимер Саклер провел в северном крыле вечеринку по случаю своего дня рождения. Торт был приготовлен в виде Большого сфинкса с лицом Мортимера.

В мае 1987 года Артур Саклер умер от сердечного приступа. Его дети начали активно сражаться за наследство с Мортимером, Реймондом и Джиллиан, последней женой Артура. Они обвинили Джиллиан в попытке присвоить их наследство «из жадности, мести и злобы на них». Согласно протоколу семейного собрания, дочь Артура Элизабет предположила, что ее отец скрывал от Мортимера и Реймонда истинные размеры семейного состояния.

Дети Артура Саклера получили в наследство треть акций Purdue Frederic, которые позднее выкупили Мортимер и Реймонд. Офис компании переехал в Коннектикут, название фирмы было изменено на Purdue Pharma. Компания приносила отличную прибыль. К моменту заключения сделки Purdue Pharma уже вела разработку нового препарата — оксиконтина.

Человечество выращивает опиумный мак уже пять тысяч лет. Отец медицины Гиппократ описывал его терапевтические свойства, но даже в древнем мире люди понимали, насколько опасна опиоидная зависимость. Для римлян мак был символом сна и смерти. В 1980-х годах Purdue Pharma под руководством Реймонда и Мортимера выпустила новое инновационное болеутоляющее — МС-Контин, таблетки морфина с запатентованной формулой «контролируемого высвобождения»: препарат постепенно растворялся в кровотоке в течение нескольких часов. МС-Контин стал самым продаваемым препаратом Purdue Pharma. Однако в конце 1980-х годов истек срок его патента, и руководство фирмы приступило к поиску нового препарата на замену.

В разработке принимал участие сын Реймонда Ричард. Загадочный, слегка неуклюжий, он по семейной традиции получил медицинское образование. Летом 1990 года ученый из Purdue предупредил Ричарда и нескольких коллег, что МС-Контин может «столкнуться с серьезной конкуренцией, поэтому Purdue стоит запустить на рынок препарат, действующим веществом которого будут другие опиоиды с контролируемым высвобождением». Также им стало известно, что идет разработка препарата, содержащего оксикодон — опиоид, который был разработан немецкими учеными в 1916 году.

Оксикодон, сам по себе дешевый в производстве, уже использовался в других препаратах. Purdue разработал оксиконтин, таблетку чистого оксикодона с контролируемым высвобождением. По принципу действия новый препарат был похож на МС-Контин. Компания запустила в производство три дозировки: малую в 10 миллиграммов, огромную в 80 миллиграммов и гигантскую — 160 миллиграммов. Последняя значительно превышала дозировку любого другого опиоидного рецептурного препарата на рынке. Как пишет Барри Мэйер: «Если бы у наркотиков была огневая мощь, оксиконтин был бы ядерным оружием».

Прежде чем выпустить оксиконтин, Purdue Pharma спросила врачей из фокус-группы, что может помешать широкому использованию препарата и усугубит ли оксиконтин всеобщую озабоченность опиоидами. Пока компания разрабатывала препарат, некоторые врачи обратились к американскому медицинскому сообществу с требованием пересмотреть свои взгляды на опиаты. Именитый доктор Рассел Портной заявил, что использование опиоидов для лечения хронической боли необходимо, безопасно и оправдано. Он осудил врачей, которые «из-за своей опиофобии» не выписывают такие препараты пациентам с хроническими болями. Доктор утверждал, что опасения по поводу аддиктивного потенциала опиоидов не более, чем «медицинский миф». Как выяснилось позже, за такие заявления Портной получал гонорары от Purdue Pharma.

Ричард Саклер неустанно работал над тем, чтобы сделать Оксиконтин хитом продаж. В 1995 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) одобрило оксиконтин для использования при умеренной и сильной боли. Несмотря на то, что Purdue не проводила клинических исследований аддиктивного потенциала оксиконтина, FDA разрешило помещать на упаковку надпись «Данный препарат безопаснее, чем конкурирующие болеутоляющие средства». Доктор Кертис Райт, эксперт FDA, курировавший экспертизу препарата, вскоре ушел со своего поста. Двумя годами позже он устроился на работу в Purdue.

Рекламная кампания оксиконтина стала одной из крупнейших в области фармацевтики. Стивен Мэй, торговый представитель оксиконтина, вспоминает: «Тогда мы думали, что делаем благое дело. Мы искренне верили, что есть миллионы людей, страдающих от боли, а у нас есть лекарство от нее». Purdue Pharma собрала тысячу представителей и вооружила их диаграммами, демонстрирующими преимущества оксиконтина.

Торговым представителям поставили цель: убедить медиков, что оксиконтин следует назначать не только в случае сильной кратковременной боли при онкологии и хирургическом вмешательстве, но и при менее острой продолжительной боли (артрит, боли в спине, спортивные травмы, фибромиалгия). Казалось, что поводов выписать оксиконтин существует безгранично много. Purdue обнаружила, что многие врачи ошибочно считают, будто оксикодон слабее морфина. Компания начала активно эксплуатировать это заблуждение.

Во внутренних документах Purdue Pharma сказано, что компания «не хочет, чтобы оксиконтин применялся только при лечении боли при онкологии». Там же говорится, что нужно ориентировать препарат на пациентов, которые «не понимают, как работают опиоиды». По словам Дэвида Кесслера, «цель заключалась в том, чтобы препарат в минимальной дозировке покупало как можно меньше пациентов». «Считается, что система контролируемого высвобождения снижает вероятность злоупотребления наркотиками», — такой ответ давал Мэй, когда его спрашивали о зависимости от оксиконтина. Сейчас он вспоминает это утверждение с горькой ухмылкой. В 2002 году менеджер по продажам Purdue Уильям Гергели сообщил полиции штата Флорида, что руководство Purdue старалось убедить своих сотрудников в том, что оксиконтин «практически не вызывает привыкания».

Стивен Мэй не спрашивал мнения докторов об оксиконтине, он просто предоставил им результаты исследований, проведенных другими врачами. Purdue располагала собственным ораторским бюро и регулярно выплачивала денежные средства нескольким тысячам медиков за посещение медицинских конференций, где выступали в поддержку опиоидных болеутоляющих. Такие расходы окупались: согласно внутренним данным Purdue Pharma, участники подобных мероприятий в 1996 году выписывали в два раза больше рецептов на оксиконтин, чем другие. Purdue убеждала докторов в безопасности препаратов с помощью «экспертных заключений», которые составлялись медиками, получавшими гонорары за такие «мнения». Кроме того, компания рекламировала препарат в медицинских журналах и спонсировала веб-сайты о хронической боли.

В течение следующих пяти лет оксиконтин ежегодно приносил компании по миллиарду долларов. Торговые представители активно продвигали препарат. В один год личные продажи Стивена Мэя были настолько высокими, что Purdue Pharma наградила его поездкой на Гавайи. Чем больше была прибыль, тем активней руководители Purdue и члены семьи Саклеров финансировали такие «бонусы». Команда маркетологов описывалась во внутренних документах как «самый ценный ресурс компании».

Однажды Мэй вместе с коллегой отправился в Льюисбург, небольшой город в Западной Виргинии, чтобы встретиться с врачом, которая выписывала рекордное количество рецептов на оксиконтин. Когда представители компании приехали на встречу, они застали доктора в подавленном состоянии. Только что у нее умерла родственница. Молодая девушка скончалась от передозировки оксиконтином.

