Мой муж всегда говорил, что умрет рано, но мы никак не могли договориться о приемлемом возрасте. 

Он всегда твердил, что умрет молодым. Мы спорили из-за этого. Теперь я понимаю, как это смешно. Конечно, не то, что он умрет, — а то, что мы из-за этого спорили. «Молодой — это сколько? — спрашивала я. — Назови цифру!»

В наш последний такой разговор Джимми пытался звучать буднично, как если бы мы обсуждали погоду: «Да не знаю, — сказал он. — Может, в шестьдесят?»

«Шестьдесят?» — взвизгнула я. И тут начался торг. Он пытался успокоить меня, предлагая, по его мнению, более приемлемое число. «Ладно, шестьдесят пять», — сказал он.

«Плюс пять лет? — ответила я. — Ты даешь мне какие-то пять лет? У нас в холодильнике творог старше».

Чем сильнее я заводилась, тем уступчивее становился он. «Ну откуда мне знать? — сказал он. — Я же не гадалка!»

«А по-моему, ты говоришь, как гадалка, — ответила я. — И вообще это ты завел разговор!»

Почувствовав преимущество, я продолжила торговаться: «Может быть, я бы согласилась на семьдесят пять, но точно не меньше».

Мы обсуждали эти сроки, будто упражнялись в деловых переговорах, словно это был пустяковый семейный спор из разряда заказывать ли тайскую еду на ужин.

Эти разговоры всегда выбивали меня из колеи. Весь мой мир был построен вокруг него, а он так небрежно намекал, что может всё разрушить раньше, чем я буду к этому готова. И несмотря на всю бессмысленность, мы продолжали выбирать возраст, подходящий нам обоим.

Точнее, подходящий мне, чтобы жить, а Джимми, полагаю, — чтобы умереть.

И дело не в том, что он хотел умереть. В этом я абсолютно уверена. Мы бережно хоронили воспоминания год за годом, слой за слоем, подобно священным супружеским катакомбам, что нарастали вдоль нашего пути. И теперь, когда мне нужно приободриться, я медленно блуждаю среди этих любимых сценок из нашей жизни. 

Одним из таких драгоценных воспоминаний был день, когда нам обоим стукнуло пятьдесят и друзья устроили в нашем доме грандиозный праздник.  Вечером, когда мы наконец всех выпроводили, мы стояли плечом к плечу у раковины, мыли бокалы, перебирали смешные моменты и слушали наш совместный плейлист.

И когда зазвучала одна из моих любимых песен — «A Groovy Kind of Love» Фила Коллинза — он взял у меня из рук полотенце и повел на наш импровизированный танцпол между кухонным островом и столом. Однако в мою память врезался не сам танец на кухне. Когда я подняла глаза, я увидела, что по его лицу текли слезы.

Похоже, тогда мы вступили в наше последнее общее десятилетие, и он уже начал скорбеть о неизбежном расставании.

Несколько лет спустя, в воскресенье, я лежала на диване и бездумно листала ленту соцсетей, когда раздался звонок в дверь. Не знаю, как я его не расслышала. Я была гораздо ближе к входной двери, чем наш младший сын Томми. Но, к сожалению, он услышал звонок первым.

Томми вошел в комнату и сказал: «Мам, там полицейский, у него папин телефон и бумажник». Я помню лишь, что подумала: «Вот и всё. Как он и говорил. Это наш конец».

Полицейский сказал, что Джимми погиб по вине водителя, не смотревшего на дорогу. Пятьдесят четыре. Осознание пришло ко мне лишь спустя несколько недель. Почему я не приняла тогда его щедрое предложение — дожить до шестидесяти пяти? У меня никогда не получалось торговаться.

Много лет назад мы были беспечными студентами. Он — целеустремленный и амбициозный будущий бизнесмен, а я пробовала себя в гуманитарных науках. Преподаватель философии выдал нашему курсу задание, которое я по наивности сочла невыполнимым. Нужно было написать эссе, где следовало сопоставить идею предопределения с идеей свободы человеческой воли.

Я несколько дней обдумывала аргументацию, прежде чем начать писать. И частью моего творческого процесса были нытье и жалобы: «Как можно сравнивать две абсолютно противоположные идеи?»

Джимми посмеялся и сказал: «Да не заморачивайся, напиши хоть что-нибудь и всё!»

Наверное, я так и сделала, но сейчас не помню ни единого слова из того текста — но я получила «отлично». Однако интеллектуальное усилие, потребовавшееся для той работы, глубоко во мне отпечаталось. И по-настоящему написать это эссе мне удалось лишь после его смерти, когда открылись шлюзы творчества и меня переполнили размышления о том, какой властью мы вообще обладаем над поворотами судьбы.

Погружаясь в эти высокие материи, я вспоминаю сцену из «Спящей красавицы», где королю предсказывают, что принцесса умрет в свой шестнадцатый день рождения, уколов палец о прялку. Стремясь контролировать судьбу любимой дочери, он издает указ: «Сжечь все прялки!»

Но в конце концов она всё равно укалывает палец. Урок, который я извлекла, таков: в жизни можно контролировать лишь очень немногое — даже когда тебе кажется, что ты управляешь целым королевством.

И я пытаюсь черпать в этом утешение.

Когда мы с Джимми познакомились, нам обоим было восемнадцать. Он тогда щеголял крутым нравом, кожаной курткой и мотоциклом  — идеальный набор атрибутов для того возраста. Но годы спустя, когда мы обручились, заговорили о свадьбе и даже о детях, я поняла: моему жениху требуется смена образа.

Четырехдверный седан и деловой портфель куда лучше подошли бы для новой эры, которую я представляла: больше «семейный человек», меньше «бунтарь».

По счастливой случайности, его мотоцикл угнали, когда он работал в ресторане в Хьюстоне, за несколько месяцев до свадьбы. Я впервые увидела, как он плачет.

«Украли мой чертов байк!» — сообщил он.

«Тебе не нужен мотоцикл, — ответила я. — Мы скоро поженимся, у нас появятся дети. Мотоциклы слишком опасны. Нашим детям незачем расти рядом с ними». Я привела статистические данные.

Всё встало на свои места, когда он купил старый «Плимут Волар» своей бабушки. Я никогда не забуду, как он впервые подъехал на этом звере к дому моих родителей. Он был всё так же крут. Его крутизну невозможно было отделить от него самого, она не зависела от средства передвижения.

И всё же чувство, которое я испытала в тот день, сравнимо с тем, что, должно быть, испытывают ковбои, когда объезжают породистого жеребца: жеребец всё так же остается великолепным животным, но ты знаешь, что высек из его души целый кусок. Наверное, поэтому я не стала слишком яростно протестовать тридцать лет спустя, когда он подошел ко мне с сияющей улыбкой, сунул в руки ноутбук и сказал: «Смотри, какое объявление нашел!»

Он нашел свой угнанный мотоцикл. А точнее, байк точно такого же года, марки, модели и цвета, с такими же кастомными полосками.

«Я всегда себе обещал, — сказал он, — что если добьюсь успеха, то выкуплю свой мотоцикл обратно».

Разумеется, я попыталась отговорить его — прямо как предписывает пособие для примерной жены. Но в то же время я не могла отрицать, как самоотверженно он трудился, чтобы обеспечить жизнь мне и нашим детям, никогда не позволяя себе увлечений или хобби. Он стал образцовым семьянином, как я и мечтала. Мне просто нечего было ему возразить. В конце концов, наш младший уже собирал вещи, чтобы ехать в колледж.

Он купил мотоцикл, пообещав, что никогда не будет выезжать на магистраль, ездить без шлема или по ночам. Он сдержал слово. Джимми погиб средь бела дня на проселочной дороге за нашим домом. Свидетели, наблюдавшие его последние минуты на обочине, подтвердили, что его шлем был надежно застегнут.

Жизнь у него отнял водитель, который отвлекся от дороги. У него не было ни прав, ни страховки, ни, кажется, мук совести.

Я всё чаще думаю о том студенческом философском эссе и о нас, двух наивных подростках, веривших, что любая проблема решается парой умных фраз. Теперь я знаю, что это не так.

Став вдовой, я куда больше заинтересована в той истине, к которой вел нас профессор, а не в оценке, которую я так хотела получить.

Есть ли у нас свобода выбора? Можем ли мы своими решениями изменить будущее? Да, безусловно. Но при этом мы все несемся по какому-то заданному маршруту, над которым у нас почти нет власти.

Я знаю лишь то, что любить другого человека всем сердцем и душой, строить свою жизнь вокруг кого-то — это огромная уязвимость. И платить за нее приходится  куда больше, чем мы когда-то торговались. 

По материалам The New York Times 
Автор: Лесли Бланчард

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Дисклеймер: некоторые фрагменты заретушированы из-за решения Верховного суда РФ о признании «международного общественного движения ЛГБТ» экстремистской организацией и запрета его в РФ.

Гостинг — обрыв связи без объяснений — стал настоящей бедой для современных отношений. Психотерапевт Эстер Перель называет это «проявлением упадка эмпатии в обществе». Гостеров считают эгоистичными злодеями, которые разбрасываются хорошими отношениями.

Но у тех, кто исчезает без объяснений, есть свои причины. Иногда даже чувствуя вину и стыд, они всё равно так поступают. Мы собрали десять историй от «гостеров» — разных возрастов и с разным жизненным опытом — чьи поступки до сих пор их мучают.

Я ВСЕГДА СТАРАЮСЬ ВСЕМ УГОДИТЬ

Брианна, 31 год

С ним всё становилось интереснее. Он заезжал за мной на мерседесе с красным кожаным салоном. У него был свой дом, яркая жизнь. Мои родители мало зарабатывали — мы ели бутерброды с майонезом. А у его родителей была куча денег.

Для меня всё изменилось, когда он рассказал, что мечтает поехать в Чернобыль. Когда у тебя есть подушка безопасности, какой нет у других, ты можешь позволить себе тур за $10 тысяч в защитном костюме. Он отчаянно жаждал жизни. Как я потом поняла, это ощущение довольно часто настигает богатых белых мужчин. Со стороны он выглядел как мужчина мечты. Но у меня эти отношения вызвали комплекс неполноценности.

У нас бы всё равно ничего не получилось. Со временем я просто перестала отвечать. Я всегда стараюсь угодить другим, поэтому я знала, что меня легко будет уговорить на новые свидания. Возможно, глубоко внутри я знала: с ним всё будет в порядке. Он и его мерседес будут жить долго и счастливо.

У МЕНЯ НЕ БЫЛО ДЕНЕГ

Сидни, 25 лет

Я всегда твердила себе, что ни за что не стану гостером. Прошел уже год, а мне всё еще стыдно. Мне снится человек, которого я бросила.

Мы узнали, что обе учились в католических школах для девочек. Решили — надо встретиться. Сходили в ресторан, она рассказывала, как работала медсестрой во время пандемии. А я была сммщицей и думала: «Боже, какой бесполезной работой я занимаюсь». Она полностью себя обеспечивала. Я снимала квартиру с двумя другими девушками, и вся моя зарплата уходила на аренду. Она заплатила за наш ужин.

Я сказала, что напишу еще. Сочинила сообщение вроде: «Я отлично провела время. Но сейчас я проживаю странный период жизни». 

Но насколько откровенной мне следовало быть? Признаться, что я бедная, и ее стабильная карьера меня пугает? Если ничего не говорить, будет непонятно.

Тогда я написала: «Я бы хотела встретиться снова. Но сейчас я не ищу серьезных отношений».

Но и это я не отправила. А потом: «Пожалуйста, не принимай на свой счёт, но я не хочу больше встречаться».

Через четыре месяца я набрала:

«Привет, знаю, что я пропала. Последние месяцы были хаотичные. Это не оправдание. Прости, что не писала тебе. Если вдруг захочешь встретиться снова, я буду очень рада. Если нет, я пойму». 

Но и это сообщение я не отправила. Я сама не знала, чего хотела. 

ОНА ИГНОРИРОВАЛА МОИ ЧУВСТВА

Хант, 26 лет

Мы виделись четыре или пять раз. Я почувствовал с ней сильную связь. Но потом она начала планировать целое лето совместных мероприятий. Я только недавно завершил долгие отношения и, казалось, опять в них влезаю.

