Когда Владимир Набоков редактировал текст автобиографии «Память, говори», он заметил, что пребывает в странном состоянии. Сначала он написал эту книгу на английском языке. Она была опубликована в 1951 году. Спустя несколько лет нью-йоркское издательство попросило его перевести произведение на русский язык, чтобы книгу могли читать в том числе и русскоязычные эмигранты. Когда Набоков начал писать на русском, использование родного языка вызвало волну воспоминаний из детства, которыми он затем дополнил последнюю англоязычную редакцию книги, вышедшую в 1966 году. 

Как писал позднее сам Набоков: «Изложить на английском русскоязычную адаптацию того, что изначально было пересказом русских воспоминаний на английском языке, было ужасно сложной задачей. Но меня грела мысль о том, что еще ни один человек в мире не переживал столь глубинной, словно превращение гусеницы в бабочку, трансформации».

За последнее десятилетие интерес психологов к подобным явлениям сильно возрос. Помимо влияния на качество наших воспоминаний, переход с одного языка на другой способствует улучшению навыка принимать решения и анализировать морально-этические дилеммы. Разговаривая на иностранном языке, вы даже можете стать более рациональными, открытыми и готовыми справляться с неопределенностью. Данный феномен известен как «эффект иностранного языка», и его преимущества могут вдохновить вас выучить несколько иностранных слов, чтобы развить свое мышление.

Эффект иностранного языка не стоит путать с понятием лингвистического детерминизма, которое подразумевает, что лексика и особенности грамматики влияют на восприятие мира его носителем. Например, восприятие оттенков зависит от того, какими словами обозначаются цвета, а восприятие времени — от вариаций грамматического времени, используемых в языке.

Вы, возможно, знакомы с этим явлением благодаря фильму Прибытие, в котором язык инопланетян удивительным образом формировал их представление о мире. Имеет ли подобное явление место в реальной жизни — вопрос открытый. Эффект иностранного языка не зависит от конкретных особенностей языка, на котором разговаривает человек. Речь скорее идет о самом опыте перехода с одного языка на другой. Как мое мышление может измениться из-за того, что я переключаюсь с английского, который знаю с пеленок, на, допустим, итальянский, который я так старательно учил, уже будучи взрослым?

Влияние на разрешение моральных вопросов: «задача с вагонеткой»

У профессора Боаза Кейсара из Университета Чикаго, который первым занялся исследованием данного вопроса, помимо научного, был еще и личный интерес. Он вырос в Израиле и уже более 30 лет живет в США. Но Боаз до сих пор считает иврит более приспособленным для выражения эмоционального восприятия, чем английский. Однажды, возвращаясь домой с работы, он задумался, может ли это влиять на моральные рассуждения, которые зачастую порождаются нашими чувствами, а не логическим мышлением.

Допустим, вы стоите на пешеходном мосту и видите, что прибывающий поезд сейчас насмерть переедет пять человек, находящихся на путях. Единственный способ спасти людей — столкнуть с моста на рельсы перед поездом толстого человека. В результате он погибнет, но это спасет жизни пяти человек. В одной из версий мыслительного эксперимента, известного как «задача с вагонеткой», такое решение принято называть «утилитарным выбором». Многие испытывают настолько сильное отторжение от одной мысли самостоятельно столкнуть человека, обрекая его на смерть, что предпочитают не совершать никаких действий, даже при условии, что в таком случае погибнет больше людей.

В начале исследования команда профессора Кейсара попросила участников эксперимента, которые знали испанский, решить данную задачу на любом из двух языков: родном или испанском. Как и предполагал ученый, участники, которые решали эту задачу на испанском, чаще делали «утилитарный выбор», чем те, кто рассуждал на английском (родном языке). Но разница была настолько большой, что профессор Кейсар не спешил с публикацией эксперимента. «Я просто не верил полученным результатам», — признался он.

В то же время Кейсар обратил внимание на распространенное когнитивное искажение — неприятие потерь. Ранее уже было доказано экспериментально, что люди не готовы рисковать даже небольшим количеством денег ради того, чтобы получить больше, в том числе и когда условия складываются в их пользу. Если, например, вы предложите людям выбрать: выиграть 2,5 фунта (причем вероятность составляет 50%) или гарантированно забрать 1 фунт, большинство выберет второй вариант. В моменте такое решение может казаться более выгодным, но в долгосрочной перспективе, если вы будете постоянно делать подобный выбор, ваши шансы получить прибыль значительно снижаются.

Неприятие потерь — серьезная проблема для инвесторов. Профессор Кейсар обнаружил, что гарантированную сумму выбирают реже, когда условия представлены на иностранном языке. «Люди ненавидят саму вероятность упустить что-то», — объяснил он. В ходе последующих экспериментов было установлено, что общение на неродном языке также сокращает влияние рамочного эффекта (склонность верить информации в зависимости от формы ее подачи) и эффекта понесенных расходов (неготовность бросить заведомо провальное занятие из-за объема потраченных усилий).

Одно из самых любопытных исследований посвящено «слепой зоне предубеждения», иначе говоря, уверенности человека в том, что другие люди ошибаются чаще. Как пояснил Михал Биялек, доцент Вроцлавского университета: «Мы склонны считать, что другие люди глупые, а мы — нет». Как и профессор Кейсар, он обнаружил, что общение на иностранном языке минимизирует такой самоуверенный образ мышления.

С момента, как профессор Кейсар опубликовал свою первую работу об эффекте иностранного языка, прошло уже 11 лет. За это время многие психологические явления были опровергнуты, но не эффект иностранного языка. По словам Симоне Сульпицио, доцента Миланского университета Бикокка в Италии, этот эффект надежен и имеет практическое применение. Не так давно Сульпицио провел мета-анализ, изучив имеющиеся на сегодняшний день данные. Но и он, и Биялек считают, что нужно провести еще много исследований относительно механизмов, лежащих в основе данного эффекта.

Игры памяти

Психологи также начали изучать влияние эффекта иностранного языка на другие аспекты нашей психики. Например, память. Набоков тоже любил о ней размышлять. Наши воспоминания создаются из вербальных нарративов: определенные слова вызывают определенные ассоциации, связанные с тем или иным событием. Поэтому воспоминания о детстве могут казаться менее яркими, если вспоминать их на неродном языке. Для тех, кто пишет мемуары на иностранном языке, это может стать недостатком. С другой стороны, этот метод может помочь людям пережить болезненные события. Те, кто вспоминал детскую травму на иностранном языке, испытывали меньше эмоциональных переживаний, чем те, кто рассказывал о событии на родном.

В последнем исследовании профессора Кейсара под руководством его аспирантки Ли Грант было выявлено, что эффект иностранного языка может препятствовать созданию ложных воспоминаний. В одном из экспериментов участникам раздали список связанных между собой слов: «сон», «дремота», «кровать» и «отдых». Когда позже их попросили перечислить слова по памяти, многие ошибочно называли слово «спать», которого не было в списке. Это стандартный способ проверки склонности людей к формированию ложных воспоминаний. Но при выполнении аналогичного задания на иностранном языке этот показатель был значительно ниже.

В последующем эксперименте команда исследователей показала участникам два эпизода с ограблениями из фильмов «Розовая пантера» и «Мужские разборки», а затем включила им аудиозаписи пересказа тех же кадров, но с небольшими ложными деталями. Таким образом пытаясь ввести в заблуждение и проверить, насколько люди склонны выдавать дезинформацию за собственное воспоминание. И снова участники, которые слушали аудиопересказ на иностранном языке, запомнили эпизод с меньшим количеством сюжетных ошибок.

Профессор Кейсар советует людям более тщательно и обдуманно размышлять при использовании иностранного языка: «Вы должны быть уверены, что то, что вы говорите, и то, как вы понимаете это, правильно». Такое же внимание стоит уделять и своей памяти, сомневаясь в точности воспоминаний, а не просто пересказывая первое, что приходит в голову.

Эффект иностранного языка может даже влиять на качества личности человека. Сильвия Пурпури из Университета Тренто (Италия) изучала «толерантность к неопределенности», которая связана с восприятием неопределенности и готовностью попадать в незнакомые ситуации. От этого зависит наше поведение в постоянно меняющейся рабочей среде. «Люди с высоким уровнем толерантности к неопределенности проявляют большую гибкость и адаптивность, что позволяет им комфортнее ощущать себя на работе и в целом влияет на показатель эффективности», — объясняет Пурпури. Повышая у людей уровень открытости к новым идеям, толерантность к неопределенности может улучшить их творческий подход к решению проблем. Пурпури и ее коллеги обнаружили, что люди, владеющие и английским, и итальянским языками, демонстрируют более высокий уровень толерантности, когда им приходится использовать второй язык.

В современном глобализированном мире многие регулярно используют в повседневной жизни два или более языка, однако они могут совершенно не осознавать, как это влияет на их мышление. Как считает профессор Кейсар: «Людям следует знать, что если они предпочитают использовать один язык вместо другого, то в долгосрочной перспективе это влияет на качество процесса и результата их деятельности».

Нам предстоит провести еще много исследований, чтобы выяснить, на что еще влияет эффект иностранного языка и есть ли у него недостатки. Но в определенных случаях он может стать полезным инструментом для изменения мышления, позволяя нам быть немного более критичными, объективными и гибкими. Например, вы можете специально перейти на второй язык при изучении инвестиционных бумаг, чтобы более рационально оценить риски. Или, пережив сложную психологическую ситуацию, можете обнаружить, что ваши страхи и тревоги уменьшаются, когда вы рассказываете о случившемся на неродном языке. А если вы изучаете новый спорный закон из области защиты окружающей среды, попробуйте прочитать о нем в иностранной газете: согласно исследованию, это позволит вам более непредвзято отнестись к фактам и не поддаться первому впечатлению.

Для тех, кто уже владеет иностранным языком, это может стать приятным бонусом за старания. Для тех, кто еще не говорит на чужом языке, описанные преимущества могут быть дополнительным стимулом, чтобы достать школьный учебник французского, записаться на занятия по испанскому или скачать Duolingo. Возможно, никому из нас не посчастливится пережить опыт Набокова, но мышление каждого немного меняется, когда мы погружаемся в другую культуру и учимся выражать свои мысли и чувства на чужом языке.

По материалам The Guardian
Автор: Дэвид Робсон

Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Они ехали ночью. Вроде несколько часов, но сложно сказать точно. Йонасу завязали глаза, и успокоительное, которое ему дали, вгоняло в сон. Он не знал, где находится, но, когда машина остановилась, уловил в воздухе запах соли. Йонас услышал, как Али, второй пассажир, опустил окно и закурил. Водитель сидел без движения, тяжело дыша. Несколько минут стояла тишина. Затем Йонас услышал звук оповещения. Кому-то на телефон пришло сообщение.

Дверь около Йонаса распахнулась, и двое мужчин завели его в здание. Они сняли повязку с глаз и провели молодого человека по длинному коридору, а потом спустились по лестнице в подвал. Йонас зашел внутрь и увидел, как мужчина в голубом медицинском халате говорит с Али — посредником, который привез Йонаса в это место. Второй мужчина, решил Йонас, вероятно, врач, он будет делать операцию. Не успел Йонас задать вопросы, как его отвели в соседнюю комнату, сказали переодеться в халат и ждать, когда ассистент сделает анестезию.

Пока Йонас ждал, он думал о родителях в Эритрее, младшем брате, которому предстояла служба в армии, сестре, которую ожидала жизнь в прислуживании другим. Он надеялся, что его жертва им поможет. Пришел ассистент. Руку оцарапала игла, флуоресцентные лампы погасли, и всё поглотила чернота.

Йонас предпринял три попытки добраться до Европы, дважды из Ливии и один раз из Египта. Но каждый раз его задерживали и заставляли выплачивать огромные суммы — в размере между $3000 и $7000 — за освобождение. Нищий и по уши в долгах, Йонас брал займы у ростовщиков в Каире. На него наседали кредиторы, угрожавшие получить свои деньги силой, если потребуется. Но больше всего Йонаса заботила отправка денег его семье в Эритрею. Запутавшись в нескончаемых долгах, он решил продать свою единственную ценность: почку.

Покупка и продажа органов запрещена во всем мире, за исключением Ирана. Тем не менее, по оценкам, примерно 10% органов для трансплантации поступают нелегальным путем. Правда, о большинстве таких случаев не сообщается правоохранительным органам, поэтому настоящая статистика, вероятно, намного выше.

Страны вроде Пакистана, Египта, Бангладеш, Индии, Турции, Филиппин и Китая считаются центрами торговли органами, но продажа органов — бизнес международный. В Глобальном отчете о торговле людьми, выпущенном в 2018 году подразделением ООН по наркотикам и преступности, указано более 700 сделок по продаже органов, большая часть из которых состоялась на Ближнем Востоке и севере Африки. В докладе Интерпола за 2021 год утверждается, что торговля органами вызывает особую обеспокоенность в Северной и Западной Африке, где «бедные сообщества и перемещенное население подвергаются риску эксплуатации».

По данным Глобальной обсерватории по донорству и трансплантации (GODT), ежегодно удовлетворяется лишь 10% мирового спроса на пересадку органов. Повышенный спрос на трансплантацию почек усугубляется, в частности, нехваткой доноров-добровольцев и ограниченным доступом к услугам трансплантации. Это привело к увеличению зависимости от преступных сетей, которые получают органы от людей, оказавшихся в трудном положении.

На черном рынке можно найти такие органы, как почки, роговицы глаза и доли печени. Рост спроса на почки отчасти обусловлен распространением болезней достатка — диабета, гипертонии, ожирения — и связанным с ними увеличением количества случаев почечной недостаточности. По данным благотворительной организации Kidney Care, с приходом пандемии в Великобритании резко увеличился список ожидания на пересадку почки. В связи с этим всё больше людей едут за границу, чтобы сделать операцию по пересадке. Во многих странах, продвигающих трансплантологический туризм, почки для пересадки получают из тел бедняков и тех, кто оказался лишенным гражданских прав.

Я юрист и с 2014 года занимаюсь исследованием мировой торговли органами. За последние 10 лет я поговорил с 43 людьми из Судана, Южного Судана и Эритреи, которые продали почку из-за финансовой нужды. Как правило, они становились мишенью преступных группировок из-за своего неопределенного статуса, поскольку являются просителями убежища, беженцами или нелегальными мигрантами. Большинству из них не выплатили обещанной суммы. Некоторым не заплатили ничего. Дважды совершившие незаконные действия, как нелегальные мигранты и продавцы органов, они не могли торговаться или требовать гарантий получения оговоренной суммы. Из-за своего неопределенного правового статуса они также менее склонны сообщать властям о преступлениях в свой адрес.

В отсутствие законных путей миграции многие продавали свои почки после того, как их арестовывали, задерживали и в некоторых случаях депортировали обратно в страны, где их жизнь находилась под угрозой. Большинство старались держаться подальше от лагерей беженцев, называя их «тюрьмами» и «лагерями смерти», в которых люди гибнут. Управление ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) их разочаровало. Лучше рискнуть пересечь Сахару, сказал мне Йонас, чем жить под постоянным наблюдением, в плену, зависеть от неработающей системы. Многие, как и Йонас, потратили все силы на то, чтобы добраться до Европы и попросить убежища. Попав в категорию нелегалов и оказавшись на задворках общества, они стали мишенью для различных видов эксплуатации.

Незаконные сети, которые обеспечивают рынки органов товаром, зависят от тесного сотрудничества с врачами. Преступники-посредники участвуют в переговорах о вознаграждении и оформлении официальных бумаг, выдаваемых за информированное согласие на добровольное донорство. Эти посредники, которые связывают пациентов с бедными «донорами», не имеющими правовой защиты, также устанавливают долгосрочные партнерские отношения с медработниками. Если бы не хирурги, зарабатывающие на незаконных трансплантациях, торговля органами прекратила бы свое существование.

В марте 2023 года в Великобритании состоялся первый судебный процесс по делу о торговле органами. Нигерийский политик, его жена и их посредник были признаны виновными в сговоре с целью доставки мужчины в Великобританию из Лагоса, чтобы получить его почку для пересадки. После того, как приговор был вынесен, судья сказал: «Перевозка людей через международные границы для дальнейшего извлечения их органов — это форма рабства. Человек и его части тела рассматриваются как товар, который можно купить и продать. Это торговля, которая наживается на бедности людей, их страданиях и отчаянии». К сожалению, по мере того как войны и глобальное потепление вынуждают всё больше людей покидать свои дома, нет недостатка в отчаявшихся, на которых можно поживиться.

Йонаса призвали на военную службу в Эритрее, когда ему было 14 лет. Его отправили на обучение в Центр оборонной подготовки Сава, огромный военный комплекс на западе Эритреи, печально известный суровой дисциплиной, физическими наказаниями и принудительным трудом. «Со мной был брат, — вспоминает Йонас. — Они пытались промыть нам мозги. Не хотели, чтобы у людей были политические идеи, мысли. Мне пришлось оттуда бежать».

Однажды ночью в сентябре 2012 года Йонас выбрался на свободу. Его семья заплатила контрабандисту, чтобы парня вывезли в Судан. На дальнем конце лагеря Йонаса ждал грузовик. Чтобы добраться до него, юноша должен был проползти под проволочными ограждениями и по острым камням, избегая света прожекторов. Он знал, что если его поймают, то расстреляют.

В старом военном городке недалеко от границы Йонас пересел в другой грузовик, направлявшийся в суданскую столицу, Хартум. В Омдурмане, городе-побратиме Хартума на противоположном берегу Нила, Йонаса познакомили с контрабандистом, который, как ему сказали, сможет переправить его через Средиземное море.

Путешествие было дорогим и опасным, но Йонасу казалось, что терять нечего. Родные отдали все средства, чтобы помочь ему выбраться из Савы, и он был полон решимости добраться до Европы и вернуть им деньги. Йонас слышал истории о том, как мигрантов похищают, но надеялся на благополучный исход и хорошую репутацию контрабандиста.

Проделав долгий и трудный путь через Сахару, Судан и Ливию, Йонас добрался до побережья Средиземного моря, недалеко от Триполи, как и было оговорено. В апреле 2018 года его посадили в небольшую лодку вместе с еще примерно сотней мигрантов. Они были из разных частей Африки — Эритреи, Сомали, Судана, Южного Судана, Чада и Нигерии. Одному из пассажиров, никогда прежде не выходившему в море, поручили управлять лодкой. Примерно через час двигатель заглох.

Мужчины, женщины и дети сидели беспомощные, обезвоженные и усталые, пока лодка качалась на волнах. Прошло шесть часов, прежде чем ливийская береговая охрана перехватила судно и доставила людей обратно на африканский материк для проверки. Им сообщили, что они будут задержаны за попытку нелегального въезда в Европу. По словам Йонаса, после того как двигатель заглох, пассажиры были готовы к худшему. «Когда прибплыла береговая охрана, — замечает Йонас, — некоторые из нас пожалели, что остались в живых, ведь мы знали, что нас ждет».

Ливийские центры содержания мигрантов, частично финансируемые ЕС, пользуются дурной славой. Задержанные подвергаются пыткам, издевательствам, физическому насилию, сексуальной эксплуатации и принудительному труду, при этом они не имеют официальной регистрации, не проходят через юридический процесс и им отказывают в доступе к адвокатам или каким-либо судебным органам. Во время содержания под стражей Йонас ни разу не разговаривал с представителями УВКБ ООН или Международной организации по миграции (МОМ). «Думаю, кто-то приходил, — рассуждает Йонас, — но они не задержались».

За неимением юридической процедуры единственным способом избежать суровых условий в центрах временного содержания остается взятка. «Когда охранники получают деньги, они бросают вас в пустыне. Дальше надо сделать всё возможное, чтобы не арестовали опять», — говорит Йонас.

Он оставил часть денег у друзей в Египте на случай непредвиденных обстоятельств. Его родственники, живущие в Швеции, Нидерландах и Великобритании, собрали средства, чтобы помочь юноше освободиться из заключения в Ливии. «Деньги перевели на счет в ливийском банке через Western Union», — рассказывает Йонас. По его словам, он заплатил охранникам в тюрьме около $7000. После освобождения Йонас отправился в Каир.

К тому времени, как Йонасу удалось с помощью взятки выйти на свободу, у него закончились средства, которые он получил от друзей и родственников. Оказавшись в Каире, Йонас занял у кредиторов 30 000 египетских фунтов (около 60 000 рублей) — как он считал, это была временная мера, чтобы покрыть расходы на еду и жилье, пока ищет работу.

Прошло два месяца. Так и не найдя стабильного заработка, Йонас был не в состоянии выплачивать долги. Он знал, что если пропустит следующий платеж, его ждут серьезные неприятности. «Тот мужик [коллектор] сказал, что за каждый пропущенный платеж будет вырывать мне зуб».

Йонас практически оставил надежду добраться до Европы, но как-то на каирском рынке к нему подошел мужчина. Он представился как Али. Йонас рассказал ему, в какую попал историю. Али поделился, что знает способ вернуть все долги и застолбить надежное место на рыболовецком судне, отправляющемся из Египта в Италию. Нужно только продать почку — так можно и неплохо заработать, и спасти чью-то жизнь. 