Артур и Мортимер Саклеры были женаты трижды, Реймонд — всего один раз. Второе поколение Саклеров — 15 человек, у большинства уже есть свои дети. Как и в любом семейном клане, в их семье не все гладко. В 1980-х Мортимер подал в суд на свою бывшую жену Гертруду за то, что та якобы незаконно владеет его квартирой на Пятой авеню. Потомки Артура вообще никак не связаны с семейным бизнесом.

Несмотря на то, что Мортимер Саклер владел большей частью компании, в офисе Purdue Pharma в Коннектикуте он появлялся нечасто. Он отказался от гражданства США в 1974 году по налоговым соображениям и прожил насыщенную событиями жизнь в Европе, где у него было три резиденции: в Англии, в швейцарских Альпах и на мысе Антиб во Франции. Реймонд Саклер жил в Коннектикуте, обладал более скромным характером, каждый день приходил в свой офис в Purdue Pharma, где его почтительно называли доктором Реймондом. Джон Каллир, бывший коллега Артура, вспоминает: «Рэй был спокоен, честен, всю жизнь был женат на одной женщине. Самый неинтересный из трех братьев».

Как только оксиконтин вышел на рынок, им начали злоупотреблять люди из сельских районов в штатах Мэн и Аппалачи. Все больше и больше врачей назначали препарат от огромного спектра симптомов. Как следствие, некоторые пациенты начали продавать свои таблетки на черном рынке: цена составляла доллар за миллиграмм. Клиники, в которых массово выписывали оксиконтин, процветали.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, Purdue Pharma не прекращала поставки препарата в аптеки и не признавала, что он вызывает привыкание. Артур Саклер даже писал, что «все проблемы со злоупотреблением связаны с личными особенностями пациентов», и именно в этом и заключалась позиция Purdue: передозировки связывались с личной безответственностью, а не с наркотической зависимостью. В 2002 году 29-летней Джилл Сколек, матери шестилетнего мальчика, прописали оксиконтин против болей из-за травмы спины. Однажды ночью, после четырех месяцев приема препарата, она умерла во сне от остановки дыхания. Марианна Сколек Перес, мать погибшей, написала в FDA, призывая их добавить на упаковку препарата предупреждение о его аддиктивном потенциале.

В следующем году Перес приехала в Колумбийский университет на конференцию о наркомании. Туда же приехал Робин Хоген, специалист по связям с общественностью, которого наняла Purdue Pharma, чтобы развернуть на конференции активную кампанию по защите оксиконтина. Еще одним оратором был старший медицинский сотрудник Джей Дэвид Хэддокс, который настаивал на том, что оксиконтин не вызывает привыкания. Он сравнил его с овощами: «Если я дам вам стебель сельдерея, и вы съедите его, все будет отлично. Но, если вы выжмите из него сок и попытаетесь вколоть его себе, сельдерей вам навредит». Когда Хэддокс уходил с конференции, хрупкая Перес намеренно толкнула его плечом. Удивленный Хэддокс потерял равновесие и с грохотом упал на сложенные неподалеку стулья.

К 2003 году Управление по борьбе с наркотиками обнаружило, что «агрессивные методы маркетинга, которые использовала Purdue Pharma, сильно усугубили и без того непростую ситуацию со злоупотреблением оксиконтином». Рохелио Гевара, глава Управления, пришел к выводу, что Purdue Pharma «сознательно скрывала» все риски, связанные с этим препаратом. Тем не менее компания продолжала перекладывать вину на наркозависимых.

Правда заключается в том, что оксиконтин обладал свойствами настоящего наркотика, и руководство Purdue Pharma об этом знало. Пролонгированная форма выпуска подразумевала, что пациент может ввести сразу огромную дозу, которой хватит на 12 часов. Оксиконтин позволял спать по ночам (в отличие от морфия и других обезболивающих, которые требуется вводить чаще). Однако документы, полученные в ходе судебного расследования, свидетельствовали о том, что некоторые пациенты все же чувствовали боль в течение этих 12 часов. Руководство компании знало о ситуации еще до получения одобрения от FDA. Эти цифры — отличный маркетинговый ход, не более. Получается, что выписывавшие рецепт на оксиконтин врачи обрекали пациентов на зависимость от обезболивающего и на злоупотребление им. Они понимали, что препарат работает лишь восемь часов, а пациенты рассчитывали на двенадцать. Многие из тех, кто принимал оксиконтин по инструкции врача (и при этом не злоупотреблял наркотиками), испытывали ломку между приемами обезболивающего.

Purdue Pharma отказалась признавать риски, даже когда злоупотребление препаратом стало очевидным. Руководство больше беспокоило снижение спроса на оксиконтин из-за повсеместных передозировок. По словам Стивена Мэя, специалистам по продажам было указано реализовывать препарат, не обращая внимание на отчеты о злоупотреблении. В 2003 году Purdue Pharma получила предупреждение от FDA по поводу рекламы, которая, по мнению последних, не в полной мере отражала возможные риски.

На слушаниях в Конгрессе Майкл Фридман, заместитель Ричарда Саклера, заявил, что руководству Purdue Pharma о проблемах с оксиконтином стало известно только в апреле 2000 года, после того как в СМИ появились сообщения о злоупотреблении препаратом в штате Мэн. На самом деле они знали обо всех случаях еще до освещения ситуации в прессе. Purdue Pharma заключила контракт с малоизвестной компанией IMS Health, одним из основателей которой был сам Артур Саклер. IMS Health предоставляла информацию об особенностях отпуска рецептов разными врачами, поэтому торговые представители Purdue всегда знали, кому предложить свой препарат.

В июле 2001 года Ричард Блюменталь, занимавший должность генерального прокурора Коннектикута, написал Ричарду Саклеру: «Я все больше беспокоюсь по поводу ситуации с оксиконтином». Он упомянул о смертях в результате передозировки, зависимости от препарата, ограблениях аптек и о «растущем государственном финансировании» рецептов по программам Medicaid и Medicare. Саклер указал, что пациенты злоупотребляют и другими обезболивающими. «Но оксиконтин от них отличается, — отвечал Блюменталь. — Он сильнее вызывает привыкание, его легко купить, в том числе с рук, и он известнее». Прокурор призвал Purdue срочно пересмотреть маркетинговую кампанию. Саклеры пренебрегли его предложением, после чего в 2004 году Блюменталь подал жалобу на Purdue Pharma от имени штата Коннектикут.

С начала продаж оксиконтина Purdue Pharma тысячи раз привлекалась в качестве ответчика в суде. В 2002 году главный юрисконсульт компании Говард Уделл заявил, что Purdue будет защищаться до последнего. Через год адвокат Пол Хэнли обратился в суд с исковым заявлением, которое подписали пять тысяч пациентов, пристрастившихся к оксиконтину. В ходе расследования Хэнли удалось обнаружить уйму документов, свидетельствующих об умышленном искажении фактов со стороны Purdue Pharma.

В 2006 году Purdue Pharma удалось замять это дело, выплатив обратившимся в суд $75 млн. Вскоре после этого компании пришлось столкнуться с обвинениями федеральных прокуроров Виргинии в маркировке, вводящей покупателей в заблуждение. Говард Уделл, а также заместитель исполнительного директора Майкл Фридман и ведущий врач-специалист Пол Голденхайм признали свою вину.

