Зависимость журналистики от фрилансеров плохо повлияла на медиаиндустрию — не говоря уже о том, что испытали авторы вроде меня.

В 2009 году, когда рецессия была в самом своем параноидальном разгаре, я воплотил в жизнь один из бытовавших в обществе стереотипов о «ребенке-бумеранге» — вернулся жить в подвал дома своих родителей. Я вырос с определенными привилегиями — семья адвокатов, частные школы, никаких долгов за колледж, — поэтому для меня этот поступок был лишь слегка унизительной необходимостью, продиктованной непростым временем. Если не учитывать того, что подвал иногда затапливало после редких для Лос-Анджелеса ливней, там было весьма неплохо. На покрытом линолеумом полу были сложены артефакты из моих подростковых лет и стопки книг, которые я заказывал на eBay, накурившись среди ночи. У меня было несколько подработок — я преподавал иврит в школе и писал для контент-ферм, а параллельно искал работу и сочинял отзывы на книги — это был своеобразный вход в журналистику для молодых писателей. По выходным я пил с более обеспеченными друзьями и ночевал в их квартирах. Мне казалось, что впереди меня ждет светлое будущее.  

Однажды утром я получил что-то вроде рабочего предложения от редактора литературного журнала, для которого писал. Это было — и до сих пор остается — единственным разом, когда мне предложили работу  в журналистике на полный день. Точный перечень обязанностей мне был неизвестен, но среди прочего там были анализ ранних выпусков журнала за несколько месяцев и написание своего рода досье для одного из бывших редакторов — собирателя фольклора и вообще чудака. На тот момент я уже три года как закончил колледж. У меня не было предпринимательской жилки, я ужасно боялся, что экономика скатится до еще более примитивного состояния, и обожал интеллектуальные задачи. Я написал ответное письмо, в котором с радостью принял приглашение. 

Я провел несколько дней — а затем и недель — в томительном ожидании ответа. Как трус, я спорил с родителями о том, стоит ли позвонить в офис этого крошечного литературного журнала и попробовать поговорить с редактором. Это казалось мне тогда самой важной вещью на свете. Наконец, я набрался смелости, позвонил и переговорил с шеф-редактором. Тот сказал мне, что редактор в тот момент путешествовал по югу Калифорнии, как раз недалеко от того места, где я жил. Я написал ему еще раз, предложил встретиться, сказал, что могу к нему приехать — словом, все что угодно. Ради этой работы я готов был переселиться на другой конец страны. Но он не ответил на мои письма.

Сейчас тот редактор стал знаменитым журналистом-расследователем. Для меня работы в журналистике так и не нашлось, и иногда мне кажется, что я по-прежнему в том подвале. 

Журналистика пронизана риторикой приемлемости и личных заслуг; как отрасль она находится в абсолютном упадке. Количество журналистов за последние 15 лет сократилось вдвое — это больше, чем число потерявших свою работу шахтеров. Постоянно боясь неодобрения технологических корпораций, издания закрываются из-за неустойчивости рынка или под гнетом исков от клиентов Чарльза Хардера (известный американский адвокат, который специализируется на СМИ — прим. Newочём). Для меня и моих ровесников деньги остаются чем-то ускользающим, тем, что мы иногда встречаем, но никак не можем удержать в руках в достаточном количестве. У меня есть временные подработки, но, начиная с 2007 года, я не проводил в офисе больше двух месяцев подряд.

(Большая часть моего заработка за 2012 год — выигрыш $38 000 в Jeopardy! (телевизионное шоу, аналогичное российской «Своей игре» — прим. Newочём). Тогда я укрепился в подозрении, что заработок очень часто зависит от случая. Босс отличается от ведущего телеигры только объемом щедрот, которые может себе позволить.).

Экономика свободного заработка — искусственная структура, созданная для того, чтобы обойти трудовое законодательство и переложить риски и затраты на самих работников.

Одна из проблем медиа, которая влияет и на охват аудитории, — это их зацикленность на себе, хроническая склонность к философствованию (это мое эссе — не исключение). Тем не менее, такие обвинения обычно выдвигают для профилактики, чтобы предупредить настоящую критику в адрес индустрии. Журналисты могут с таким пиететом писать о чужих страданиях, но скрываются под защитой цинизма, оправдывая собственное материальное положение.