Йонас сомневался. Но, пытаясь пересечь Средиземное море, он погряз в серьезных долгах, отдать которые требовалось друзьям, семье и кредиторам. «На такое решаешься в последнюю очередь, — признался молодой человек. — Но у меня не было другого выбора». Али, оказавшийся посредником, производил приятное впечатление и выглядел искренним. Йонас согласился. За почку ему пообещали $10 000. Он надеялся, что этих денег хватит на уплату долгов и путь до Европы. 

Операцию провели в медицинском учреждении неподалеку от Александрии в ноябре 2018 года. «Помню, как придя в себя, я почувствовал туман в голове», — делится Йонас. Первым, что он заметил, было жужжание плохо вкрученной лампочки, которое напоминало возню застрявшего насекомого. Потом вспыхнула боль, следом нахлынули страх, паника и злость. «Я кричал изо всех сил. Мне хотелось убраться оттуда прочь». Йонас перевернулся, и его стошнило на пол. 

Прошло несколько часов. Наконец дверь открылась, и вошел человек с планшетом для бумаг. Он объявил, что Али скоро придет, и после этого Йонас будет свободен. Неизвестный дал две таблетки обезболивающих, стакан воды и, прежде чем Йонас успел задать хоть один вопрос, снова исчез за дверью. 

Когда Али в конце концов появился, он сразу велел Йонасу одеваться. Голос его был строгим, а от былого очарования не осталось и следа. Медсестра сняла капельницу, и двое крепких мужчин сопроводили Йонаса обратно до машины. Следующие две недели он приходил в себя в каирской квартире. За ним пристально наблюдали, следя, чтобы Йонас никуда не ушел — он не должен привлекать внимание. Заметь парня кто-нибудь в таком состоянии, могла бы появиться полиция. Безопаснее держать Йонаса вдали от посторонних глаз. 

За почку ему обещали $10 000, но он получил наличными всего шесть. Этого хватило, чтобы разобраться с долгами, но за переправу через Средиземное море контрабандисты требовали еще $3 500. Йонас пошел в полицию и сообщил о незаконной деятельности Али. Пока он пытался объяснить, что его обманом заставили продать почку, в комнату вошел второй полицейский. Он уведомил Йонаса, что продажа почки является преступлением. Полицейский достал блокнот и попросил Йонаса предъявить документы. Тот стал хлопать по карманам в поисках бумаг, которых, как он знал, у него не было. 

Сотрудники полиции посмеялись над Йонасом, не похожем на египтянина ни темной кожей, ни кучерявыми волосами. Если он беженец, ему стоило обратиться в УВКБ ООН. Но мог быть и другой сценарий: нелегальная миграция. На это второй полицейский напомнил, что, если документы не найдутся, они имеют право на арест и депортацию подозреваемого. 

Йонас пожалел о решении обратиться в полицию. Он нервно смотрел по сторонам, ожидая, когда кто-нибудь снова с ним заговорит. Второй полицейский презрительно улыбнулся и сказал, что Йонас свободен. 

Я стал изучать торговлю органами, чтобы разобраться в ее схемах и том, как посредники оправдывают свои действия. Как выяснилось, некоторые из них в курсе моих исследований. Среди них оказались те, кто захотел встретиться со мной, чтобы узнать побольше и объяснить свою позицию. 

Посредники, с которыми мне довелось поговорить, не всегда оценивают свои действия как что-то плохое. По их мнению, если кого-то и нужно винить, то врачей, которые сознательно проводят незаконные операции. Сами же посредники по большей части видят себя поставщиками услуг, лишь звеном в цепи и без того прогнившей медицинской системы. Для них это не более чем бизнес. 

С Хакимом я познакомился в Египте в феврале 2020 года. В посреднический бизнес его привели финансовые проблемы. Как сказал сам Хаким: «Мой дядя взял меня под крыло». Семья моего собеседника родом из Хартума (столицы Судана), а его дядя был успешным посредником, чьи связи с врачами и отделениями трансплантации охватывали не только Египет, но и другие страны (преимущественно, Саудовскую Аравию, Оман и ОАЭ). Хаким поделился, что родственник свел его «со всеми крупными шишками, врачами и другими посредниками, которые ведут дела с клиентами». Под клиентами он имел в виду пациентов — из Египта, Европы, Северной Америки и с Ближнего Востока, — перенесших трансплантацию. 

На момент нашего знакомства Хаким проживал в Каире и занимался тем, что вербовал доноров, после чего перенаправлял их на своего дядю. За много лет до этого, в марте 2004 года, хартумское правительство при поддержке отрядов «Джанджавид» (в переводе с арабского означающее «джинн на коне» — прим. Newочём) начало безжалостную кампанию против повстанцев в регионе Дарфур. За время боев сотни мирных жителей погибли, а многие тысячи были вынуждены покинуть свои дома. Возник хаос, и Хаким увидел в нем возможность наживы. Он связался с контрабандистами в Хартуме, многие из которых знали нужных людей на границе Судана и Египта. Те, в свою очередь, могли пропустить мигрантов в обмен на определенную сумму. Посредники стали активно предлагать свои услуги всем, кто, отчаявшись сбежать от сражений, мог согласиться продать почку. Хаким вспоминает: «Я думал так: эти люди находятся в крайне тяжелом положении. Может, кто-то из них согласится продать почку за $5000. В Каире это обошлось бы дороже».

Стоимость пересадки органа на мировом черном рынке колеблется от $20 000 до $200 000 — чем качественнее лечение и уход, тем, как правило, дороже. «Донорам» же от этих сумм достаются копейки. При этом, размеры выплат варьируются от страны к стране. Есть свидетельства, что на Филиппинах и в Колумбии обнищавшие фермеры и попавшие в кабалу работники получали за почку менее $2000. Для сравнения, в Израиле и Турции почки продаются по цене в $10 –$20 тыс.

В Египте почку можно продать как за $5000, так и за $20тыс. Пациенты, или, как их называют, «туристы-трансплантологи», платят за пересадку почки от $50 до $100 тыс (вместе с расходами на дорогу и пребывание). Цены, как правило, отражают ситуацию на рынке. Часть работы посредника заключается в том, чтобы «прощупать» обеспеченность покупателя и установить минимальный ценник, на который согласится продавец. Вместе с тем малоимущие и безработные продавцы с неопределенным правовым статусом не в силах диктовать условия. Именно поэтому нелегальные мигранты превращаются в основную цель торговцев. 

Затяжные конфликты в Дарфуре обеспечили стабильный приток людей, чье отчаянное положение можно по-разному монетизировать: кому-то нужно пересечь границу, кого-то можно продать, а у кого-то извлечь органы. По словам Хакима, в неделю через него проходят 20-30 продавцов, которые сами связываются с ним через контакты в Хартуме. «Сначала мы договариваемся о сделке [продаже органов], а потом я звоню дяде и говорю, чтобы он готовился принимать людей. После операции многие продолжают путь к побережью в попытке пересечь Средиземное море». Однако мало кому, по его словам, это удается.

Я спросил у Хакима, не мучает ли его совесть за то, что он подобным образом наживается на людях. Он ответил: «Да, я им сочувствую. Но я всегда соблюдаю свою часть уговора. Есть посредники, которые бьют с тобой по рукам, а после операции исчезают, бросая ни с чем. Это примерно 40% всех случаев». 

Многим не платят обещанные деньги, но, поскольку продажа почки незаконна, жертвы обмана ничего не смогут с этим сделать. Посредники и связанные с ними медицинские работники прекрасно знают о запретах, поэтому используют опасность уголовного преследования как способ заткнуть своих жертв. 

С Хибой, молодой матерью-одиночкой из Судана, я познакомился в Каире в марте 2020 года. На продажу почки ее толкнула нужда: требовались деньги на уход за маленькой дочерью. Девушке обещали заплатить $10 тыс, но от этой суммы она получила лишь четыре. После операции Хиба вернулась в больницу за обещанной платой. Но еще до процедуры девушка подписала документы, по которым она жертвует почку безвозмездно. Этот пункт обеспечивал юридическую защиту всем причастным к операции. А саму Хибу, если бы она решила обратиться в полицию, могли арестовать за незаконную продажу почки. В конечном счете, у нее не было никаких рычагов, чтобы получить свои деньги. 

Одна из причин, по которым в мире так редко выносятся приговоры за незаконное извлечение органов, это нежелание самих жертв говорить об этом вслух. Другая причина — коррумпированность системы. Хаким предполагает, что врачи дают взятки полиции, чтобы избежать расследований в свой адрес. Правда, он расплывчато добавил: «Врачи не управляют этим бизнесом. Они лишь платят проценты тем, кто действительно главный. Никто не знает, что это за люди и чем они занимаются. Известно лишь, что они берут с врачей комиссию и ведут дела. Иначе врачи не могли бы заниматься трансплантацией».

На мое уточнение, имеет ли он в виду людей из правительства, Хаким ответил коротко: «Я про тех, кто сверху». По его словам, опасность ареста работает как форма административного вымогательства. Коррумпированным медработникам, которые занимаются незаконной пересадкой органов, приходится покупать себе защиту от уголовного преследования. Те, кто отказываются платить, рискуют оказаться в тюрьме. 

Три года спустя, в марте 2023 я снова встретился с Хакимом, но уже в Хартуме. В город меня привели мои контакты из Египта: по их сообщениям, из Хартума в Каир налажен поток людей для изъятия органов. Этим людям, преимущественно выходцам из Дарфура, обещали безопасную переправу в Европу по схеме «езжай сейчас, плати потом». Но как только они прибывали в Каир, ценой за остаток пути оказывалась почка. 

Я спросил у Хакима в WhatsApp, знает ли он что-нибудь об этом. Он ответил мне так: «Если хочешь поговорить, сейчас я в Хартуме. Такие вещи по телефону не обсуждают».

Не знаю, хотел ли Хаким нагнать драматизма, но он предложил встретиться на кладбище неподалеку от острова Тути — места, где Белый Нил сливается с Синим. Мы обсудили растущее напряжение между армией Судана и Силами быстрого реагирования (СБР). Уже через месяц после нашей встречи борьба двух сторон вылилась в ожесточенные уличные бои. Конфликт очень быстро перерос в гражданскую войну, которая бушует в стране по сей день. Согласно отчету Международной организации по миграции, более 10 миллионов человек в Судане стали вынужденными переселенцами. И всем им нужна гуманитарная помощь. 

«Как идет бизнес?», — поинтересовался я у Хакима. 

«Из-за конфликтов стало бежать больше людей», — ответил он. «Одни пытаются уйти в Ливию. Другие хотят пересечь Средиземное море через Египет, но это сложнее. Иногда приходится идти на жертвы». Хаким сказал мне, что ничего не знает об изъятии органов у беженцев. Но добавил, что в тяжелые времена люди часто вынуждены делать то, на что в других условиях никогда бы не решились. 

Война в Судане и вызванный ей гуманитарный кризис толкают людей на крайние меры. В попытке покинуть зоны сражений, люди всё чаще продают почки, потому что это последняя «валюта», которая может их спасти. В июне 2023 года я связался с двумя девушками из Судана, бежавшими от боев в Хартуме. Рания и Фатима учились в Хартумском университете, и в апреле 2023 пережили рейд главного здания силами СБР. «Мы пытались спрятаться от боев», — рассказала по телефону Рания. «В кампусе было много студенток, которые боялись покидать укрытия. Мы думали, что находимся в безопасности, но солдаты нашли нас и силой заставили вступить с ними в связь». 

Вскоре после этого они собрали свои вещи и сели на автобус до границы с Южным Суданом. Они слышали, что путь на юг дешевле, чем на север в Египет. К тому же у Рании был брат в Кампале, столице Уганды, до которого девушки надеялись добраться. Их путешествие длилось семь дней: из Хартума они поехали в Ренк, маленький приграничный город в Южном Судане, где тысячи человек развернули временные лагеря. Условия их жизни были тяжелыми: из-за нехватки пищи и воды, проблем с медициной и царившей антисанитарии люди сталкивались с болезнями, голодом и насилием. Каждый день прибывали тысячи новых беженцев. «Люди набивались в кучи под брезентовыми крышами, — вспоминает Рания. — Повсюду были комары. Не хватало еды, воды и мыла. Мы отчаянно нуждались в организованной поддержке. Это был хаос».

Когда Рания и Фатима прибыли в палаточный лагерь на краю города, к ним подошли люди в штатском. Они продавали билеты на рейсы до Южного Судана, вылетавшие с небольшого аэропорта под Ренком. Самолеты отправлялись в два города: до Джубы, столицы, и до Нимуле. Несмотря на то, что аэродром должен был быть частью гуманитарного коридора, рейсы контролировались вооруженными отрядами, которые брали за посадку огромные суммы. «Они требовали очень много, — рассказала мне Рания. — И каждый день становилось только дороже. Военные сказали, что, если у нас нет денег, мы можем переспать с ними». 

На отказ девушек военные предложили расплатиться еще кое-чем — почкой. «Они сказали, что только так мы сможем убраться из страны, — вспоминает Фатима. — Я знаю, что двое беженцев согласились на продажу, но что с ними стало, мне неизвестно. Я боялась, что меня убьют и заберут органы». 

Через две недели после того, как Рания и Фатима попали в Ренк, они написали мне из Кампалы. «Родственники из Уганды дали нам немного денег. Они заплатили контрабандисту $500, чтобы тот довез нас до столицы, — рассказала Рания. — За перевозкой людей не следили ни гуманитарные организации, ни правительство. Водители и военные пытаются ободрать беженцев на каждом шагу». 

В Ренке девушки видели, как большие грузовики вывозят сотни людей в транзитные лагеря на юг, по слухам, более просторные и благоустроенные. Кто-то набивался в тесные и переполненные лодки, чтобы по Нилу добраться до города Малакаль. Оттуда им предстояло двигаться к Джубе 970 километров на юг. И каждый этап пути стоит денег. 

Фатима сказала мне: «Мы делимся нашей историей не просто так. Люди, которые застряли в Судане, отчаянно нуждаются в поддержке. В Дарфуре происходит геноцид. Но никому до этого нет дела. Каждый день там насилуют женщин. Убивают и похищают детей. Люди в отчаянии. Это то состояние, в котором ты соглашаешься продать почку». 

По материалам The Guardian
Автор: Шон Коламб
Иллюстрация: Дина Со’Отех

Переводили: Елизавета Яковлева, Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

Всех нас притягивают архетипичные истории. Волшебные и народные сказки, басни, мифы: мы рассказываем их вновь и вновь, потому что им всегда есть место в нашей жизни. Мы видим отражения себя в Гензель и Гретель, Эдипе и короле Лире. В разные промежутки жизни эти истории олицетворяют разное, и зрители, сидя в одной аудитории, могут интерпретировать их по-разному.

Среди них роман «Дракула» Брэма Стокера. Это одно из наиболее значимых произведений конца 19 века и, наряду с рассказами о Шерлоке Холмсе и Иисусе Христе, входит в число наиболее часто адаптируемых в истории кинематографа.

Хотя я и люблю книгу, но должен признать, что Стокер немного халтурщик. Его талант лежал в смешении в одном произведении множества источников. Он примечал, какие элементы историй сработали прежде, что пользовалось популярностью в его время, и добавлял к этому новые штрихи. В основном он вдохновлялся «Вампиром» Джона Полидори — повестью о лорде Ратвене, бледном красивом аристократе-вампире, чей образ был основан на Байроне.

Та книга — первое появление вампира-соблазнителя — стала коммерческим успехом, и вампиры по сей день остаются жутко привлекательными. Однако прежде в воображении литературного мира Англии они были символом саморефлексии, меланхолии и душевного волнения. Эти элементы попали и в фильмы. Начиная с «Носферату» Вернера Херцога, в котором актер Клаус Кински впервые наделил вампира чувством одиночества, чего тот был лишен в исполнении Макса Шрека в первой экранизации. Далее вампир стал романтическим антигероем, которого играет Гэри Олдман в «Дракуле» Френсиса Форда Копполы. Заканчивая, наконец, Эдвардом Калленом из трилогии «Сумерки», мы видим, что представление о вампире как вызывающем в нас отклик чужаке не потеряло популярности в кино.

Когда мне исполнилось девять, я уже обожал вампиров. Я часто пересматривал фильм с Лугоши и годом ранее нарядился Дракулой на Хэллоуин; сохранилось фото, на котором у меня нарисованная треугольная линия волос и пластмассовые клыки, которые не помещаются во рту. В те же девять лет я впервые увидел «Носферату» Мурнау 1922 года. Грим вампира в этом фильме наводил страх по-настоящему. Ногти, согнутая спина, заостренная форма черепа. Ребенком мне казалось, будто Макс Шрек действительно был вампиром, настолько он приковывал к себе взгляд. Плохое качество пленки придавало фильму особый образ, словно его выкопали из могилы, обнаружили в глубине прошлого, что только усиливало реалистичность. В этой адаптации историю Стокера лишили викторианской вычурности и извлекли на поверхность ее суть — таинственную сказку.

Около десяти лет назад я начал писать сценарий для собственной адаптации «Носферату». Взявшись за самый влиятельный фильм жанра ужасов, основанный на самом влиятельном романе жанра ужасов, я посчитал своим долгом сделать вампира как можно более страшным. Мой вампир не мог сверкать на солнце.

Мне было очевидно, что нужно вернуться к истокам, ранним вампирам в фольклоре, записям людей, которые верили, что они существуют, и боялись их. Большинство рассказов такого рода поступают с Балкан и земель, населенных славянами. Многие можно найти и в Румынии, где обитает Дракула Стокера.

У вампира в фольклоре нет благородного происхождения. Вампир в фольклоре не обходителен, он не обольститель в смокинге. Вампир в фольклоре — труп. Нежить. Ранние вампиры внешне имеют много общего с зомби из фильмов: они часто раздуты от выпитой крови, которая копится под гниющей кожей, кишат червями, их тела находятся в ужасающем состоянии разложения. Во многом они схожи с гостями с того света из исландских саг, драугами. И действительно, многие тела, находимые в топях на севере Европы, должны были быть навечно прикованными к своим болотных могилам ореховыми кольями.

Самое удивительное: многие из ранних вампиров в фольклоре даже не пьют кровь. Вместо этого они душат своих жертв или распространяют чуму и хворь. У некоторых ранних вампиров в фольклоре отмечалось наличие эрекции. Некоторые из них возвращаются к себе домой и совокупляются с вдовами, пока женщины не умирают от избытка сношений. Если те вампиры и пьют кровь, то обычно не из горла, а из груди — «сердечную кровь» жертвы.

Рассказы об этих несущих смерть кровопийцах из могил восточных окраин Габсбургской империи распространились на запад в 18 веке преимущественно через немецкие тексты. Они породили множество споров: действительно ли вампиры существуют? Породили они и искусство. В 1748 году было опубликовано стихотворение Хайнриха Аугуста Оссенфельдера «Вампир», ставшее, вероятно, первым большим шагом на пути упыря в готическую традицию романтизма, которая попала в Англию благодаря Байрону. Туманная, поэтичная повесть Полидори была вскоре после публикации несколько раз адаптирована для сцены в виде броской, нескладной, переполненной событиями постановки.

Новая мифология о вампирах сочинялась в этих спектаклях, а также страшных городских сказках и прочих британских текстах, удаляясь всё дальше и дальше от балканских истоков. К тому времени, когда к этой мифологии приложил руку Стокер, ему было с чем работать. На удивление, Стокер изучал трансильванский фольклор так усердно, как только мог это делать из библиотеки. Он наполнил свой роман множеством фантастических деталей, описанных Эмили Джерард в ее книге «Трансильванские суеверия», вышедшей в 1885 году. Полидоровский лорд Рутвен, однако, по-прежнему оставался прототипом Дракулы. Кроме того, Стокер дал волю собственной мифологии. Вампиры в фольклоре действительно иногда превращаются в волков или оборотней — но никогда в летучих мышей.

Вампир Стокера стал новой нормой. И после Лугоши и Кристофера Ли он продолжил трансформироваться. Вампир в поп-культуре оказался невероятно изменчивым. Начиная с произведений Энн Райс и заканчивая «Пропащими ребятами», от «Баффи» до «Блэйда», и даже граф из «Улицы Сезам» — на каждую эпоху, на любую потребность и пристрастие найдется свой вампир, даже если вы пристрастны к хлопьям «Граф Шокула». И всё же в их тени продолжает скрываться фольклорный вампир.

Рассказы о случаях вампиризма можно найти на Балканах по-прежнему, эти поверья прочно вошли в местную культуру. Не так давно, в 2004 году, несколько жителей деревни Маротину де Сус в Румынии эксгумировали и ритуально изуродовали труп человека, которого считали вампиром. До смерти он славился дурным характером и много пил. По словам семьи мужчины, после погребения он вернулся в качестве стригоя, вампира-духа в фольклоре, и нападал на них по ночам.

Стригой особенно выделил в своих нападениях невестку, которая после этих встреч заболела. Жители деревни позвали местного охотника на вампиров, который посоветовал им выкопать тело, ритуально изуродовать его и сжечь. Охотник смешал пепел мертвеца с вином, дал выпить жертвам вампира, и для них это сработало. К невестке вернулось здоровье, и ночные визиты прекратились.