Я написал, что для меня всё происходит слишком быстро. Сначала она проявила понимание, но потом стала писать: «Приезжай, хочу тебя видеть», хотела отправить откровенные фото. Я отказался. Она снова написала, что хочет что-то прислать.

После этого я перестал отвечать. Я ей открылся, а она проигнорировала мои чувства. Наши отношения были похожи на компьютер, который перегревается, и я просто его выключил.

Я ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ОН МЕНЯ ВОЗНЕНАВИДЕЛ

Роуз, 24 года

Я оторвала глаза от книги — он смотрел на меня. Веснушчатое лицо, клубнично-рыжие волосы, зачесанные набок, и просто потрясающая улыбка. Так всё и началось.

Он обладал всеми качествами, которых мне недоставало. Он был расслабленным, мне же хотелось всё контролировать. Он мог разговаривать в тех ситуациях, когда я замыкалась. В этих отношениях я впервые в жизни чувствовала себя так свободно. Мы признались друг другу в любви.

Но каждый раз, когда он уходил, я чувствовала пустоту внутри. Я выросла в маленьком городке — консервативном и христианском. В колледже я поняла, что я квир. Я не говорила об этом родителям, и, вероятно, никогда не скажу — иначе у меня больше не будет родителей. Когнитивный диссонанс стал настолько сильным, что я хотела всё прекратить. Я перестала отвечать или планировать что-то. 

Я как будто хотела, чтобы он меня возненавидел. Исчезнуть и дать ему повод меня не любить — вот чего я хотела.

ЭТО МОЯ МЕСТЬ

Сюзанна, 56 лет

Со мной резко прекращали общение много раз. Я чувствовала себя подавленной, ненужной, преданной. Всё, как в грустной романтической комедии с Кейт Хадсон в главной роли. В какой-то момент я подумала: «А начну-ка я игнорировать мужчин в ответ». Это акт враждебности. Гостинг мужчин — моя месть.

МНЕ НУЖНО БЫЛО ПРОСТРАНСТВО

Либби, 39 лет

Он мне во многом нравился. Очень любознательный — задавал потрясающие вопросы. Свидания были длинными, и у нас сложилась искренняя, теплая связь. Но когда мы попытались заняться сексом, я просто не почувствовала искры.

Мы договорились пойти в поход, и я поймала себя на мысли, что не хочу идти. Тогда я сказала, что мне нужно немного пространства: «Я напишу тебе через пару недель».

Для меня пространство значит полное отсутствие общения, но через пару дней он прислал фото. Я подарила ему шапку на день рождения — возможно, это было ошибкой — на фото он был в этой шапке. Как будто хотел вызвать у меня чувство вины. Я не ответила.

Как клинический психолог я всё время прошу пациентов делать трудные для них вещи. Я учу их тому, что «никто не умрет, если отправит сообщение». Но когда сама села писать ему, то мое тело просто отказалось продолжать. Сделать то, что мои клиенты делают каждый день, казалось таким невозможным.

Я СДЕЛАЛ ЭТО НАЗЛО

Джеффри, 30 лет

Моя работа связана с постоянными поездками, поэтому я искал более непринужденные отношения. Она тоже искала что-то подобное. Я уехал на неделю, и когда вернулся, навалилось много работы.

Тогда всё и пошло под откос — я не мог уделять ей столько внимания, сколько раньше. Я не отвечал ей максимум в течение дня. Она же начала слать по несколько сообщений подряд. Сначала: «Привет, просто хотела узнать, как ты». Потом: «Ты где?». А потом: «Ты что, меня игнорируешь?»

С чего вообще такое недоверие? Почему она меня в чем-то обвиняет? Признаюсь, я стал игнорировать ее назло. Знаю, это ужасно инфантильно. Но в тот момент решение казалось мне правильным. Я даже почувствовал облегчение.

Я ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ЛГУНОМ

Марио, 32 года

Нас сблизило то, что мы оба были иностранцами, живущими в США. Мы обсуждали, что американцы — поверхностные, предлагают встретиться, не имея этого в виду. Когда пришло время прощаться, она сказала: «Мне хотелось бы увидеться еще». Я ответил: «Конечно!». А на следующий день она написала: «Я правда хотела бы встретиться. Не в американском смысле».

А у меня не возникло большого интереса, и я не знал, как ей об этом сказать. Если бы сказал «да я тогда не всерьез согласился», почувствовал бы себя лгуном. Так я повел себя, как стереотипный американец.

У МЕНЯ БЫЛО СЛИШКОМ МНОГО ПОКЛОННИКОВ

Кайл, 30 лет

Он был таким же красивым, как на фотографиях. Мне было комфортно, и он тоже был явно заинтересован. Но в тот момент я активно знакомился, а приложения открывают двери к сотням людей одновременно. У меня было, наверное, восемь активных переписок. Когда я встретил нового человека, он просто отошел на второй план.

Я бы хотел говорить с людьми о расставании как положено, чтобы не оставлять их в неведении. Когда у тебя один ухажер, говорить как-то легче. Но когда их много — мысль о том, что придется снова и снова повторять этот истощающий разговор, ужасала.

Я БОЛЬШЕ НЕ СОБИРАЮСЬ ИДТИ НА КОМПРОМИССЫ

Мари, 63 года

Впервые в жизни я «загостила» кого-то через неделю после своего 63-летия.

Он казался отличном парнем: милый, с работой, еще не лысеющий. После обеда мы пошли к нему, поплавали в шикарном бассейне. Потом он пригласил меня остаться. Я сказала, что должна поехать домой, меня там ждала собака. Я пошла в ванную переодеться, а когда вышла, он всё настаивал: «Поедем поужинаем».

Тогда мне всё стало понятно. Я почувствовала: «Этот человек — одинокий. Если я буду с ним, мне придется заполнять его пустоту».

Я села в машину, заиграла песня Тейлор Свифт — и я заплакала. Мне было так грустно. Наверное, потому что каждый раз, встречая кого-то, я питаю надежду. Но в моем возрасте свидания — это постоянный компромисс. Я всю жизнь шла на уступки: мой муж после 30 лет брака признался, что он гей. После развода я встречалась с женатым мужчиной три года.

Может быть, поэтому мне было так печально. Я больше не хотела идти на компромиссы. Поняла, к чему приводит попытка переделать человека под себя. И знала, что больше не увижу его. Никогда.

По материалам The New York Times
Авторы: Стелла Тан, Лиана Финк
Переводила: Эвелина Пак
Редактировал: Денис Медников

Несколько дней она лежала на комоде в коридоре второго этажа, прямо возле нашей спальни. Должно быть, существует причина, по которой она там оказалась. Возможно, однажды мой муж Даг собирался ее надеть и передумал. Быть может, он торопился на работу и не успел ее убрать. У нас двое маленьких детей, по утрам всегда суматоха.

Почему она оказалась в коридоре, всего в семи шагах от его шкафа в спальне, — загадка. Не то чтобы коридор служил моему мужу примерочной.

Через неделю я сгребла рубашку и отнесла в его шкаф, но прошла эти семь шагов со злобой. Получается, я учила его, что если раскидывать вещи и долго их не трогать, я в конце концов сама всё уберу. Целыми днями я наводила порядок за сыновьями, которым 9 и 7 лет. А теперь должна и за мужем?

Рубашка, о которой идет речь, — на вид совершенно безобидное белое поло. Сначала мне показалось смешным, что она так долго там оставалась. Неужели он не мог ее заметить? У меня разыгралось воображение? Существовала ли она вообще?

Я понимала, что не должна превращать такую мелочь в скандал. Именно такого рода придирки и взаимные упреки способны разрушить брак. И всё же это меня задевало.

Я рассказала об этом своей матери.

«Твой муж — врач, — ответила она. — У него нет времени убирать рубашки. Просто сделай это за него».

Я рассказала об этом своему психологу.

«Необязательно ворчать, — заметила та. — Просто оброните невзначай: “Ой, рубашка всё еще там”. Как бы мысль вслух».

Я не послушала. Наоборот, я решила провести эксперимент: я не трону рубашку. Посмотрю, сколько времени понадобится Дагу, чтобы ее убрать. Каждый день я напоминала себе, что отстаиваю свою позицию. Не было пути назад.

В каждой семье свой уклад. Так как я писательница, работающая из дома, на мне лежит большинство обязанностей домохозяйки: стирка, готовка, воспитание детей (конечно, я делаю больше, но вы уловили мысль). Даг работает врачом на полную ставку и дежурит каждую третью ночь и каждые третьи выходные. 

Когда он дома, то помогает больше, чем многие мужья, которых я знаю. Он выносит мусор, разгружает посудомоечную машину, по возможности сам укладывает детей (конечно, Даг делает больше, но вы уловили мысль). Как и многие мужья, он любит перечислять всё, что сделал по дому, ожидая получить золотую звездочку.

Даг — прекрасный муж и отец, но дело было не в разделении обязанностей, а в том, что мне предстояло убрать за ним. И я не собиралась это делать. Поэтому эксперимент продолжался. Рубашка останется на комоде столько, сколько он позволит. Я как будто брала его «на слабо», правда, оппонент был не в курсе.

Я навещала рубашку каждое утро, искала улики. Сместилась на дюйм влево? Он подобрал ее, собирался вернуть в шкаф, но передумал? Иногда я так думала, но потом вглядывалась внимательнее — нет. Рубашка не сдвинулась. Ни на дюйм.

Было ли ей одиноко в коридоре? Скучала ли она по своим разноцветным друзьям-поло в шкафу, которых выгуливали по выходным и пятницам без дресс-кода? Иногда казалось, будто рубашка действительно обращается ко мне, умоляет: «Тебе же совсем несложно, — говорила она, — взять меня и вернуть домой».

«Теперь твой дом здесь», — думала я в ответ.

Шли недели. Месяцы. Порой я уже не замечала эту рубашку. В другие дни не могла сдержать раздражение.

Я начала рассказывать о ней друзьям. Их мнения о том, что мне стоит сделать, были похожи на тест Роршаха и выявляли динамику внутри семьи либо как здоровую и коммуникабельную («Ты сказала ему, что тебя это расстраивает?»), либо как раболепную и подавленную («Просто убери ее. Это всего лишь рубашка»).

Шесть месяцев спустя рубашка всё еще была там, присоединившись к постоянной экспозиции дорогих сердцу вещей: фото моей матери с нашими мальчиками, подсвечники моей бабушки и белая рубашка-поло моего мужа (которая приобрела значимость по кардинально другой причине).

Даг и я прошли многое за 10 лет брака. Когда я была беременна нашим первым сыном, моя мама потеряла сознание и ей потребовалась срочная операция на открытом сердце. В ночь перед операцией я давилась слезами, не в силах отдышаться, полная уверенности, что она умрет. Даг, гладил меня по спине, уверял, что всё будет в порядке, и оказался прав.

Затем, на 31 неделе беременности, у меня начались преждевременные роды. В ночь, когда меня положили в больницу, ординатор перечислил мне всё, что могло пойти не так с моей беременностью, то и дело заискивающе поглядывая на Дага, штатного врача этой больницы. Даг велел ему уйти, сказал мне, что всё будет в порядке, и был прав. Я родила здорового мальчика на 34-ой неделе.

Когда нашему сыну был один месяц, отец Дага узнал, что у него рак мозга. Даг не сказал мне, что всё будет в порядке, и снова не ошибся. Его отец умер через 15 месяцев, когда я снова была беременна. Последний разговор между Дагом и отцом состоялся, когда он рассказал о моей беременности — я была только на пятой неделе.

Со вторым ребенком на 28-ой неделе у меня снова начались преждевременные роды. Три недели я провела в больнице, вдали от мужа и почти двухлетнего сына, опасаясь за жизнь внутри меня. Малышу угрожали слепота и глухота, если бы он вообще выжил. Но на 31-ой неделе я родила еще одного здорового мальчика, которого мы назвали в честь моего свекра.

Мы пережили потрясения и трагедии, и наш брак от этого только стал крепче.