Марианна Перес присутствовала на слушаниях по делу в Виргинии. Она помогала следствию и всячески старалась рассказать общественности о рисках, связанных с оксиконтином. По ее словам, она была на седьмом небе от счастья, но недоумевала, почему к ответственности не привлечены Саклеры: Ричард занимал ключевую руководящую позицию в Purdue, но ему не предъявили никаких обвинений.

Во время перерыва у Перес возникла мысль подойти и ударить Фридмана, Голденхайма или Уделла, но она сдержалась. Вместе этого она сказала им: «Вы сущее зло, ублюдки», из-за чего они покраснели, но ничего не произнесли в ответ. Их приговорили к условному сроку и обязали выплатить штрафы на сумму около $35 млн. Purdue Pharma согласилась выплатить дополнительные $600 млн. Некоторые посчитали, что для компании эта сумма небольшая, учитывая миллиарды, которые Саклеры и Purdue Pharma получали с продаж оксиконтина.

Артур Саклер вел колонку в Medical Tribune, где помимо прочего активно критиковал табачные компании за неэтичное поведение. Например, в 1979 году он написал, что предупреждения на пачках сигарет о вреде курения недостаточно эффективны, а реклама в журналах формирует у людей неправильное представление о табачных изделиях.

В 1998 году произошло крупнейшее с финансовой точки зрения мирное урегулирование спора, когда представители табачной индустрии согласились выплатить $246 млрд после того, как им пришлось отвечать по иску нескольких десятков штатов. Майк Мур как генеральный прокурор Миссисипи играл в том процессе значительную роль. В отношении Purdue Pharma он отметил, что у фармацевтической компании денег меньше, чем у табачных.

Сейчас Мур вместе с Хэнли и другими юристами работают над новой волной исков против Purdue и других фармацевтических компаний. Мур считает, что семья Саклеров должна быть подвержена публичному осуждению, ведь именно они положили начало обману, который вылился в массовую зависимость, и именно они извлекли из ситуации наибольшую выгоду. Мур признает, что в юридическом отношении между табачными и фармацевтическими компаниями огромная разница, но параллели в вопросах этики неоспоримы: «Они наживают состояние, убивая людей».

В августе 2015 года в Луисвилле, Кентукки, приземлился самолет, откуда вышел Ричард Саклер в окружении адвокатов. Восемью годами ранее штат подал иск против Purdue Pharma из-за маркетинга, вводившего потребителей в заблуждение. Грег Стамбо, занимавший на тот момент должность генерального прокурора штата, положил начало этому делу. Его родственник погиб от передозировки оксиконтином. Purdue Pharma твердо отстаивала свою позицию и требовала перенести слушания в другое место, утверждая, что честного суда в округе Пайк не будет. Чтобы доказать предвзятость присяжных, компания распорядилась провести демографическое исследование и представила его в суде. Однако полученные данные сыграли не в их пользу: 29% населения округа ответили, что они сами или члены их семьи знали людей, погибших от оксиконтина. Семь из десяти респондентов отозвались о влиянии оксиконтина как о «разрушительном».

Судья постановил, что место проведения судебного заседания останется прежним, и Ричард Саклер вылетел в Луисвилл. Четверо юристов допрашивали Ричарда о его роли в развитии и продвижении оксиконтина. Митчел Денхам, бывший юрист прокуратуры штата, также присутствовал на снятии показаний под присягой. Прокуроры Кентукки должны были либо уничтожить миллионы документов, либо вернуть их Purdue. Сайт медицинских новостей STAT позже отправил запрос на рассекречивание показаний Ричарда Саклера. Судья удовлетворил запрос, но фармацевтическая компания подала апелляцию.

Ричард Саклер ушел с поста президента Purdue в 2003 году, но остался в совете директоров компании. Несколько лет он преподавал в Рокфеллеровском университете, а затем переехал в Остин, Техас. Сейчас Саклер живет в современном особняке в районе, полюбившемся предпринимателям в области IT.

Саклер через своего представителя отказал мне в беседе. Я связался с другими членами его семейства, но ни один из них не стал отвечать на вопросы об оксиконтине. Удивительно, что они были столь едины в своем молчании, учитывая сложные отношения внутри семьи. Неужели эти высокообразованные люди не подозревали об источнике своего богатства? Или просто решили выбросить эту мысль из головы? «Жадность способна заставить людей дать логическое объяснение и плохим поступкам», — полагает Эндрю Колодный.

Пол Хэнли считает поведение Саклеров хорошо продуманным с юридической точки зрения. «Чем больше интервью, тем больше потенциальных слабых мест появляется для адвокатов вроде меня и для государственных следователей». Интересно, считают ли Саклеры (по крайней мере некоторые из них) филантропию своеобразной формой искупления. Но среди сфер, куда уходят пожертвования их семьи, вы не найдете лечение зависимости или любой другой подобной деятельности, которая помогла бы бороться с эпидемией опиоидной наркомании.

В августе 2010 года Purdue Pharma без привлечения внимания заменила оксиконтин на другой препарат, который не сильно отличался от предыдущего. Теперь если раздавить таблетку, получался не растворимый порошок, а липкое вещество. За новую формулу компания получила одобрение FDA, в частности из-за того, что она была якобы безопаснее прежней. Управление утвердило этикетку (первую в своем роде), на которой было написано «Злоупотребление невозможно».

В Purdue долгое время отрицали тот факт, что употребление оригинального оксиконтина нередко приводит к передозировкам. Однако после получения патента на препарат с новой формулой фармацевтическая компания подала запрос в FDA об отказе от первоначального оксиконтина, так как он небезопасен. Более года Purdue продолжала продавать оксиконтин в Канаде. По данным недавнего исследования, продажи оксиконтина в Уинсоре, провинция Онтарио (на границе с Детройтом), внезапно выросли в четыре раза — явный показатель закупок для американского черного рынка.

К тому времени как Purdue стала выпускать обновленный оксиконтин, в стране разразилась эпидемия опиоидной зависимости. Эндрю Колодный рассказал мне, что представители старшего поколения стали злоупотреблять обновленным оксиконтином, который они получали по рецептам. Они принимали таблетки согласно инструкции. Колодный считает, что сейчас эти люди составляют целевую аудиторию Purdue Pharma. Молодежь, которая не может так просто заполучить рецепт или позволить себе дорогой препарат, переходит на аналоги с черного рынка, в том числе и на героин. Как пишет Сэм Хинонс в своей книге «Dreamland: правдивая история об эпидемии опиоидной зависимости в Америке» (2015), мексиканские наркодилеры стали распространять героин по всей Америке среди тех, кто стал зависим от медикаментов. В этом парадокс истории оксиконтина: старая формула породила поколение, зависящее от таблеток, новая формула вынудила поколение помоложе перейти на героин.

Треть мирового рынка опиоидных обезболивающих приходится на США. Однако из-за негативных высказываний политиков и журналистов многие врачи стали осторожнее давать рецепты на эти препараты. Прежде в год выписывалось около 250 миллионов рецептов. В прошлом году в Огайо, где от эпидемии пострадали очень многие, практически каждый пятый получил рецепт на опиоидное обезболивающее. Врач из Торонто Дэвид Юрлинк объяснил мне, что такие препараты опасны даже для тех, кто не склонен к зависимостям. Опиоидные средства поначалу облегчают боль, но затем эффект уменьшается, и их с каждым разом требуется принимать все больше. Доза увеличивается, и главное преимущество лечения сходит на нет.