Как относиться к таким историям? Что это за психологическая травма, боль и насилие, которые настолько сильны, что даже смерть не может положить им конец? Ужасающая мысль. Вампир в фольклоре олицетворяет болезнь, смерть и секс в их низменном, жестоком и неумолимом виде.

«Носферату» Мурнау часто приписывают авторство идеи о том, что вампиров уничтожает солнечный свет. Однако и фольклорные вампиры зачастую вынуждены возвращаться в могилу до первого петушиного крика. Их убивает не солнечный свет. У них нет на него аллергии, и они не сгорают в его лучах. Их губит чистота рассвета, в которой они просто не могут существовать. Они привязаны к могиле, теням, темноте.

На мой взгляд, чтобы сохранять силу, вампир должен существовать в тени. Но именно способность вампиров превозмогать смерть навечно закрепляет для них место в нашем воображении. Могила не может их удержать. Вампир неизбежно воскреснет.

По материалам The Guardian
Автор: Роберт Эггерс

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Денис Медников

Представьте, что вы разговариваете с человеком, и каждое его слово сопровождается субтитром или даже комиксным «пузырем». Или как читаете книгу в многолюдном вагоне, и фразы людей вокруг вас вторгаются в поле зрения, словно они напечатаны перед глазами. Ваши собственные мысли всплывают перед вами в виде текста. Именно так живут люди, у которых тикерная синестезия. 

«Когда мы с вами говорим, все, что вы произносите, возникает у меня перед глазами в виде надписей», — рассказал мне в Zoom 73-летний Франсуа Ле Шевалье. «Похоже на обычный текст: некоторые слова будто бы написаны от руки, в других буквы выглядят как печатные, иногда даже есть жирный шрифт».

Синестезия связана со смешением сигналов от разных органов чувств. Чаще всего при ней люди воспринимают звуки как цвета. Но тикерная синестезия (названная так в честь тикерных аппаратов 19-го века, с помощью которых на специальной ленте печатались новости или стоимость акций) проявляется иначе. 

Ощущения могут кардинально отличаться. Об этом рассказывает Марк Прайс — профессор психологии в Бергенском университете, который работает в лаборатории по изучению принятия решений, интуиции, сознания и эмоций: «Обычно люди с тикерной синестезией переживают визуализацию в виде субтитров, но у этого явления есть много нюансов». 

Например, профессор рассказал о редких случаях, когда сознание проецирует субтитры на объекты внешнего мира. Отличия могут проявляться и в других свойствах: у одних надписи статичны, у других они движутся, кто-то видит слова целиком, а кто-то лишь частично. Бывает, что надписи появляются с выделенными ключевыми словами. Есть случаи, когда сознание словно воспроизводит процесс написания слова — то есть возникает так называемый моторный образ. «Некоторые люди видят, будто набирают слова в телефоне или с помощью клавиатуры», — рассказывает Прайс. 

Фабьен Ов — невролог и когнитивный нейробиолог в Парижском институте мозга. По его словам, визуализироваться могут не только реальные, но и произносимые вокруг человека псевдослова. «Хоть они и не являются настоящими словами, фонологически они построены верно. И те, у кого есть тикерная синестезия, могут видеть их перед собой», — рассказывает врач. «Иногда субтитры сопровождают шумы, которые похожи на звуки речи. Если кто-то рядом засмеялся, то перед глазами может возникнуть “ха-ха-ха”. Или если человек с синестезией услышал, как мяукает кошка, то этот звук может визуализироваться в виде “мяу”».

Десять лет назад, когда Франуса Ле Шевалье начал учить китайский, он обнаружил странный эффект. Все слова, которые он произносил, появлялись перед глазами записанными так, как ему слышались, перемешиваясь при этом с реальными иероглифами. Ле Шевалье, впоследствии один из участников исследования доктора Ова, поделился этим наблюдением со своей подругой. Когда она этому удивилась, мужчина понял, что не все воспринимают мир так, как он. Ле Шевалье говорит, что с ним это происходит автоматически и чем-то напоминает диктант: он постоянно видит в голове окружающие его слова. Иногда даже собственные мысли возникают в виде надписей — особенно, если мужчина думает о том, что сказать дальше. Мне стало интересно, не перегружает ли его подобное восприятия мира. На это Ле Шевалье ответил, что его опыт можно сравнить с «эффектом коктейльной вечеринки», когда людям приходится отсеивать фоновые разговоры, чтобы сфокусироваться на основном. Просмотр фильмов с субтитрами иногда сбивает его с толку: мозг «пишет» реплики персонажей, но в то же время ему нужно обрабатывать текст на экране. 

Лоран Коэн, невролог и когнитивный нейробиолог в том же институте, что и доктор Ов (Коэн был руководителем его докторской), впервые узнал о тикерной синестезии 20 лет назад. Ему пришло письмо от мужчины, который рассказывал историю своей матери. Как-то раз, будучи школьницей, она поделилась с друзьями, что когда люди разговаривают, она видит их слова как надписи возле ртов. Ее подняли на смех, и  она десятилетиями никому не раскрывала свой секрет. Открыться смогла лишь сыну, когда ей было уже 90.

После этой истории Коэну стало интересно: что именно заставляет людей видеть мир подобным образом? Недавнее исследование, которое он провел вместе с Ов и командой коллег, отвечает на этот вопрос с помощью данных функциональной МРТ. Ученые выяснили, что когда люди с тикерной синестезией слушают речь, две зоны их мозга проявляют чрезмерную активность. Первая зона — это левая перисильвиева область, которая участвует в обработке речи. Вторая зона известна как VWFA (visual word form area — область веретенообразной извилины, который отвечает за распознавание букв и слов — прим. Newочём), играющая ключевую роль при чтении. «В момент восприятия речи у синестетов наблюдается особенно сильное взаимодействие между этими зонами, — объясняет Коэн. — Мы знаем, что существуют связи между зрительной корой, которая отвечает за орфографическое представление, и участками, ответственными за слух». 

Орфографическое представление — это то, как мозг кодирует и обрабатывает написанные буквы или слова. Во время этих процессов мы не только распознаем форму написанного, но и соотносим визуальные знаки с определенными звуками и значениями. По сути, именно так мозг и запоминает правописание и структуру письменного языка. Основную работу здесь выполняет зрительная кора, поскольку она связана с визуальным восприятием и интерпретацией текста. 

Активация зрительных зон происходит у каждого умеющего читать человека, но у людей с тикерной синестезией, судя по всему, эти зоны работают сильнее. Вероятно, это одна из причин их уникального состояния.

Интересно, что те же участки мозга, которые чрезмерно активны у людей с тикерной синестезией, «дремлют» при дислексии. «Можно однозначно говорить о параллелях между двумя состояниями, связанных с чтением», — считает Коэн. Но вместе с тем он подчеркивает, что не стоит расценивать два явления как противоположные точки спектра. «И то, и другое устроено крайне сложно. Есть множество вариантов дислексии, и вариантов тикерной синестезии наверняка не меньше. Ставить их в один рад было бы некорректно». 

Усиленную связь между разными сенсорными зонами у тикерных синестетов в какой-то мере подтверждает другое исследование, посвященное синестезии в целом. Считается, что по мере развития ребенка невостребованные нейронные связи «отсекаются», чтобы, как думают некоторые ученые, мозг работал эффективнее. У людей с синестезией эти связи могут сохраниться и во взрослой жизни, из-за чего их сенсорные зоны связываются сильнее. Согласно другой теории, синестезия может возникать из-за того, что сообщение между сенсорными зонами слабо тормозится и происходит свободнее, чем у большинства людей. Играют ли здесь роль гены? На этот вопрос доктор Ов отвечает так: «Мы не знаем ни одного гена, который бы вызывал синестезию. Но есть работы, которые указывают на влияние генетики. Судя по всему, если у кого-то среди родственников была синестезия, то с большей вероятностью она появится и у вас. Например, Ле Шевалье — единственный ребенок в семье, у которого есть такая особенность, но синестезия есть уже у его дочери и племянницы. 

По мере открытия новых нейронных механизмов, связанных с синестезией, мы приближаемся к более фундаментальным вопросам о том, как человек вообще воспринимает реальность. В конечном счете, тикерная синестезия это напоминание о том, что наше видение мира порой захватывающе само по себе. Иногда это реальность, где слова можно не только слышать, но и видеть. Как говорит об этом Ле Шевалье: «В нашей голове происходит множество вещей, которые мы не осознаем, но которые для нас важны».

По материалам The Guardian
Автор: Роберта Ангеляну

Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Анастасия Железнякова

В августе 1944 года фотограф и военная журналистка Ли Миллер была командирована во Францию, чтобы написать материал о недавно освобожденном портовом городе Сен-Мало в регионе Бретань. Но быстро выяснилось, что разведка подвела. Американские солдаты столкнулись со шквальным огнем, пытаясь сместить немцев с их позиций в Сен-Мало. Городу было еще далеко до освобождения, большая часть его оказалась охвачена боем.

К тому моменту за время Второй мировой войны уже около 200 женщин, включая Миллер, получили у Антигитлеровской коалиции военную аккредитацию. Однако Ли хорошо знала, что ни одну из них не допустят до освещения боев, поскольку женщинам полагалось писать на более «светлые» темы: посещать госпитали, освещать противовоздушную оборону в тылу и воспевать героизм гражданских. За решение остаться в Сен-Мало Миллер грозило верное наказание, но она не могла упустить отличную возможность для репортажа. «Я оказалась единственным фотографом на километры вокруг, — рассказывала она, — и теперь у меня была своя война». Пять головокружительных дней Миллер при активном содействии американцев делала снимки и записи, фиксируя все происходящее, и порой сама оказывалась под обстрелом.

Миллер никогда не чувствовала себя настолько живой, настолько собой. До войны ее жизнь представляла собой череду кратких, хотя и ярких, тупиков: модель для журналов Condé Nast, муза и помощница сюрреалиста Ман Рэя, фотограф модных и знаменитых. Лишь теперь — скорчившись в немецком блиндаже и узнавая в ледяном мясистом предмете под подошвой чью-то оторванную руку, — она наконец поняла, что все эти годы искала войну в объективе своего фотоаппарата.

Ли получила аккредитацию в качестве корреспондентки для британского Vogue, и ее редактор не могла нарадоваться «великому приключению», которым оказался репортаж из Сен-Мало. Военных, однако, инцидент не сильно впечатлил. После того, как Миллер обнаружили, фотографа поместили под временный домашний арест и еще сильнее ограничили свободу передвижения — как для нее, так и для других журналисток.

Объяснением столь жесткому протоколу служило, конечно же, атавистическое представление, что женщины — слабый пол и слишком хрупки, чтобы справиться с кровавой реальностью войны. Но к этому примешивалась более тривиальная проблема — туалеты. Вероятность, что женщине придется облегчиться в зоне боевых действий, была невыносима для брезгливого воображения военных. На протяжении Второй мировой корреспондентки требовали для себя права вести репортажи в равных условиях с мужчинами, но всякий раз им отвечали, что «проблема удобств» — или, как без стеснений выражались американцы, «сортирное дело» — делает это невозможным.

Доблестному меньшинству, которое всё же пробивалось к местам боевых действий, приходилось проявлять исключительную отвагу и хитрость. Женщинам отказывали не только в доступе к военному транспорту и расположениям, но даже в посещении официальных пресс-брифингов, и в результате они часто подвергались опасности, которой иначе могли избежать. При этом, оказываясь вне поля зрения официальных лиц, журналистки часто получали доступ к тем историям, которые их более привилегированные коллеги-мужчины рисковали пропустить.

За два месяца до того, как Миллер нашла свою маленькую войну, Марта Геллхорн попала в гораздо более интересный переплет. 6 июня 1944 года, будучи в ярости от того, что ей и остальным женщинам запретили освещать высадку в Нормандии, Геллхорн пробралась на борт американского госпитального судна и зайцем пересекла Ла-Манш. Она поняла, что ее ждет приключение, когда, поднявшись на палубу, обнаружила, что застряла в «самой большой военно-морской пробке в истории». Приключение стало еще более захватывающим, когда журналистку отправили на берег вместе с командой медиков, чтобы помочь раненым. Геллхорн оказалась так близко к месту боевых действий на «Омаха-Бич», что рев артиллерии и крики умирающих солдат перекрывали собой любые другие звуки.

Никому из корреспондентов-мужчин на тот момент еще не разрешили сойти на берег, и репортаж Геллхорн получился куда более достоверным и выразительным, чем у ее мужа, Эрнеста Хемингуэя. Хотя Геллхорн арестовали и лишили аккредитации, этот случай убедил ее, что правила существуют лишь для того, чтобы их нарушать. Сбежав от охраны, журналистка отправилась в Италию (под прикрытием душещипательной истории о пропавшем женихе), и вплоть до конца войны находились сочувствующие солдаты, которые помогали ей попасть на линии фронтов.

Геллхорн спокойно признавала: ей выгодно слыть «длинноногой блондинкой». Несколькими годами ранее ее подруга Вирджиния Каулз нашла материал для одного из лучших репортажей о гражданской войне в Испании, когда советский генерал, которого она очаровала, держал ее в плену у себя в штабе и три дня и три ночи потчевал шампанским и марксистской пропагандой, пытаясь обратить в коммунизм.

Большинство корреспонденток смирились с тем, что ради работы им порой приходится пользоваться своей внешностью, и некоторые даже поощряли такой подход. Однако Клэр Холлингворт, которую командировали на юго-запад Польши в конце августа 1939 года, опубликовала свой первый громкий материал благодаря везению и смелости. Она не только оказалась первого сентября на месте развития событий и передала по телефону рассказ очевидца о немецком вторжении, с которого фактически началась Вторая мировая война. На протяжении еще трех недель она оставалась в Польше, и даже когда немцы уже захватили страну, Холлингворт продолжала работать в The Daily Telegraph, рискуя при этом жизнью под непрекращающимися обстрелами и налетами.

Британцы не воевали в Польше, поэтому некому было остановить Холлингворт, и она пробиралась в те места боев, где протокол коалиции строго не соблюдался. Фельдмаршал Монтгомери считал ее поведение личным оскорблением. «На моей войне нет места женщинам!» — ревел он.

А вот для Хелен Киркпатрик путь на войну обеспечило личное покровительство Верховного главнокомандующего Эйзенхауэра. Она настолько впечатлила американца своей осведомленностью в военных делах, что он выдал ей специальное разрешение присоединиться к войскам союзников, пробивавшимся к Парижу. Киркпатрик не только оказалась среди первых журналистов, мужчин и женщин, вошедших в недавно освобожденный город, но и стала одной из пары репортеров, которые находились около собора Нотр-Дам, когда немецкие снайперы открыли во время парада огонь по генералу де Голлю, руководителю французского сопротивления.

Погибло 25 человек, а текст Киркпатрик («Автор Daily News видит, как человек рядом с ней погибает под градом пуль») попал на следующее утро в сводки новостей. К тому времени число дерзких военных репортажей, написанных женщинами, возросло настолько, что властям стало трудно соблюдать свой собственный запрет. Когда началось наступление на Германию, небольшой группке журналисток наконец разрешили отправиться с военными в качестве официальных представителей прессы.

Опыт был волнительным, но в то же время страшным, потому что им открывались ужасы нацистской Германии. В Дахау, через несколько часов после входа союзников в концлагерь, Миллер потребовался весь ее профессионализм, чтобы задокументировать немыслимые злодеяния: груды тощих, будто скелеты, трупов, «медицинская» камера пыток и место, где заключенных убивали.

После, когда Миллер приехала в Мюнхен, она, как всем известно, оказалась в квартире Гитлера, и там ее сфотографировали, отмывающей с себя грязь Дахау в фюреровской ванне. Этот снимок стал примером военного триумфа Миллер как корреспондентки, но после окончания боевых действий его было сложно закрепить. Многие журналистки потеряли работу, многие с трудом адаптировались к мирной жизни, а Миллер вдобавок страдала от того, что сейчас диагностируется как посттравматическое стрессовое расстройство.

Пытаясь забыть о смерти и разрушениях, свидетельницей которых она стала, Миллер просто перестала говорить о войне, растворившись в алкоголе. Уже после того, как Миллер умерла, ее сын Энтони Пенроуз нашел коробки с фотографиями и записями, которые она хранила. Он понял, что его непростая, скорая на гнев мать была отважной фоторепортеркой, чье мужество сыграло огромную роль в борьбе женщин за право писать о войне.

По материалам The Guardian
Автор: Джудит Макрелл

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Сергей Разумов

В начале 2022 года после грандиозного извержения вулкана государство Тонга погрузилось во тьму. Подводное извержение — в 1000 раз более мощное, чем бомба, сброшенная на Хиросиму, — вызвало цунами, которое ударило по архипелагу, где расположено Тонга, и покрыло пеплом белые пески коралловых островов.

Сила извержения Хунга-Тонга-Хунга-Хаапай оборвала интернет-соединение Тонга, вызвав сбой в коммуникации именно в тот момент, когда разворачивалось бедствие.

После того, как недели спустя подводный кабель, который обеспечивает страну интернетом, восстановили, стал понятен масштаб проблемы. Отсутствие связи затруднило восстановительные работы и одновременно нанесло невероятный ущерб бизнесу Тонга, который сильно зависит от поступлений средств из-за границы.

Бедствие показало, насколько уязвима инфраструктура, от которой зависит работа интернета. Как отмечает Николь Старосельски, преподаватель Калифорнийского университета и автор книги «Подводная сеть», современная жизнь неотделима от интернета.

В этом смысле интернет — такая же необходимость, от которой зависит наша жизнь, как питьевая вода. И, как в случае с водой, немногие понимают, какой путь она проделывает, чтобы попасть из далекого резервуара в кран на кухне.

Сегодня люди представляют себе интернет как нечто незримое, висящее в атмосфере, — невидимое «облако» над нашими головами, из которого льется информационный дождь. Поскольку устройства не привязаны к проводам, многим кажется, что интернет в целом работает без кабелей, говорит Старосельски, однако в реальности всё гораздо более удивительно.

Почти весь интернет-трафик, включая видеозвонки, стриминг фильмов, электронную почту и сообщения в социальных сетях, доходит до нас по высокоскоростным волоконно-оптическим линиям связи, пролегающим на дне океана. Это вены современного мира, они охватывают около 1,5 млн километров и соединяют страны при помощи физических кабелей, по которым идет интернет.

В разговоре по WhatsApp Старосельски объясняет, что данные, которые передают мне ее голос, преодолеют путь от мобильного телефона до ближайшей вышки сотовой связи. «По сути, это единственный беспроводной прыжок во всей системе», — добавляет исследовательница.

От вышки данные пойдут дальше по сети континентальных волоконно-оптических кабелей, путешествуя под землей со скоростью света. Затем достигнут места выхода кабельной линии на берег и оттуда устремятся на морское дно, после чего выйдут на поверхность уже в Австралии, откуда звонит интервьюер.

«Наши голоса буквально лежат на дне океана», — подытоживает она.

Шпионы, саботаж и акулы

В последние годы законодатели по всему миру обеспокоены тем, что финансовая, правительственная и военная информация передается по кабелям толщиной не больше шланга и защищена всего лишь морской водой.

Глобальные конфликты также оказывают непреднамеренный разрушительный эффект на работу системы интернет-кабелей. В феврале 2023 года поддерживаемые Ираном хуситы напали на грузовое судно в Красном море. Вероятно, именно в результате затопления судна Rubymar были повреждены три местных подводных кабеля, что повлекло за собой перебои в работе значительной части интернет-трафика между Азией и Европой.

США и их союзники также выражают серьезную обеспокоенность тем, что неприятель может подключиться к подводным кабелям, чтобы завладеть «личной информацией, данными и каналами связи». В докладе Конгресса по этой теме, опубликованном в 2022 году, подчеркивается, что Россия или Китай могут получить доступ к подводным кабельным системам.

С таким методом шпионажа США хорошо знакомы: в 2013 году газета Guardian обнаружила, что британский Центр правительственной связи получил доступ к сети интернет-кабелей, чтобы отслеживать массив переписок как лицами, подозреваемыми в совершении преступлений, так и ни в чем не повинными людьми. Далее эта информация передавалась в Агентство национальной безопасности США.

В документах, обнародованных Эдвардом Сноуденом, говорится в числе прочего о том, что подводный кабель, соединяющий Австралию и Новую Зеландию с США, был взломан, благодаря чему Агентство национальной безопасности США получило доступ к австралийским и новозеландским интернет-данным.

Несмотря на множество опасностей и всё чаще звучащие предупреждения со стороны западных правительств, призывы к более активным действиям по обеспечению безопасности кабельной сети в основном остаются без ответа, и многие считают угрозы преувеличенными.

«Отсутствуют какие-либо общедоступные и проверенные сведения, указывающие на умышленные атаки в отношении кабельной сети со стороны какого-либо субъекта, будь то Россия, Китай или же не имеющая отношения к государству группа», — говорится в докладе Европейского союза от 2022 года.

«Вероятно, отсюда следует, что обсуждаемые сценарии угроз могут быть преувеличены».

Один из экспертов, беседовавших с Guardian, оказался более резок в своей оценке, назвав угрозу саботажа «бредом».

Если смотреть на данные, то акулы, якоря и рыболовство представляют большую угрозу для глобальной интернет-инфраструктуры, нежели российские шпионы. В американском докладе по этой теме говорится, что основную угрозу для сети представляют «случайные происшествия с участием людей». В среднем обрыв кабеля происходит «каждые три дня».