Но эта рубашка…

Я понимала, что это всего лишь какая-то рубашка. Но чем дольше я ее не трогала, тем больше она становилась чем-то глобальным. В конце концов, я воспитывала двух сыновей, и они не могли вырасти с идеей, что работа их матери — подбирать вещи за всеми в доме. Они должны были научиться делать это сами. Им нужно было научиться, как справляться со своим беспорядком, большим или незначительным. Я не всегда буду рядом, чтобы убирать за ними — и буквально, и фигурально.

Я снова стала обращать внимание на рубашку и фантазировать о ее передвижениях. Неужели Даг поднимал поло, а потом клал обратно, не желая вернуть на место? Это было бы сумасшествие. Пару раз я даже брала ее в руки, когда моя решимость ослабевала. Но всё же оставалась непреклонна. Я не могла позволить рубашке победить.

И вот однажды рубашка исчезла. Я не могла поверить своим глазам.

«Ты убрал рубашку», — с изумлением сказала я мужу тем же вечером.

«Какую рубашку?» — спросил он.

«Ту, что была в коридоре на втором этаже».

«А, да», — сказал он, как будто это какая-то мелочь. Как будто между мной и рубашкой не было особенных отношений. Как будто для меня она ничего не значила.

Он перечислил другие дела по дому, которые он выполнил, широко улыбаясь и ожидая медаль в награду.

«Спасибо», — ответила я.

«Да ерунда. А еще я убрал из прихожей твои носки».

«Какие носки?»

Оказалось, речь шла о моих носках для фитнеса. Или, говоря точнее, носках, в которых я планировала заниматься фитнесом, но не преуспела. И вместо того, чтобы оставить их валяться, мой муж любезно убрал их за меня, и я почувствовала себя еще более глупо из-за той трагедии, которую устроила с рубашкой. 

Такова особенность брака. Мы клянемся быть вместе в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в горе и радости, предполагая, что тяжелые времена — это испытание на прочность. А что, если наоборот? Что, если трудности показывают наши лучшие стороны и заставляют сфокусироваться на том, что действительно важно, а опасность приходит, когда мы настолько расслабились, что начинаем зацикливаться из-за забытой рубашки на протяжении восьми месяцев?

Восемь месяцев! Он и правда оставил ее там на восемь месяцев. И я, получается, сделала то же самое.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Бренда Яновиц

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Я отсоединила капельницу от аппарата и проковыляла к своей скрипучей больничной кровати, сосредоточив внимание на Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы не пересечься взглядом с мужчиной на диване.

Я не видела Кевина больше восьми лет, с тех пор как расстались, провстречавшись пару месяцев. Но он не терял меня из виду: в инстаграме, в книжных и даже на платформе GoFundMe. Там он узнал, что у меня поздняя стадия рака с метастазами, и из-за осложнений от химиотерапии я раз за разом оказывалась в больнице.

Последний раз до этого мы говорили, когда я позвонила ему на улице и сообщила, что не могу с ним больше встречаться. Я увидела его в кофейне, вроде как на свидании. Сказала, что понимаю: мы не обговаривали запрет на другие отношения, так что всё в порядке. Было это свидание или нет — Кевин настаивал, что случайно повстречался со старой знакомой, — я сказала, что наш свободный уговор меня больше не устраивает. Чувствовала, что на серьезные отношения он не готов, Кевин и не возражал.

После этого мы не общались до прошлого июля, когда он без предупреждения вошел в мою палату, словно галлюцинация.

Я была подключена к аппарату, который позволяет тяжелобольным пациентам нажимать на кнопку для внутривенного обезболивания, под носом у меня крепилась пластиковая трубка, которая отслеживала дыхание. Если оно слишком замедлялось, то включалась сигнализация и прибегала медсестра — убедиться, что со мной всё в порядке. Из-за типа моего рака медсестры также следили, как часто я хожу в туалет.

И вот в заляпанной слюнями больничной рубашке я вызвала медсестру, чтобы обсудить с ней моторику моего кишечника в присутствии мужчины, с которым когда-то обжималась на музыкальном фестивале. Пока Кевин обменивался любезностями с моим отцом, я изучала стопку раскрасок с Педро Паскалем, которую он принес вместе со цветами, выпечкой и плюшевым кирби. 

Очевидно, Кевин внимательно следил за моими сториз в инстаграме, где появляются кирби и Паскаль. Я отписалась от него вскоре после окончания отношений, так что ничего не знала о его жизни — кроме того, что он вроде по-прежнему высокий.

Неделей ранее он связался со мной, когда я еще мучилась от сепсиса. «Жалко, что ты опять в больнице, — написал он. — Скажи, как тебе помочь (понимаю, что это запоздалое предложение, но я серьезно)».

Мы начали переписываться. Через 24 часа после выписки мне пришлось спешить на операцию уже в другую больницу. Он нашел меня в палате — номер которой я ему не давала — с охапкой подарков в руках.

Мне хотелось спрятаться. Голова подстрижена наголо, щеки в слюнях — у меня не было времени на размышления, смогу ли я так показаться перед человеком, в глазах которого когда-то хотела выглядеть красивой.

«Пап, — сказала я, — это мой друг Кевин».

Я не стала пытаться объяснить нашу историю отцу. Единственным четким воспоминанием о нашем романе был момент, когда я спросила: «Можешь сказать хоть что-то хорошее обо мне?» В ответ я услышала тишину.

После того визита Кевин приходил в больницу каждый день, иногда и до, и после работы, приносил угощения и голубой гаторейд, который я разбавляла полным стаканом больничного льда. Он научился готовить этот коктейль, предугадывая мою просьбу, отслеживал уровень голубой жидкости в стакане и немедленно его наполнял, когда тот становился наполовину пуст. Мы говорили о работе, моей новой книге, моем болевом пороге, его личной жизни, моем болевом пороге, тошноте, раке, моем болевом пороге и моем болевом пороге.

Когда медсестра сказала, что меня выпишут — страшная перспектива, учитывая, что через пару дней после этого я всегда снова оказывалась в больнице, — он взял на работе отгул, чтобы помочь мне добраться до дома. В такси мне было больно сидеть прямо, и я положила голову ему на колени и во всех следующих поездках всегда так лежала. Мышцы у него были напряжены, словно каменные. Он подложил мне под голову руку, и мы расслабились.

В квартире он попросил, чтобы я не добиралась до больницы одна и звонила ему даже посреди ночи. Я не состояла в отношениях, а в нашем обществе, которое ценит романтическую любовь превыше всего — это единственные возможные отношения. Моя семья жила в другом штате — а значит, у меня не было никого, кому я могла бы позвонить в 4:17 утра, чтобы меня отвезли в приемное отделение, если вдруг что-то случится, никого, кто бы обо мне позаботился, хотя у меня было много замечательных друзей, которые меня поддерживали и любили.

Был ли у меня друг, который строил маршрут полуночной пробежки мимо моего дома, чтобы убедиться, что свет выключен, и я не бодрствую, корчась от боли? Нет, но так поступал ради меня Кевин. Был ли у меня друг, который мог, не дожидаясь просьбы, сходить за лекарствами, бельем из прачечной, забрать заказы с нескончаемыми пакетами лакричных конфет и стремные лечебные мази для геморроя? Нет, но Кевин делал и это. 

Несколько друзей от меня отдалились. Я беспокоилась, что для кого-то из них ноша моих потребностей была слишком тяжела. И не могла понять, почему давний любовник с аллергией на серьезные отношения помогает мне с такой заботой и привязанностью, словно мы 40 лет в браке.

Я дала ему свои ключи, и он стал моей главой сиделкой. Во время долгих пребываний в больнице переезжал ко мне в квартиру, чтобы сидеть с моей несчастной чихуахуа, заслужив ее любовь куриными вкусняшками (слишком уж ее большим количеством). Я возвращалась в идеально чистую квартиру и обнаруживала на журнальном столике контейнеры с жевательными конфетами, а вся моя косметика оказывалась аккуратно расставлена по местам. Когда мы вместе смотрели Открытый чемпионат США по теннису, я вскользь упомянула, что хочу однажды снова поиграть в теннис. Через два дня мне доставили ракетку и теннисные мячи.

В дни после химиотерапии я лежала без сил на диване и порой видела, как Кевин на четвереньках оттирал пол и вычищал древний кондиционер, который я считала канцерогенным. Иногда он целовал меня в макушку.

«Думаю, я легко нравлюсь людям, но любить меня тяжело», — сказала я ему как-то раз. Я всегда становилась особенно разговорчива после приема болеутоляющих, мы прозвали это настроение «время сыворотки правды».

«Не пойми меня неправильно, — ответил он. — Но мне кажется, всё наоборот».

Конечно же, я всё не так поняла — «Он думает, я никому не нравлюсь!» — и обиделась. Затем подошла к его ответу с другой стороны: «Он думает, меня легко любить?» Прошло почти десять лет, но Кевин всё же научился говорить что-то приятное обо мне.

Больше всего я боялась, что он исчезнет. Люди такое часто выкидывали и раньше: сближались со мной против моей воли, а затем, когда я в них нуждалась, ускользали. Поступил бы он так с онкобольной? Не знаю. Он обращался с онкобольной так, как я, наверное, бы не стала, например, говорил: «Неплохо выглядишь для умирающей».

Еще что-то хорошее обо мне, как понимаю. Он сидел у моей койки, когда я опять скорчилась в неотложке. Мне было плевать, что он сказал про смерть — я тогда о ней мечтала. Но я чувствовала себя не в своей тарелке из-за внешности — больная и лысая.

Несколько месяцев спустя Кевин отвез меня на последнюю химиотерапию и снял на видео, как я звоню в колокольчик: традиция, когда онкобольные празднуют завершение отравления организма. В те выходные у меня был день рождения. Он подарил меня пиньяту с конфетами, стикеры с видами рака, которые, как он знал, я считала диковатыми, и угощение для моей чихуахуа, чтобы та не думала, будто о ней забыли. Его визиты становились всё реже, и мое сердце начало тревожно биться, как и восемь лет назад.

Мое состояние наконец стабилизировалось, наши отношения должны были выйти за рамки парадигмы «пациент-сиделка», и я беспокоилась, что они начали его пугать, став слишком реальными, когда между нами оставалось меньше препятствий для физической и эмоциональной близости.

Недавно я пригласила его к себе на разговор, похожий на тот, который всё закончил в первый раз, но теперь мы оба признались: «Я люблю тебя». Хотя Кевин четыре месяца вел себя, будто мой муж, он сообщил, что боится заводить со мной отношения.

«Я не хочу всё испортить, — сказал он. — Ты во мне разочаруешься».

Недели спустя он приехал со мной на биопсию. На ресепшене нас спросили: «Кем вы приходитесь друг другу?» Я отвернулась, решив возложить бремя ответа на Кевина.

Он подумал целых три секунды и сказал: «Мы лучшие друзья». Я засмеялась. В палате он помог мне раздеться, осторожно стянул носки и сложил брюки. Завязал больничный халат. Сказал, что я хорошо выгляжу.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Мария Ягода

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Не уверена, что есть хоть какой-то способ оправдать мои связи с женатыми мужчинами, но то, что я благодаря этому узнала, определенно заслуживает обсуждения. Не диалога между женами и мной (хотя мне было бы интересно услышать их точку зрения). Нет, подобный разговор должны устраивать мужья и жены, ежегодно — как техосмотр семейной машины на предмет изношенности шин, чтобы избежать несчастных случаев. 

Несколько лет назад я жила в Лондоне. Я встречалась с женатыми мужчинами. Это был мой способ справляться с горем после недавнего развода. Я не искала специально именно женатых. При создании профилей в тиндере и OkCupid я указала, что ищу встречи без обязательств. Мне написало множество одиноких мужчин, и я встретилась с несколькими из них. Но также мне написало и множество женатых.

После 23 лет брака мне хотелось секса, а не отношений. Это довольно рискованно: ты не всегда можешь контролировать эмоциональную привязанность, когда возникает гормональная химия. В случае с женатыми мужчинами, я считала, будет проще: у них есть жены, дети и ипотеки, и это удержит от излишних чувств. И была права. Они не привязывались ко мне, как и я к ним. Ставка сыграла для всех участников.