Даже врач Рассел Портной, получавший деньги от Purdue и выступавший за назначение опиоидных препаратов на длительный срок, поменял свои взгляды. При этом он отметил, что никто не оказывал влияния на его первоначальную точку зрения. Портной считает, что два десятилетия назад медики не знали об опиоидах и зависимости то, что знают сейчас. Точно так же могли бы поступить и Саклеры: сказать, что опирались на ложное представление о безопасности оксиконтина и извиниться за свои действия, которые привели к катастрофической зависимости от обезболивающих по всей стране. Но вместо этого Purdue активно борется с любыми ограничениями на распространение препарата, ссылаясь на возможные трудности по получению обезболивающих законопослушными пациентами. Психиатр из Вашингтонского университета Марк Салливан поддерживает Purdue: «Опасен не препарат, а люди».

В прошлом году Центры по контролю и профилактике заболеваний США, которые в 2011 году официально заявили об эпидемии опиоидной наркомании, представили директивы для исправления сложившейся ситуации. Врачам рекомендовано обратить внимание на нефармакологический подход к лечению (например, на физиотерапию) и на неопиодные препараты. Опиоды не должны быть первым шагом в лечении хронической боли.

После того, как Purdue изменила формулу, и оксиконтин стало тяжелее размалывать, количество выписанных рецептов снизилось на 40%. Это значит, что около половины пациентов использовали его как наркотик. Дэвид Юрлинк считает, что неправильно писать на упаковке обновленного препарата «Злоупотребление невозможно»: он все еще может вызвать привыкание, даже если следовать инструкции. Но Purdue, столкнувшись с пониженным спросом на рынке и всеобщей критикой, не опускает руки и ищет новых потребителей. В августе 2015 года, несмотря на возражения критиков, компания получила одобрение FDA на рекламу оксиконтина, направленную на аудиторию 11+.

По подсчетам Forbes ежегодный доход Саклеров составляет около $700 млн. При этом Саклеры понимают, что оксиконтин может выйти за пределы североамериканского континента. Когда продажи крупных компаний в США перестают расти, они обращают внимание на другие страны (оксиконтин уже распространяют в Канаде и Англии). Purdue спонсировала курс для медиков и дантистов в Торонтском университете по применению обезболивающих. Его вел лектор, напрямую связанный с Purdue, а по окончании студенты получили подготовленный фармацевтической компанией учебник, в котором оксикодон назван опиоидом «средней силы». Курс убрали из учебного плана из-за критики со стороны учащихся и врачей. В их числе был Рик Глазьер — медик, чей сын умер от передозировки оксиконтином в 2009.

С выходом на мировой рынок история повторилась: там, где начались продажи оксиконтина, увеличивались показатели зависимости, злоупотребления и смертности. Саклеров это не останавливает, и они продвигают свой препарат в Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке через компанию Mundipharma. Маркетинг Purdue не изменился: акцент по-прежнему сделан на множестве пациентов, страдающих от хронической боли.

«Похоже на действия табачных компаний, — считает Майк Мур. — Заметив падение акций на американском рынке, они стали экспортировать продукцию в страны с менее строгим регулированием. Что произойдет дальше, вы знаете. Будет много смертей». В мае несколько членов Конгресса обратились в ВОЗ с призывом остановить распространение оксиконтина и открыто указали на Саклеров. Они написали: «У международного сообщества специалистов здравоохранения есть уникальная возможность заглянуть в будущее. Не дайте Purdue оставить позади трагедию, которую они породили в США и которая затронула многие американские семьи. Не дайте им найти новые рынки сбыта и новых жертв».

«Удивительно, но они игнорируют не только разговоры о принятых ими неверных решениях, которые привели к эпидемии опиоидной наркомании, но и о способах борьбы с проблемой», — так говорит о Саклерах психиатр Аллен Фрэнсис. По его мнению, настоящие филантропы, глядя на последние двадцать лет, сказали бы: «Знаете, есть несколько миллионов американцев, которые прямо или косвенно зависимы от нашего препарата. Мы в этом виноваты». «Если бы Саклеры хотели очистить свою репутацию, они строили бы клиники для бесплатного лечения зависимых от опиоидов. Если бы Саклеры помогали опиоидным наркоманам избавиться от зависимости — это была бы настоящая филантропия. Щедрые пожертвования учреждениям, которые названы в вашу честь — это не филантропия, это прославление собственной династии», — считает Фрэнсис.

Майк Мур, бывший генеральный прокурор штата Миссисипи, считает, что Саклеры не станут помогать наркозависимым до тех пор, пока общество не осознает, что именно они виновны в опиоидном кризисе. Однажды на конференции с главами табачных компаний Мур услышал от них: «Мы хотим, чтобы на коктейльных вечеринках к нам перестали подходить и спрашивать, почему мы убиваем людей». Это прямая цитата. Майк не понимает, почему музеи и университеты продолжают принимать деньги от Саклеров без лишних вопросов. Если бы эти фонды, медицинские школы и больницы задумались, сколько детей с рождения зависимы от опиодов, продолжили бы они получать деньги от этой семьи? Каждые полчаса рождается ребенок, зависимый от опиоидов. Например, в городе Хантингтон, Западная Виргиния, 10% всех новорожденных зависимы. Не так давно окружной прокурор из Теннесси подал против Purdue и нескольких фармкомпаний иск от лица «Ребенка Доу» — младенца-наркомана.

Мур считает, что руководители Purdue не смогут выиграть все обвинительные иски. Пол Хэнли отметил, что, проиграв хотя бы одно дело, компания может обанкротиться. «Даже если они потеряют все деньги, я это просто так не оставлю. Я уже ищу способы привлечь Саклеров к личной ответственности», — сказал он.

Маркетинговая стратегия Саклеров всегда была очень успешной. Самый удачный их бизнес-ход заключался в разделении бизнеса и семьи, на котором было сколочено ее состояние. Мне вспомнилось наставление Артура Саклера о том, что нужно попытаться сделать мир лучше, чем он был до вашего прихода. Я спросил Саклеров, как это наставление сочетается с их деятельностью. От комментариев они отказались через представителя Purdue Pharma.

Недавно я отправился в Амагансетт, Лонг-Айленд, чтобы поговорить с одним человеком, назовем его Джефф. Мы встретились в кафе, он рассказал мне о своей борьбе с наркоманией. Десять лет назад, когда он был подростком, он начал злоупотреблять опиоидами, в том числе оксиконтином. По воспоминаниям Джеффа, он тогда был повсюду. Джефф никогда не принимал оксиконтин внутривенно. «У меня был принцип: я никогда не буду колоться», — вспоминает он.

Спокойно, но решительно Джефф рассказывал о следующем десятилетии своей жизни: он продолжал зависеть от опиоидных обезболивающих, встретил девушку, влюбился, подсадил ее на опиаты. Однажды у дилера не оказалось таблеток, и он предложил героин. Чтобы снять ломку, Джефф неохотно согласился. Пара подсела на героин: сначала нюхали, затем начали употреблять внутривенно. На собственной свадьбе они были под героином. Их сын родился с опиоидной зависимостью. «Врачи вводили ему морфин, чтобы не было ломки», — рассказывает Джефф. Сейчас Джефф прошел длительный курс реабилитации, не употребляет уже больше года. Его жена и ребенок тоже избавились от зависимости.