«В 2017 году судно у берегов Сомали случайно повредило подводный телекоммуникационный кабель, вследствие чего доступ к интернету отсутствовал три недели, а страна понесла убытки в размере $10 млн в день», — утверждается в докладе.

Интернет-неравенство

И всё же, по мнению многих экспертов, основной риск для интернета представляет не саботаж, шпионаж или даже случайные якори, а неравномерное распределение кабельной инфраструктуры, которая оплетает земной шар, соединяя электронные сети мира в единое целое.

«Кабели есть не везде, — рассказывает Старосельски. — Большая концентрация находится на севере Атлантического океана, связывая США и Европу, но вот в Южной Атлантике их уже не так много».

«Как видите, некоторые части мира отличаются высоким уровнем выхода в сеть… а также разнообразием способов для этого, в том смысле, что есть множество запасных вариантов на случай поломки».

По состоянию на 2023 год на дне океана находилось более 500 кабелей связи, однако, если бросить взгляд на карту подводной сети кабелей мира, то окажется, что преимущественно они сконцентрированы вокруг экономических центров и мест с большим количеством населения.

Неравномерное распределение кабелей особенно заметно в Тихом океане. На острове Гуам с населением 170 000 человек, где расположена американская военная база, связь обеспечивает не больше 10 интернет-кабелей. В Новой Зеландии, на территории которой проживает более пяти миллионов, кабелей семь. В Тонга лишь один.

После извержения тонгского вулкана в 2022 году правительства по всему миру начали действовать: вышли отчеты о уязвимости нынешней подводной сети кабелей, а технологические компании принялись усиливать ее безопасность, чтобы подобное больше не повторилось.

В июле 2024 года в Тонга опять произошел интернет-сбой.

Значительные территории страны остались в информационной темноте после того, как был поврежден подводный интернет-кабель, соединяющий острова, что привело к хаосу в работе местных предприятий.

Пока что экономические показатели говорят в пользу прокладки большего количества кабелей в западном мире и на развивающихся рынках, где спрос на цифровые технологии стремительно растет. Несмотря на риск саботажа или случайных повреждений, специалисты утверждают, что если рынок не потребует создания более устойчивых сетей, то велика опасность, что в таких местах, как Тонга, онлайн-связь будет отключаться и дальше, а это ставит под угрозу перспективы цифрового равенства, на которых был основан интернет.

По материалам The Guardian
Автор: Джонатан Ерушалми
Иллюстрация: Stuart Gregory/Getty Images

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

В гуще незнакомцев, отправившихся на поиски истории, я осознала нечто важное

Вечер пятницы, королева мертва, а мне пришел в голову отменно нелепый способ подзаработать. По крайней мере, именно деньгами я объясняю в сообщениях друзьям свой порыв отправиться в Саутварк-парк и встать в очередь, которую уже успели окрестить самой длинной в истории. Я почти на месте.

«Тебе не кажется, что это немного чересчур?» — спрашивает меня приятель, решивший в свое время кайфануть от неизвестного порошка, на пакетик с которым он наткнулся в туалете ночного клуба. — «Ну зачем плестись куда-то всю ночь, чтобы просто потаращиться на гроб?» По правде говоря, я тут не ради королевы, а ради Очереди. Я услышала зов — так манят несчастных всякие бредовые идеи, словно увещевая: «Будет больно, но ты поймешь, что оно того стоило; приходи и пойми, почему».

Так что я поправляю на плечах рюкзак, набитый влажными салфетками и протеиновыми батончиками, и тащусь к ограждению, за которым собрались сотни тысяч людей, пришедших отдать дань памяти покойной королеве Елизавете II, гроб с телом которой выставили для прощания в зале Вестминстерского собора. До него отсюда еще восемь километров. По идее, мы живем в свободной стране, и мне уже нехило хочется в туалет. Я могу повернуть обратно хоть сейчас. Но вместо этого встаю в очередь.

Британцы, конечно, не единственный в мире народ, знающий, как «правильно» стоять в очереди — но только мы сумели превратить это умение в национальный символ. Как же это на нас похоже:  романтизировать явление, которое, по сути, родилось в ответ на постоянный дефицит и бедность. Великая очередь к королеве — это просто феномен организации мероприятий, додуматься до которого могли бы лишь британцы. Мобильные туалеты, полицейские ограждения и стюарды стоят ровно на тех местах, где и должны. Годы планирования дают о себе знать. Очередь нелепа. И в то же время величественна. Она начинается в районе Бермондси, плавно струится мимо станции метро Лондон-Ватерлоо, перехлестывает через Ламбетский мост и входит в пазы «железной змеи» — подобия аэропортовского «отстойника», о котором мы все наслышаны. 

Очередь к королеве уже побила предыдущий рекорд — день, когда тысячи людей пришли на открытие первого российского McDonald’s за пакетиком картошки фри. Никто в здравом уме не так уж сильно фанатеет по сухой картошке; открытие McDonald’s скорее стало символом новой эпохи. Так и очередь к королеве на самом деле не столько о почившем монархе. В нее встают, чтобы отдать дань уважения, почти так же, как когда идешь выпить в гей-бар: выпить можно было бы и дома. Ты пришел в бар, конечно, ради алкоголя, но он далеко не главная причина, почему ты здесь.

Если посмотреть на все со стороны, то очередь к королеве похожа на учения по отработке почтения, которые можно разглядеть хоть из космоса. Десятки тысяч человек послушно надели на себя браслеты с номерами и идут туда, куда им укажет полиция — все ради того, чтобы вежливо прошаркать мимо гроба и поклониться королеве. Со стороны все звучит очень даже логично, но на деле проблемы начинаются чуть ли не с первого шага. 

Начнем с браслетов. К тому времени, как наша группа добирается до первого контрольного пункта у Тауэрского моста, их уже просто раздают горстями. Про номерки все забыли. Очередь такая огромная, что стюарды теперь проверяют браслеты только по цвету, который меняется каждую тысячу человек.

К моменту вручения браслетов мы уже давным-давно освоились: разбились на группы где-то по 7–10 страдальцев и сторожим место соседа, когда ему нужно отлучиться в туалет или сбегать за кофе. Очередь к королеве — это самособирающийся монстр. Или, если вы поклонник Гоббса — Левиафан.

Замечаю, что мало кто сидит в телефоне. Присутствие «в моменте» дается нам легко и кажется обязательным. Точно так же паломники в Мекку не залипают в мобильные игры по пути. Наверное. А очередь к королеве — это самое настоящее паломничество. Все тут хотят преисполниться благодати, ну и, по возможности, приобрести сувенир. Мы словно участвуем в ритуале. Играем роль в театральной постановке. Происходящее безумно, глупо, но именно глупость делает его таким особенным — что выглядит абсолютно естественно для страны, чье население с готовностью закрывает глаза на отвратительные выходки богатых дураков в смешных шляпах. По крайней мере, до тех пор, пока все они знают свое место.

И в очереди к королеве все точно его знают. Мое находится в десяти шагах от мамы с дочкой в одинаковой одежде, в 12 метрах от двух подростков в мешковатых черных костюмах. Они стоят чуть поодаль от угрюмого отца — увешанного медалями невысокого мужчины, будто застывшего по стойке смирно. Он с осуждением глядит на любого, кто не выражает всем своим видом скорбь. Утомительное, должно быть, занятие. Я спрашиваю, что у него за медали. «Рядовой набор», — отвечает он. Может, это ответ на вопрос — а может, и его имя.

На старте маршрута в нас еще кипит жизнь: только что познакомившиеся люди сбиваются в небольшие группки, обмениваются едой и слухами. Между нами нет ничего общего, кроме того, что мы пришли сюда в одно и то же время и теперь вынуждены терпеть общество друг друга. К рассвету мы уже будем готовы, если придется, нести соседа на руках до финиша — что это, как не близкая к семейной привязанность? Джону 84 года, он инженер, но уже вышел на пенсию. Здоровье у него далеко не цветущее, и быть бы ему в специальной очереди к королеве — но ее закрыли. Джону было 14 лет, когда Елизавету II короновали. «А я как раз родилась в тот год», — говорит Мэри, его жена. Я пытаюсь посчитать в уме, сколько ей лет. Мэри усмехается: «Джон у нас любит помоложе».

Пэм прилетела сегодня утром из штата Висконсин. Ей почти 60 лет, она ростом под метр восемьдесят, блондинка с тяжелой челюстью и громким голосом. «Большинство не выдерживает даже пару часов в моей компании», — со смехом предупреждает она, но глаза ее остаются серьезными. Пэм зря переживает. Все с ней очень милы, ведь она иностранка, да и ее воодушевление нам льстит — хотя, как оказывается, мать Пэм была бóльшей поклонницей королевы. Женщина рассказывает: «Мама говаривала: „Только подумай, Пэм — какая на ней лежала ответственность. Как на женщине“».

Час четвертый

К закату очередь еле ползет под безжалостным неоновым оком колеса обозрения, а мои ноги уже подкашиваются. По Джону видно, как ему тяжело — но Стиву, курьеру из Бристоля, которому в этом году исполняется 60 лет, еще хуже. «Я не сдамся, — твердит он. — Перед глазами все плывет, я уже жалею, что решил сюда прийти, но все как мне сказал сегодня утром брат: слушай свое сердце».

Стив, как и многие другие, приехал на поезде и понятия не имеет, где будет сегодня ночевать. У него запись к врачу в Бристоле, так что задержаться в столице он не может — речь ведь о Национальной службе здравоохранения, там приема ждут по нескольку месяцев. «Почти пришли, — говорит Стив, указывая куда-то за реку. — Это же Букингемский?» Нет, это не Букингемский. Так я узнаю, что Стив прежде никогда не был в Лондоне. Зато Белфаст посещал: хотел вживую увидеть доки, в которых строили «Титаник» — о нем Стив может говорить часами. Королевской семьей же интересовалась его девушка. В 2016 году им обоим диагностировали рак. Стив выкарабкался, она — нет.

Может, так совпало, но почти все, с кем я общаюсь в очереди, недавно потеряли кого-то или что-то важное. Пэм пять лет ухаживала за больной Альцгеймером матерью, но, когда та умерла в начале пандемии, Пэм не смогла приехать проститься. Та же история и у Джейсона с Карсоном, два года назад похоронивших отца. Джейсон носит волосы собранными в хвост и очки в стиле Джона Леннона; он говорит с мелодичным ливерпульским акцентом. В прошлой жизни, до очереди к королеве, Джейсон отвечал за работу программного обеспечения, координирующего расписание и продажу билетов между различными железнодорожными линиями. Я спрашиваю, почему они с братом решили прийти сюда. «А почему бы и нет, — отвечает Джейсон. — Классно же. Хочется быть частью происходящего». Он делает глоток пива и вдруг вспоминает, что забыл о чем-то. «А, ну и, конечно, — неловко продолжает он, — ради королевы».

А вот Джо — худощавый тихий мужчина из графства Девон. Он родился в Гонконге, откуда позже сбежал вместе со своей семьей — и больше никогда туда не возвращался. Для него королева, британское правление ассоциируется с тем Гонконгом, который он помнит и которого больше нет. Он робко объясняет это Хиллари, продавщице рыбы, которую переполняет желание защитить всех, кого она знает, от тех, кого она не знает — в этот список попадает большинство иностранцев. Хиллари решает, что все в очереди должны присматривать за Джо. Она знает, каково это — опоздать на похороны. Мы все собрались здесь, чтобы скорбеть и придать этой скорби смысл. В конце концов я рассказываю Пэм, что произошло со мной в прошлом году, что я потеряла и с чем осталась. «Мне жаль, милая», — говорит она. Спасибо, отвечаю я, и бегу купить нам еще кофе, пока очередь не сдвинулась — Пэм на ногах уже больше 40 часов, того и гляди упадет, а мы все хотим, что она дошла до финиша.

На восьмом часу пути происходит нечто неожиданное. Об этом почему-то не упоминают в новостях. Наша очередь медленно и удрученно плетется у Вестминстерского моста мимо Национальной мемориальной стены, посвященной жертвам пандемии Covid-19. Полицейских здесь особенно много. Они не дают людям подойти поближе к стене и прочитать написанные на ней имена. Многие из стоящих в очереди знали кого-то из этих людей. Полиция нас подгоняет. Мемориал целиком испещрен именами. У меня в кармане ручка, но по какой-то причине добавлять новые имена к сотням тысячам уже запечатленных в нарисованных на стене сердцах запрещено. 

Я смотрю на ставших мне уже родными людей в очереди и веду в голове подсчеты. На мемориальной стене, наверное, написано столько же имен мертвых, сколько мимо нее прошло живых. Возможно ли в полной мере осознать весь масштаб трагедии?

Но, опять же, за последние годы как будто даже воздух в стране пропитался скорбью. У всех за плечами два года коллективной коронавирусной травмы, которую пока что не было шанса проработать. Всего за месяц счета на электроэнергию выросли на 80%, а инфляция достигла 13%  — и мы стремительно катимся к рецессии. После прошедшего десятилетия правления консерваторов целое поколение столкнулось с реальностью, где все перспективы на приемлемую жизнь были пережеваны и выплюнуты богатыми титулованными дураками, принимающими жестокость за компетентность. Все в таком раздрае, что нечистоты из труб выплескиваются прямо на пляжи. Я не могу вспомнить, когда в последний раз люди чувствовали себя на подъеме. Такое впечатление, будто какие-то инопланетные полицейские растаскивают по кирпичику фундамент нормальной жизни. 

Накопившиеся боль и обида должны найти выход. Хворающая королева словно олицетворяла собой медленно ускользающую от нас прошлую жизнь, по которой еще нельзя было горевать. Смерть близкого — уже тяжелая потеря. Невозможно передать, чего именно ты лишился, и мысли о том, что другим людям приходится намного хуже, не делают утрату менее значимой. А как оплакать эпоху? А империю?

Час десятый 

Финиш уже не за горами. У меня болит абсолютно все, но я не собираюсь сдаваться. Пройду этот путь до конца. Организм обезвожен, я устала и не могу отделаться от смутного ощущения неловкости происходящего. Но при этом я уже не «я», а часть единого организма, медленно приближающегося к долгожданной цели. И я, и люди вокруг — все мы больше не в очереди. Мы и есть Очередь. Время «до» вспоминается как-то смутно:  у тебя были любимые люди, личные планы, мечты… Все это осталось в прошлом, но так и надо: что, если так называемая «жизнь» не была настоящей? Что, если все это время мы были частью гигантской очереди, создающей убедительную иллюзию своего существования? 

Кажется, будто мы движемся уже вечность. Я слышу, как люди вокруг вновь и вновь задают полицейским и стюардам один и тот же вопрос: «А вы тут уже сколько?» Если ответ — больше восьми часов, очередь выдыхает и безоговорочно подчиняется. Если же нет, люди тут и там бормочут себе под нос, что «этим-то хорошо… ». Вот Кэрол, мать четверых детей, с которой мы познакомились этим утром, бросает на молодого полицейского уничижительный взгляд, который правильно бы трактовать как «да пошел ты!». Ситуация с блюстителями порядка кажется какой-то неправильной. Столь же не к месту, как недавний арест горстки протестующих с антимонархистскими плакатами. Окей, может, протестовать в такой день и правда неуместно, но ведь уроки хороших манер — не дело полиции, не так ли?

Я не сразу понимаю, почему вокруг столько сил правопорядка: очевидно, они приняли это огромный и странный «живой монумент» гражданской порядочности за угрозу общественному спокойствию. Для очереди, которая и так жестко самоуправляется «изнутри», вокруг слишком много людей в форме. Но всей полиции в мире не хватит, чтобы остановить ее, если она решит превратиться в армию. У меня нет сомнений: стоит Очереди захотеть, она захватит весь город. 

Пока мы еле-еле движемся по Саут-Банк, очередь застопоривается. По голодной и продрогшей толпе пролетают слухи, что виноват в этом свежеиспеченный Карл III: новый монарх отдает дань уважения королеве и задерживает остальных. Моя недавняя знакомая Хиллари, которая всегда была ярой поклонницей королевы, крайне возмущена этим. Впрочем, не она одна: мы тут все ждем уже много часов, чтобы увидеть Елизавету. Мы продрогли, оголодали, а Чарльз просто приезжает и лезет вперед очереди? Справедливости ради, отмечаю я, она вообще-то была его матерью. Но для моих товарищей по несчастью этот непреложный факт — так себе оправдание. 

«Мы больше никогда не увидим ничего подобного, — говорит стоящая рядом Мэри. — Никто не будет столько ждать ради Чарльза». Покойная королева олицетворяла собой Британию, была образом, к которому мы, англичане, хотели себя причислять. Теперь же целой стране придется ассоциировать себя со стремноватым лопоухим парнем, дожившим до самой старости под бременем титула, который он официально получил лишь сейчас. Проблема не в том, что продавец королевского печенья (Карл III владеет бизнесом по производству выпечки на ферме Хайгроув — прим. Newочём) не в достаточной мере является отражением нации. Беда в том, что этот человек, годами пытающийся спасти жалкие крохи своего достоинства, олицетворяет нас до ужаса точно. 

Мы уже практически в конце очереди, и тут начинается самое неприятное. Оказывается, дальше, к катафалку, не пускают с вещами: нет еде и любым жидкостям. Не жалеют даже с косметички дорожного формата. В зоне безопасности мы оказываемся под холодным светом прожекторов — как в зале для досмотра в аэропорту.  Вокруг творится какой-то кошмар: люди давятся захваченным из дома перекусом, чтобы не выбрасывать еду. В этом году она и так слишком подорожала. По мере продвижения мы начинаем оставлять вдоль перил принесенные с собой вещи. Среди странных «похоронных подношений» встречается крем для рук, половинка яблока, зажигалки. Дешевая тушь, помада Chanel, бутерброды с сыром. Кэрол широким жестом опрыскивает всех нас духами Dior, рисуя в воздухе импровизированный крест, прежде чем положить флакон в общую кучу. «До свидания, Miss Dior!» — расстроенно вздыхает она. 

Мы можем сохранять спокойствие или продолжать в том же духе,  но не то и другое одновременно (аллюзия на знаменитый британский мотивационный плакат времен Второй мировой войны Keep calm and carry on — «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе» — прим. Newочём). 

Правда, у некоторых возникают проблемы со вторым. Первоначально организаторы решили сделать отдельную очередь для пожилых и людей с ограниченными возможностями, чтобы им не пришлось стоять по 14 часов на холоде. Вот только места в нее были ограничены и закончились уже к обеду. Что сделали оставшиеся без льготы? Как поступили 84-летние Джон и Мэри из нашей группы? А вы как думаете?

Они, конечно, встали в общую очередь, и им стоило немалых сил добраться до того места, где мы оказались сейчас. Учитывая демографический перекос, можно предположить, что в очереди — десятки тысяч пожилых и больных людей, которые в течение часов вынуждены участвовать в тяжелейшем «марш-броске». Мы как можем присматриваем за Джоном, но он, кажется, вот-вот упадет в обморок. Уже у рамок досмотра стюарды пытаются уговорить его выйти из очереди: не для того, чтобы он кого-то там пропустил, а просто чтобы скорее попал домой. До пункта назначения еще час. 

Женщины умоляют служащих сделать для Джона исключение. И все, кто раньше так протестовал против пролезающих вперед, на их стороне. «Мужчина зашел так далеко, конечно, он должен дойти». В конце концов пожилого джентльмена и его жену все же пропускают — в обход правил. Я не знаю, удалось ли им добраться до цели. 

Вам когда-нибудь приходилось идти куда-то 12 часов без остановки? Я имею в виду, без намека на остановку, даже чтобы перекусить, сделать глоток воды или на несколько секунд присесть и перевести дух. А теперь добавим к этому холод и тот факт, что движение хотя постоянное, но настолько медленное, что ничуть не помогает согреться. Если вы отстанете, то потеряете место в очереди, ну а если вам в голову приходят мысли о том, что можно кого-нибудь обогнать, значит, вы не просто плохо представляете масштабы происходящего. Вы плохо понимаете саму суть этого массового «упражнения на смирение» в стране, где сами правые политики называют иммигрантов термином queue jumpers — то есть «лезущими вне очереди» —  подразумевая, что нарушение порядка есть вселенское зло. 

Со среды сотни людей успели упасть в великой очереди в обморок, десятки попали в больницы. Вот, что случается, когда государственная машина забывает о том, что цель ее существования — заботиться о людях. Нация, государство — это не показушная игра на публику и стояние в очередях. Это инфраструктура. Если она несовершенна, наступают губительные последствия. Я переживаю, что в результате пострадало столько людей — и все потому, что куда больше внимания уделялось не им, а тому, чтобы цветы из супермаркетов возлагали в строго определенное место.

Внезапно мы оказываемся у рамок металлоискателей, и дальше все начинает происходить с молниеносной скоростью. Людские потоки разделяют, я теряю Джанетт и других своих соседей. Мужчина во фраке словно из конца 19 века шикает на меня и торопит пройти под огромную арку. Пути назад нет. Я дошла. В конце очереди — зал. А в нем — ящик, в котором покоится идея чего-то масштабного, важного и почти прошедшего, что еще недавно было воплощено в одном человеке. Наступает тишина.  

