Чтобы обосновать свою отраслевую самостоятельность, психиатрии пришлось обследовать саму себя, среди прочего ответив на фундаментальный вопрос о том, что считать психическим расстройством. 

Современная медицина похожа на квест по поиску патогенеза — биологической причины заболевания. После определения патогенеза — от греческого pathos (страдание) и genesis (происхождение) — можно поставить диагноз и назначить подходящее лечение. В ранние годы эпидемии СПИДа выдвигалось очень много версий о причинах заболевания: от токсичности приема наркотиков во время секса до аллергической реакции на сперму. Только обнаружение вируса иммунодефицита человека положило конец домыслам и позволило диагностировать болезнь с помощью анализа крови и предоставить противовирусные лекарства для защиты иммунитета.

Порой патогенез болезни поражает. Когда я был студентом-медиком, меня учили, что язва желудка часто вызвана стрессом; лечение включало постельный режим и успокаивающую диету, богатую молочными продуктами. Гипотеза о причине в бактериальной инфекции казалась просто бредом. Считалось, что бактерии не могут существовать в кислой среде желудка. Однако в 1982 году австралийские ученые (впоследствии получившие Нобелевскую премию за свою работу) предположили, что бактерия Helicobacter pylori является причиной большинства язв. Хоть эта гипотеза и встретила всеобщее презрение, экспериментальные данные постепенно переубедили общественность. Сегодня язву лечат антибиотиками.

Но как быть, когда патогенез трудноразличим? Этот вопрос терзает психиатрию уже полтора века. В книге Mind Fixers («Те, кто чинит рассудок») Анна Харрингтон, профессор истории науки в Гарварде, проследила, как «труден для психиатрии поиск природы психических заболеваний», искусно выделив развитие парадигм, которых [в разное время] придерживались нейробиологи, психиатры и психологи, а также пациенты и правозащитники.

Ее повествование начинается в конце 19 века, когда ученые искали причины психических заболеваний в головном мозге. Исследования ничего не дали, и это создало раскол в области. Некоторые психиатры искали небиологические причины, в том числе психоаналитические. Другие же с удвоенной силой разрабатывали биологический подход и, как пишет Харрингтон, «создавали все большую мешанину из теорий и исследований, многие из которых сейчас выглядят одновременно необдуманными и неосторожными». Этот раскол заметен и сегодня.

История [психиатрии] для Харрингтон — это последовательность маятниковых движений. Почти всю книгу превозносимые прежде открытия разочаровывают, одни догмы сменяются другими, лекарства лоббируются в угоду коммерческим интересам фармацевтической индустрии, а реальный вред причиняется пациентам и близким. Становится очевидно, что в отсутствие патогенеза на основное лечение и причины болезни влияют исторические и культурные сдвиги. Отмечая колебания наших представлений о собственном разуме, Харрингтон по сути рассказывает историю 20 века в целом.

В 1885 году Boston Medical and Surgical Journal отметил «резкий рост душевнобольных за последнее десятилетие». Психиатрические больницы, построенные в начале века, оказались переполнены пациентами. Харрингтон отмечает, что психиатрические больницы могли «искусственно увеличивать число пациентов», хотя рост количества душевнобольных мог быть вызван и с распространением сифилиса. То, что сейчас известно как поздняя стадия этого заболевания, тогда называлось «прогрессивным параличом». У пациентов развивались деменция и обширные галлюцинации, а походка становилась шаткой. К концу столетия у каждого пятого пациента психиатрических больниц наблюдался прогрессивный паралич.

Связь этого состояния с сифилисом подтвердилась в 1897 году и, как пишет Харрингтон, «психиатрия обнаружила конкретную биологическую причину распространенного психического заболевания». Открытие было сделано неврологом Ричардом фон Краффтом-Эбингом (сегодня он известен своей книгой о сексуальных «извращениях» под названием «Половая психопатия») и его ассистентом Джозефом Адольфом Хиршлем. Они провели эксперимент с уже известным фактом: сифилисом можно заболеть только один раз. Исследователи использовали гной из нарывов инфицированных и вводили его пациентам с прогрессивным параличом. Затем они проверили гипотезу заражения испытуемых. Все заразившиеся пациенты до этого точно были здоровы. Среди больных прогрессивным параличом же сифилисом не заразилось ни одного человека, и исследователи пришли к решению, что заболевание возникало в результате предыдущего заражения сифилисом.