Мы вышли из кафе, прошлись по усыпанной листьями улице, по обе стороны которой возвышались роскошные дома. Неподалеку от этого места Джефф работал в свои худшие годы. В этом же районе находится дом Мортимера Саклера-младшего. Джефф оценил всю иронию ситуации. «Вы и представить не можете, сколько раз я нюхал в непосредственной близости от этого дома», — сказал он.

Поддержать проект.

Над текстом работали: Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Сергей Разумов, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

По материалам статьи The New Yorker.

29 августа 2017

Каково это — быть старым

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни.

Каково это — быть старым? Не человеком средних лет, не пожилым, но представителем самой быстрорастущей группы населения: людей позднего пожилого возраста, от 85 лет и старше? Этот вопрос занимает меня уже пару лет, и я хотела написать роман о таком человеке. Нам хорошо знакомо понятие «старение населения», но меня действительно заинтересовало то, что средняя продолжительность жизни в Великобритании (как и во многих развитых странах Запада) каждый день увеличивается более чем на пять часов. Сейчас мне немного за 30 и я, скорее всего, доживу до поздней старости. Насколько сложнее тогда станет моя жизнь?

Однажды все пошло не так. Мой главный герой превратился в стереотипного старика: раздражительный, не разбирающийся в компьютерах и постоянно причитающий о жене, которая болеет маразмом. Не желая оставлять его таким несчастным, я решила придумать для него новую симпатию — эксцентричную старушку. Она решительна, полна энергии, любит носить фиолетовые тюрбаны и раздает брошюры о безопасном сексе.

Иными словами, я смоделировала своих персонажей по двум стереотипным представлениям о пожилом человеке: дряхлый, подавленный пенсионер и вечно молодой чудак. Один авторитетный для меня автор после прочтения чернового варианта спросил: «А что еще можно о них сказать кроме того, что они старики?» Это сильно меня расстроило, я ушла в себя, начала задаваться вопросами, на которые нужно было ответить уже давно, прежде чем начинать роман.

Первый из них: почему это я решила, что могу реалистично описать старческий возраст? Ведь мне с большим трудом удается представить себе внутренние переживания человека другого пола, национальности или социального статуса. Возможно, я предположила, что если какой-нибудь человек преклонных лет прочитает мою книгу, то будет просто благодарен за то, что кто-то заинтересовался его жизнью. Он будет очень рад и простит мне все стереотипы.

Сложность в том, что старость, в отличие от многих других переживаний воображаемых героев, рано или поздно коснется каждого из нас. К примеру, я могу себе представить, каково быть мужчиной, но никогда не буду знать этого наверняка. Сара Фалкус, профессор литературоведения, однажды так писала о работе Салли Чиверс:

«Наше отношение к возрасту меняется чаще, чем отношение к любому другому субъективному переживанию… потому что все мы рано или поздно стареем»

Допустим, мои предположения подтвердятся и когда я состарюсь, моими ровесниками окажутся либо хмурые и раздражительные, либо веселые и чудаковатые бабушки и дедушки. Но это ведь не значит, что сейчас мне следует показывать их именно такими. Разумеется, преклонный возраст можно описать хорошо или плохо, все зависит от автора. Тем не менее здесь вас вряд ли обвинят в шаблонности, отчасти потому что «знающие люди» — те, кому за 85 — не имеют никакого культурного влияния.

Стереотипы о пожилых людях, положительные или негативные, очень вредны. Так считает Линн Сегал, автор статьи «Out of Time: The Pleasures and the Perils of Ageing» (Время на исходе: радости и риски старения, 2013). Она заявляет, что «главная проблема таких людей не сам возраст, а эйджизм — дискриминация по возрасту». Невозможно сформировать свое личное восприятие старения, когда нас «старит культура», если говорить словами «критика возраста» Маргарет Морганрос Жиллет, написавшей книгу «Aged by Culture» (Состаренные культурой, 2004). По ее убеждению, есть только две общепринятые интерпретации старения: как прогресс или как упадок. То же самое утверждает и Сегал, противница «радикальной неопределенности»:

«Мы вынуждены либо горевать, либо радоваться старению вместо того, чтобы просто принять это как часть нашей жизни»

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни. В 2009 г. в США проводили опрос с целью выяснить, как американцы воспринимают старение. Тогда оказалось, что молодые люди (между 19 и 29 годами) считают, что старость наступает в 60 лет. Для людей среднего возраста она приходит в 70, для тех, кто старше 65 лет — в 74 года. Когда мы становимся старше, то чувствуем себя моложе, чем есть на самом деле: почти половина опрошенных старше 50-ти заявляли, что чувствуют себя по меньшей мере на 10 лет моложе. Для тех, кому 65 лет и больше, эта разница увеличивалась до 19 лет.

Исследователи также обнаружили, что существует «большая разница между тем, как воспринимают старость молодые, люди среднего возраста, и тем, что говорят о себе пожилые американцы». Молодежь преувеличивает «отрицательные последствия» старения (потеря памяти, болезни, отсутствие половой жизни), но пожилые люди не ощущают преимуществ старости (больше времени на путешествия, хобби, волонтерство) в той мере, в какой их описывают представители первой группы.
Подобные различия в восприятии между поколениями достаточно велики и устойчивы. Симона де Бовуар в своем исчерпывающем трактате «Старость» (опубликованном в 1970 г., когда ей исполнилось 62 года) писала: «Мы с большим трудом воспринимаем преклонный возраст, потому что считаем это чем-то чужеродным». Барбара Майерхофф, антрополог, сняла документальный фильм «In Her Time» («В её времена») про общество пожилых калифорнийцев. Когда ей было 40 с небольшим, она верила, что «если бы не было стариков, то все мы были жестокими и несчастными. Знакомство с ними помогает нам лучше узнать себя».

Что еще интереснее, все мы переживаем старость по-разному. Как высказывалась Жермен Грир: «Каждый стареет по-своему». Поэтесса Флёр Эдкок, которой исполнился 81 год, говорит:

«Молодым сложно осознать это огромное разнообразие возможностей и настроений, им трудно нас разгадать»

Каждый из нас личность и часть определенного общества, а те черты, которые объединяют пожилых людей, часто преувеличиваются. Британской писательнице Пенелопе Лайвли 82 года, и она пишет, что у людей такого возраста «нет ничего общего кроме количества прожитых лет, исторического контекста и множества болезней». И в то же время добавляет, что старение — это самая обычная вещь и не стоит вести себя так, будто никто вас не понимает.

Актриса Джульет Стивенсон, которой скоро 60, недавно отметила, что со временем жизнь становится все интереснее и сложнее, но роли, которые тебе предлагают, становятся проще. То же можно сказать о том, как мало хороших ролей достается пожилым персонажам в литературе. Лайвли считает, что люди чаще всего представляют себе пожилого человека «либо божьим одуванчиком, либо ворчливым, раздражительным грубияном». По ее словам, в художественной литературе стереотипы — обычное явление, и, по всей вероятности, литература несет ответственность за такое типичное представление о старости. Немногим авторам удается его изменить.

Я начала осознавать, что, создавая образ бойкой старушки в своем романе, я идеализировала тот тип пожилого человека, который «идет по пути прогресса», и не исключено, что именно такой мне хочется быть в старости. В то время я вспоминала знаменитое стихотворение Дженни Джозеф «Предупреждение». В нем говорится, как молодая женщина мечтает о старости, когда можно делать все, что захочется, и не нужно быть сдержанной и серьезной. Я никогда не была бунтаркой, так почему же мне кажется, что в пожилом возрасте у меня вдруг возникнет желание «сбросить оковы приличия»?