Они сплетничают и жалуются на коллег и начальство, а иногда даже создают профсоюзы (для их профессии уже это вдохновляющий тренд). Однако многим приходится проглатывать унижения, которые не должен испытывать никто. И без сравнительной характеристики страданий ясно, что у журналистов на сдельной оплате такая же непостоянная работа, как и у других свободных работников, и они тоже должны иметь свои права. Снижение квалификации и упрощение задач (известна тенденция вместо репортерской работы составлять чуть подогретые выжимки вирусных публикаций из социальных сетей) отражает тренды экономики в целом. Оттуда же и огромный разрыв в заработке высших и низших звеньев индустрии. 

По правде говоря, фриланс-журналистика как профессия — уже почти анахронизм. Учитывая, сколь смехотворно низкие ставки сейчас предлагают соискателям, мало кто может позволить себе заниматься только фрилансом. Есть несколько счастливчиков, которые сочиняют фичеры для New York Times Magazine и GQ со ставкой $2 за слово, а потом полуизвиняющимся тоном рассказывают о своем успехе в подкасте Longform, который поставляет романтичные сказки о литературных муках массе наивных слушателей.

Тем не менее, для большинства из нас фриланс-журналистика — это оплачиваемое хобби, которое существует в дополнение к основному источнику дохода. Идеально, если такие журналисты относятся к своей работе как восторженные любители. Они могут надеяться на профессиональный успех или признание, но у них всегда есть запасной план, а лучше три. Вряд ли их возьмут на постоянную журналистскую работу, но на пятый-шестой год работы они смогут называть себя «редакционными консультантами» или «контент-стратегами», понимая, что любая возможность заработать лежит в сфере производства корпоративных материалов.

Стоит задуматься о том, к чему такие перемены приводят журналистику. Истории остаются нерассказанными, а расследования — так и не проведенными, потому что больше денег принесет смена за стойкой бара, а гонорара за статью не хватит и на билет на поезд. 

Сложно профессионально развиваться и учиться, когда редакторы беспокоятся только о количестве просмотров и показателях производительности и оторваны от своих сотрудников. Экономика свободного заработка — искусственная структура, созданная для того, чтобы обойти трудовое законодательство и переложить риски и затраты на самих работников. Она обслуживает причуды капиталистов, которые, судя по недавней волне поглощений, затронувшей частные издания, спешно выжимают из медиа последнюю прибыль, чтобы затем выбросить истерзанный труп новостной индустрии на обочину. 

У простых работников поводов для радости немного. Cоюз фриланс-журналистов, созданный при поддержке международной организации «Индустриальные рабочие мира», провел пару эмоциональных встреч в Квинсе. После его заседаний о прогрессе или устойчивости говорить не приходится, а у фрилансеров не появляется поводов считать себя кем-то больше, чем просто составителями типовых материалов по инфоповодам, которых вскоре заменит бот или приложение TikTok.

Тех, кто все же решится сделать шаг в никуда, ждут разочарования — частые, мелкие и почти всегда отупляюще банальные. Гонорары будут падать от задания к заданию. Вы никогда не будете знать, когда вам заплатят — и заплатят ли вообще (если кто-то из крохотной Instagram-редакции The Village Voice это читает — вы все еще должны мне $600). Появится и агент, который пообещает вам гонорары как у Малкольма Глэдвелла (канадский журналист, автор The New Yorker — прим. Newочём), а потом исчезнет, как только вы заговорите о контракте.

Если кто-то из крохотной Instagram-редакции The Village Voice это читает — вы все еще должны мне $600.

В начале этого года, после десяти лет моей так называемой карьеры, я получил письмо от редактора издательства. Они решали, брать ли в работу книгу о дополненной реальности, и спрашивали моего мнения, поскольку я написал книгу о соцсетях и писал для журналов о технологиях. За чтение книги и ответ на их вопросы мне предлагали $45 или три книги в мягкой обложке, напечатанные издательством. Я отказался, сказав, что это слишком мало. Редактор ответила в извинительном тоне. «Боюсь, это наша базовая ставка, — написала она. — Но мне разрешили поднять ее для вас до $75».