Я была избирательна. Я хотела быть уверена, что мужчины, с которыми  встречаюсь, не собираются уходить от своих жен или каким-либо другим образом разрушить то, что у них есть. Была пара случаев, когда мужчины находились в браке с женщинами, которые стали инвалидами и больше не могли вести сексуальную жизнь, но в остальном мужья оставались им преданными. 

Я пообщалась примерно с дюжиной мужчин, и у меня был секс меньше чем с половиной из них. С остальными только переписывалась или разговаривала — иногда это казалось не менее интимным, чем постель. 

Перед встречей я всегда спрашивала: «Что ты ищешь?». Я хотела убедиться, что им нужен только секс. 

Что меня удивило — тем мужьям хотелось не больше секса, а чтобы он у них был в принципе.

У одного их них жена ненапрямую согласилась на то, чтобы муж завел любовницу — она сказала, что ей больше не интересен секс. Вообще. Они оба, в какой-то степени, получили необходимое, не отказываясь от желаемого. Но другие мужья предпочли бы заниматься сексом с собственными женами. Однако по каким-то причинам этого не происходило. 

Я знаю, каково это — отказаться от секса. Я знаю, каково это — хотеть больше, чем твой партнер. Это задача со звездочкой — заниматься сексом с одним и тем же человеком больше лет, чем наши предки надеялись когда-либо прожить. А потом, во время менопаузы, уровень гормонов внезапно снижается, и желание женщины столь же резко ослабевает. 

Мне было 49, и я ужасно боялась, что мое либидо пропадет. Мужчинам эта резкая перемена совершенно незнакома. Итак, существует дисбаланс. Проблема размером со слона, настолько обременительная и постыдная, что мы едва ли можем найти в себе силы говорить о ней.

Может быть, некоторые жены не занимаются сексом со своими мужьями, потому что с возрастом женщины жаждут другого вида секса. Я была именно такой, и это привело меня на путь недозволенных связей. В конце концов, почти столько же женщин инициируют романы, сколько и мужчин.

Если вам знакомы работы Эстер Перель, автора «Право на „лево“», то вы знаете, что для большинства жен секс вне брака — это способ освободиться от ролей ответственных супружниц и матерей. Секс в браке — это обязанность, а вне его — приключение. 

При этом мужья, с которыми я проводила время, были бы не против обязательного секса. В их случае приключение не было главной мотивацией для адюльтера.

У меня был любимый женатый любовник. Мы встретились впервые в пабе. Он поднял пинту пива, рукав его дорогого костюма задрался и обнажил ниже запястья геометрический калейдоскоп татуировок. Он был чисто выбрит и хорошо воспитан, но в нем чувствовалось некое скрытое бунтарство. В ту ночь я увидела все его татуировки. Мы пили просекко, слушали музыку 80-х и, да, занимались сексом. Мы также разговаривали.

Я спросила: «А что, если бы ты сказал своей жене: слушай, я люблю тебя и детей, но мне нужен секс. Можно я просто буду время от времени заводить интрижки или случайные отношения?»

Он вздохнул. «Я не хочу причинять ей боль, — сказал он. — Она не работает уже 10 лет, воспитывает наших детей и пытается понять, что хочет делать со своей жизнью. Если бы я задал ей такой вопрос, он бы ее убил».

«То есть ты не хочешь причинить ей боль, но вместо этого лжешь. Лично я предпочла бы знать».

Ну, может быть, я предпочла бы знать. Мой собственный брак распался не из-за измены, так что я не могла так уж легко поставить себя на ее место.

«Это не обязательно ложь, если ты не говоришь правду, — сказал он. — Иногда лучше промолчать».

«Просто я бы так не смогла. Я не хочу бояться говорить честно о своей сексуальной жизни с мужчиной, за которого вышла замуж, и это включает в себя возможность хотя бы поднять тему секса вне брака».

«Флаг тебе в руки!» — сказал он.

«Мы вступаем в брак, предполагая, что будем моногамны, но потом начинаем желать чего-то большего. Мы не хотим расставаться, но нам нужно чувствовать себя более сексуально живыми. Зачем разбивать семью, если можно просто принять возможность случайной интрижки?»

Он рассмеялся. «Может, закроем тему, а то эта интрижка перестанет быть легкой?»

Мне не удалось убедить ни одного из них, что можно было бы попробовать вести себя честно. В основном каждый реагировал на эти разговоры добродушно, как терпеливый отец, отвечающий ребенку, который всё время спрашивает: «Ну почему, почему, почему?»

Возможно, я слишком прагматично относилась к вопросу, который буквально состоит из вины, отвержения и страха. В конце концов, гораздо проще рассуждать о браке в теории, чем находиться в нем. Моя позиция такова: если моему супругу понадобится что-то, чего я не смогу ему дать, я не буду мешать ему получить это где-то еще при условии, что он не поставит под угрозу нашу семью.

Полагаю, я бы надеялась, что этим чем-то, что я не способна дать, были бы рыбалка или пиво с друзьями. Но секс — это основа. Физическая близость необходима для здоровья и благополучия. Так как же мы можем отказать в такой потребности тому, кто нам дорог больше всего? Если наши основные отношения нас питают и стабилизируют, но в них нет близости, нам не следует разрушать наш брак, чтобы получить эту близость где-то еще. Или же следует?

С татуированным мужчиной у нас не было полноценного романа. Мы спали раза четыре на протяжении нескольких лет. Гораздо чаще мы разговаривали по телефону. У меня никогда не было чувства собственничества по отношению к нему. Рядом с ним мне было просто любопытно и классно. 

Тем не менее, после нашей второй встречи я с уверенностью могла сказать, что для него это было больше, чем секс. Он жаждал привязанности. Делился, что хочет быть ближе с женой, но не может. Они не могут справится с фундаментальным разладом в отношениях: недостаток секса, который ведет к недостатку близости, который делает секс еще менее вероятным, и всё заканчивается отрицанием и взаимными упреками.

Мы все проходим через стадии желания и нежелания. Я сомневаюсь, что большинство женщин избегают близости с мужьями, потому что у них в целом нет физического желания; женщины просто более сложносочиненные в сексуальном плане животные. Именно поэтому у мужчины может быть эрекция от приема таблетки, а вот медикаментозного способа вызвать возбуждение у женщины не существует.

Я не утверждаю, что ответом на все вопросы стала бы немоногамия, которая может быть чревата рисками и непреднамеренными сложностями. Я считаю, что истина — в честности и диалоге, какими бы пугающими они ни были. Отсутствие секса в браке — распространенное явление, и оно не должно приводить к стыду и молчанию. Точно так же измена не обязательно должна приводить к концу брака. Что, если измена — или, в идеале, просто желание изменить — может стать началом необходимого разговора о сексе и близости?

Мужчины, о которых я рассказала, не смогли завести трудный разговор со своими женами. Им бы пришлось решать проблемы, лежащие в основе их собственных измен. Они пытались убедить меня, что поступают любезно, сохраняя свои измены в секрете. Казалось, они сами себя в этом убедили. Но обман и ложь в конечном итоге разъедают, а не созидают.

В конце концов, мне пришлось задаться вопросом: а что если мужчины не могли справиться с кое-чем посерьезнее, а именно ответом на вопрос, почему их жены больше не хотят с ними спать. И правда, завести аккаунт в тиндере куда проще.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Карин Джонс

Переводила: Анастасия Железнякова
Редактировала: Елизавета Яковлева

В прошлый День благодарения я сидел во главе стола в окружении семьи. Традиционный праздничный пир: индейка, пюре, клюквенный соус, подливка и блюдо из батата с маршмеллоу, которое мы ласково прозвали «месиво».

Мои сыновья, одному 18, другому 20, набрали себе тарелки до краев. Моя мама наоборот, предпочитала маленькие порции, помогая себе бокальчиком вина. А я держал за руку свою любимую — она плакала, глядя на свою ровесницу, сидевшую с другого края стола. Та не могла есть сама, и ей помогала сиделка. 

Эта женщина — моя жена Бриджет. Ей 59 лет.

До того, как Альцгеймер уничтожил ее нейронные связи и вместе с ними всё, кем она была, День благодарения был ее любимым праздником. Но на 10-й год болезни моя жена перестала понимать, что это за день. Перестала узнавать нас. Сиделка постоянно напоминала Бриджет, почему ей нужно оставаться за столом. Тем же вечером мы впервые ужинали вместе: я, моя жена и моя возлюбленная.

До недавнего времени никто из нас и подумать не мог о подобном сценарии. Десять лет мы с Бриджет жили в счастливом браке и растили детей. Так было до тех пор, пока у нее не стали отказывать исполнительные функции мозга. Она не верила, что с ней происходит что-то серьезное. Еще бы: Бриджет было по плечу и мастерски организовать нашу свадьбу, и посчитать в Excel бюджеты таких музеев, как МоМА и Уитни. Но в какой-то момент проблемы стали слишком явными: Бриджет стала проезжать на красный, у нее сгорали кастрюли, она забывала отвозить детей в гости. Однажды, она забыла прийти на ужин в честь собственного пятидесятилетия.

Восемь лет назад врач сообщил нам чудовищную новость: у Бриджет ранняя стадия Альцгеймера. После этого я стал ухаживать за ней вместе с сиделками, продолжая при этом работать и воспитывать наших сыновей. Им тогда было 11 и 13 лет. 

Со временем Бриджет стал требоваться постоянный домашний уход. Ее поведение стало бурным, и мне пришлось перебраться из нашей спальни в отдельную комнату, где я мог бы спать и жить.

Как-то раз, когда мы уже знали диагноз, Бриджет коротко сказала мне: «Прошу, найди себе кого-нибудь другого».

Я не стал даже думать об этом. Жизнь без моей жены казалась мне невозможной. Но уже через шесть лет она не узнавала во мне собственного мужа. Мы никогда этого всерьез не обсуждали. Стало ясно, что не сможем уже никогда. 

Я скучал по Бриджет, и мне было одиноко. Но вместо того, чтобы погрузиться в мрачные мысли и думать: «Могу ли я быть в этой ситуации с кем-то еще», я убедил себя, что партнер мне не нужен. Да и какая женщина согласится на отношения с мужчиной, который не намерен разводиться и продолжает заботиться о жене?

Деб — женщина, которую я держал за руку в День благодарения — была замужем 25 лет, но развелась в 2018. Трое ее детей, младшему из которых 17, отмечали праздник с отцом в паре миль от нас — они с Деб чередуются каждый год. Мы познакомились с ней за 14 месяцев до этого, когда я поехал на серфинг в Монток — это был самый разгар урагана Фиона. Деб приехала на утренний пляж по совету нашего общего друга. Ему казалось, что нам обоим не хватает компании.

Волны в тот день были большими, а океан холодным. Я не сразу собрался с духом, чтобы войти в воду, но в конце концов натянул гидрокостюм и поймал лучшую волну за весь сезон. Но погрузиться в поиски нового партнера — этот страх казался непреодолимым. Я был уверен, что не справлюсь с чувством вины, которое бы меня обязательно охватило.

Во время нашей первой встречи я сказал Деб, что испытывал: «Меня устроит, если я больше никогда не женюсь и буду получать разное от разных людей».

– Угу, — ответила она с видимым сомнением.

О свиданиях речи не шло, и мы продолжали встречаться на серфинге, велопрогулках, в театре и кино. К тому моменту каждый из нас прошел в жизни через многое, но думали мы только о том, что может нам предложить чудесное настоящее. После третьего или четвертого не-свидания я сказал Деб: «Не за горами день, когда нам всегда будет хорошо». 

Пару месяцев спустя я стал спрашивать себя: «А чего я, собственно, жду?». Если по какой-либо причине у нас ничего не выйдет, я просто вернусь на старт. В то поле, где я женат, но в сущности одинок.

Одним пятничным вечером я внезапно поцеловал Деб, и после этого моя жизнь моментально преобразилась. Наши отношения помогли мне со столь многим сразу: я вновь обрел надежду, смог пережить потерю, поверил в чудо и вспомнил, каково это, когда чувства взаимны. Когда Деб впервые приготовила мне ужин, я чуть не рухнул со стула от признательности.