Это та часть церемонии, во время которой, если бы вы смотрели прямую трансляцию, то подумали бы, что у вас какие-то неполадки со звуком. Никогда в моей жизни мне не приходилось сталкиваться с настолько оглушающей и внезапной тишиной. Никто, абсолютно никто не издает ни звука. Гроб стоит тут, прямо в центре зала. Его окружают гвардейцы в своих отчаянно нелепых шапках. Корона тоже тут, притягивает и отражает свет. Сейчас не время для тонкого символизма момента. Левиафан поглощает нас целиком. 

Солдат тихо стучит по камню, и караул меняется. Этот обряд такой древний и чуждый нам, будто он проходит в другом мире: в холодной, иной, паразитирующей вселенной. Там, где не может существовать ни один нормальный человек. Я жила в США, делала репортажи о республиканских митингах. Единственная реально работающая часть конституционной монархии проявляется в удерживании театра власти как можно дальше от механизмов настоящего управления. Пока рядом проходит церемония, Сью — учительница для детей с особыми потребностями — стоит в самом начале очереди. Кажется, будто вся ее жизнь сводится к спасению кошек и избеганию всего мясного. Она не роялистка, но, как сама говорит, уважала королеву за «ее службу», и прошла с нами весь утомительный путь к гробу. Я наблюдаю, как Сью смотрит на гвардейцев. На их фоне она выглядит совсем крохотной. 

Внезапно наступает наша очередь подойти ближе. Никто не плачет и не суетится у гроба. Люди склоняют головы и крестятся. Я тоже — потому что так хотела бы моя бабушка. Кажется, я облажалась — забыла, в каком порядке надо креститься, и это наверняка выглядело нелепо. С другой стороны, все это место смотрится нелепо и пугающе, словно оно населено привидениями. На ум невольно приходят мысли о том, сколько еще храмов одновременно играют роль гробниц. 

И вот мы выходим из зала, и все кончено. Я провожаю Пэм на поезд, желаю ей удачи и обнимаю на прощанье, зная, что мы никогда не увидимся. Всё мое тело болит, но я буду скучать по очереди. Стояние того стоило. Просто потому что весь этот прекрасный и страшно глупый день у нас была определенность, и мы чувствовали солидарность. Мы знали, куда идем и какие ценности готовы отстаивать. Мы отстояли почти 14 часов. 

По материалам GQ Magazine
Автор: Лори Пенни
Заглавное фото: Карл Корт/Getty Images

Переводили: Елизавета Яковлева, Ольга Минеева
Редактировала: Софья Фальковская 

Хотя дипломатические навыки Елизаветы не раз подвергались испытаниям, ее будут помнить за укрепление национальной сплоченности британцев

Согласно древнейшим традициям, от королевы требовалось только одно 一 существовать.

Какими бы ни были собственные мысли Елизаветы II по этому поводу, после коронации она практически безупречно исполняла свою роль на протяжении необычайно долгого правления, и даже самые ярые противники монархии едва ли могли найти повод для критики.

Пока британское общество переживало ошеломительные изменения, Елизавете II пришлось столкнуться с  многочисленными трудностями в стремлении сохранить монархию, но, несмотря ни на что, ей удалось сплотить нацию. Королева была самим постоянством: в узнаваемом ярком пальто, широкополой шляпке и с сумочкой, она встречала радушное приветствие толпы на королевских прогулках, приемах на открытом воздухе, спусках на воду кораблей, посадках деревьев, торжественных открытиях мемориальных досок и зданий, — всегда с неизменной улыбкой. 

Елизавета стала королевой в очень юном возрасте (в 25 лет — прим. Newoчём), и миру мало что было известно как о ней самой, так и о ее взглядах. Впрочем, после коронации мало что изменилось  —  королева никогда публично не высказывала спорных мнений. Ее сторонники и критики трактовали такую позицию по-разному: либо у Елизаветы как такового мнения и не было, либо она мастерски владела искусством сохранения политического нейтралитета. 

Если она и оказывалась в водовороте событий, то с большей вероятностью из-за отсутствия прецедента в протоколе, по которому строилась ее жизнь, либо из-за ошибок политиков или выходок младших членов королевской семьи.

Однажды она призналась: «В моем случае работа и личная жизнь — это одно целое, они неразделимы». В какой-то степени Елизавета и ее титул действительно были одним и тем же. Но все-таки не полностью. Многое она скрывала от посторонних глаз. Только самые близкие знали Елизавету как жену, мать, бабушку и мастера пародий. Даже если иногда подданные и могли разглядеть в королеве эту «скрытую» женщину, по большей части Елизавета оставалась загадкой, и таковой останется, пока не опубликуют дневники, которые она вела каждый день по традиции королевской семьи.   

Принцесса Елизавета Александра Мария появилась на свет 21 апреля 1926 года и была третьей в очереди наследования престола. Она родилась в лондонском районе Мейфэр, в доме №17 на Брютон-стрит, лондонском доме ее бабушки и дедушки по материнской линии, за 12 дней до начала Всеобщей стачки в Великобритании. Тремя месяцами ранее Джон Лоуги Бэрд впервые продемонстрировал на публике передачу изображения с помощью телевидения — изобретение, которое вместе с появившимися позже быстрыми видами транспорта и интернетом, позже изменит мир.

Когда ее дядя Дэвид, впоследствии Эдуард VIII, отрекся от престола, чтобы жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон, Елизавета по воле судьбы стала «предполагаемым престолонаследником» в возрасте 10 лет. Для послушной, благоразумной принцессы, которая каждую ночь аккуратно выставляла в ряд своих игрушечных пони перед дверью детской, обучалась на дому и готовилась к жизни младшего члена королевской семьи, это был болезненный поворот событий. По рассказам ее бабушки, графини Стратмор, Елизавета ночами «горячо молилась о появлении брата». Но чуда не случилось.

Ее заикающийся, замкнутый отец, Георг VI, умер в 1952 году, когда Елизавете было 25 лет. На тот момент она была молодой женой и матерью двоих детей и надеялась, что ее коронация случится на много лет позже. 

В документальном фильме BBC «Елизавета: Королева английская», снятом в честь 40-го юбилея ее вступления на престол, Елизавета II объясняла: «В некотором смысле у меня и не было должной подготовки. Мой отец умер в очень молодом возрасте. Слишком внезапно потребовалось взять себя в руки и выполнять работу как можно лучше. Нужно было повзрослеть, чтобы заняться тем, к чему я еще не успела привыкнуть, и принять, что теперь это моя судьба, так как я считаю, что преемственность очень важна. Это задача на всю жизнь».

Таково краткое изложение ее прозаического отношения к собственной судьбе.

Десятки тысяч людей вышли на улицу Мэлл в 1953 году, чтобы увидеть коронацию. Шел не по-летнему холодный июньский дождь, произносились шаблонные памятные речи, молодая и ослепительная Елизавета взошла на престол, а рядом с ней стоял ее красивый супруг, принц-консорт Филипп. Обожание публики и всеобщее восхищение Елизаветой в те ранние годы ее правления можно, пожалуй, сравнить только с любовью общества к Диане Спенсер, ставшей членом королевской семьи 30 годами позже. Треть подданных Елизаветы II верили, что она была избрана Богом. Почитание монарха было обычным делом для британцев.

Филипп оставался рядом с ней на протяжении 73 лет. Елизавета была вне себя от горя, когда ее супруг умер во сне в апреле 2021 года. Ему было 99 лет. В самом разгаре была пандемия коронавируса, и поглощенной горем Елизавете пришлось сидеть в одиночестве во время похорон, проходивших  в Виндзорском замке. Из-за ковидных ограничений траурная церемония в часовне святого Георгия была куда скромнее, чем можно было бы ожидать. Пара провела последние месяцы жизни Филиппа в самоизоляции, не покидая Виндзорский замок из-за уязвимости к вирусу в силу преклонного возраста. 

Хотя долг и усердие были ее жизненным кредо, случалось, что Елизавета II подвергалась критике, несмотря на все старания. Вероятно, худшим эпизодом стал 1992 год, который сама королева описывала как annus horribilis (лат. «несчастливый год» — прим. Newочём). Тогда уставшая от скандалов общественность задалась вопросом, заслуживают ли члены королевской семьи освобождение от налогов и проживание на финансы налогоплательщиков. Пресса лишь подливала масла в огонь, давно променяв почтение к королеве на «продающие» заголовки. Скандалы, связанные с семейной жизнью сыновей Елизаветы, принца Чарли и герцога Эндрю, были в самом разгаре.

Эндрю расстался с супругой, принцесса Анна развелась, а журналист Эндрю Мортон выпустил нашумевшую книгу «Диана. Ее истинная история». В газеты же просочились скандальные записи телефонных звонков: один был связан с Дианой, а другой являл собой разговор Чарльза и его любовницы 一 Камиллы Паркер Боулз. 

Когда часть Виндзорского замка сгорела и несчастная королева, едва сдерживая слезы, стояла под дождем, осматривая последствия пожара, ее окутала волна народного сочувствия. Но его очень быстро сменило негодование, когда правительство предложило налогоплательщикам оплатить ремонт замка. 

Речь, которую Елизавета II произнесла в конце 1992 года в Гилдхолле, сильно отличалась от прошлых по своему тону. Замученная и растерянная королева обратилась с искренним, открытым призывом к пониманию. «Ни лондонский Сити, ни монархия, ни любое другое учреждение не должны ожидать, что они смогут избежать пристального внимания тех, кто им верен, не говоря уже о тех, кто им не верен». Она также добавила, будто оправдываясь, что большинство старались сделать все, что могли. «Осмелюсь сказать, что история смягчится над нами, в отличие от некоторых современных комментаторов». Безусловно, ее чувства были задеты.   

В течение месяца было объявлено, что Чарльз и Диана разводятся, королева и Чарльз будут платить налог с личных доходов, цивильный лист (сумма, выделяемая парламентом Великобритании на содержание королевского двора и членов королевской семьи 一 прим. Newoчём) будет урезан для дальних родственников монарха, а Букингемский дворец откроется для посещений, чтобы собрать средства на восстановление Виндзорского замка. Это был драматичный период неудач, который явно показал, что отношения между подданными и сувереном необратимо изменились. Пока поведение членов королевской семьи было безупречным, можно было привести некоторые аргументы в пользу неприкосновенности их частной жизни. Стоило им допустить оплошность, и правила изменились. Теперь королеве нужно было справляться с нежелательной оглаской. 

Как и положено в конституционной монархии, Елизавета II была в основном безынициативной королевой. Она послушно озвучивала решения правительств, которые часто были сформулированы высокопарными политиками или придворными советниками в накрахмаленных рубашках. 

В роли матери она тоже не выступала слишком активно, зачастую оставляя детей заниматься своими делами. Говорят, королеве куда больше нравилось разбирать корреспонденцию в своем знаменитом красном чемодане, чем погружаться в семейные скандалы.

Тем не менее, именно семья становилась причиной некоторых самых беспокойных периодов ее правления. В 2020 году, когда герцог и герцогиня Сассекские ушли с поста старших членов рабочей королевской семьи и уехали в США в поисках свободы и возможности зарабатывать собственные деньги, для монархии начался сложный период.

Гарри и Меган дали скандальное интервью Опре Уинфри в марте 2021 года, когда принц Филипп находился в больнице. Они обвинили одного из членов королевской семьи, чье имя не было раскрыто, в расистских высказываниях в адрес их — на тот момент еще не родившегося — сына Арчи. Кроме того, пара заявила, что никто из семьи не пытался помочь герцогине, когда у той возникали суицидальные мысли.  

Впоследствии королева, тщательно подбирая слова, выступила с заявлением, что «некоторые воспоминания могут отличаться», а озвученные обвинения будут восприняты «очень серьезно», но решены в семейном кругу. 

Одновременно с этим герцог Йоркский пытался совладать с еще одной бурей, угрожавшей благополучию королевской семьи. Он был вынужден отказаться от монарших обязанностей в ноябре 2019 года после скандального интервью, в котором говорилось о его дружбе с осужденным за изнасилования Джеффри Эпштейном, и ему пришлось отвечать на вопросы ФБР. 

Вирджиния Джуффре обвинила Эндрю, который упорно все отрицал, в том, что он занимался с ней сексом, когда ей было 17 лет и она находилась у Эпштейна в сексуальном рабстве. Когда подругу Эпштейна, Гислейн Максвелл, осудили в США по обвинению в вербовке для него девушек, Джуффре подала гражданский иск против герцога в федеральный суд Нью-Йорка с требованием возмещения ущерба.

Конфликт был урегулирован во внесудебном порядке в феврале 2022 года, при этом герцог выплатил сумму, размер которой не был назван. 

Во время своего правления королева иногда казалась отстраненной и оторванной от реальности. «Она допустила ошибку в той истории с Аберфаном, и она это знает», 一  однажды сказал ее бывший личный секретарь сэр Мартин Чартерис о ее шестидневной задержке с посещением места катастрофы 1966 года в Южном Уэльсе, в результате которой погибло 116 детей и 28 взрослых. Она боялась, что ее присутствие отвлечет внимание от скорбящих.

В 1997 году, после смерти Дианы, когда страна, казалось, билась в массовой истерике, а заголовки газет кричали: «Покажи нам, что тебе не всё равно», Елизавета осталась в Балморале, своей резиденции в Шотландии, утешая юных принцев Уильяма и Гарри. Она считала, что тогда было важнее быть бабушкой, а не королевой. Возможно, она была права.

Взволнованные придворные уже почувствовали нотки революции в воздухе, но даже если кризис и назревал, то Елизавета сумела предотвратить его, отдав дань памяти Диане «как ваша королева и как бабушка» в телевизионном обращении к нации. Она также приказала приспустить флаг Великобритании над Букингемским дворцом, что нарушало протокол.

Елизавета II редко плакала на публике, хотя ее глаза наполнились слезами, когда любимая королевская яхта «Британия» была списана с эксплуатации в декабре 1997 года. Слезы были на ее лице и во время службы по жертвам теракта 11 сентября в 2001 году, и во время открытия Поля памяти в Вестминстерском аббатстве в 2002 году 一 после смерти ее матери тогда прошло всего несколько месяцев.

Из-за нежелания проявлять эмоции на публике, свойственного ее поколению и унаследованного от предков, королеву часто считали бесчувственной и надменной. Но даже когда она пыталась быть эмоциональной, не всегда все получалось как надо.

Еще в ранние годы, во время тура королевы по Австралии в 1954 году, впервые была замечена «проблема с улыбкой», в сообщениях прессы говорилось, что Елизавета выглядела довольно мрачно. «У меня такое лицо, когда я не улыбаюсь, я выгляжу сердитой, но я не сердита», 一 раздраженно ответила она одному обеспокоенному помощнику, когда ее челюсть уже болела от двух часов натянутой улыбки.

Она не переставала улыбаться или пытаться улыбнуться, и махать рукой. И продолжала носить шляпки, хотя считала, что в них она «похожа на овечку». Друзья рассказывали, что ей «было начхать» на то, что на ней надето, ее мало интересовала одежда. Елизавета носила то, что старший королевский камердинер посчитает подходящим по случаю: сверкающее платье и бриллиантовую тиару для банкета, шляпку и сумочку для ланча. По-видимому, она обладала уникальным умением идеально надевать диадему на голову, не глядя в зеркало. Даже в более поздние годы она сохраняла королевский шарм.

Однако то была рабочая экипировка. В глубине души Елизавета любила сельскую местность и чувствовала себя счастливее всего верхом на лошади или в твидовой юбке, прочных ботинках и с платком на голове, на прогулке с корги, охоте на фазанов или на вересковых пустошах Балморала. В своей резиденции в Шотландии она была другой королевой и по описанию друзей «носилась вокруг в потрепанной одежде, смеялась, шутила, была душой компании и пела непристойные песни».

Здесь вместе с Филиппом, в которого она влюбилась в 13 лет и всегда называла своей «поддержкой и опорой», они, молодые супруги, прекрасно проводили время вдали от рабочих забот.

Гости не всегда разделяли ее энтузиазм по поводу замка Балморал. Там гуляли сквозняки, он немного обветшал и местами имел жалкий вид. Но такие подробности завораживали публику: королева, которая хранила хлопья в пластиковых контейнерах, пользовалась электрическим обогревателем для отопления, а над пианино повесила поющую рыбину, казалась не такой уж и чужой, хотя и просыпалась каждое утро под звуки волынки. 

Когда Маргарет Тэтчер занимала пост премьер-министра, она с ужасом ждала неизбежного летнего визита в Шотландию. Там у нее не было никакой возможности расслабиться во время барбекю на продуваемых всеми ветрами холмах — Филипп отвечал за сосиски, королева — за салат, а Чарльз смешивал заправку. А тут еще и послеобеденная игра в шарады. Королева упомянула ее во время ужина с шестью бывшими премьер-министрами, когда пошутила о «командных играх, которые некоторые из вас с таким благородством перенесли в Балморале».

Такие подробности помогали оживить образ женщины, чья личная жизнь почти не подвергалась огласке. Вот почему статья Sunday Times  от 1986 года о скандале с Тэтчер стала такой сенсацией. В статье, вышедшей под заголовком «Королева разочарована безразличием Тэтчер», утверждалось, что на самом деле Елизавета была склонна к левым взглядам и обеспокоена отказом Тэтчер ввести жесткие санкции против режима, поддерживающего апартеид в Южной Африке. Кроме того, сообщалось, что Ее Величество обеспокоена расовыми вопросами, упадком городских районов и ущербом, который нанесла общественной жизни нации забастовка шахтеров.

Статья имела резонанс, и вскоре последовало опровержение. В ходе поспешного разбирательства во дворце выяснилось, что тогдашний пресс-секретарь Елизаветы Майкл Ши поговорил с репортером Sunday Times без королевского согласия, и стороны «недопоняли» друг друга. Нил Киннок, лидер оппозиции, не захотел наживаться на ситуацию, списав все на «болтливых придворных и недремлющих репортеров».

Что бы там ни было на самом деле, шумиха лишь подчеркнула, что взгляды королевы и ее правительства на Содружество наций расходились.

После распада империи, унаследованной отцом Елизаветы, преданность дочери делам Содружества, несомненно, помогла смягчить худшие проявления постколониального периода.

Она была главой 16 королевств Содружества, позднее — 15, включая Великобританию, а также номинально возглавляла объединенное Содружество из 54 стран, восставшее из пепла империи. Елизавета считала успех Содружества одним из своих величайших достижений и неоднократно заявляла о своей преданности ему.

Вроде бы ничего не смысля в политике, она училась вместе с ровесниками, такими лидерами Содружества, как Кеннет Каунда из Замбии, Индира Ганди из Индии и Джулиус Ньерере из Танзании. Согласно конституции, Букингемский дворец не признавал права британского правительства навязывать монарху взгляды на Содружество. К тому же, парламенту было бы очень непросто это сделать. Так как высшие лица обращались к королеве с искренними просьбами выслушать их беды, она стала, по словам принца Филиппа, «психотерапевтом Содружества».

В результате она иногда оказывалась в трудных ситуациях. Когда Ян Смит в одностороннем порядке провозгласил независимость Южной Родезии, как она в те годы называлась, чтобы установить там правление белого меньшинства, Елизавета согласилась с премьер-министром от лейбористов Гарольдом Вильсоном, что не могло идти и речи о том, чтобы она приняла на себя роль главы повстанческого режима. Но личное письмо, которое она отправила в попытке любыми средствами уговорить Смита на компромисс, вполне можно было истолковать как знак одобрения, а потому возникли сомнения стоило ли ей вообще его писать.

Уникальная роль Елизаветы в Содружестве часто подвергала испытанию ее нейтралитет. Заявка Великобритании на вступление в Европейское экономическое сообщество усилила опасения касательно ослабления позиции стран Содружества в торговле с Великобританией. Суэцкий кризис 1956 года привел к тому, что большинство стран Содружества объединились против Великобритании в ООН. Были и другие примеры, когда ее роли было трудно позавидовать: раз в два года ей приходилось выслушивать жалобы лидеров на встречах глав правительств Содружества.

В конечном счете, долголетие королевы позволило ей накопить опыт в международных отношениях, которым не мог похвастаться никто из ее премьер-министров. Подробности их еженедельных аудиенций держались в секрете, но большинство премьер-министров несомненно почерпнули многое из богатого опыта Елизаветы.

Премьер-министры тоже иногда доставляли ей хлопот. И не в последнюю очередь Гарольд Макмиллан. Поскольку после окончания Второй мировой у Консервативной партии не было формальных правил избрания лидера, у Елизаветы была королевская прерогатива и конституционное право передать формирование правительства консерваторов кому ей было угодно.

Отставка сэра Энтони Идена в 1957 году вынудила ее выбирать между Ричардом Батлером или Гарольдом Макмилланом. Последний получил наибольшее количество голосов. Но в 1963 году она оказалась втянутой в неприятную партийную склоку. Макмиллан, недавно ушедший в отставку с поста премьер-министра из-за состояния здоровья, убедил ее со своей больничной койки выбрать преемником Алека Дугласа-Хоума, а не Батлера, своего заместителя.