Социологическая литература о том, какой была жизнь в 70-е, 80-е и 90-е доказывает: то, какими мы будем в старости сильно зависит от того, какими мы были в молодости. Нам нравится идея того, что личность человека с возрастом не меняется и порой бывает очень сложно осознавать свое старение. Например, когда З.Фрейду было 63 года, он увидел в поезде пожилого джентльмена и с ужасом понял, что это его отражение, а британский биолог Льюис Уолперт с грустью говорил: «Как я 17-летний смог так скоро стать 81-летним?» Однако это доказывает нашу способность сохранять дружеские отношение с молодой версией себя. «Живи легко и плавно», как в стихотворении Стенли Кьюнитца. Он точно знал, что имеет в виду: звание поэта-лауреата США (официальный поэт Библиотеки конгресса США, — прим. Newочём) ему присвоили в возрасте 95 лет.

Я представляла себе, что старость — это логичное завершение жизненного пути, время привести свои дела в порядок. Тогда я не учла тот факт, что пожилым людям не чужд беспорядок, не говоря уже о случайностях, капризах и неудачах. Логичное завершение может быть характерно для литературы, но в жизни все по-другому. Как пишет Хелен Смолл в своей работе «The Long Life», где изучается явление старости в психологии и литературе:

«только отказавшись воспринимать свою жизнь как законченный рассказ <…> можно избежать того, что она будет похожа на трагедию»

Лайвли рассказывает о том, как прожитые годы воспринимаются в старости: «Писатель во мне (так же, как и читатель) стремится найти форму, структуру рассказа, развязку, основную мысль, мораль. Все, что у меня есть — набор разных эпизодов. Одни мне нравятся, другие нет, нарушается хронология, нет никакой структуры». Читая рассказы из сборника «Каменная подстилка» Маргарет Этвуд (сейчас ей 75), я начала задумываться о том, какой буду в старости. Как отметил один критик, истории Энтвуд изображают «ненависть, которую человек может копить в себе годами». Многие из ее персонажей предпочитают месть примирению.

Среди людей своего возраста я не единственная, кто попадается в ловушку стереотипного мышления. Одна моя подруга, которая учится на медицинском факультете, недавно выбрала специальность — гериатрия (область медицины, посвященная лечению людей пожилого и старческого возраста — прим. Newочём) и как-то раз ее спросили, почему. Она ответила: «Потому что мне нравятся старики. Я люблю слушать их рассказы, мне интересно, что они могут поведать о мире». Тогда один из ее друзей сказал: «Что за ерунда, старики — это точно такие же люди, их отличает только количество прожитых лет». Моя подруга старательно изучала гериатрию, но поняла, что у нее сложилось идеализированное представление о пожилых людях. Тогда она сказала мне: «В конце концов, они тоже могут быть невыносимыми, грубыми, неблагодарными». Это повлияло на работу с пациентами, нужно было постоянно преодолевать инстинктивное стремление сочувствовать тем, кто старше. В этом она солидарна с Кейт Росситер, которая в своей научной работе говорит о преимуществе «этической ответственности» над состраданием в медицинской практике. Как говорила моя подруга, «в сочувствии есть что-то нехорошее, ведь оно строится на предположении, что мы можем каким-то образом сравнивать с собой другого человека. Вежливая и разумная сдержанность — основа грамотного подхода к лечению».

Литературный критик Франк Кэмроуд писал, что «молодые люди решительно ничего не знают о преклонном возрасте и все их попытки разъяснить что-либо проводятся вслепую». Возможно, поэтому многие молодые творцы часто следуют по одному пути: мы часто склонны изображать преклонные годы как одно большое, забавное, исполненное мудрости приключение, как в фильме «Старые ворчуны» или в романе (а позднее и фильме) «Сто лет и чемодан денег в придачу» (один критик решил объединить такие фильмы в жанр «пожилые люди уморительно себя ведут»). Другая крайность — это психологическая драма, которую можно назвать «пожилые люди ужасно себя ведут». Сюда отнесем такие романы,как «Ферма», «Элизабет пропала». Фильмы «Айрис», «Железная леди» тоже подпадают под эту категорию. Как утверждает Салли Чиверс в фильме «The Silvering Screen: Old Age and Disability in Cinema» (Голубой экран: старики и инвалиды в кинематографе, 2011), «в понимании общественности <…> преклонный возраст всегда будет сопровождаться характерными представлениями об ограниченных возможностях».

Конечно, есть исключения, и их достаточно много. Линн Сегал предупреждает о негативном влиянии стереотипов о старости. Она восхищается работой Джулиана Барнса. По ее мнению, несмотря на молодость писателя, он обладает необыкновенной способностью изображать людей преклонного возраста. Может быть, этим он обязан своей «танатофобии», о которой упоминалось в его мемуарах под названием «Нечего бояться» (опубликованных, когда писателю исполнилось 62 года); смерть для него страшнее старости. То же можно сказать и о героях его романов, например «Глядя на солнце» (на момент публикации автору было 40). Персонажи-старики, по мнению Сегал, «абсолютно спокойно относятся к своему возрасту». Таким же образом Барнсу удается изобразить безразличие многих пожилых людей к смерти; как писала Лайвли,

«многие из нас, выходя на финишную прямую, слишком заняты грузом прожитых лет и не тратят время на ожидание последней черты»

Шотландская писательница Мьюриел Спарк также получила много хороших отзывов от писателей преклонных лет. Среди них Лайвли и ее приятель, английский романист Пол Бейли. Они уверены, что Спарк удалось достоверно представить внутренний мир пожилого человека. Ей был всего 41 год, когда был опубликован роман «Memento Mori». Это черная комедия о том, как в дом престарелых поступали телефонные звонки, и неизвестный голос зловеще объявлял: «помните, от смерти не уйдешь». Лайвли ценит этот роман за «компанию ярких персонажей, убедительно старых, страдающих от непонятных болезней, озабоченных только своим прошлым». В.С. Притчетт во вступлении к изданию «Memento Mori» 1964 года похвалил Спарк за «раскрытие предмета, который в обществе избегают упоминать, — человеческой старости».

Более свежим примером является дебютный роман 37-летней австралийской писательницы Фионы Макфарлейн «Ночной гость», опубликованный в 2013 году. Главный герой романа, Рут, страдает слабоумием, но несмотря на это и благодаря доброте сиделки, способна видеть окружающую красоту и получать удовольствие — например, при половом контакте — но, в то же время, она в равной степени наслаждается и страдает от воспоминаний о своем необычном прошлом. Она не испытывает радости, но и не боится. Макфарлейн признается, что во время написания романа она представляла Рут, как «75-летнего человека, который объединяет в себе годы опыта, воспоминания, мнения, предрассудки, принятые решения и желания».

Но зачем искать описания старости у молодых писателей, когда вместо этого мне следует изучить истории непосредственно пожилых людей? Я не имею в виду богатый выбор трудов авторов среднего возраста, которые, как правило, пишут больше о страхе старения, чем о самой старости (например, романы Мартина Эмиса или поэзия Элиота). Я говорю о произведениях, написанных авторами старше семидесяти пяти лет.