В Деб я нашел удивительно одаренного и понимающего партнера. Она не против, чтобы я проводил время с женой и детьми. Я продолжаю заботиться о Бриджет и не снимаю обручальное кольцо. Моя жизнь стала невообразимо счастливее. Оказывается, можно по-настоящему любить сразу двух людей и не испытывать угрызений совести. 

Мы с Деб не скрывали наших отношений от друзей и родственников. Конечно, не всегда было легко. Вместе с Деб жили двое ее детей, и до тех пор, пока не стало ясно, что наши отношения серьезны, они принимали меня с осторожностью. Их можно было понять. Меня самого дома ждали сын-старшеклассник и жена. Но со временем мы привыкли. 

Мои дети были благодарны за то, что в их жизни была женщина, которая понимает, почему в кровати общежития нужно иметь наматрасник. Когда Деб попала в серьезную аварию, мы с ее сыновьями пришли к ней палату. Мы с  мальчиками отмачивали шутки, чтобы поддержать Деб, а потом сели на пол в коридоре и стали есть бургеры. Родители Деб благословили нас, а моя теща и вовсе сказала: «Давно пора».

Я даже пытался объяснить Бриджет, что встретил кое-кого и что никогда не брошу о ней заботиться.

– Это хорошо, — ответила Бриджет. Но я не знаю, действительно ли она меня поняла.

В День благодарения, когда я держал Деб за руку, я подумал, что знаю, отчего она плачет. Только что мой старший сын обнял свою мать со словами: «Это я, Уильям».

Бриджет отреагировала не сразу. Но все же обняла сына в ответ. Неловко и после мучительно долгой паузы. Я видел такие сцены уже много раз и рассказывал о них Деб. Но она первые лично увидела, как у Бриджет не выходит ответить родному ребенку.  

В одну из наших первых совместных ночей Деб сказала, что сочувствует Бриджет. «Это так несправедливо, что для того, чтобы мы нашли друг друга, кому-то пришлось страдать». С тех пор они несколько раз виделись и вместе со мной ходили на мероприятия. Например, мы приняли участие в благотворительном пешеходном марафоне, целью которого было привлечь средства на борьбу с Альцгеймером. Втроем мы ходили на выпускную фотосессию в школе моего сына. Для Бриджет этот день стал еще одним витком ее состояния — присутствуя физически, она отсутствовала как личность. Деб, которую я бы назвал бесстрашной, прошла через эти испытания с благородством и изяществом.

Но я недооценил, каким потрясением может стать совместный праздничный ужин. После того, как мы доели и убрались, Деб подвезла меня до квартиры, в которой мы теперь живем вместе.

Она призналась, что чувствует себя захватчиком:

– Это ее праздник, ее дом, и я занимаю ее место, хотя она все еще здесь. Знаю, что мыслю иррационально, но кажется, что и она это чувствует. 

– Я в этом сомневаюсь. Пожалуйста, не вини себя. 

– Мне особенно тяжело из-за того, что это День благодарения. Этот праздник отмечают семьями.

– Теперь ты тоже часть моей семьи.

– Знаю, но я все равно чувствую себя ужасно.

Я перестал разубеждать Деб в чувствах и вместо этого сказал: «Думаю, было странно, если бы ты не испытывала этих чувств».
Потом мы почистили зубы и вместе легли спать.

– Я знаю, почему мы не можем жениться, — сказала Деб. — Такова наша действительность, и я ее принимаю. Но меня все равно грызут мысли, которых я не могу даже сформулировать. И я чувствую себя виноватой просто за то, что говорю об этом.

– Мы делаем друг для друга так много, что я будто бы женюсь на тебе каждый день, — ответил я.

Мы впервые отмечали День благодарения вместе, в доме, где жила моя семья. Как это у нас завелось, мы экспромтом приготовили блюда и накрыли на стол. Мы справились так легко, что обошлись почти без слов. А Деб даже взяла на себя задачу добыть у моей тещи рецепт «месива» — та не смогла присоединиться к нам из-за болезни мужа. («Твой отец умирает от рака», — пытался я рассказать Бриджет. Но безуспешно).

Мы с Деб исполняли тот же танец, что танцевали с той самой нашей прогулки по пляжу. «Прекрасное сейчас» — так можно его назвать. Этот танец — ежедневное напоминание о нашей преданности друг другу, в котором переплетаются боль, уют и радость. В тот вечер я не увидел ни единой причины, почему бы не отдаться этому танцу полностью. 

По материалам The New York Times Magazine
Автор:  Таунсенд Дэвис
Иллюстрация: Брайан Ри

Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Анастасия Железнякова

* Дисклеймер: в тексте упоминается запрещенная в России террористическая организация ИГИЛ.

* Приведен сокращенный вариант текста.

26 февраля 2007 года Смаил Чекич в ярости вылетел из Дворца мира, где находится Международный суд ООН, держа в руках только что вынесенное постановление. В тот день закрыли дело Боснии и Герцеговины против Сербии и Черногории, в рамках которого следовало определить, нарушила ли Сербия Конвенцию о геноциде во время боснийской войны, когда, по некоторым оценкам, около 100 тысяч гражданских было убито вооруженными формированиями боснийских сербов. Чекич, руководитель Института исследований преступлений против человечности и нарушений международного права при Сараевском университете, сам пострадав от боснийской войны, надеялся, что суд в Гааге назначит наказание за смерти его соотечественников и признает их жертвами геноцида. Однако судьи отказались применить этот термин к большинству случаев гибели боснийцев. Чекич и другие выжившие посчитали такое решение предательством: им казалось, что суд закрыл глаза на истинную причину насилия. В газетах написали, что Сербия оправдана по делу о геноциде; чтобы это отпраздновать, в сербском посольстве устроили официальное мероприятие. Стоя перед зданием Международного суда, верховного суда ООН, Чекич разорвал его постановление в клочья.

В тот день суд вынес решение, что за всю войну Сербия совершила геноцид лишь однажды. Во время резни в Сребренице в 1995 году боевики боснийских сербов увезли приблизительно восемь тысяч боснийских мусульман, мужчин и мальчиков, на заранее выбранные места и убили, а затем сбросили их трупы в общую могилу. Среди всех проявлений жестокости, применявшихся в адрес боснийцев в лагерях для военнопленных, были систематические пытки, изнасилования и избиения, а на территориях под сербским контролем происходила депортация по национальному признаку. И только эпизод в Сребренице, по мнению судей, достаточно четко подпадал под критерии геноцида. Лишь в этом случае обвиняемая сторона напрямую выказала dolus specialis, то есть особый умысел «уничтожить целиком или частично группу как таковую», который требуется для того, чтобы массовое убийство посчитали актом геноцида. Убийства в других частях Боснии рассматривались как военные преступления или преступления против человечности — не менее тяжелые по степени вины, — но в постановлении было сказано, что, если существовали иные вероятные причины массовых расправ, суд не смог наверняка определить их как геноцид. Судья из Иордании, Аун аль-Хусаун (позднее станет премьер-министром страны), выступил с мнением, которое шло вразрез с гаагским вердиктом. Он укорил своих коллег и указал на то, что узкая трактовка умысла, необходимого для совершения геноцида, не дает им разглядеть «сложность определения» этого термина.

Марко Миланович, который сейчас изучает международное право, работал в Международном суде в тот день в 2007 году. Он видел по телевизору, как Чекич в гневе разорвал решение суда. Миланович считает, что эта история стала переломным моментом, которого давно стоило ожидать. Значение слова геноцид в контексте морали и понимание этого термина в обществе полностью отмежевались от сравнительно узкого юридического определения. Польский адвокат Рафаэль Лемкин ввел термин «геноцид» в 1944 году, соединив греческое genos, означающее «раса или племя», с латинским cide — «убийство». Не принадлежа полностью ни к одному, ни к другому языку, термин постоянно оказывается использован то в юридическом, то в моральном поле.

В опубликованной в том же году книге «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе» Лемкин поясняет, что термин должен описывать «старую практику в ее современном проявлении». По мнению исследователя, геноцид включает в себя широкий спектр преступлений, совершаемых с намерением уничтожить национальную, религиозную, расовую или этническую группу. Лемкин был светским евреем и считал, что каждому народу присущ свой уникальный нрав. Он был убежден: акты геноцида представляют собой не просто физическое уничтожение людей, но и смерть их культуры. В представлении Лемкина термин описывал любую попытку стереть народ с лица земли. Сюда входили массовые убийства, а также действия, направленные на разрушение «основ жизни национальных групп»: уничтожение языка, традиций, памятников, произведений искусства, архивов, библиотек, университетов и религиозных мест». Лемкин надеялся, что, убедив страны признать за новым термином соответствующий состав преступления, удастся предотвратить геноцид в будущем. Юристу хотелось, чтобы его неологизм превратил то, что Уинстон Черчилль однажды назвал «преступлением без названия», в узнаваемое, очевидное и внушающее ужас деяние.

Однако к 9 декабря 1948 года, когда ООН одобрила Конвенцию о геноциде, внеся его в список преступлений по международному праву, от изначальной задумки Лемкина осталась лишь тень. Спустя годы острых дискуссий и дипломатических переговоров геноцид в Конвенции свели к пяти категориям действий: 

• убийство членов группы;
• причинение членам группы серьезного телесного и психического вреда; 
• внедрение мер, направленных на предотвращение рождения детей внутри группы; 
• насильственное перемещение детей из одной группы в другую; 
• намеренное создание для группы жизненных условий, рассчитанных на ее физическое уничтожение целиком или частично. 

Каждый из перечисленных актов считается геноцидом только в том случае, если был совершен с конкретным намерением уничтожить группу. Все государства, которые подписали Конвенцию, согласились предотвращать и преследовать по закону любые случаи таких преступлений.

Конвенция стала монументальным достижением, но по сути «пролежала на полке» 50 лет, прежде чем ее начали использовать в судебной практике, указывает исследователь международного права Лейла Садат. В результате документу до сих пор не хватает правоприменения. В наше время конфликты по всему миру — в секторе Газа, Украине, Мьянме — заставляют пересмотреть юридическое определение геноцида. Сегодня десятки государств прямо или косвенно вовлечены в одно из четырех дел о геноциде, находящихся на рассмотрении Международного суда ООН. Наиболее пристальное внимание вызывают два из них, относящиеся к войне в секторе Газа. Они же — одновременно наиболее противоречивые. В первом, инициированном Южной Африкой, Израиль обвиняется в нарушении Конвенции о геноциде вследствие неизбирательных нападений на палестинских гражданских лиц. Во втором деле, по заявлению Никарагуа, Германия обвиняется в причастности к геноциду, поскольку продолжает экспортировать оружие в Израиль.

Окончательные решения по этим искам будут вынесены лишь через несколько лет, но они уже изменили ход дискуссии о том, необходимо ли в 21 веке менять определение геноцида. На протяжении почти 80 лет он неизменно ассоциируется с Холокостом. Говоря «геноцид», мы вспоминаем об уничтожении еврейского народа и архитектуре этого смертоносного процесса: концентрационных лагерях и депортационных поездах, гетто и газовых камерах. Такая связь укрепляет моральную значимость слова «геноцид», но подрывает его юридическое применение. Холокост воспринимается и как кошмарный эталон, по которому следует мерить все современные зверства, и как невоспроизводимая катастрофа, с которой их никогда не сравнить. Конвенция о геноциде фактически закрепила это парадоксальное толкование Холокоста и создала на его основе планку для умысла геноцида, которой почти невозможно достичь. В результате международные суды редко признают совершенные в наше время массовые убийства геноцидом, а народы, добивающиеся официального признания своих страданий, испытывают горькое разочарование. Иски, поданные Южной Африкой и Никарагуа, призваны оспорить сложившееся положение дел, сделав Конвенцию инструментом для предотвращения геноцида и защиты от него, как того и желал Рафаэль Лемкин.

Когда ООН приняла Конвенцию о геноциде, Рафаэль не праздновал победу. Такое событие могло показаться триумфом после долгих лет неблагодарной работы, но Лемкин как будто пропал. Эбрахам Розенталь, репортер нью-йоркской газеты Times, нашел юриста в темном зале заседаний: тот плакал. Через несколько дней Лемкина госпитализировали с истощением: он мрачно окрестил свое состояние «геноцидитом». Эту историю иногда рассказывают, иллюстрируя чувства Лемкина после долгожданной победы; однако ее можно трактовать и как доказательство того, насколько сильно мир его тогда подвел.