Правда, иногда среди дерьма попадаются трюфели. В 2012 году я написал статью о самопродвижении в Twitter, и она хорошо разошлась. Сайт, для которого я писал, предложил мне вести колонку, но закрыл ее после того, как я сдал первый материал. После этой же публикации издательство HarperCollins предложило мне написать книгу о цифровой культуре и жизни в онлайне (эфемерная известность в виртуальном мире почему-то считается показателем того, что книга будет пользоваться спросом у читателя после того, как преодолеет годы написания и публикации). Когда же я закончил книгу, мой редактор нашел работу получше, а агент ушел из профессии и переехал в Индиану.

Издатель приписал ко мне PR-специалиста и директора по маркетингу; последний пропустил наш первый телефонный разговор и практически никак себя не проявлял и далее. В задачи рекламного же агента входило мягко мне во всем отказывать, поскольку издательство не хотело тратиться на продвижение моей книги. В результате она собрала хорошие отзывы и плохо продавалась. Несколько следующих лет я писал роман, но получил отказ от нескольких агентов, которым его предложил, и работал над книгой, которую никто не купил. 

Это горькие воспоминания журналиста-неудачника и все менее подвижного миллениала — того, кто верил, что какая-нибудь умственная работа для него всегда найдется, а к тяжелому труду и таланту приложится соответствующая зарплата. Каждое поколение получает свою кару. Наша скрывается в том бескрайнем поле разочарования, которое ждет нас после частного образования, бесплатных стажировок и других атрибутов экономики престижа.

За чертой вы узнаете, что писательский талант и ум ничего не значат, если у вас нет нужных связей, способности льстить власть имущим или отца, который раньше занимался тем же самым. Те, кто владеют этими качествами, преуспевают, а остальные знакомятся со значением термина «прекариат» и раздумывают, не присоединиться ли им к социал-демократам.

Если я направляю злость не на себя в одном из слабых приступов самокритики, то начинаю презирать все места, где получал свое частное образование: оно начинает казаться мне символом высокомерия в мире, где все ресурсы распределены так неравномерно. Меня злит, что сотни тысяч долларов ушли на мое обучение, эти деньги кажутся мне невозвратными тратами (сам этот термин — продукт неолиберального, «все-имеет-свою-цену» мышления). Оглядываясь на эти десять лет, я вижу жизнь, потраченную на глупую погоню за жизнью интеллектуала. Пока мои друзья становились дизайнерами, консультантами и специалистами по маркетингу, я мечтал стать литературным критиком. Сейчас это кажется столь же нелепым, как объявить, что я хотел продавать печатные машинки.

Раз уж я жалуюсь здесь на свою псевдозанятость, нельзя забывать The New Republic — журнал, для которого я пишу больше семи лет. При мне сменилось несколько владельцев, но я так и не получил предложения о работе. Мои отношения с редакторами журнала такие же, как и в других изданиях: уважительные и дружелюбные, с относительно стабильными заказами, за которые платят от $250 до $500, иногда чуть больше (за это эссе мне заплатят $1000 — весьма щедро в такие сложные времена). Работа хорошая, но ее недостаточно, а оплата не так хороша, чтобы хватало на аренду квартиры.

Оглядываясь на эти десять лет, я вижу лишь глупую погоню за жизнью интеллектуала.

Мне нравятся мои коллеги, я хожу на редакционные вечеринки время от времени и благодарен, что мои предложения по темам иногда принимают. Я им тоже вроде бы нравлюсь, меня считают надежным источником контента. Дальше этого наши отношения почти не заходят. Возможно, в этом виноват я сам, но, скорее, так в принципе устроена работа редакций с обширной сетью фрилансеров — они стабильно поставляют контент, однако нет нужды предлагать им какие-либо атрибуты трудоустроенности. Сетью фрилансеров нужно руководить, и при этом издатели и редакторы выступают с позиции относительной силы, раздавая заказы своим друзьям, и при этом клятвенно заверяют, что они бедны, а бюджет ограничен.

Наверное, я должен быть благодарен. Материалы, в которых указано мое имя, уже сами по себе награда. Я должен осознавать, как мне повезло, что раз в год меня печатает The New York Times. Я рад, — а в моменты, когда самобичевание отступает, даже горд, — что написал книгу. C точки зрения SEO-оптимизации, я сейчас — самая удачная версия Джейкоба Сильвермана. Но я хотел бы нормально зарабатывать себе на жизнь.Я устал от $20 000 в год. Мне надоело слышать, как редакторы требуют от меня тему и ничего не предлагают сами. Я думаю, что показал себя как автор, достойный нормальной оплаты, и все же меня терзают сомнения: вдруг моя финансовая несостоятельность — признак профнепригодности? Я с завистью смотрю, как мои ровесники идут вверх по карьерной лестнице и их статьи выходят первыми в номере, пока я коплю долги по кредитке. 