Повинуясь чувству долга, Елизавета последовала совету Макмиллана и совершила, по словам ее биографа, историка Бена Пимлотта, «самую большую политическую ошибку за все время своего правления». Это побудило консерваторов последовать примеру лейбористов и наладить процесс избрания лидера, чтобы королева больше никогда не оказывалась в таком неловком положении.

Слова ее помощников указывают на то, что в личном плане лорд Хоум был ей гораздо больше по душе, чем Батлер. Им обоим нравилось болтать о собаках, стрельбе и шотландских поместьях. Несомненно, у нее были любимые премьер-министры. Так, огромным успехом пользовался Вильсон. Эдварда Хита она считала неоднозначным. И хотя нельзя сказать, что ее отношения с Тэтчер были теплые, они были уважительными. Королева присутствовала на ее торжественных похоронах в 2013 году, чтобы отдать дань личного уважения. Это были первые похороны бывшего премьер-министра, на которых она присутствовала с момента смерти Уинстона Черчилля в 1965 году.

Ее обязанность как номинальной главы государства заключалась именно в выполнении всех требований премьер-министра. Часто ее приглашали для осуществления жестов примирения. Именно для этого она посетила Германию в 1965 году, обозначив своим визитом конец пребывания страны в послевоенном статусе парии. В 2011 году Елизавета стала первым британским монархом за столетие, посетившим Республику Ирландию.

Однако иногда такие визиты доброй воли были сопряжены с сильными личными переживаниями. Учитывая гласность, перестройку и распад Советского Союза, в 1994 году правительство отправило ее в Россию. Она подчинилась, закрыв глаза на расправу, которую учинили большевики над ее родственниками Романовыми. Филипп, прямой потомок, даже дал образец ДНК, чтобы доказать, что скелеты, выкопанные из ямы на востоке России в 1991 году, принадлежали убитой царской семье.

В 2012 году от нее потребовали выступить в Белфасте и пожать руку Мартину Макгиннессу, представителю партии «Шинн Фейн», оставив в стороне личную трагедию: в 1979 году Ирландская республиканская армия убила лорда Маунтбеттена по прозвищу «дядя Дикки», дальнего родственника королевы и дядю принца Филиппа. Если ей и была неприятна эта встреча, теплая улыбка и крепкое рукопожатие ее не выдали.

Когда в 2014 году состоялся референдум о независимости Шотландии, традиционный нейтралитет королевы оказался под вопросом. Во время кампании по проведению референдума кто-то услышал, как она говорила представителю общественности, что надеется, что избиратели тщательно подумают о будущем. А после того, как премьер-министр Дэвид Кэмерон позвонил ей, чтобы сообщить, что Шотландия проголосовала против, в кадр попали его слова, что королева «промурлыкала ответ». Это значило, что она была довольна результатом. Со своей стороны, Кэмерон позже выразил сожаление и сказал, что извинится перед королевой за нарушение соглашения, по которому премьер-министр никогда не раскрывает содержание своих бесед с монархом.

Королевские турне испытывали ее дипломатические способности с разных сторон. Обладая относительно неискушенным вкусом — Елизавета любила пообедать ягнятиной, ростбифом, бараниной, рябчиками или лососем после одного или двух крепких мартини в сопровождении минеральной воды Malvern, а вовсе не вина, — она совсем не возражала, когда на государственном банкете в Китае ей подали морского слизняка.

Позже это стало предметом шуток наедине с друзьями и семьей. Близкие люди подтверждали, что у нее было тонкое чувство юмора и способность замечать абсурдность ситуации. Однажды она описала драматургу Ноэлу Кауарду торжественный момент во время получения Чарльзом титула принца Уэльского в 1969 году, когда она надевала корону ему на голову. И она, и Чарльз, по ее словам, «изо всех сил сдерживали смех, потому что на генеральной репетиции корона была слишком велика и опускалась как гасильник на свечу».

Ее чувство юмора проявилось в документальном фильме 1992 года «Елизавета: Королева английская». Беседуя с помощником о государственном визите президента Польши Леха Валенсы в Виндзор, она заметила: «Он знает только два английских слова [пауза] … Это довольно любопытные слова».

Такими интересными подробностями Елизавета делилась со своей матерью до самой ее смерти в 2002 году. Это событие омрачило празднование золотого юбилея королевы, особенно учитывая, что произошло оно через восемь недель после кончины ее сестры, принцессы Маргарет. Две королевы были близки и поддерживали друг друга.

В ежегодной рождественской речи, которую королева писала сама, проявлялась непоколебимая религиозная вера этой женщины. Она очень серьезно относилась к своему положению главы Англиканской церкви, даже если для этого ей пришлось проигнорировать гражданский брак Чарльза с Камиллой Паркер Боулз, не явившись на церемонию регистрации.

И, если бы королеве требовалось подтверждение того, что она выполняла свои обязанности хорошо, то она нашла бы его в потоках любви, которые изливались на нее во время серебряного, золотого и бриллиантового юбилеев, что полно свидетельствовало об особом месте, которое ей удалось занять в сердце нации.

По словам королевы, она была крайне растрогана. При этом Елизавета всегда настаивала, что никогда не смогла бы сделать это в одиночку.

Во время празднования своего 80-летия, на торжественном обеде для тех, кто родился в один день с ней, она эмоционально описывала ту поддержку, которую получала на протяжении многих лет. «Я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас может сказать, что последние 80 лет прошли гладко. И все же мы можем воздать благодарность за наше здоровье и счастье, за поддержку, которую мы получаем от наших семей и друзей, за прекрасные воспоминания и приятное волнение, которое приносит каждый новый день».

На прогулке по Виндзору в честь своего 90-летия Елизавета отметила, что это «прекрасный день». В виндзорском Гилдхолле она поприветствовала других долгожителей, которым уже исполнилось 90 лет, сказав им: «Вы все родились в год выдающихся успехов».

Годы не обременяли ее, несмотря на то что в конце 2021 года она была вынуждена объявить небольшой перерыв в официальных визитах в связи с рекомендацией врачей отдохнуть. А в 2022 году королева меньше появлялась на публике, так как ей стало тяжелее ходить. Ее ощущения по поводу своего возраста были лучше всего выражены, пожалуй, вежливым отказом от премии «Старушка года» в возрасте 95 лет. Ее канцелярия написала: «Ее Величество считает, что вам столько лет, на сколько вы себя ощущаете, поэтому королева не считает, что она соответствует указанным критериям, чтобы иметь возможность принять награду, и надеется, что вы найдете более достойного получателя».

По материалам The Guardian
Автор: Кэролайн Дэйвис
Заглавное фото: AFP/Getty Images 

Переводили: Екатерина Лобзева, Дмитрий Кравцов
Редактировала: Екатерина Кузнецова

Во время Второй мировой войны Великобритания впустила на свою территорию тысячи беженцев, спасавшихся от нацистского режима. А потом решила, что они могут быть шпионами или пособниками нацистов и отправила их в лагеря. Многие немецкие и австрийские беженцы восприняли это как предательство со стороны государства, которому они доверяли.

Эту историю Хильда Маршан, одна из самых известных журналисток британского таблоида Daily Express, услышала от моряка. Сначала она ему не поверила. Моряк рассказал, что две ночи назад он стоял на палубе корабля, шедшего в Англию, и своими глазами видел высадку немецкого парашютного десанта в порту Роттердама. Вот только парашютисты были одеты не в нацистскую форму, а в юбки и блузки. У каждого переодетого солдата был пистолет-пулемет. Другой свидетель утверждал, что, когда десантники приземлились, их встретили мужчины и женщины в немецкой форме — нацистские шпионы, которые приехали в Нидерланды под видом беженцев. Они работали уборщиками и прислугой и ждали своего часа.

13 мая 1940 года, через три дня после вторжения Германии в Нидерланды, Daily Express опубликовала статью Маршан под заголовком «Десант немецких парашютисток: отвлекающий военный маневр». В тексте постоянно использовалось выражение «пятая колонна», которое совсем недавно было незнакомо большинству читателей. Хильда Маршан одной из первых взяла его на вооружение. Термин «пятая колонна» появился в 1936 году во время гражданской войны в Испании — так называли внутренних врагов, предателей, готовых поддержать неприятеля. Британские газеты начали писать о «пятой колонне» после вторжения немцев в Норвегию в начале апреля 1940 года, когда появились сообщения, что в стране обнаружены немецкие шпионы. К моменту выхода статьи о немецких парашютистках все читатели британских СМИ были знакомы с этим политическим термином и осознавали, что шпионы могут скрываться в их собственных городах и деревнях под видом иммигрантов.

Позднее выяснилось, что в рассказах голландских моряков было много преувеличений. Но образ иммигранта-предателя прочно укоренился в сознании британцев — и не только тех, кто читал газеты. Посол Великобритании в Нидерландах сэр Невил Блэнд, который в последний момент успел отплыть на родину, тоже стал свидетелем высадки немецкого десанта. Блэнд добрался до Лондона на следующий день после выхода статьи о переодетых парашютистах и тоже рассказал о том, что видел. Его доклад министру иностранных дел лорду Галифаксу, озаглавленный «Угроза пятой колонны» был ярким и страшным. Блэнд утверждал, что живущие в Великобритании немцы и австрийцы могут «казаться совершенно безобидными и всячески демонстрировать свою преданность», но они всё равно представляют «реальную и серьезную угрозу». Когда будет дан сигнал к вторжению в Великобританию, писал Блэнд, «по всей стране появятся приспешники монстра, которые сразу же начнут повсеместный саботаж и будут нападать на гражданское население». Монстром сэр Блэнд очевидно называл Адольфа Гитлера. Блэнд пришел к выводу, что «Великобритания не может позволить себе так рисковать. Поэтому ВСЕ немцы и австрийцы, как минимум, должны быть немедленно интернированы», то есть принудительно переселены в специальные места, покидать которые им будет запрещено.

Зловещий доклад Блэнда быстро разошелся в высших британских кругах — в том числе его получила разведка. Дошел он и до короля Георга VI. Он вызвал к себе в Букингемский дворец министра внутренних дел сэра Джона Андерсона и приказал ему «немедленно принять меры против «пятой колонны» и других врагов государства — и мужчин, и женщин». До этого британцы относились к беженцам в целом, в том числе к евреям, довольно терпимо. Но когда выводы из отчета Блэнда прозвучали по «Би-би-си», общественное мнение полностью изменилось.

До мая 1940 года ни один человек, опрошенный проектом социальных исследований Mass Observation, не подозревал беженцев, живущих в Великобритании, в шпионаже и не предлагал их интернировать. К тому моменту общее число интернированных составляло всего 569 человек. Среди них были те, кого задержала британская разведка МИ-5, и те, кто не прошел проверку на благонадежность. Эта процедура была обязательной для всех, кто надеялся получить статус беженца — а их были десятки тысяч человек. Некоторые упрекали министра внутренних дел в излишней нерешительности. Когда в апреле 1940 года немцы вторглись в Норвегию, стало понятно, что Германия может напасть и на Великобританию. Тогда полковник Генри Бертон, член консервативной фракции в палате общин, спросил своих коллег, «не лучше ли интернировать всех беженцев, а потом разбираться, кто из них хороший, а кто плохой». Эту идею поддержали рядовые парламентарии-консерваторы — и после новостей из Нидерландов в газетах зазвучали призывы начать массовое принудительное переселение беженцев.

«Действуйте! Действуйте! Действуйте! Прямо сейчас!» — писал 24 мая 1940 года журналист Джордж Уорд Прайс в статье для Daily Mail. «Всех беженцев… нужно без промедления отправить в отдаленную часть страны и содержать там под строгим надзором. Вы до сих пор не можете понять, что каждый немец — шпион», — уверял Прайс. Великобритания предоставила убежище многим иностранцам, мало кто представлял себе их точное число, поэтому отношение общества к этим людям изменилось  очень быстро. В опросах британцев просили оценить количество беженцев, прибывших в Великобританию из нацистской Германии за последние шесть лет. Респонденты называли цифру от 2 до 4 миллионов человек. На самом деле их было всего 73 с половиной тысячи.

Панические настроения оказались сильнее здравого смысла. Большинство беженцев говорили на английском с сильным акцентом и не были знакомы с жизненным укладом, традициями и социальными нормами британцев. Из них получились бы никудышные шпионы. Если в Великобритании и существовала «пятая колонна», то, скорее всего, это были члены британского фашистского движения. (23 мая полиция арестовала Освальда Мосли, лидера Британского союза фашистов, и более тридцати его последователей. Именно эти люди наверняка поддержали бы немецкое вторжение.) Как писал тогда член лейбористской партии Герберт Хьюз: «Горько осознавать, как быстро люди забыли, кто такие беженцы и почему они оказались в нашей стране». Большинство британских граждан признавали, что массовое интернирование несправедливо, но считали эту меру оправданной. Участник майского опроса сказал:«Нельзя точно сказать, кто из них хороший, а кто плохой. Среди беженцев есть очень хорошие люди, но безопаснее всего будет взять под контроль их всех». В ходе этого опроса половина респондентов высказалась за интернирование всех «вражеских чужаков» — так теперь называли всех иностранцев из враждебных государств.

Ранним утром 5 июля 1940 года британская полиция арестовала Петера Флейшмана, молодого еврея, бежавшего из нацистской Германии. Двумя годами ранее он чудом избежал ночной облавы гестапо в Берлине — один из полицейских тайно предупредил его, что за ним придут нацисты. Петер с трех лет жил в берлинском приюте для еврейских детей, потому что его родители, издававшие антифашистскую газету, погибли в автокатастрофе. Когда они проезжали мимо озера Ванзее, машина потеряла управление, въехала в воду и утонула. Позже Флейшман узнал, что рулевое управление автомобиля было повреждено, и гибель его родителей, скорее всего, подстроили.

Видимо, после этого гестапо решило избавиться и от самого Петера. Он сбежал из детдома и какое-то время прятался в подвале у бывшей домработницы своей семьи. Когда Великобритания начала вывозить еврейских детей из нацистской Германии в рамках спасательной операции «Киндертранспорт», Флейшману удалось спастись. Он еще подходил по возрасту – через пару недель ему исполнялось 17 лет. 1 декабря 1938 года на Анхальтском вокзале сотрудники приюта под надзором офицеров гестапо посадили Флейшмана вместе с другими темноволосыми и кареглазыми детьми явно не арийской внешности на поезд, который вывез их из Берлина.

Прибыв в Великобританию, Флейшман поселился в городке Прествич в графстве Большой Манчестер. Его приютили владельцы фотоателье, где раскрашивали старые фотографии молодых солдат, погибших в Первой мировой войне. Петер, мечтавший о карьере профессионального художника, стал у них работать. Он трудился по многу часов в день в ужасных условиях: в сыром подвале, где бегали крысы и мерещились призраки. Но Петер надеялся, что этот опыт пригодится ему, чтобы вернуться в художественную школу.

Однако действия британских властей помешали этим скромным планам. В ноябре 1939 года по всей стране учредили специальные суды для проверки лояльности тех, кто проживал в Великобритании с иностранными паспортами. В результате более 50 000 человек, включая Флейшмана, попали в категорию беженцев от нацистского режима. Но после вторжения немецких войск в Голландию правительство заговорило о том, не нужно ли их всех — бежавших мужчин и женщин — немедленно интернировать. Многие из них были лишены крова, имущества и средств к существованию.

В мае 1940 года главой правительства Великобритании стал Уинстон Черчилль. На первом же заседании кабинета министров он согласился интернировать всех мужчин-иностранцев «из вражеских государств» в возрасте от 16 до 60 лет, проживающих в прибрежных графствах. Эта территория имела особое стратегическое значение, и именно там шпионы могли причинить наибольший вред. Интернировать должны были даже тех, кто получил статус беженца за несколько месяцев до этого. На следующий день после заседания министров, в воскресенье 12 мая 1940 года, Скотленд-Ярд провел первую серию массовых арестов. Около 2000 беженцев были взяты под стражу и переданы военным властям для интернирования. Многие полицейские, отправленные на задание, даже не подозревали, чем им предстоит заниматься.

Министр внутренних дел Джон Андерсон выступал против массового интернирования и надеялся, что до этого не дойдет, «если события не начнут развиваться по худшему сценарию». В начале 1940 года он писал своему отцу, что паранойя в масштабах целой нации угрожает правосудию: «В военное время… люди легко поддаются панике, и всю эту шпионскую шумиху в любой момент можно использовать в качестве отвлекающего маневра». Когда Германия начала оккупировать Францию, над Великобританией нависла угроза вражеского вторжения. Газеты наперебой писали о «пятой колонне», и даже леволиберальная газета The Guardian присоединилась к призывам о массовом интернировании иностранцев, заявив, что «никакие полумеры тут не помогут». В этих условиях Джон Андерсон был вынужден признать, что в Великобритании существуют «различные органы и группы лиц (включая беженцев), против которых необходимо принять меры». В течение мая границы особо охраняемой территории постепенно расширялись от прибрежных графств вглубь страны. В итоге сложилась ситуация, когда любого жителя Великобритании могли немедленно арестовать и интернировать на неопределенный срок на основании его национальной, этнической, религиозной принадлежности или политических убеждений.

Черчилль утверждал, что это делалось в интересах самих интернированных лиц, поскольку «общественные нравы в этой стране таковы, что иностранцы окажутся в большой опасности, если оставить их на свободе». Точно такой же аргумент использовали нацисты, чтобы оправдать аресты своих политических противников. В марте 1933 года, вскоре после создания Дахау, первого концентрационного лагеря на территории нацистской Германии, глава СС Генрих Гиммлер произнес речь, в которой заявил: «[Аресты] — это вынужденная мера, поскольку во многих районах города были настолько сильные народные волнения, что невозможно было гарантировать безопасность лиц, которые их спровоцировали». Для обозначения таких арестов без суда и следствия нацисты использовали эвфемизм Schutzhaft («защитный арест»). В мае 1940 года это слово можно было бы применить и к британской политике интернирования в отношении евреев. Люди, которые бежали из концлагерей Дахау и Бухенвальд, не понимали, чем они заслужили такую несправедливость со стороны своих «спасителей». Рассказывают, что когда Гитлер узнал о политике интернирования, он не упустил возможности позлорадствовать: «Враги Германии теперь стали врагами и Британии. Где же эти демократические свободы, которыми так любят хвастаться англичане?».

Сначала правительство позволило СМИ разжигать шовинизм и ненависть к иностранцам, вместо того чтобы информировать и успокаивать население, а затем использовало «общественное мнение» для оправдания жестких мер. Как вспоминал искусствовед Клаус Хинрихсен, «Лондонцев словно охватил какой-то психоз: любой немец считался нацистом». В воскресенье 4 июня 1940 года Черчилль, который занимал пост премьер-министра меньше месяца, выступил в Палате общин и объявил о новых полномочиях правительства. Они позволят производить аресты иностранцев и «решительно пресекать деятельность “пятой колонны”». Черчилль признал, что это затронет «очень многих людей… которые являются ярыми врагами нацистской Германии», но с этим ничего нельзя поделать. «Мне очень жаль их, — заявил Черчилль, — Мы очень хотели бы отделить врагов от союзников, но у нас нет такой возможности».

Статус и классовая принадлежность, которые обычно дают привилегии, не защищали от интернирования. От нацистского режима в Великобританию бежали многие известные люди. Теперь все эти профессора Оксфорда и Кембриджа, хирурги, дантисты, адвокаты и знаменитые художники были взяты под стражу. Эмиля Гольдмана, 67-летнего профессора Венского университета, полиция арестовала прямо на территории Итонского колледжа — самой элитной частной школы Великобритании. Были задержаны десятки сотрудников и студентов Кембриджского университета, включая Фридриха Гогенцоллерна, внука королевы Виктории, также известного как принц Фридрих Прусский. (По некоторым сведениями, находясь в лагере для интернированных, он получал продуктовые наборы из элитного универмага Fortnum & Mason — их якобы оплачивала королевская семья.) В том году в Кембридже чуть не отменили выпускные экзамены по праву, потому что профессор, у которого хранился ключ от запертых экзаменационных работ, был арестован и интернирован.

Ранним утром 5 июля 1940 года к дому Альберта и Гертруды Рипкин, у которых жил и работал Петер Флейшман, подъехал черный полицейский фургон. Петер проснулся от стука в дверь. Хозяин еще не проснулся, поэтому Петер открыл полицейскому и услышал резкий приказ: «Одевайтесь и следуйте за нами». Флейшман не был ни солдатом, ни преступником, но в то утро его вместе с 89 другими иностранцами арестовали и лишили гражданских прав, которые есть даже у заключенных. Никаких обвинений, никакого судебного разбирательства, никакого залога.

Нацисты лишили Петера Флейшмана родителей и крова. Его привезли в Великобританию подростком без гроша за душой. Его допросил один из самых высокопоставленных судей страны – он признал, что Петер не представляет угрозы для национальной безопасности. Теперь всё это не имело никакого значения. В новой реальности, возникшей из-за панических мер британского правительства, было важно только немецкое гражданство Флейшмана — то самое гражданство, которого нацисты надеялись лишить всех немецких и австрийских евреев. Снова подул ледяной ветер истории, и Петер Флейшман в очередной раз стал изгоем — бездомным и безродным чужаком в чужой стране.