Я начала думать, что помимо широко известных примеров, как Сол Беллоу (чей последний роман «Равельштейн» был опубликован, когда ему было 85), Томас Манн (умерший в возрасте восьмидесяти лет и утверждавший, что старость — это лучшее время, чтобы стать писателем), Мэй Сартон (так называемый «американский поэт-лауреат старения», который умер в 83) и Джон Апдайк (скончавшийся в 76 и в своем заключительном сборнике рассказов написавший: «Дожив до восьмидесяти лет, я иногда вижу себя со стороны как человека, которого я знаю, но не особенно близко»), выбор довольно скудный. После публикации «Равельштейна», биограф Сола Беллоу размышлял: «Какие еще великие писатели сделали что-нибудь подобное в восемьдесят лет?»

Фрэнк Кермод подытожил эту проблему:

«Те, кто действительно познал старость, скорее всего, мертвы или очень устали, или просто не хотят обсуждать это с умными молодыми собеседниками»

К примеру, Филип Рот, которому сейчас восемьдесят два, решил уйти из литературы в семьдесят восемь, после публикации цикла романов «Немезис», признавшись в интервью о романе: «Я больше не хочу читать, не хочу писать, даже не хочу говорить об этом… Я устал от всей этой работы. Сейчас я на другом этапе жизни».

Но если копнуть глубже, открываются другие перспективы, появляются иные мнения. Выбранные мной примеры, которые могут показаться своеобразными и отобранными ради красного словца, — это пожилые писатели, все старше семидесяти пяти, но до сих пор способные ясно мыслить. Тем не менее их взгляд на старость, возможно, сможет развеять некоторые заблуждения и фантазии людей вроде меня, еще не дошедших до этого этапа жизни. Каждый из следующих трех авторов жив и по-прежнему публикует большое количество произведений, они были достаточно любезны и согласились ответить на несколько моих вопросов по электронной почте.

Первый из них — 78-летний британский писатель Пол Бейли, который опубликовал свой первый роман «В Иерусалиме» в тридцать лет. Произведение позволяет узнать больше об обществе пожилых людей. Главная героиня, Фэйт, — женщина за семьдесят, которую Бейли, по его словам, целенаправленно не сделал «симпатичной или милой», так как не хотел, чтобы она вызывала жалость. «Я не могу начать рассказывать вам, как в то время смотрели свысока на пожилых людей и насколько стереотипно их воспринимали: было модно их третировать», — признался он мне. Критики задавались вопросом, почему молодой человек собирается писать о стариках в своей первой работе, но Бейли признается, что он черпал вдохновение из двух других дебютных романов молодых писателей, в которых также описывается старость: «Ярмарка в богадельне» Апдайка (1959) и «Старые парни» Уильяма Тревора (1964). Бейли уверен, что его взгляд на старость был основан на реальном опыте и наблюдениях, так как его родители были уже в возрасте, когда он родился, и Бейли воспитывался пожилой супружеской парой. «Я вырос среди людей, которые были уже в годах, так что старость никогда не была для меня
неприятным сюрпризом», — признается он. «Я никогда не считал, что пенсионеры как-то отличаются».

Он вспоминает уроки пантомимы, которые посещал, когда учился актерскому мастерству в центральной школе Лондона в середине пятидесятых годов.

«Нам приходилось изображать пожилых людей. Большинство студентов считали, что достаточно согнуться и шаркать ногами. Никто из знакомых мне пожилых людей не передвигался таким образом, особенно моя грозная бабушка. Это было жалкой пародией», — рассказывает Бейли

Он считает, что сейчас немногое изменилось. «Я встречаю много сентиментального мусора, написанного о „бедственном положении пожилых людей“», — писал он в предисловии к статье в Guardian, в которой выбрал топ-десять произведений о старости (он хвалит работы Исаака Башевис Зингера, Элис Манро и Стефана Цвейга, среди комментариев читателей к статье также можно найти хорошие рекомендации). И сентиментальность может быть губительной. В интервью журналу «Paris Review» лауреат Нобелевской премии Кэндзабуро Оэ, которому сейчас 80 лет, упоминает предостережение Фланнери О’Коннор:

«Она сказала, что сентиментальность — это позиция, при которой вы не говорите правды. Жалеть людей с ограниченными способностями — это то же самое, что скрывать их»

Бейли признался мне, что, по его мнению, некоторые из лучших описаний пожилых людей «можно найти в книгах и пьесах, которые не описывают старение намеренно. При этом он ссылается на мемуары Сергея Аксакова, Максима Горького, Льва Толстого, а также на труды Бальзака, Пруста, Тургенева, Диккенса и Элиота, где «старики появляются и исчезают» — например, «нежный портрет» престарелого родителя Уэммика в «Больших надеждах».

В 2011 году Бейли опубликовал роман «Одиссея Чапмена», главный герой которого, пожилой мужчина, лежит в больнице, где его навещают реальные и воображаемые люди: любовницы, мертвые родители, персонажи книг. Бейли вдохновлялся своими длительными пребываниями в больницах, он наслаждался ими «немного извращенным образом, как человек, который ест на завтрак овсянку с анчоусами» благодаря интересным людям, которых там встретил. Хотя роман и повествует о старости, он признается, что чувствовал себя моложе в процессе написания. Бейли помог мне определить, что пошло не так в моей воображаемой попытке, когда заявил: «Я никогда, никогда не думал, что боролся с „проблемой“ старости. Это никогда не было проблемой для меня. Это просто еще один этап жизни».

Второй автор, который поделился своими мыслями со мной — Флёр Эдкок. Если поэзия, как писал Оден, «может быть определена как ясное выражение смешанных чувств», то это как раз подходит для описания смешанных чувств пожилых людей к старости. Уроженка Новой Зеландии, британская поэтесса Флёр Эдкок опубликовала дебютный сборник, когда ей было тридцать. Сейчас ей восемьдесят один. Как и Лайвли, она признается, что для нее старость началась в семьдесят лет, когда она тяжело заболела, хотя

«более честным, но менее удовлетворительным ответом может быть то, что это постепенный процесс, во время которого возраст отступает и наступает непредсказуемо на протяжении многих лет»

Эдкок помнит, как было необычно чувствовать это на восьмом десятке жизни, когда она пережила Йейтса, умершего в возрасте 73 лет, которого считала «тем самым старым поэтом».

В своем недавнем сборнике «Стеклянные крылья» (2013) она рисует крайне шокирующую картину старости. Ее престарелые герои разбираются в новых технологиях, но используют их в своих целях. В «Match Girl» рассказчик спрашивает у своей младшей сестры:

Но как кто-то моложе меня может
Страдать от остеопороза
И искать в Интернете лекарства от некроза?

В «Заметках выпускницы» рассказчик сожалеет о старых школьных друзьях, которые либо умерли, либо страдают слабоумием, а затем переносится в настоящее:

Выцвело фото. Но Мэри и я
В скайпе сидим живые
Картинка цветна и движений полна:
В сепию не превратилась.

В «Госпоже Болдуин» рассказчик описывает «приглушенный» укол зависти каждый раз, когда слышит, что кому-то диагностировали рак. В стихотворении «Секс с мертвецами» она вспоминает прошлых любовников:

Глаза умерших смотрят вглубь тебя
И ты рукой охватываешь ствол,
Что плотью был когда-то, а теперь
Лишь пепел — распыленный химикат.