При этом я признаю, что пишу все это из инфантильного кокона, созданного моими привилегиями. У меня нет трастового фонда, но, если бы мне не помогали родители и не одалживали друзья, а моя девушка не работала бы в социальной службе со стабильным, но «низким-для-Нью-Йорка» доходом, мои материальные условия были бы совсем другими. Возможно, я быстрее поумнел бы, если отчаяние по поводу финансов заставило бы меня пойти на Уолл-стрит или поступить на юридический факультет. То есть если бы меня куда-то из этого взяли. Продажи оказались сложнее, чем я себе представлял. 

Может быть, я бы все еще работал в книжном магазине, где провел пару лет после того, как деньги за книгу закончились. Я зарабатывал $10 в час, продавая туристам книги о Нью-Йорке. Однажды ко мне зашла журналистка New York Times, моя ровесница, чьи статьи я очень ценил. Она искала путеводитель по Калифорнии.

Я отправлял резюме на эту же вакансию, но мне так никто и не ответил. После того, как вышла моя книга, эта же журналистка звонила мне, чтобы взять комментарий на тему технологий, но в лицо меня не знала. Я постеснялся сказать, что мы уже общались, когда дела у меня шли получше.

Недавно я разговаривал со знакомой из небольшого журнала. Мы дружили, но были  также и коллегами, что значило следующее: меня злила ее трудоустроенность, и при этом несколько лет я поддерживал дружбу, а подруга подкидывала мне варианты работы, ни один из которых так ни во что и не вылился. Я сказал ей, что в очередной раз ищу работу, любую работу. Я больше не цеплялся бездумно за святую журналистику и готов был рассмотреть и другие варианты. На самом деле, после того, как я столько лет критиковал технологии, именно в этой области для меня могла найтись работа.

«Я отправил резюме в WeWork, должность связана с контентом», — сказал я ей.

«Не ходи в WeWork», — ответила она безапелляционно. 

«Мне нужна работа, нужен доход».

На это она ничего не ответила.

По материалам The New Republic
Автор: Джейкоб Сильверман

Переводила: Екатерина Кузнецова
Редактировал: Сергей Разумов

Новая книга приоткрывает завесу тайны над работой ученых, которые помогли установить взаимопонимание между религиями.

В 1698 году выдающийся востоковед и богослов Людовико Мараччи опубликовал первый исторически точный перевод Корана на латынь, а вместе с ним и опровержение священной книги мусульман. Он надеялся, что это станет подспорьем в «борьбе с исламом». Со времен Реформации 16 века религиозные конфликты улаживались не только мечом, но и не менее мощным оружием — филологией, источником точных переводов священных книг и прочих древних текстов. Филология обладала такой силой, что новые переводы и толкования Библии отчасти повлекли за собой раскол католической церкви. Мараччи надеялся, что его скрупулезная работа подскажет христианским священникам, что противопоставить священному слову пророка Мухаммеда.

Однако перевод Мараччи не возымел желаемого эффекта. Об этом рассказывает книга «Арабские письмена. Ислам и европейское просвещение» (The Republic of Arabic Letters: Islam and the European Enlightenment) Александра Бевилаккуа — превосходная работа об истоках современной исламской науки на Западе и ее центральной роли в Просвещении. Критики Библии и набирающие популярность ученые-исламисты от Парижа и Лейдена до Оксфорда использовали перевод Мараччи не для опровержения Корана, а для подробного его изучения и понимания. Его работа положила начало еще большему количеству переводов и исторических трудов, что в конечном итоге привело к созданию великих школ и исламских культурных центров в Европе 18 века.

Именно выдающаяся книга Бевилаккуа впервые пролила свет на эту историю. В 17 и 18 веках Монтескьё, Вольтер и Гиббон изучали и критиковали ислам наряду с христианством, что запустило новый виток изучения ислама в Европе. Идея о равноценности религий и возможности их сравнивать дала толчок развитию религиозной толерантности, которая зародилась в исследователях религии 17 века и обрела ясную форму в трудах Вольтера, Уильяма Пенна, а также Бенджамина Франклина. Последний, в частности, считал, что мусульманские богословы должны иметь возможность проповедовать свою религию гражданам Филадельфии.