Перед отправкой в конечные пункты назначения интернированных немцев и австрийцев помещали в транзитные лагеря по всей стране. Флейшман, как и большинство арестованных на северо-западе Англии, попал в лагерь Уорт Миллс в графстве Ланкашир. Лагерь находился в огромном ветхом и мрачном здании заброшенной ткацкой фабрики. Ее владельцы уехали отсюда несколько лет назад из-за экономического кризиса и бросили здание на произвол судьбы. Пол, частично вымощенный булыжником, был липким от старого машинного масла, запах которого смешивался с едкой вонью канала, проходившего рядом со зданием, и буквально застревал в горле. Приводные ремни свисали со стропил, как висельные петли. Не до конца демонтированные коленчатые валы торчали словно дамокловы мечи. На полу валялись комки гнилого хлопка. Углы были затянуты паутиной. Сквозь разбитые окна моросил дождь. Чугунные колонны, увенчанные замысловатыми коринфскими капителями, уходили высоко под сводчатый потолок и поддерживали стеклянную крышу — единственный источник мутного света.

Здание пустовало, пока 5 июня 1940 года туда не въехали британские военные. Первые интернированные прибыли через неделю. Времени, чтобы оценить убогий вид нового дома, у них было в достатке — людей провели позорным маршем будто военнопленных  по Манчестер-роуд. Впереди мрачно возвышалась ткацкая фабрика — финальная точка пути, а по бокам прохожие обжигали процессию враждебными взглядами.

«Особенно меня ранило то, что нас прогнали по улицам словно настоящих военнопленных. Я чувствовал себя униженным», — вспоминал Петер Катц, пожилой пастор, которого отправили в Уорт Миллс в числе первых. Когда туда привезли Флейшмана, здание уже было переполнено. За столами сидела группа британских солдат под командованием офицера в отставке, майора Альфреда Брейбрука, и проверяла вещи новоприбывших. Интернированные строились рядами за ограничительными веревками. В воздухе стоял резкий запах дезинфицирующего средства, тихо раздавались голоса пленных — каждый прислушивался к ним, ожидая, когда подойдет его очередь. Наконец вызвали Флейшмана. Рядовой выхватил сумку у него из рук и вытряхнул ее содержимое на стол. Пока солдат перебирал вещи Петера, офицер изучал его бумажник. Флейшман предположил, что они ищут предметы, которые можно было бы использовать в качестве оружия, но вскоре стало понятно, что конфискуется все мало-мальски ценное. Раньше у этих людей методично отбирали имущество нацисты, а теперь их дело продолжили британские офицеры. Они отнимали у беженцев шоколад, сигареты, бумагу и пишущие машинки и тут же распределяли награбленное между собой.

Изъятие бритвенных лезвий можно было понять, как и конфискацию изделий из золота — чтобы ими не торговали на черном рынке. В иных случаях оправдать действия солдат не получалось: изымались часы, книги, лекарства. У диабетика отобрали инсулин. Многие интернированные ранее уже проходили через подобное. За их плечами были лагеря в Аскоте и Кемптон-Парке, где так же заправлял майор Брейбрук. Например, в Кемптон-Парке у молодого портного Курта Трейтеля солдаты украли часы и все его сбережения.

Жажда наживы не только отняла ценные для интернированных вещи, но и явила на свет палитру их профессий. Врачи растерянно наблюдали, как солдаты рассовывали их стетоскопы по карманам. Ученые требовали, чтобы им разрешили взять с собой книги. Художники умоляли отдать им бумагу, чтобы они могли продолжать заниматься искусством. Для многих рыскание по сумкам стало финальным аккордом: их представление о Великобритании и месте, которое им отводилось в ее обществе, кардинально изменилось. «Мы буквально дышали несправедливостью и воспринимали все крайне болезненно, — писал Хирш Ури, молодой ортодоксальный еврей, который в числе многих других перебрался в Великобританию с помощью “Киндертранспорта”. — Уныние развязывает языки, поэтому мы вскоре начали сторониться друг друга».

Некоторые узники Уорт Миллса успели хлебнуть трудностей еще на пути в Англию. Так, Готфрид Хюльсман переоделся зеленщиком и пересек германско-нидерландскую границу за рулем фургона, груженого овощами. Он не ожидал, что страна, которую он считал дружественной, отправит его в лагерь после всего, что он пережил. И тем более не мог подумать, что люди, которым он доверился, его ограбят. «Я отчетливо помню — тогда это занимало все мои мысли — чувство унижения, — отмечает Клаус Мозер, позднее возглавивший Лондонскую Королевскую оперу. — Британскими властями двигала паника и жестокость».

В Уорт Миллс на 2000 интернированных приходилась одна ванна и 18 водопроводных кранов. Из-за этого почти все мужчины перестали бриться, кто-то начал вставать в четыре часа утра, чтобы не попасть в давку у душевой. Белье можно было постирать в пустой комнате, но мыло не выдавалось, высушить одежду или одеяла было негде, поэтому они оставались грязными. Канализации не было, в качестве туалета использовали 60 ведер, расположенных на улице под навесом. Под конец дня вонь становилась невыносимой. В отхожем месте было так душно, что люди просто облегчались в укромном уголке.

Немецкие врачи из числа интернированных считали, что условия в лагере способствуют распространению заболеваний. Они составили и подписали бумагу с жалобой на Брейбрука. Саймон Айзек, профессор Франкфуртского университета, который в Первую мировую войну руководил полевыми госпиталями на восточном фронте, писал, что никогда прежде не видел места, менее пригодного для размещения людей. Заключение в здании, «не приспособленном даже для зверей», как отмечал другой интернированный, сильно повлияло на мнение беженцев о стране, предоставившей им убежище. «Многие отбросили веру в человечность британцев, которую раньше так превозносили», — добавил он.

Изоляция от друзей и родственников, скудное питание, сырые набитые соломой матрасы, вши и антисанитария наводили интернированных на мысли, что разница между лагерем Уорт Миллс и нацистскими лагерями в Германии,  не так уж велика. Бывший сотрудник Министерства иностранных дел Германии, попавший в Уорт Миллс, утверждал, что условия там были намного хуже, чем в печально известных французских лагерях для военнопленных, которые он видел во время Первой мировой. Узники в них страдали от постоянного холода, жестких условий содержания, эпидемий тифа и холеры. Согласно отчету Министерства информации, двое заключенных Уорт Миллса, которым ранее удалось сбежать из нацистского концлагеря, покончили жизнь самоубийством.

Петер Флейшман провел в Уорт Миллсе неделю. Затем его перевели в один из десяти постоянных лагерей на острове Мэн, где помимо мужчин также содержались женщины и дети. Там домом Флейшмана стал лагерь «Пи», или, как его еще называли, «Хатчинсон». Около 1200 интернированных разместились в изъятых правительством домах, окаймлявших живописную площадь с видом на гавань города Дуглас. На контрасте с ужасами Уорт Миллса в Хатчинсоне царила прямо-таки пасторальная атмосфера. Кому-то он даже напоминал лагерь отдыха.

Чтобы не тратить время попусту, интернированные превратили Хатчинсон в культурный центр. Профессиональные актеры ставили на сцене пьесу «Сон в летнюю ночь» Уильяма Шекспира и повесть «О мышах и людях» Джона Стейнбека. На лужайке давали концерты знаменитые музыканты. Профессора из Оксфорда и Кембриджа читали лекции на самые разные темы. Видные художники и скульпторы создавали произведения искусства — честь увидеть их первыми выпала заключенным. Раз в две недели журналисты и редакторы выпускали лагерную газету, в которой можно было прочитать новости, статьи и рассказы, а так же полюбоваться иллюстрациями. Благодаря усилиям члена парламента Элеоноры Рэтбоун и квакершы Берты Брейси, председателя Центрального управления по делам интернированных беженцев, обитателям Хатчинсона выдали книги для их стихийной библиотеки (чаще всего брали читать «Алису в стране чудес» Льюиса Кэрролла и «Ребекку» Дафны Дю Морье), а также стол для игры в теннис. Вскоре появился и магазин, где лагерные могли купить продукты и даже алкоголь.

Надзиратели разрешили интернированным самим установить систему управления — это был излюбленный метод британской армии для колонизации коренного населения территорий, на которые она вторгалась. И все же комендант Хатчинсона, бывший руководитель рекламного отдела по имени Хьюберт Дэниел, оказался добрым смотрителем. По настоянию жены, увлекавшейся живописью, Хьюберт предоставил заключенным художникам все необходимые материалы и свободное помещение, а для утренних выступлений интернированного музыканта Марьяна Равича взял напрокат фортепиано. Вскоре творческое братство основало кафе для своих. Они расположились в пристройке к прачечной, еду им готовил интернированный австрийский кондитер. Выбеленные стены с облупленной краской, водопроводные краны и стиральные доски — ничто здесь не напоминало утонченные кафе, к которым привыкли люди искусства. Однако комната была просторной — а когда внутри расставили столики, стулья и табуретки, она даже стала даже уютной. В ней собирались после обеда: там велись разговоры и проходили выступления. Так, в числе прочих Курт Швиттерс, самый известный интернированный художник и писатель Хатчинсона, читал в прачечной свои дадаистские стихи.

Несмотря на отсутствие связей с внешним миром, Петер Флейшман смог продолжить свое художественное образование, прерванное нацистами. Швиттерс научил его писать с натуры и готовить краску из измельченного в порошок кирпича. Скульпторы Пол Хаманн и Георг Эрлих показали юноше, как добывать глину во время прогулок под конвоем по местным холмам и тайком проносить ее в лагерь. А скульптор Эрнст Мюллер-Бленсдорф обучил Флейшмана вырезать по дереву — материалом для занятий служили дрова.

Впоследствии все детские мечты Флейшмана сбылись. Под псевдонимом Питер Миджли его приняли в Королевский колледж искусств. Он закончил его с отличием — и как лучший студент года по изобразительному искусству отправился на престижную стажировку в Рим. Питер Миджли стал профессиональным художником. Он получал заказы на создание работ для британских государственных ведомств, университетов и Королевского военно-морского флота. Однако ничто не превзошло школу лагеря Хатчинсон. «Всё, что произошло потом, — говорил Миджли, — лишь повторение пройденного».

Несмотря на бурную культурную жизнь, в лагере царила депрессия. Люди ждали новостей от близких, волновались о своем бизнесе и мечтали о свободе. «Хочу вас заверить, — отмечал впоследствии искусствовед Клаус Хинрихсен, который был секретарем так называемого Хатчинсонского лагерного университета, — что вся наша лихорадочная активность была лишь способом отвлечься от постоянной злости на несправедливость… от беспокойства за жен и детей, оставшихся без добытчика под ночными бомбардировками Лондона и других городов… от недостатка общения и, конечно, от жизни в стесненных условиях и отсутствия свободы передвижения».

Осенью 1940 года британское правительство выпустило документ с описанием категорий интернированных, которые могли подать заявление на освобождение. В их число вошли дети и старики, которые не могли нанести вред Великобритании, а также те, у кого было разрешение занимать должности государственной важности. Позже в список лиц, подлежавших освобождению, были внесены художники, писатели и музыканты. Но к ним предъявлялось условие: они должны были доказать, что достигли выдающихся успехов в своей сфере. (Хелен Рёдер, секретарь Комитета художников-беженцев, задала директору Лондонской национальной галереи такой вопрос: «Нельзя ли включить в список и тех несчастных, которые из-за облавы на них, не успели достичь выдающихся успехов в своей сфере?»).

Оглядываясь назад, многие интернированные признают, что они жили в комфорте и безопасности, если оставить за рамками преступное обращение с людьми в Уорт Миллсе, и относились к ним хорошо. Для большинства же пребывание в лагерях было постоянным страданием. Как писал профессор Оксфорда Пол Якобстал, лагерь нанес интернированным тяжелую психологическую травму По меньшей мере 56 интернированных умерли в заключении на острове Мэн, многие из них покончили жизнь самоубийством. И хотя именно Хатчинсон изменил жизнь Питера Миджли, он же стал причиной, почему во снах художник остро ощущал себя изгоем. Несколько раз в год ему снился один и тот же кошмар: он вновь в лагере, узников один за другим выпускают на свободу, пока Миджли остается в полном одиночестве, навеки покинутым.

Правительство должно соблюдать баланс между своими гуманитарными обязательствами и необходимостью обеспечивать безопасность страны. Навешивание на людей, бежавших от нацистов, ярлыка «вражеские чужаки» привело к ненависти и презрительному отношению к ним со стороны населения — а ведь в военное время беженцы особенно нуждались в сострадании. Это был моральный провал в масштабе целой страны. Мало кто из интернированных, подобно Тристану Бушу, называл действия британских властей «военным преступлением», но поспешные приказы бесспорно причинили боль тысячам людей, и без того потерявшим свою привычную жизнь. Что-то похожее на извинение бросил лишь министр внутренних дел Джон Андерсон во время своего выступления в палате общин 22 августа 1940 года за несколько месяцев до освобождения большинства интернированных Хатчинсона. «Прискорбно, что обстоятельства сложились подобным образом»,  — сказал он, словно речь шла о стихийном бедствии, а не о политическом решении.

В мае 2021 года премьер-министр Канады Джастин Трюдо официально принес извинения 30 000 канадцам итальянского происхождения, которых во время Второй мировой войны объявили «вражескими чужаками» — тогда 600 из них отправили в лагеря для интернированных. Британское правительство пока не предприняло никаких попыток искупить свою вину и не признало, что не смогло отличить беженцами и «вражескими чужаками» — в 2021 году правительство США пообещало никогда более не использовать этот термин. Каждое поколение заново решает, как государству балансировать между помощью нуждающимся и обеспечением национальной безопасности. История о беженце-волке в овечьей шкуре — вечный нарратив, который используется для оправдания перегибов и жестоких действий властей. Хотя со временем контекст меняется, обсуждение в обществе продолжается — и повторения истории исключать нельзя. Каждое последующее поколение должно спросить себя: как далеко мы можем зайти в попытках защитить наши ценности, не растеряв их по пути?

По материалам The Guardian
Автор: Саймон Паркин
Фото: Hulton Deutsch/Corbis (Getty Images)

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Юлия Рудакова

Они делают, что хотят. Всегда. Нам стоит поучиться у них, как жить настоящим, получать удовольствие и учиться на своих ошибках. 

Коты появились у меня два года назад. За это время я не раз задавалась вопросами о том, что чувствуют мои любимцы. Интересно, сколько же времени я потратила на такие размышления? Когда людям нужны ответы на вопросы, они лезут в Google. Что сделала и я. В истории своего поиска я обнаружила, что гуглила различные вариации фраз «кот меня любит как понять» и «счастлив ли мой кот» 17 раз. Я даже случайно подписалась на обновления на Quora — и теперь получаю ежедневную рассылку о кошках (например, «Обижаются ли кошки на своих хозяев?»). 

Каким образом я люблю своих котов? Давайте  объясню. Я люблю, как трехлетний кот Ларри нежно причмокивает, когда смотрит на меня с отстраненным любопытством. Это мой самый любимый звук в мире! Я люблю музыкальное мяуканье шестимесячного котенка Кеди, когда он ходит за мной по дому. Высокий возмущенный писк означает, что он хочет есть, более низкий — ему хочется поиграть. Я люблю ощущать тяжесть Ларри на моих ногах ночью и шершавый язычок Кеди на моем лице утром.

С моей любовью все понятно. Но как узнать, что думают и чувствуют эти пушистые создания? Чтобы по-настоящему проникнуть в кошачью душу, я решила обратиться к экспертам.

Несмотря на то, что кошки — вторые по популярности домашние питомцы в Великобритании после собак, мы практически ничего о них не знаем. Доктор Карло Сиракуза из Школы ветеринарной медицины Пенсильванского университета считает, что отчасти это объясняется «практическими проблемами».

Собак изучать легко: вы можете отвезти их в лабораторию и они все равно будут довольны. Кошки сильно привязаны к территории. «Их поведение очень зависит от окружающей обстановки: под наблюдением в лаборатории они не будут вести себя как обычно», — поясняет доктор Сиракуза.

Но есть еще одна причина, почему кошки остаются не до конца изученными. «Существует сильное предубеждение», — считает доктор Сиракуза. Кошки незаслуженно подвергались нападкам на протяжении большей части истории человечества. В средние века кошек считали спутниками ведьм — нередко их пытали и сжигали. «Их поведение воспринималось как аморальное», — рассказывает философ и писатель Джон Грей, автор книги «Философия кошачьих: кошки и смысл жизни». «Отчасти это правда, ведь кошки всегда следуют своей природе и ни с кем не считаются».

Все, что мы знаем о внутреннем мире домашних кошек, известно из научных исследований, которые проводились учеными в домашних  условиях. Очевидно, большинство этих ученых и сами являются владельцами кошек. «Конечно, я люблю кошек! — признается доктор Сохо Такаги из Киотского университета. —  Меня всегда привлекала их таинственность. О чем они думают? Каким воспринимают мир? Именно эти вопросы побуждают меня проводить исследования». 

Доктор Такаги выступила соавтором недавнего исследования, в котором было доказано, что кошки мысленно отслеживают местонахождение своих хозяев по голосу, даже когда они их не видят. Кошкам включали аудиозаписи с голосами их хозяев: они окликали их по имени. Когда источник голоса перемещали, животные выражали беспокойство. «Исследование показало, что кошкам не все равно на своих хозяев, — говорит доктор Такаги. — Они могут пристально следить за каждым нашим действием, ожидая, что произойдет дальше».

Чаще всего кошек критикуют за то, что эти капризные маленькие существа ластятся к человеку только ради теплой постели и сытной кормушки. Но кошки действительно испытывают привязанность к людям, утверждает доктор Сиракуза. Более того, они испытывают привязанность и к другим животным. Сиракуза объясняет, что кошки часто демонстрируют привязанность своим присутствием, а не физическим взаимодействием, находясь с вами в одной комнате или просто рядом. Еще более явным проявлением привязанности можно считать, если кошка спит на своем хозяине или около него, или с другими кошками. «Кошки, которые выросли вместе, с большей вероятностью будут предпочитать друг друга, — говорит доктор Сиракуза. — Но, как правило, они не любят, когда их берут на руки, обнимают и целуют. Подавляющему большинству кошек это не нравится».

Миф, что кошкам наплевать на своих хозяев, обычно распространяют люди, которые разочарованы тем, что их кошки не ведут себя как люди или хотя бы как собаки. «Люди обнимаются и целуются. Собаки радуются и прыгают вокруг. Кошки ничего подобного не делают. Они гораздо более элегантные. Подойдут, ткнутся головой в ногу хозяина и почти сразу уйдут», — рассказывает доктор Сиракуза.

Дело в том, что их древний предок — африканская дикая кошка — ведет уединенный образ жизни. «Кошки не социальны, — говорит клинический ветеринар Карен Хистенд из Университета Сассекса. — Им не нужны друзья». Хотя если у вас дома живут несколько кошек, они могут проявлять свою привязанность друг к другу путем взаимного вылизывания или, по-научному, аллогруминга. Я обожаю наблюдать за тем, как Ларри и Кеди вылизывают друг друга.

Карен Хистенд утверждает, что кошки могут чувствовать себя подавленно. Но не нужно называть это депрессией! «Есть проблемы с использованием терминологии психического здоровья у нечеловеческих видов, — говорит Карен. — Я считаю, если кошка выглядит подавленной, то и говорить нужно: “кошка выглядит подавленной” и никак иначе». Но тут возникает проблема: как определить, что кошка чувствует себя подавленно? По мнению Хистенд, это трудно распознать из-за того, «что свое состояние они выражают едва уловимыми способами. Мы не замечаем, когда кошка несчастна, потому что несчастная кошка может просто неподвижно сидеть и ничего не делать. Нам кажется, что если кошкам плохо, они будут шипеть и драться. Но для кошек это крайняя мера. Ей предшествует целая палитра других проявлений. Мы просто их не замечаем». Признаками плохого самочувствия кошки могут стать изменения в ее поведении. К примеру, когда доктор Сиракуза начал работать дома из-за пандемии, его кошка Эльза была расстроена неожиданным изменением в привычном распорядке. (Обращайте внимание на изменения в привычках вашей кошки ходить в туалет или есть.) Удивительно, но когда доктор Сиракуза стал давать Эльзе пробиотики, ее настроение улучшилось. «Расстройства поведения напрямую связаны с иммунной системой, а иммунная система зависит от здоровья кишечника», — пояснил доктор.

Кроме того, у кошек есть воспоминания. Я убедилась в этом на собственном опыте. В прошлом году Ларри обжег лапу об индукционную плиту — и после этого несколько месяцев не ходил по кухонным поверхностям. Если я брала его на руки и сажала на столешницу, он спрыгивал. Видимо, это место ассоциировалось у него с болью. «Воспоминания, связанные с эмоциями, и воспоминания, вызывающие негативные чувства, необходимы для выживания видов, — объясняет Сиракуза. — Кошки учатся на опыте и сохраняют информацию, которая убережет их от неприятностей в будущем или улучшит их жизнь».

Кошки сохраняют и более прозаические воспоминания. Доктор Такаги провел эксперименты, в которых кошек кормили из нескольких мисок в течение определенного времени. Исследователи выяснили, какие виды корма больше всего нравятся кошкам, и стали подавать их в конкретной миске. Затем миски поменяли местами. Кошки помнили, в какой миске они раньше искали любимое лакомство. «Результаты эксперимента показывают, что кошки могут в дальнейшем использовать опыт, который они когда-то приобрели, — говорит доктор Такаги. — Это эпизодическая память, такая же есть и у людей».