В результате Холокоста Лемкин потерял по меньшей мере 49 членов своей семьи. Его самого едва миновала та же участь. Став свидетелем систематического и массового убийства европейских евреев, Лемкин укрепился в намерении разработать закон для защиты от геноцида, но его одержимость правовой проблематикой началась еще до Второй мировой войны. Маленьким мальчиком он застал еврейские погромы в Польше, и пережитое подстегнуло его интерес к изучению случаев массовых расправ. Позже он ознакомился с материалами о геноциде армян и задумался, почему легче наказать убийцу одного человека, нежели привлечь к ответственности государство за убийство миллионов. Бежав от нацистов, Лемкин позже выступал в залах Дворца правосудия в Нюрнберге, где безуспешно принуждал судей Антигитлеровской коалиции внести преступление геноцида в окончательный приговор.

Лемкин питал почти фанатичную веру в силу закона и его способность облегчить наиболее тяжелые из страданий человечества. Он знал, что многие считают его «вредителем», и он рискует потерять расположение общества к себе. Иногда эта непосильная ноша приводила его в изнеможение. «Бывали дни, когда он сидел, сгорбившись в столовой над чашкой кофе, едва способный удержать ее в руке из-за усталости и груза неудач», — писал Розенталь. Последние десять лет своей жизни Лемкин провел в поездках по дипломатическим столицам, живя в долг и увещевая делегатов ООН, которые в конце концов отклонили его пространную концепцию геноцида. СССР, опасаясь привлечения к ответственности за массовые убийства внутри страны, возражал против защиты политических групп в рамках Конвенции. Американцы беспокоились о формулировках, которые могли быть использованы, чтобы истолковать линчевание и законы о расовой сегрегации Джима Кроу как акт геноцида. Ведущие государства мира приняли в качестве компромисса узкое и непрозрачное определение. Кодифицировав геноцид, Конвенция парадоксальным образом усложнила задачу распознать и доказать его, усилив риторическую мощь концепции и оставив на усмотрение судов ее применение.

Вскоре после принятия Конвенции по дипломатическим каналам стали поступать обвинения в геноциде. В 1951 году Американский конгресс по гражданским правам представил в ООН документ под названием «Мы обвиняем в геноциде», в котором утверждалось, что США безусловно виновны в актах геноцида против афроамериканцев. Лемкин тогда написал письмо в газету «Таймс», где выразил решительное несогласие с логикой этих обвинений. Арабские страны заявляли, что массовые убийства в Алжире, совершенные французскими колонизаторами, — это случаи геноцида. Африканские страны настаивали, что политика апартеида в Южной Африке была равносильна геноциду чернокожего населения, а Португалия ответственна за геноцид в своих колониях. После того как Израиль в ходе Шестидневной войны 1967 года захватил и оккупировал сектор Газа и прочие территории, соседние государства всё чаще стали обвинять его в геноциде палестинского народа. Ни одно из этих обвинений не переросло в официальное разбирательство. В течение последующих десятилетий судебная практика по вопросам геноцида оставалась подчеркнуто сдержанной, в то время как философское и разговорное употребление этого слова накапливало моральную и политическую силу.

Лемкин умер в 1959 году в нищете и одиночестве, его похоронили на неприметном участке кладбища в Куинсе. Конвенция получила реальное судебное применение только в 1990-х годах, и даже тогда память о Холокосте оставалась сдерживающим фактором. В 1994 году ООН создала Международный уголовный трибунал по Руанде, по итогам разбирательств приговоривший руандийских чиновников к ответственности по обвинению в геноциде. До появления в 2003 году Международного уголовного суда (МУС) специальные трибуналы, учрежденные для судебного преследования конкретной группы виновных, были единственным средством, с помощью которого международные органы могли привлекать преступников к ответственности. «В трибунале по Руанде вопрос геноцида даже не ставился под сомнение, — отмечает юрист Уильям Шабас. — Всё было очевидно». Способ убийства, умышленное и систематическое истребление одной этнической группы другой, во многом напоминал акты геноцида в нацистской Германии.

После Руанды началась первая волна международных дел о геноциде, каждое из которых выявило недостатки Конвенции. Как и в случае Руанды, Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии рассматривал дела отдельных участников югославских войн. Не сумев классифицировать разнородные убийства, он прибегнул к строгому толкованию Конвенции о геноциде и постановил, что только в Сребренице геноцидальный умысел был единственным возможным мотивом убийств — такую трактовку позже использовал Международный уголовный суд при отдельном рассмотрении вопроса об ответственности Сербии. Решение по делу Боснии и Герцеговины против Сербии и Черногории стало одновременно и началом судебного процесса по геноциду, и его фактическим завершением, растянувшимся на много лет.

Строгое юридическое толкование термина привело к тому, что суды могут так никогда и не признать геноцидом многие из наиболее страшных злодеяний последних десятилетий. Сюда относятся, в частности, гибель около 300 тысяч человек в суданском регионе Дарфур, смерть более миллиона во время гражданской войны в Нигерии, массовая депортация и убийство иракским правительством приблизительно 100 тысяч курдов в конце 80-х годов, а также массовые убийства езидов, совершенные ИГИЛ в 2014 году. Будь Лемкин сегодня жив, он, скорее всего, назвал бы геноцидом попытки Китая бессрочно арестовывать, перевоспитывать, заключать в тюрьмы и пытать уйгуров, разрушать их мечети, конфисковывать книги и запрещать преподавание их языка в школах. Это в точности подходит под определение культурного и физического геноцида, который, как Лемкин надеялся, его конвенции удастся искоренить. Несмотря на то, что Китай подписал Конвенцию о геноциде, он, как США, Франция и Россия, не признает юрисдикцию Международного суда по правам человека, защищая себя тем самым от его постановлений.

Многие трагедии, публично, но не юридически признанные геноцидом, демонстрируют тем самым огромное влияние, которое оказало решение, вынесенное в 2007 году Международным судом по правам человека в деле Боснии против Сербии. Это единственный случай за 79-летнюю историю суда, когда было решено, что геноцид однозначно произошел, а также единственный случай, когда суд постановил, что государства не смогли предотвратить совершение этого преступления. Вердикт суда определил несколько важнейших элементов в законе о геноциде, включая то, что государства обязаны предотвращать геноцид даже за пределами своих границ и что на фоне более широкого круга преступлений против человечности могут иметь место единичные случаи геноцида.

В то же время поразительное по своей лаконичности постановление 2007 года укрепило статус геноцида как непостижимого и невообразимого преступления. Оно подчеркнуло тяжесть деяния, но одновременно установило столь высокую планку умысла, что привлечь государства к ответственности стало практически невозможно. Как результат, немыслимые зверства могли не подходить под требования Конвенции, если не сопровождались открытым заявлением о намерении уничтожить целый народ — таким, как, например, письменный план «окончательного решения», принятый нацистами на Ванзейской конференции в 1942 году. «Это был гвоздь в крышку гроба Конвенции о геноциде», — обобщает Садат свое мнение о решении по Боснии. На ее взгляд, постановление превратило документ из активного механизма предотвращения и наказания лиц, истреблявших целые народы, в мемориал Холокоста и неспособности мира его предотвратить. События в Сребренице и Руанде были признаны геноцидом отчасти потому, что по форме и процессу напоминали события Холокоста. Случаи, которые не вписывались в этот строгий протокол ужасов, не могли быть признаны геноцидом, несмотря на все разумные сомнения.

С точки зрения исследователей, реакция на убийство красными кхмерами примерно двух миллионов камбоджийцев служит показательным примером того, что Конвенция не сработала. Трибунал, рассматривавший эти преступления, пришел к выводу, что подавляющее большинство убийств юридически не квалифицируется как геноцид, поскольку речь идет в основном об интеллигенции и политических оппонентах, а не этнических или религиозных группах. За 16 лет до своего расформирования в 2022 году трибунал признал виновными в геноциде только двух человек, и эти приговоры касались лишь убийств представителей меньшинств. «Такое строгое толкование геноцида сводит на нет работу людей вроде Лемкина, которые боролись за принятие этого документа», — говорит Садат. Исследователь геноцида Алекс Хинтон считает, что «в конечном итоге, оставляя без наказания некоторые виды преступлений, Конвенция создает серьезную брешь в правовой архитектуре, призванной предотвращать массовые нарушения прав человека».

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Линда Кинстлер
Иллюстрация: Пабло Делькан

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Сергей Разумов

Если верить моей бабушке по отцовской линии, я всегда был восприимчив к духам. Она любит вспоминать, как я будил ее посреди ночи и, прерывисто дыша от тревоги, рассказывал, как мой дух покинул тело; как я парил над кроватью, касаясь носом потолка; как словно потерял зрение и ничего не видел. А когда возвращался обратно в тело, потирал руки, снова и снова ощупывал ноги, не веря, что я снова тут. На протяжении многих ночей я просыпался от столкновения с собственным телом, как будто падал с большой высоты. 

Меня преследовало то, о чем в семье предпочитали не распространяться — нависшая словно призраком тишина. Бабушка говорила в основном о Библии. Впоследствии христианство стало оплотом ее жизни: она искала в религии защиту и передала это стремление мне. Она избегала разговоров об истории нашей семьи, но чем сильнее отрицаешь призраков, тем агрессивнее они напоминают о себе. В случае нашей и тысяч других семей безмолвное, забытое прошлое по-прежнему преследует скованное жестокой войной настоящее — ведь в отсутствие мирного договора Корейская война всё еще считается незавершенной. 

Корейцы бережно хранят традиции поминовения памяти усопших и признания их заслуг в возникновении и развитии рода, их роли в наших жизнях — это обычай называется «чеса» и представляет собой родовой обряд оказания почестей предкам. Хоть «чеса» похожа на какую-то особую и редко совершаемую церемонию, практиковать ее можно и на ежедневной основе. Это признание того, что каждый день мы делим нашу реальность с призраками. Для полноценной жизни важно уважать нашу связь — а значит, и их самих. Наши здоровье и благополучие зависят от праздников, построенных на памяти, питающей как живых, так и мертвых. В противном случае мы рискуем прожить «голодную» жизнь — и не одну. Во время «чеса» мы накрываем изобильный стол, приглашаем предков разделить трапезу, наливаем им стакан макколли (алкогольный напиток из риса — прим. Newочём). Так они участвуют в обряде. Мы общаемся с ушедшими, проявляем уважение. Угостив предков, мы и сами можем приступить к трапезе. Впервые я совершил «чеса» в детстве, в доме лучшего друга, на поминках его бабушки. Маму искренне тронуло мое участие в обряде. 

Моя бабушка, однако, была в ярости. Она всегда твердила, что встреча с родными предстоит в Царстве Небесном. Поклонение предкам — грех, который ставит эту встречу под угрозу. Бабушка наказала мне никогда больше не участвовать в подобных обрядах. Как-никак, худшее, что может случиться с человеком — это невозможность встречи с близкими в посмертье, осознание того, что твои родные для тебя вне досягаемости, ведь ты обречен оказаться в аду. Вместо того, чтобы думать об истории семьи, мне сказали не цепляться за прошлое и идти вперед. Но тогда я представил семью, которую никогда бы не знал: голодных, беспокойных и потерянных духов. Как можно не думать о них? Я представил пустые столы, разрушенный забор, километрами простирающийся вдоль демилитаризованной зоны между Северной и Южной Кореей, который стремится разграничить каждый уголок Корейского полуострова. Как же умиротворить все эти души? 

До 2018 года бабушка ни разу не рассказывала мне о войне. И лишь когда обе страны заговорили о возможности достижения мира, она вспомнила, как война изуродовала полуостров в результате беспорядочной бомбежки со стороны США, сбросивших на него более полумиллиона тонн напалма и смешанных взрывоопасных боеприпасов, что повлекло за собой порядка четырех миллионов жертв (более половины — из числа мирного населения). В 1950 году, когда началась война, бабушке было девять лет. Она схватила сестер и бежала из дома, пока на деревню сыпались бомбы. Им с сестрами удалось выжить — в отличие от их двоюродной сестры: ударная волна снесла керамический кувшин, и тот упал прямо ей на голову. Я не знаю, как ее звали — бабушка никогда не упоминала имени. Но я думаю о родственниках, которых никогда не видел: родителях моих бабушек и дедушек, их родителях и так далее. Думаю о них и о том, что им пришлось пережить. 