В книге показано, что при всем новаторстве мысли и уважительном отношении к исламу великим философам не доставало мастерства ученых, чтобы положить начало полноценному изучению ислама в Европе. Вместо них этим занималась разношерстная кучка ученых, которая вступила в неравный бой за признание исламоведения отдельной научной дисциплиной. Сейчас очевидно, что это вряд ли могло привести к взаимопониманию между религиями. Исследования подобного рода всегда находились под угрозой гонений, и заниматься ими было не всегда безопасно, хотя Бевилаккуа и утверждает обратное.

Центральное место в истории, поведанной Бевилаккуа, занимают два товарища: Антуан Галлан, ученый-востоковед, антиквар, археолог и переводчик «Книги тысячи и одной ночи» и Бартелеми Д’Эрбело, придворный ученый. Они взялись за непростое дело: объяснить европейцам 17 века суть ислама. Галлан родился в 1646 году в простой семье, выучился свободно говорить на арабском, персидском и турецком языках, и в 1670-х годах по приказу министра Жан-Батиста Кольбера был прикомандирован к посольству Франции в Стамбуле с целью поиска редких восточных рукописей для королевской коллекции. Однако Кольбер намеревался не только создать обширное собрание трудов восточных ученых, но и раздобыть вооружение, в котором нуждалась французская корона в ходе жестокого конфликта с протестантами и постоянных стычек с папством касательно налогов и сфер влияния.

В Стамбуле Галлан посвятил все свое время и силы поиску литературы, которая могла бы не только оправдать религиозные конфликты Людовика XIV, но и утолить его собственную жажду к знаниям. Он невероятно любил свое дело и увлеченно рассказывал, что город наполнен книгами «в невероятном количестве, в том числе из Египта, Сирии, Аравии и Месопотамии, а также из Персии, где некогда наступала турецкая армия». Ему удалось собрать целую коллекцию шедевров, которые в дальнейшем стали частью собрания восточных манускриптов королевской библиотеки.

В 1670 году Д’Эрбело присоединился к коллективу придворных ученых, которых курировал Кольбер. В своем знаменитом труде «Ориентализм» Эдвард Саид утверждал, что работа Д’Эрбело в самых «нелицеприятных» выражениях «подтвердила» точку зрения, что ислам для Запада неполноценен. Однако научный подвиг Д’Эрбело был не так прямолинеен. Он работал над созданием энциклопедии, которая покрывала бы все темы, так или иначе связанные с исламом: от пророка Мухаммеда и самых известных правителей Персии до того, что он называл «универсальным словарем, содержащим все знания о народах Востока». «Там говорится о принцах: одни поражают великолепием и роскошью, — писал Галлан о книге, — другие же — неприкрытым тщеславием и низменной жадностью».

Д’Эрбело, свободно говоривший на арабском, персидском и турецком языках, включил в нее полные переводы стихов, сказок и мифов. Он описал все исторические хроники, науки, искусства, литературные традиции, мифологии, магические ритуалы и поэтические направления, характерные для стран Востока, а также рассказы великих военачальников. Основываясь в своей работе на таких произведениях как «Антология исламской литературы» литературоведа Ибн Хатиба аль-Касима, а также трудах османского ученого 17 века Катиба Челеби, Д’Эрбело попытался сделать ислам доступным для понимания европейцев. Вместо того, чтобы критиковать ислам, как это делал Мараччи, Д’Эрбело балансировал на тонкой грани между прихотями его деспотичных покровителей и желанием создать самую серьезную европейскую энциклопедию, посвященную исламскому миру.

Д’Эрбело умер в 1695 году, а Галлан продолжил работу над «Библитотекой Востока». Он опубликовал книгу в 1697 году с посвящением Людовику XIV, в котором говорится, что книга прославит короля и продемонстрирует, что Франция может превзойти «самые могущественные нации Азии». Ученые восхищались книгой, содержание которой было совершенно уникально и которой удалось поведать Европе о доселе неизвестном исламском мире.

Д’Эрбело излагал свои знания о нем уважительно и систематично, чего нельзя сказать о философах эпохи Просвещения. Выступая за смешанную форму правления, сравнительный подход к изучению культуры и политические свободы, Монтескьё ошибочно полагал, что книга восхваляет «восточный деспотизм», а потому отнесся к ней с презрением. Игнорируя большую часть фактов из книги, к примеру, строгое соблюдение Сулейманом конституционных законов, Монтескьё характеризовал исламских правителей как жестоких деспотов, слепо и рабски подчиняющихся религии.