Кошки даже видят сны. «Некоторые анестезирующие вещества, — рассказывает Карен Хистенд, — которые мы используем при оперировании кошек, являются галлюциногенными. Мне всегда было интересно, какие видения возникают у кошек? Может, это гигантские мыши? Вы, возможно, видели, как спящие кошки дергают ногами, будто они бегут во сне». Хистенд считает, что происхождение кошачьих снов не сильно отличается от человеческих: «Во сне происходит обработка событий дня и что-то сохраняется в нашей памяти. Нет оснований полагать, что мозг кошек в этом случае работает как-то иначе».

Вот чего кошки не могут делать, так это прогнозировать будущее: их лобные доли для этого недостаточно развиты. «Кошки не могут строить долгосрочные планы, — говорит доктор Сиракуза. — Некоторые люди думают, что, когда они уходят из дома, а их кошка гадит на диван, это значит, она захотела отомстить. Но у кошек нет способности к подобному планированию». Получается, Кеди не пытался досадить мне, когда опрокинул вешалку для белья. Он просто не способен предсказать, что я могу разозлиться или расстроиться, увидев чистое белье, разбросанное по полу.

Так что же происходит в маленьких кошачьих мозгах? «Вопрос сложный, — отвечает доктор Сиракуза. — Думаю, большинство их мыслей о том, как оставаться в безопасности. Держаться подальше от хищников. Делать что-то классное: съесть сочную жирную мышь, например». Поскольку они живут в мире людей, у них наверняка есть мысли, связанные с нами. К примеру, что наша новая сушилка ужасно шумит. Но большинство их мыслей о том, как оставаться в безопасности и быть довольными». Доктор Сиракуза делает паузу, смеется и добавляет: «Но думаю, это лишь мои мысли, спроецированные на мысли кошек».

За ту неделю, что я писала эту статью, я стала еще больше одержима счастьем и благополучием своих питомцев. Я внимательно наблюдала за их острыми мордочками, следила за любым проблеском эмоций в их янтарных глазах. Я даже отправила несколько видео Аните Келси, специалисту по кошачьему поведению и автору книги «Поговорим о кошках». «Он рад вас видеть, — написала она мне в ответ на видео, где Кеди пристает ко мне утром. — Он знает, что скоро его покормят. Сразу после пробуждения у кошек происходит прилив энергии. Это обычное поведение».

Но мне всего этого было недостаточно. Да, я могу наблюдать, как мои коты делают что-то при мне: вылизываются, охотятся за мухами, мило спят на спине — так и хочется почесать их пушистые животики. Но жизнь, которую они ведут, когда меня нет рядом, оставалась неизвестной. Скучают ли они по мне? Или им все равно? Это можно было узнать, если немного пошпионить за ними. Компания Canary, занимающаяся системами домашней безопасности, выдала мне камеры внутреннего наблюдения с датчиками движения. И что же я увидела? Коты скидывают ручки с моего стола. Царапают мое дорогое эргономичное офисное кресло. Пьют воду из оставленных стаканов. Они ведут себя абсолютно беззаботно, их совершенно не беспокоит мое отсутствие.

Большинство кошек тоскуют по своим хозяевам не больше, чем по своим игрушкам. Они кошки. Они делают то, что хотят — всегда. «Они как окно в мир без людей, — говорит Грей. — Кошки гуляют сами по себе и остаются самими собой. Они приспосабливаются к человеческому образу жизни, но не перенимают его».

Другими словами, пора прекратить навязывать этим непостижимым существам человеческие качества. «Кошки — это кошки, а люди — это люди, — резюмирует Грей. — Мы не можем стать кошками, но можем ли мы научиться у них чему-то? Думаю, да. Обращая внимание на то, чем отличаются от нас наши питомцы, мы можем избавиться своих вредных привычек. Например, перестать беспокоиться о будущем и начать жить настоящим. Научиться наслаждаться той жизнью, которая у нас есть». А еще — больше спать.

Когда я разговаривала с Греем, мне неожиданно пришла в голову мысль, что правильнее всего обращались с кошками в Древнем Египте. Египтяне поклонялись кошкам. Их божество Мут, богиня-мать, часто изображалась в виде кошки. «Это потому, что кошки такие властные и полны самообладания», — пояснил Грей. — Они делают то, что хотят делать. И живут так, как хотят жить». Возможно, почитание кошек — это и есть идеальные отношения между кошкой и человеком. Ведь, чтобы боготворить кошек, не обязательно понимать ее поведение.

Мое недельное путешествие по внутреннему миру кошек подходит к концу. Я отключаю камеры наблюдения: шпионить за Ларри и Кеди я больше не буду. В последний раз просматриваю отснятый материал — и вижу, как маленький котенок тянет лапу к всевидящему оку мира технологий. По другую сторону ока сижу я и отчаянно желаю быть такой же довольной и беззаботной, как и они — кошки.

По материалам The Guardian
Автор: Сирин Кейл
Заглавное фото: Jean Michel Segaud/Getty Images/EyeEm

Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Юлия Рудакова

Клаудия* — морячка из Личфилда в Англии. Ей тридцать, и она никогда в жизни не была в Италии. У нее нет итальянцев ни среди родных, ни среди друзей. И непонятно, почему ее внутренний голос звучит как семейная пара ругающихся итальянцев. А Клаудии приходится это слушать.

«Понятия не имею, откуда они взялись», — рассказывает Клаудия. «Итальянцам, пожалуй, будет не очень приятно». По ее словам, они похожи на типичную пару из рекламы соуса “Долмио”: эмоциональные, крепкие, постоянно размахивают руками и кричат. Когда в жизни Клаудии наступает ответственный момент, они начинают диалог.

«Они оба с рвением отстаивают свои позиции», — говорит Клаудия. «На самом деле это удобно. Мне не приходится переживать, и я могу просто подождать, пока они закончат». Такие споры возникают на кухне во время еды. Клаудия пока не придумала своим итальянцам имена. Но они уже помогли ей сделать важный выбор в ее жизни. Два года назад Клаудия оставила работу ученого и решила исполнить свою заветную мечту — выйти в море.

«Они тараторят без умолку, пока я не дам о себе знать», — вздыхает Клаудия. «Я просыпаюсь — они спорят. Еду на работу — они спорят. Честно говоря, это ужасно утомляет». Обычно жена на стороне Клаудии, а муж — против. «Он говорил: “Это хорошая стабильная работа!”. А она: “Да пусть она насладится жизнью!”». Жена победила, и Клаудия уехала в Грецию работать во флотилии (из-за пандемии она на время вернулась в Англию). Сейчас она намного счастливее. Но ей потребовался курс психотерапии, чтобы успокоить голоса в голове. «Они стали тише», — с облегчением говорит Клаудия. «Больше нет криков, только небольшие споры».

Большинство из нас слышит внутренний голос, который постоянно предупреждает: «Обернись», «Не забудь купить шампунь», «Этот человек странный». Обычно этот голос похож на наш собственный или на то, как мы себя слышим. Однако у некоторых людей это не обычный монолог, который ругает, советует или напоминает, а, например, бранящиеся итальянцы или, скажем, сдержанный интервьюер. Иногда это просто какое-то ощущение или даже вкус или цвет. А порой и вовсе нет никакого голоса. Лишь тишина.

Маленький остров, окруженный бескрайним океаном — так представляет свой мозг Джастин Хопкинс. «Маленький остров — это место, где происходит все сознательное. И он окружен бесконечным количеством недосягаемых сознанию вещей». Хопкинсу 59, он работает в социальном проекте в Лондоне, и у него нет внутреннего голоса. В его голове нет никого, кто мог бы обвинить, пристыдить или осудить. Тихо и спокойно, как перед легким бризом.

«На острове ничего нет. И не думаю, что когда-либо было». Конечно, у него есть мысли в голове, как и у всех нас. Но нет внутреннего монолога, который заполняет мозг, пока тот «простаивает». Его отключили. Полностью. «Когда я остаюсь один и расслабляюсь, в моей голове ничто не разговаривает», — делится Хопкинс. «И это огромное удовольствие». Он может спокойно провести час другой без единой назойливой мысли. Неудивительно, что Хопкинс спит как младенец.

Почему у некоторых, подобно Хопкинсу, полностью отсутствует внутренний голос? «Очень хороший вопрос», — подмечает нейробиолог, доктор Элен Левенбрюк из лаборатории психологии и нейросознания в университете Гренобль-Альпы. «Ответ на него я не знаю». Левенбрюк — одна из немногих нейробиологов, кто изучает явление внутреннего голоса. Она объясняет, что он возникает в сети разных областей нашего мозга, включая нижнюю теменную долю, нижнюю лобную извилину и верхнюю височную кору.

Чтобы понять, как работает внутренний голос, нужно разобраться, как человеческие мысли преобразуются в действия. «Когда мы что-либо делаем, мозг уже предсказывает сенсорные последствия этого действия», — объясняет она. Допустим, вы хотите набрать стакан воды. «Ваш мозг посылает соответствующие моторные сигналы руке, а также предсказывает дальнейшее ощущение. Прежде чем вы поднимете стакан, мозг посылает моторную команду, так вы можете скорректировать свое действие и предотвратить возможные ошибки. Такая система очень эффективна, именно поэтому люди могут четко выполнять различные действия».

Человеческая речь работает по тому же принципу. Каждый раз, когда мы открываем рот, чтобы произнести слово, мозг создает имитацию речи, чтобы заранее исправить ошибки. «Сейчас явление объясняется тем, что мы дублируем свою речь — прокручиваем в голове слова, но не посылаем моторную команду речевым мышцам», — поясняет Левенбрюк. «Имитация звукового сигнала и есть тот голосок, что мы слышим в голове».

Левенбрюк объясняет, что в основном мы слышим то, что называется «внутренним языком». Но не всегда. «У вас может быть совершенно иная форма внутреннего голоса. Люди ощущают его, как абстрактное проявление языка, без звука. Некоторые говорят, их внутренних голос похож на радио, которое работает весь день. У кого-то вовсе нет этого голоса или они видят абстрактные символы». Левенбрюк не может объяснить, почему внутренний голос такой разный. Данный вопрос находится у границ изведанного в сфере нейробиологии, которая и без того является одной из самых трудных для исследования и понимания областей человеческого знания.

Ученым также известно, что глухие ощущают внутренний голос визуально. «Они не слышат внутренний голос, но могут воспроизвести внутренний язык, визуализируя движения рук и губ» — поясняет Левенбрюк. «Они действительно похожи на сигналы рук», — соглашается доктор Джордон Старк. Старк глухой и общается с помощью языка жестов.

Его внутренний голос представляет собой пару рук, которые показывают слова. «Руки обычно никому конкретному не принадлежат», — рассказывает Старк. «Очень редко я вижу лицо». Если ему нужно напомнить себе купить молоко, в голове возникает жест «молоко». Старк не всегда «видел» внутренний голос (ему пришлось выучить язык жестов семь лет назад). «До этого я тоже слышал внутренний голос. Но он не был похож на мой голос или какой-то знакомый мне».

А вот в голове автора Ханны Бегби живет телеведущая Дженни Мюррей. То есть, не сама Мюррей, а ее образ, с похожим смешливым голосом и шарфом. «Мой внутренний голос — это диалог, как будто я постоянно беру у себя интервью», — рассказывает Бегби. Ей 44, она живет в Лондоне. «Интервью всегда происходит в звукозаписывающей студии с бархатными стенами в теплых тонах». Разговор может быть о чем угодно — как о простых, так и о довольно серьезных и сложных вещах.

Дженни может спросить: «Когда ты наконец примеришь эти туфли?». Тогда Ханна ответит: «Ну, это интересный вопрос, Дженни”». Такая мягкая, но решительная постановка вопроса подталкивала ее на важные жизненные решения. Мюррей помогла Бегби взвесить все «за» и «против», прежде чем увольняться с должности литературного агента. «Так я привожу в порядок свой хаос в голове», — заключает Бегби. Она понимает, что это странно. «Я никогда не встречалась с Мюррей, и я знаю, как это нелепо звучит».

У бывшего библиотекаря Мэри Уорралл внутренним голосом был экран телевизора или что-то вроде проектора, который постоянно работает на чердаке, в ее голове. Путь к чердаку пролегает по винтовой лестнице за левым ухом. Ей 71, и она живет в Бирмингеме. «Звука почти нет — в основном картинки, как будто смотришь фильм». Когда внутренний голос Уорралл напоминает купить стиральный порошок, она не слышит слов «купи стиральный порошок». Вместо этого она видит по телевизору, как снимает с полки этот порошок.

«Для меня это эмоция», — говорит Мона, 53-летний генеральный директор из Телфорда. Так она описывает свой внутренний голос. «Ближе всего под описание подходит цвет». Это вообще не похоже на самостоятельный голос. Напротив, Мона должна сама обратить на него внимание, чтобы заметить. «В течение дня голос не говорит со мной», — объясняет она. «Он скрывается за моими действиями, внутри них».

Голос становится более настойчивым в ситуациях, которые требуют эмоционального интеллекта. Мона работает с трудными детьми. Был случай, когда девочка-подросток повела себя нагло и агрессивно по отношению к Моне. Сначала Мона хотела дать отпор. Но потом голос отозвался волной серого цвета. «Глубоко внутри у меня было ощущение, что этот ребенок в беде… Я почувствовала грусть и уныние и увидела облако тумана». Внутренний голос не ошибся: позже Мона узнала, что та девочка переживала серьезные трудности.

Многие, с кем я общалась, не сразу поняли, что их внутренний голос необычный. Годами Уорралл думала, что у других тоже есть чердак в голове. «Я была уверена, что все люди такие!» — смеется она. О своем внутреннем голосе Мона рассказала только мужу, и то 30 лет назад. «Ты просто не осознаешь, что твой внутренний голос другой. Обычно о таком не говорят».

Неизвестные, непостижимые, такие разные: наши внутренние голоса — наши советники и тайные друзья на всю жизнь. Жаль, что никто кроме нас так и не встретится с ними. «Я бы хотела пригласить кого-нибудь», — признается Уорралл. «Было бы здорово загрузить свой “чердак” на жесткий диск, чтобы однажды показать его другим».

По материалам The Guardian
Автор: Сирин Кейл

Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Александра Листьева

Коллаген — это самый распространенный в организме человека белок. Его название происходит от греческого «kólla», что переводится как «клей». Кожа состоит из коллагена на 75%. Он входит в состав стенок кровеносных сосудов, зубов, костей, сухожилий и связок (его свойства использовались для различных изобретений, в том числе клея, струн музыкальных инструментов, тканей и веревочных корзин).

Высокий уровень коллагена в организме — норма для молодых людей, но его выработка сокращается с возрастом. Появляются морщины, кожа становится менее эластичной и упругой, снижаются другие важные функции: гидратация, антиоксидантная поддержка и защита от бактерий и вирусов. Снижение выработки коллагена также замедляет заживление ран. Именно поэтому увеличение его потребления удваивает скорость выздоровления.

И вот что интересно: коллаген — сложный белок, состоящий из 19 разных аминокислот. Когда человек съедает его, желудочно-кишечному тракту необходимо расщепить эти аминокислоты, прежде чем пустить их в кровь. При этом нет никакой гарантии, что они пересоберутся в том же виде.

«Коллаген не остается коллагеном», — объясняет Пиа Винберг, ученая, изучающая пользу морских водорослей для заживления ран. «Ваше тело произведет коллаген только в том случае, если это нужно вам здесь и сейчас, а также если у вас есть для этого правильный набор аминокислот».

Реклама коллагеновых добавок крайне привлекательна. Их прием будет полезен, только если у человека уже есть дефицит определенных пищевых аминокислот. Если же дефицита нет, то такого же улучшения кожи можно добиться, просто увеличив количество и разнообразие потребляемого белка. При этом важно понимать, что аминокислотный профиль коллагена очень сильно отличается от других пищевых белков бОльшим содержанием глицина, пролина, аланина, аргинина, гидроксипролина: молочный казеин содержит в 16 раз меньше глицина, на 20% меньше пролина, в 3 раза меньше аланина, в 2,5 раза меньше аргинина. А гидроксипролина и вовсе там нет. Некоторая часть пептидов коллагена и впрямь способна проникать через ЖКТ в кровь.

Дерматолог Стивен Шумак согласен с Винберг: хотя прием коллагеновых добавок не наносит вреда организму, получить «кирпичики» для построения белка с помощью сбалансированного питания будет более рациональным и дешевым способом. «Коллагеновые добавки — это просто мода, основанная на небольшом количестве научных данных. К счастью, побочных эффектов у них нет».

В пользу коллагеновых добавок

Тем не менее, существуют и результаты исследований на животных, которые указывают на то, что млекопитающие могут усваивать цельные белки. Небольшое количество проведенных на людях исследований также говорит в пользу коллагеновых добавок (обычно речь идет о коллагене, полученном от коров, свиней и рыб, хотя Винберг также изучает морские водоросли как вегетарианский источник ключевых аминокислот).

Согласно 12-недельному плацебо-контролируемому исследованию, благодаря приему коллагеновых добавок вместе с витаминами C, Е и цинком у женщин старше 35 лет улучшилось состояние кожи. Существует 11 исследований, которые доказывают повышение эластичности и уровня увлажненности кожи, а также скорости заживления ран при приеме коллагеновых добавок.

Прием коллагена снижает риск остеоартрита, что подтверждено контролируемыми испытаниями на спортсменах. Результаты показывают, что у участников, которые принимали коллагеновые добавки, снизилась боль в суставах. В другом исследовании ученые изучали реакции мужчин на прием коллагеновых добавок в период силовых тренировок. У них отметили рост мышечной массы и силы.

Одним из факторов, ограничивающих исследования, является непостоянство дозировок, которое затрудняет определение оптимальных уровней добавок.

Доминик Кондо, спортивный диетолог и исследователь Университета Дикина, говорит, что коллаген еще не до конца изучен. Но она регулярно выписывает его спортсменам для укрепления суставов и мышц для профилактики травм и ускорения реабилитации. Доза коллагена играет важную роль, особенно с учетом того, что он может быть полезен для любой части тела.

«Ничего не могу сказать про косметические продукты, но для мышц и суставов существует определенная доза, необходимая для увеличения выработки коллагена (около 15 граммов на один прием). Это достаточно приличное количество коллагена, поэтому может оказаться, что некоторые из добавок, которые есть в продаже, попросту не дотягивают по дозировке до нужного уровня».

Кроме приема пищевых добавок, есть несколько способов сохранить и увеличить уровень коллагена в организме. В основном это всё, что связано со здоровым образом жизни в целом. Избегайте занятий, которые способствуют разрушению коллагена. К ним относятся курение, употребление большого количества сахара и рафинированных углеводов, недосып и сидячий образ жизни, стресс и чрезмерное пребывание на солнце.

Употребление овощей и фруктов повышает количество антиоксидантов, которые улучшают защитные свойства кожи. С овощами и фруктами мы также получаем нужные аминокислоты и питательные добавки, с помощью которых тело самостоятельно производит коллаген.

Аминокислоты можно получать из богатых белком продуктов: яиц, бобовых, молока, рыбы, птицы и мяса. Что и где искать: 

• витамин C: красный перец, брокколи, цитрусовые и ягоды;
• цинк: морепродукты, бобовые, орехи и семена;
• пролин: яичный белок, зародыши пшеницы, молочные продукты, капуста, спаржа и грибы;
• глицин: продукты, богатые желатином (мясные и рыбные бульоны) и белком; 
• медь: семена кунжута, мясо, кешью, чечевица, какао-порошок.

Итак, если вас беспокоят морщины, вы хотите быстрее восстанавливаться после занятий спортом и добиться ускоренной регенерации ран, можете принимать коллагеновые добавки. Но того же результата можно добиться, просто ведя здоровый образ жизни и употребляя пищу с высоким содержанием белка.

Например, многим спортсменам и любителям здорового питания в этом помогают протеиновые батончики.

Еще несколько лет назад многих они могли напугать своим видом и вкусом: никакой глазури и консистенция, похожая на пластилин.Ничего подобного сейчас уже нет: например, у российского бренда CMTech протеиновые батончики без сахара на основе подсластителей. В них есть карамель, глазурь и даже посыпки в зависимости от вкуса, при этом калорийность всё равно остается низкой. 

Тем, кто занимается в тренажёрном зале, понравятся  белковые концентраты: порошковый белок молочной сыворотки. Его уже не обязательно покупать в фабричных мешках по 25 килограммов, а можно приобрести в удобных упаковках и с разными вкусовыми добавками.

На сайте cmtscience.ru вы найдёте пресловутый коллаген или витамин D3, который получать естественным путём от солнца во многих регионах России может быть проблематично.

По промокоду NEWOCHEM  вас ждет скидка 20% на все источники аминокислот не только для кожи, но и для всех тканей организма: и на протеин, и на белковые батончики всех видов, и на коллаген. 

По материалам The Guardian
Автор: Натали Парлетта

Переводила: Юлия Самойлова
Редактировала: Екатерина Кузнецова, Анастасия Железнякова