Верите вы в призраков или нет, они так или иначе подводят нас к тому, что невозможно забыть. Пережитое ими стало основой и гарантией нашей жизни. Я не верю, что умершие ждут встречи с нами после нашей смерти — они уже здесь, с нами, ждут, когда мы их заметим. Понимание этой правды — того, что воспоминания и истории родных наполняют наш мир и продолжают влиять на наши жизни, даже если сами они давно ушли, — поможет залечить все страдания, которые они перенесли в этом мире. 

Благодаря чтению и письму — опыту, чем-то напоминавшему шок, испытанный мной в детстве, когда я покидал свое тело — мне удалось различить очертания призраков родных. Я прохожу сквозь порталы родовой памяти и вижу, как они ждут возможности поговорить через меня, даже если я должен отпустить их, чтобы потом вернуться. Традиция «чеса» научила меня не бояться призраков или смерти, ведь я всегда могу пригласить их в свою жизнь во время этого обряда. Возможно, все мы сможем, если проявим достаточно внимания, выделить для них место в своем сердце, найти способ вместе наслаждаться жизнью — и тогда жизнь будет продолжаться для нас всех. 

По материалам The New York Times
Автор: Джозеф Хан 

Переводила: Лина Пак 
Редактировала: Софья Фальковская 

В этом году мне исполнилось 30 лет. Это событие повлекло за собой ужасающее осознание того, как неумолимо движется время. Оно будит меня среди ночи: кошмары выныривают из глубин сна, словно киты, разрезающие поверхность воды. Амбиции и страхи отступают лишь после того, как я встаю, налив стакан воды, и подхожу к окну. Глядя в чернильно-черное небо и на ленту огней вдоль соседских домов, я нахожу в себе опору и снова ложусь в кровать. 

Неудивительно, что, когда парень моей подруги поведал мне о феномене «таймслипа», я тут же попалась на крючок. Так в городских байках говорится о людях, переживших внезапный перенос в прошлое или в будущее, гуляя в определенных местах. Охваченная любопытством и экзистенциальным кризисом, я загуглила термин. Мне открылось огромное сообщество верующих, работающее над созданием архива подобных временных скачков. Прихожане этой негласной церкви собрались в уголках интернета, доказывая на своем примере, как при подходящих условиях пыль одиночества, с годами оседающая по всему миру, может принять форму коллективной фантазии.

Поначалу я скептически отнеслась к расплывчатому языку, которым описывается и без того сомнительный опыт таймслипов: слишком часты туманные формулировки, при этом само описание увиденного в чужом времени изобилует деталями. Но меня зацепил заговорческий тон — эти истории словно рассказанная по секрету постыдная тайна. («Народ поднимет на смех», — пишет один из пользователей). Ожидание рассказчиками неодобрения подстегнуло мой интерес, и всё лето я возвращалась на форум взглянуть, что нового успели запостить. 

Вот классическая история, являющаяся, как и большинство из них, пересказом с чьих-то слов в блоге о паранормальных явлениях. Ливерпуль, 1996 год. Полицейский по имени Фрэнк шел вечером в книжный магазин «Диллонз», чтобы встретиться там с женой. Как вдруг мимо него, гудя клаксоном, пронесся фургончик, словно вылетевший из 50-х. Сбитый с толку Фрэнк взглянул на название книжного и увидел, что вывеска над входом в «Диллонз» сменилась на «Криппс». В витрине вместо свежих бестселлеров теперь красовались стенды с обувью и сумками, а прохожие были одеты по моде середины прошлого века. Все, кроме девушки в лаймовом топе. Когда Фрэнк последовал за ней в винтажный бутик, интерьер помещения изменился как по щелчку — здание вновь стало книжным магазином.

Наваждение, как в случае с дежавю, быстро рассеялось, и герой истории вернулся в настоящее. Автор публикации поработал на досуге детективом и выяснил, что в 50-е годы и правда существовал магазин под названием «Криппс». В комментариях под постом про Фрэнка пользователи делились собственными историями или тем, что услышали от знакомых. «Похожее приключилось в Лондоне с моим бывшим начальником, Глином Джексоном, — повествует форумчанин. — Я не сомневаюсь в словах Глина, ведь ему не хватило бы воображения даже состряпать рассказ на уровне первого класса». И тому подобное.

Я никогда не любила истории о беге времени. Меня злит, что никто не вернет мне часы, потраченные на просмотр фильма «Отрочество» Ричарда Линклейтера — почти трехчасовое действо, материал для которого снимали в течение 12 лет. Время в этом фильме — сила, довлеющая надо всем, и не в последнюю очередь над идеей о том, что поступки определяют историю нашей жизни. Фильм неприятно проницателен.

Несмотря на то, что истории о таймслипах порождены всеобъемлющим ужасом живых перед неумолимостью хода времени, они наполнены восторгом — светлые, забавные и нелогичные. Они легковесны и внезапны в той же мере, что и история о привидении, рассказанная не его «жертвой», а самим же обескураженным призраком. Одной из форумчанок в детстве случалось видеть в своей комнате женщину в синем халате: «У нее была длинная каштановая копна волос, но повернутого в другую сторону лица я разглядеть не могла. Я приняла эту женщину за свою мать». Прошли годы, и спальня перешла к дочке автора. «Как-то раз я поняла… — пишет женщина. — На мне тот самый синий халат». Отбросим в сторону сверхъестественный элемент — эта история как удар хлыстом уходящего времени.

Совершить таймслип — все равно что оговориться по Фрейду, выдать что-то значимое о себе самом. Эти истории — загадки, ответы на которые могут пролить свет на наши взаимоотношения со временем. В моем понимании, форум, где они собраны, позволяет, пусть и в сжатой форме, выплеснуть созданные оковами времени переживания: депрессивные мысли, кризис среднего возраста, страх перед недолговечностью человеческого тела. Что мучило мисс Смит, которая съехала в кювет после коктейльной вечеринки и увидела «группу пиктских воинов конца седьмого века», если не осознание своей ничтожности перед бескрайним океаном истории? Почему два академика, известные в сообществе таймслиперов тем, что написали книгу о встрече с Марией Антуанеттой в Версале, наткнулись на деревья безжизненные, «как материя гобелена»? Быть может, в тот момент они, как и последняя королева дореволюционной Франции, ощущали себя совершенно оторванными от современного мира?

Если отстраниться от вопроса веры в путешествия сквозь время, мы обнаружим, что такого рода форумы представляют собой попытку философского осмысления человеческой жизни как чего-то большего, чем физическое существование. Форумчане спорят о ценности субъективного и объективного, подвергают сомнению идею, что время — это однополосное шоссе к смерти. Авторы постов утверждают, что прошлое и будущее вплетены в настоящее, с тем чтобы приоткрывать нам мифическую сторону серых будней в те мгновения, когда мы, попадая в таймслип, подобно Фрэнку, соприкасаемся с вечностью. 

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Люси Элвен
Иллюстрация: Рикардо Томас

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировали: Валерия Зитева, Екатерина Кузнецова

Незадолго до смерти мой отец, всю жизнь проработавший врачом, заявил, что хотел бы написать книгу рецептов греческих блюд. Это была очень неожиданная новость. Большую часть жизни он провел в Англии и почти не интересовался кулинарией. Когда же спустя много лет отец наконец вернулся на свою родину, в Грецию, он загорелся этой идеей. Там он начал свои поиски: исследовал таверны и записывал рецепты. Однажды летом я гостил у отца, и мы пошли в ресторан на острове Парос. Там он обнаружил фаву, золотистое масляное пюре из гороха или фасоли. Отец тогда подумал, что ничего вкуснее еще не пробовал — такой рецепт заслуживает целую страницу в его книге. Я наблюдал, как он со всех сторон фотографирует блюдо: его рубашка мокрая от полуденного пота, ткань туго натянута на животе и фава на фоне белоснежной скатерти. 

Отец умер в 2005 году. Мне тогда как раз исполнился 21 год, и я продирался сквозь непонятный период между детством и взрослой жизнью. Подобно нашим с ним отношениям, его поваренная книга была лишь наброском того, чем могла бы стать: набор картинок и заметок, ныне утерянных, которые были для меня скорее воспоминаниями, чем набором инструкций. Пока я рос, отец должен был стать связующим звеном между мной и греческой культурой. Однако он оказался всего лишь незаинтересованным проводником. В детстве он не говорил со мной по-гречески (позже я это считал заведомой несправедливостью), почти не предлагал греческие блюда. Поэтому меня всегда удивлял этот запоздало проснувшийся интерес. 

Но что если поваренная книга была способом приобщиться к тем осколкам греческой культуры, которые отец знал и любил? У меня не осталось писем от него. И можно ли придумать лучший способ сохранить связь с отцом и рассказать детям о деде, которого они никогда не знали, чем попытаться воссоздать блюда, за рецептами которых он так лихорадочно охотился? Из всех его рецептов мне больше всего нравится традиционное греческое блюдо ревифья ме спанаки (Ρεβύθια με σπανάκι), то есть нут со шпинатом. Вефа Алексиаду, автор книг о традиционной греческой кухне, описала ревифья ме спанаки как «обманчиво простое, незамысловатое и незабываемое». 

Если верить поварам, приготовление ревифья ме спанаки занимает около двенадцати часов: нут надо сначала замочить, а потом еще около часа тушить. Эта еда, приготовленная на медленном огне, хороша и как основное блюдо, и как гарнир. Зимой она согревает, а летом ее можно подавать охлажденной. Говоря простым языком, это блюдо универсально. Для приготовления ревифья ме спанаки (как, впрочем, для приготовления любых бобовых) требуется мало ингредиентов: оливковое масло, нут, шпинат, белый лук, томатная паста и свежий мелко нарезанный укроп — привычная составляющая греческой кухни. На профессиональных фотографиях ревифья ме спанаки видно каждую горошинку нута и каждый листик шпината. Однако мой опыт показывает, что всё превращается в месиво из маленьких вкусных комочков. 

Позже я осознал, что процесс приготовления ревифья ме спанаки помог мне воссоздать в памяти образ отца, оживил обстановку и атмосферу тех лет. Набор ингредиентов по мере готовности блюда превращался в видения: отец и два его брата – вот они в Афинах, перебирают от беспокойства четки; бабушка сидит за кухонным столом, покрытым куском линолеума вместо скатерти; жужжание закрывающихся после полудня жалюзи и теплый сонный полумрак; булькающий красный соус. Я думаю, всё дело в укропе. Именно укроп, отсутствующий в других привычных нам блюдах, переносит меня в места из прошлого и собирает воедино размытые за 17 лет воспоминания.

Моему сыну недавно исполнилось шесть лет, и он начал часто спрашивать о деде. Однажды он задал неожиданный вопрос: «А он был толстый?» «Как видишь, он не был худым», — я обнаружил, что старые фотографии могут удовлетворить некоторые его запросы. Но не все. Тут-то на помощь приходила готовка. Теперь же, когда сын спрашивает, каким был мой отец, что ему нравилось, что я о нем помню, я знаю, что показать. «Смотри», —  скажу я и поставлю перед ним тарелку нута со шпинатом. Хотя сын поначалу был скептически настроен по отношению к странным комочкам, сейчас мы наслаждаемся этой совместной трапезой. Он может по-прежнему интересоваться дедом, однако теперь я могу давать более четкие ответы. Каждый раз, когда мы едим нут со шпинатом, частичка нашего общего наследия передается от меня к сыну, как если бы мой отец был всё еще с нами. 

Если бы мой сын решил вдруг узнать, почему его дед начал работать над поваренной книгой, я бы не нашел, что ответить. Временами мне кажется, что так он надеялся восстановить связи со всем тем, что оставил, когда был вынужден переехать в Британию в подростковом возрасте. Как будто рецепты могли приблизить его к местам и людям, почти забытым или почти забывшим его. Вероятно, ему казалось, что тем самым он может познать себя. Я думаю, что это была попытка возродить в памяти прошлое и в результате возродиться самому. 