Вполне вероятно, что Монтескьё считал восхваление восточных правителей способом защитить или оправдать деспотичный режим Людовика XIV. Бевилаккуа лишь вскользь упоминает стоящие за работой Д’Эрбело и Галлана мотивы. Между тем оба ученых понимали, что способствуют государственным репрессиям: оба получили приказ найти религиозные оправдания для массовых преследований и насильственной высылки французских протестантов при Людовике XIV. Они знали и то, что Кольбер разрушил карьеру ученых, которых считали недостаточно преданными королю. Поэтому они озаботились тем, чтобы «Библиотека Востока» отвечала текущему политическому курсу и всячески прославляла Людовика. Возможно, это стало причиной, по которой Д’Эрбело так увлеченно романтизировал дела великих правителей и поэтов.

Ученые приняли сознательное решение не противоречить религиозной нетерпимости режима. В отличие от Галлана и Д’Эрбело многие другие прекратили свою деятельность или бежали в более свободную Голландию, но сотрудничать с государством не стали. В 1685 году Людовик отозвал Нантский эдикт, который позволял протестантам мирно жить во Франции. Он потребовал, чтобы в соответствии с принципом «Один король —- одна вера» протестанты отреклись от своих взглядов или покинули Францию. Чтобы заставить протестантов сделать выбор, Людовик расквартировал в протестантских домах недисциплинированные войска, позволив им насиловать, грабить, пытать, а в некоторых случаях даже убивать. Обширная религиозная чистка дала нужные результаты. Из Франции бежали более 200 000 протестантов, а по некоторым оценкам и куда больше.

Д’Эрбело и Галлан, конечно же, знали о зверствах, которые фактически оправдывали в своих работах. Галлан жил в доме интенданта Николя-Жозефа Фуко, одного из жесточайших исполнителей приказа Людовика, который днем неистовствовал против протестантов, а ночью был покровителем образования, изучения Востока и археологии. По просьбе Кольбера Фуко разграбил архивы монастырей и запугал их хранителей. Вместе с тем он восстановил великую Академию наук, искусств и письма в Кане и приобрел одну из крупных книжных коллекций того времени, в том числе многие восточные труды, найденные Галланом. Д’Эрбело и Галлан восхищались «беспристрастной» и «антисектантской» наукой, и в то же время были причастны к волне насилия 1680-х годов и служили интересам ее организаторов.

Бевилаккуа в красках описывает, как Вольтер позже защитит работу Д’Эрбело от нападок Монтескьё. Даже английский историк Эдуард Гиббон, известный своим презрением к исламу, признал научную ценность «Библиотеки Востока». Основные работы сторонников сравнительного изучения религий и, в частности, чрезвычайно успешный набор гравюр «Религиозные церемонии и обычаи народов мира» (1723-1743) Бернара Пикара и Жана-Фредерика Бернара, с гордостью ссылаются на труды Д’Эрбело. Таким образом, к концу 18 века изучение Востока уже стало крупной сферой научного интереса. Неаполитанский университет «Л’Ориентале», первое в Европе учебное заведение, где преподавали восточные языки, знаменитое старинной библиотекой в 60 000 томов, по-прежнему занимает те же здания, что и почти триста лет назад.

Несмотря на активную студенческую жизнь, университет кажется достаточно безразличным и отстраненным по отношению к грандиозным конфликтам, которые были вызваны взаимным невежеством Запада и Востока. Вплоть до настоящего времени работа Бевилаккуа является единственной в своем роде, поскольку ни один ученый, бравшийся рассказать историю изучения исламской культуры в Европе, не обладал его лингвистическими и культурологическими познаниями. Бевилаккуа был абсолютно уникален, как и культура, которую он описывал. Несмотря на отважные усилия великих ученых-исламистов 17 и 18 веков, большая часть их трудов не увенчалась успехом. Это лишь доказывает, что борьба за дело просвещения никогда не перестает быть актуальной, особенно во времена нетерпимости и деспотизма.

Оригинал: The New Republic.
Автор: Джейкоб Солл.

Переводила: Вера Баскова.
Редактировали: Александр Иванков и Илья Силаев.
Озвучил: Валентин Тарасов.