Эдкок уже давно знакома с Дженни Джозеф, автором «Внимания», и признается, что та была «сыта по горло» своим знаменитым стихотворением, написанным в те времена, когда она еще была молодой девушкой и представляла себе старость («Когда я постарею, я буду носить пурпурный/С красной шляпой, которая мне не идет»). Джозеф теперь за 80, но она до сих пор пишет стихи. Ее недавнее стихотворение «Терпеливый старый калека» великолепно контрастирует с бушующим тоном более раннего «Предупреждения», заканчивающегося строками: «Я проклинаю мир, что ошибся во мне, и это больно/Но знай/Это несоответствие — лучшее, что мы можем сделать».

Третий писатель, с которым я беседовала, — восьмидесятидвухлетняя Пенелопа Лайвли, которая выпустила дебютную книгу в 37лет и, будучи молодой, также часто изображала пожилых персонажей в своих произведениях (например, в «Лунном тигре», за которого она получила Букеровскую премию в 1989 году). В ее последнем романе «Как это все начиналось» (2011) описывается цепочка случайных, но важных событий в жизни людей, вызванная переломом бедра главной героини, пожилой женщины. В настоящее время Лайвли работает над серией коротких рассказов, во многих из которых есть и пожилые персонажи.

Лайвли также делится своим опытом пожилого человека в мемуарах «Аммониты и прыгающая рыба: жизнь во времени», выпущенных в 2013 году. Это не традиционные воспоминания, а размышления о старости и памяти. Она гордится своим правом говорить о таких вещах.

«Одно из немногих преимуществ возраста заключается в том, что вы можете говорить об этом с некоторым авторитетом. Вы переживаете это сейчас и знаете, что происходит вокруг», — пишет она, а также подчеркивает важность призвания — «наш опыт неизвестен для большинства людей, мы — пионеры»

Лайвли нравится та анонимность, что старость дала ей. Она позволяет «свободно делать то, что писатели делают в любом случае, — слушать и смотреть, но с небольшим чувством того, что она — внимательный путешественник во времени».

Пенелопа Лайвли — одна из первых настоящих антропологов старости: как участник, так и наблюдатель. Её поведение может показаться почти невообразимым для молодых: например, она не завидует нам и все такая же любознательная, как и раньше; не скучает по путешествиям или отпускам; привыкла к физической боли; у нее до сих пор есть «потребности и жадность» (мюсли с йогуртом из овечьего молока, ежедневная «доза» чтения), но ее более «корыстные» желания исчезли. Самое удивительное, что Лайвли настаивает на том, что старость — это не какое-то «бледное место» и что она еще способна к «почти роскошному восприятию мира».

Для меня это противоречие в терминах звучит одновременно и замечательно, и страшно. Но, возможно, именно эта двусмысленность, по ее мнению, является причиной «редкости запоминающихся и успешных трудов о старости… Это опасная зона для многих романистов». Она выделяет книгу Кингсли Эмиса «Конец» за отказ от стереотипов о пожилом возрасте, при этом называя ее «забавной книгой с мрачным подтекстом», а также трилогию Джейн Гардем (она начала писать, когда ей было уже за семьдесят, и закончила недавно, будучи уже восьмидесятилетней женщиной) Old Filth («Старые мрази»), The Man in the Wooden Hat («Человек в деревянной шляпе») и Last Friends («Последние друзья»).

Лайвли надеется, что люди будут больше интересоваться старостью, и полагает, что молодежь считает старость «более интересной, нежели пугающей», в частности, по той причине, что сейчас эта группа населения «гораздо более приспособлена, чем… пожилые люди в прошлом. Мы изменились, и частичка нас может оставаться в 1950 году, но наше мировоззрение многое почерпнуло из 2015». «Разрыв между поколениями уменьшается, чего не было, когда я была молодой», — признается она. Но когда я спросила ее о моральных обязательствах молодых авторов при изображении старости, она ответила:

«Вы, как писатель, должны задуматься: „Способно ли мое воображение совершить квантовый скачок?“. Если вы сомневаетесь, то не стоит начинать. Стереотипы — это, своего рода, литературное оскорбление»

На вопрос, в чем, по ее мнению, она ошибалась в молодости, когда писала про пожилых людей, Лайвли заявила, что тогда не была в состоянии представить себе не такие заметные физические аспекты старости: постоянная боль от различных форм артрита, медленное ухудшение зрения и слуха и «небольшая неустойчивость», потери равновесия, «которые были бы пугающими, если наступили внезапно, но, поскольку это случилось постепенно, вы привыкли». «Вместе с пожилой героиней „Лунного тигра“ (написанного, когда Лайвли было уже за 50), Клавдией, я погрузилась в проблему… сделав акцент на ее разуме, а не теле — она умирает в больнице, но про это не так много сказано — вы знаете только ее мысли и воспоминания». Она считает, что имеет на это право, однако образ мышления Клавдии в старости такой же, как в молодости; это ее собственный опыт старения.

Почему литература о старости имеет такое значение? Лучше всего на этот вопрос, пожалуй, ответил ​Джон Холлидей, редактор сборника стихотворений на тему старости «Не приноси мне кресло-качалку» (название взято из стихотворения Майи Анжелу): «Кто принимает решения, когда дело доходит до старения?» По мнению Холлидея, это сила поэзии, которая предлагает нам «свежий взгляд» на старость, что очень важно. «У литературы есть потенциал, чтобы дать нам тексты, в которых „жизненный опыт постепенно накапливается, как по спирали, в рассказ, который редко сводится только к возрасту», — соглашается с ним Линн Сигал, а Сара Фолкус пишет: «Литература не просто отражает и изображает социум, наоборот, она является его частью и участвует в формировании общества».

Со своей стороны, я не уверена, что вернусь к своей повести. Сейчас это для меня способ похвастаться: посмотрите на меня, такая молодая и трудится, воображая старость! Кажется, я предпочитаю смотреть и изучать, как произведения о «наступлении старости» продолжают увеличиваться в количестве и качестве, и внимательно прислушиваться к художникам, у которых, как говорит Джулиан Барнс, в силу преклонного возраста «достаточно уверенности, чтобы изъясняться просто». Забудьте романы воспитания. Мы стоим на пороге эпохи «романов о старости» (термин ввела литературовед Барбара Фрей Ваксман).

Куда бы я ни посмотрела, я натыкаюсь на новые произведения, написанные пожилыми людьми, личные и творческие мнения многих субкультур о старости, и мне стыдно, что я раньше не обращала внимания на эти труды. Мой список книг к прочтению теперь включает в себя: рассказы 96-летнего Эмира Хамфриса, поздние работы Дорис Лессинг, Чинуа Ачебе и Шеймаса Хини, поэзию Элейн Файнштейн, Дэнни Абса, Морин Даффи и Рут Фейнлайт, новый роман 73-летнего Эрика Йонга «Страх смерти», произведения Уильяма Тревора, Дэвида Лоджа, Кента Харуфа, Тони Моррисона и Кэндзабуро Оэ, мемуары Вивиан Горник, Роджера Энджелла и Дианы Этилл. Это великолепная возможность, чтобы познакомиться с новым опытом человека — долгой жизнью, описанной пожилыми людьми, теми, кто стали мудрее с возрастом. И как сказала ныне покойная поэтесса Эдриан Рич: «В год, когда мне стукнуло 80, страх и красота во мне достигли гармонии».

Автор: Серидуэн Дови.
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Наташа Живова, Аман Акмергенов.
Редактировали: Анна Небольсина, Евгений Урываев, Артём Слободчиков.