Может быть, отец ранее не проявлял интереса к своему наследию, потому что боялся признаться в том, что его мучает тоска, многолетняя ностальгия? Размышляя об этом, я особенно остро почувствовал сожаление о его временном изгнании, обо всем том, от чего отец вынужден был отказаться — от возможности жить на родине. Что остается делать мне? Не так уж много. Однако теперь я с необычайной силой чувствую, что обязан узнать отца лучше и передать память о нем следующим поколениям. 

По материалам The New York Times
Автор: Алекс Мошакис
Иллюстрация: Карлотта Фраер

Переводили: Анастасия Боброва
Редактировали: Юлия Мухтасимова

Я начала записывать сны зимой, когда приходилось долго сидеть дома. На страницах дневника я выражала переживания о новой работе, хорошо ли с ней справляюсь, размышляла об отношениях с отцом и о том, как стать лучше. Мысли были тусклые и вялые, и мне это надоело. Листая дневник, я заметила, что невольно закончила две записи почти одним и тем же предложением. Во внешнем мире перемен у меня не предвиделось. Каждый день я работала в одной и той же квартире, в которой жила со времен переезда в Нью-Йорк. И постоянно возвращалась к одним и тем же переживаниям: как стать более творческой, трудолюбивой и меньше завидовать чужому успеху. Эти мысли шли по кругу — в них никогда не было ничего нового. 

Во сне я начала испытывать гораздо более яркие ощущения, чем наяву. Однажды мне приснилось, что чердак дома, в котором я провела детство, превратился в съемочную площадку, залитую розовым светом, с единственными «актерами» — мной и мамой. Мы ходили по магазинам в поисках рождественских подарков, пока не включился свет, и режиссер не сказал, что сцена снята. Когда я проснулась, мне стало тоскливо, я вспомнила о подарках из сна и почувствовала себя чужой в собственном доме. Я расстроилась от того, что мои воспоминания о сне так быстро растаяли. Там было сокрыто нечто важное, ключ в мое подсознание. А я каждое утро теряла его в легком тумане.

Раньше я думала, что беспокоиться о снах — значит быть эгоистичным и потакать своим желаниям. Заставлять других слушать рассказы о них — значит навязываться. Идти еще дальше и анализировать сны — странно и как-то слишком по-фрейдистски. Я и до сих пор задаюсь вопросом, не следует ли мне по утрам заняться чем-нибудь более полезным, например, послушать выпуск новостей или почитать статью об изменениях климата. Иногда я действительно начинаю день с этого, но гораздо чаще тороплюсь записать строки по типу: «приснилось, что я плаваю в огромном бассейне, полном акул, рыб и других морских обитателей», «приснилось, что отправилась на экскурсию по своей юности» или «приснилось, что пыталась добраться до дома на роликах, но только на одном коньке были колеса». 

С помощью записи снов я смогла выявить закономерности. Два раза за одну неделю мне снилась дверь: в одном сне я притаилась за ней, прячась от одноклассника из старшей школы, пытающегося войти. Он изо всех сил старался разглядеть меня в маленькое стеклянное окошко. Спустя несколько дней мне приснилось, что я нахожусь в доме со стеклянной дверью, которую заперла, чтобы моя бывшая начальница не смогла зайти. Когда она поняла, что  не может попасть внутрь, то расстроилась и пошла прочь. Но вдруг ситуация кардинально изменилась. Я оказалась по ту сторону двери, а моя начальница заперлась и не давала мне зайти. 

Мысли об этих снах не покидали меня. Следующие несколько дней я постоянно думала о том, как я изменилась со времен, когда училась в средней школе и когда работала с той начальницей; как мы можем неосознанно разорвать отношения, и каково это — стоять за закрытыми дверями. Сейчас я понимаю: вероятно, эти сны напоминали о прошлых версиях меня, от которых, как мне верилось, я напрочь избавилась. 

Всё это не стало открытием, но у меня появилось представление о себе, и мой мир незаметно изменился. Теперь, увидев человека во сне, я уже внимательнее слежу за его поведением при встрече в реальном мире. Недавно мне приснилось, что моя подруга Молли, сидя на лужайке в районе, где я провела детство, читает мое эссе и комментирует его. Когда я осмотрелась по сторонам, то поняла, что все дома — это декоративные фасады. Когда я увижу Молли, то обращу внимание на те ее качества, которые заставили мое подсознание воспринимать подругу как наставницу, напоминающую о доме и трудностях, связанных с ним. 

Во снах даже те тревоги, которые я уже разложила по полочкам, принимают какой-то загадочный облик. Страх перед растущим списком дел или приближающимся дедлайном может проявиться во сне в виде густого тумана, через который я еду с опаской, или песчаного пляжа с крокодилами, по которому мне надо пройти. Писательский блок отражается во сне в сцене, в которой мы с редактором определяем ритм стихотворения. Пересказывание этих видений не избавляет меня от страхов и не решает проблемы, которые их вызвали. У меня даже не появляется чувства контроля — это было бы иллюзией. Но благодаря записям я могу заново прочувствовать события снов. 

Возможность прожить волшебство вновь — это и есть цель ведения дневника снов. Не открытия, а наполняющая жизнью привычка мыслить. Сны — неиссякаемый источник пищи для размышлений. Записывая сны, вы можете пересматривать их. А пересматривая сны, вы получаете шанс осмыслить их по-новому. Не важно, «правильно» ли я трактую свои сны. Когда я думаю о них, то встречаюсь с другой версией себя: творческой и открытой, способной превратить обыденность в нечто яркое и таинственное. Очень приятно искать скрытый смысл во снах и иногда будто бы находить его. Но больше всего удовольствия мне приносит осознание того, что есть части меня, с которыми я еще не познакомилась. Ощущение, будто я нашла дверь в новую комнату в квартире, где жила много лет. (Даешь больше дверей!)

По материалам The New York Times
Автор: Мари Солис

Переводила: Екатерина Бобровская
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Один палеонтолог как-то сказал мне, что на городских тротуарах хранится целая коллекция «снимков» прошлого. И что если мы внимательно посмотрим под ноги, то найдем свидетельства всевозможных перемещений: следы скачущих по дороге птиц, рисунок обувной подошвы или узор беспокойных листьев, которые сорвались с дерева в нужный момент и утонули в жидком бетоне. Мы увидим легкие зигзагообразные отпечатки маленьких лапок: вправо, влево, поворот — неизведанные пути насыщенной жизни грызунов. 

Эти отметины слишком свежи, чтобы заинтересовать ученых. Однако, не считая возраста, это настоящие окаменелости. Они могут образовываться по-разному. Некоторые ископаемые — результат погребения животного в осадочной породе. Вода просачивается в грунт и смешивается с минералами. Полученная смесь проникает в кости животного и оседает там, образуя камень. Другие окаменелости представляют собой слепки. Так, например, когда раковина растворяется, получается своеобразная форма. Со временем она заполняется осадком и затвердевает. Впрочем, не все ископаемые представляют собой застывшие остатки организмов. Некоторые из них запечатлевают движение. Наши тротуары испещрены зарождающимися окаменелостями, летописью мимолетных связей.

Во время пандемии наблюдение за природой помогало мне лучше чувствовать время и не замыкаться в себе. Из окна своей бруклинской квартиры я фотографировала амбровое дерево и фиксировала его изменения. Оно то накидывало густую хлорофилловую занавесь, то роняло на землю нетронутым узором плоды. Той первой одинокой весной большую часть времени я бродила по кладбищу. А когда зацвела магнолия и окрасила всё розовым, я стояла под ее цветным навесом до тех пор, пока ветер не усыпал мои плечи лепестками.

К счастью, моей жизни ничего не угрожало, я лишь была напугана и одинока. Я не попала в больницу, и мне не пришлось выбирать между безопасностью и деньгами, однако время всё равно казалось зыбким. Я чувствовала себя запертой в собственном сознании — в туманном, дрожащем и абсолютно безынтересном пространстве. К началу 2022 года я буквально замуровалась в квартире своего парня в районе Морнингсайд-Хайтс. По утрам в выходные мы совершали вылазки по окрестностям, где каждый старался заметить что-то новое: будь то удивительный гриб или бледные брюшки голубей, которые сыпались градом с фасадов, а затем взмывали ввысь. Тогда я и зациклилась на тротуарных окаменелостях. Поиски ископаемых приносили облегчение. Они словно приглашали присесть, коснуться следа непрекращающейся суеты и раствориться в осознании собственной связи с прошлым и будущим.

Окаменелости почти такого же цвета, как и окружающий их бетон, поэтому лучше всего на них смотреть, когда свет падает под определенным углом. Незаметное в полдень ископаемое может обнаружить себя на рассвете или в сумерках. Именно поэтому вторая прогулка всегда приходилась на час, когда меркнет свет. Вечера открывали мне крошечные раздвоенные следы — место стычки пернатых. И многое другое: отпечатки собачьих лап, три четверти туфельки. Хотя ихнологи, изучающие окаменелости, сбрасывают со счетов листья деревьев, их останки восхищали меня не меньше. Особенно те, что раньше были кроной лондонского платана, а также веерообразные листья гинкго. Я садилась на колени напротив пустующей тележки с закусками и не вставала до тех пор, пока бетонный холод не начинал покалывать ноги. Снимала перчатку и проводила рукой по острым диагональным прожилкам листа, его зубчатым краям.

При работе с окаменелостями ученым важно понять, каким образом те оказались на своем месте. Животное было выброшено на берег, смыто волной или его преследовали хищники? Когда я стала замечать эти следы, то представляла себя палеонтологом современного города. Необыкновенное скопление отпечатков птичьих лапок заставляло меня задуматься, не просыпал ли здесь кто-то семечки или, возможно, уронил рогалик. Как давно и что именно здесь произошло? Если упавший лист не подходил ни к одному из ближайших деревьев, я задавалась вопросом, был ли это чужак, принесенный из другого квартала порывами ветра. Или это признак экологического выселения — замены одного вида растения другим? А, может, на его месте расположился тротуар. С одной стороны, окаменелости приковывали внимание к чему-то осязаемому, материальному. Однако в то же время заставляли взглянуть на улицы как на коллаж прошлого и настоящего, задуматься о том, что все живые организмы в каком-то смысле архитекторы. Каждый оставляет свой след, знаем мы об этом или нет.

Безусловно, существуют и более значимые свидетельства прошлого. К примеру, мамонты, чьи кости время от времени находят на фермерских полях: их бивни изогнуты, точно вонзенные в землю серпы. Или следы динозавров, которые до сих пор испещряют берега и русла некоторых доисторических рек и морей. Эти ископаемые удивительные, зрелищные и очевидные. Я готова стоять в очередях, чтобы восторженно поглазеть на них. Однако было волнующе соприкоснуться с недавним, едва различимым прошлым — доказательством того, что и до нас кипела жизнь. Тротуарные окаменелости казались чем-то более личным, словно ворох писем, спрятанных под половицей.

Только они, по правде, не редкость. Во время укладки тротуара птиц и других животных не волнует стремление людей сохранить поверхность дорожек в первозданном виде. Листья подчиняются воле ветра. К счастью для всех нас, подобные ископаемые легко найти. Когда я слонялась по худшим уголкам своего сознания, тротуарные окаменелости помогали мне оттуда выбраться. В отличие от многих других ископаемых, которые представляют собой застывший момент смерти животного и место, где оно покоилось до тех пор, пока люди его не обнаружили, отметины на тротуарах зачастую позволяют взглянуть на движение жизни. Птицы куда-то летели. Собаки, надеюсь, продолжали вилять хвостами, радуясь обилию палок и запахов. Солнце садилось, а я устало плелась домой. Окаменелости — эти крошечные случайности, эти любопытные шероховатости — напоминали о маленькой части насыщенной жизни.

По материалам The New York Times
Автор: Джессика Ли Хестер

Переводила: Анастасия Боброва
Редактировали: Валерия Зитева, Елизавета Яковлева