Столь очевидное подтверждение биологической причины оказалось весомым. «Если это случилось однажды, то может повториться», — пишет Харрингтон. Но работа с сифилисом привела к тупику. Нейробиологи того времени ничего не знали о химии мозга и по большей части фокусировались на том, что можно было наблюдать при вскрытии, тогда как многие психические болезни не влияли на ткань головного мозга. Харрингтон облекает эти выводы в декартову форму дуализма души и тела: «Анатомы мозга пришли к такому провалу из-за своей сосредоточенности исключительно на мозге в ущерб разуму».

В то же время неврологи Пьер Жане и Зигмунд Фрейд изучали истерию — состояние, которое влияло и на разум, и на тело, но не оставляло следов в мозговых тканях, а среди симптомов которого были скачки настроения, тремор, кататония и конвульсии. Оба специалиста учились у Жана-Мартина Шарко, убежденного, что истерия возникает как от травматичного опыта, так и от физиологических причин. Жане утверждал, что пациенты «отделяют» воспоминания о травмирующем событии, и те проявляются в физических симптомах. Он считал, что гипноз помогает добраться до таких воспоминаний и обнаружить причину болезни пациента. Фрейд был уверен, что травматические воспоминания подавляются и отправляются в бессознательное. Он разработал метод интервью для перевода их в сознание, толковал сны, и заявлял, что все неврозы возникают из-за подавления «сексуальных впечатлений». 

Фрейд отмечал: «Все написанные мной истории болезни следует читать как маленькие рассказы, и в этом, как может показаться, им недостает серьезного отпечатка научности». Он оправдывал свой подход неэффективностью других методов и заявлял, что есть «тонкая интимная связь между историями переживаний пациента и симптомами болезни». Многие неврологи, вынужденные удовлетворять спрос на откровенность в лечении, отказались от анатомии и приняли психотерапию.

Тем не менее вскоре вскрылась ограниченность такого подхода. В период Первой мировой войны вернувшиеся из окопов мужчины без видимых повреждений испытывали близкие к истерии симптомы. Конечно, все они не могли испытывать неврозы из-за подавленных сексуальных переживаний. Британский терапевт Чарльз Майерс выдвинул термин «контузия», предположив физиологическую причину: повреждение нервной системы взрывной волной после ударов артиллерии. Но и это объяснение не было достаточным, поскольку среди пострадавших присутствовали и такие солдаты, которые не были в окопах и не подвергались воздействию взрывов.

Харрингтон высоко оценивает вклад врачей, наметивших средний курс. Швед Адольф Майер, в 1910 году ставший первым директором психиатрической клиники Джонса Хопкинса, выступил в поддержку подхода, который он назвал «психобиологическим», или психиатрией «здравого смысла», и который заключался в сборе данных без следования догме. В то же время в Европе Эйген Блейлер, известный тем, что ввел понятие «шизофрении», выступил с похожей теорией, чем вызвал гнев Фрейда. В 1911 году Блейлер покинул Международную ассоциацию психоаналитиков. «Правила вроде „кто не с нами, те против нас‟ или „все или ничего‟ необходимы для религиозных сообществ и полезны политическим партиям. Для науки же я нахожу все это опасным», — написал он в своем заявлении об уходе.

С течением лет разрыв между биологическим и психоаналитическим лагерями только увеличивался. Развитие бактериологии позволило первым поддержать гипотезу, что микробы в кишечнике, во рту или в носовых пазухах могут вырабатывать токсичные для мозга вещества и поражать его. Харрингтон пишет, что лечение шизофрении включало «удаление зубов, аппендиксов, яичников, тестикул, толстой кишки и много чего еще». 

Наиболее печально известным хирургическим вмешательством середины двадцатого века стала лоботомия. Появившись в тридцатых годах благодаря Эгашу Монишу (его работа позже получила Нобелевскую премию), трансорбитальная лоботомия достигла ужасающего апогея, когда в Америке ее популяризовал Уолтер Фримен. Лечение заключалось в рассечении соединений префронтальной коры с помощью похожего на ледоруб инструмента, вставляющегося через глазницы. Фриман пересек страну — эту поездку он назвал Operation Icepick («Операция „Ледоруб‟» — прим. Newочём) — и пропагандировал свой метод в государственных психиатрических больницах.

Для аналитического же лагеря решающим фактором вновь оказались события в мире. Послевоенный период, названный Уистеном Х. Оденом «Эпохой беспокойства», был омрачен страхом перед мощью ядерного оружия, гонкой вооружений во время Холодной войны и вероятностью проникновения в общество коммунистических шпионов. В 1948 году президент Гарри Трумэн на ежегодной встрече Американской психиатрической ассоциации заявил: «Главной предпосылкой мира, высшей ценностью в разуме и сердцах всех нас должно стать душевное равновесие. Психическое здоровье в самом широком смысле, позволяющее здраво мыслить каждому гражданину».

Таким образом, американские неофрейдисты сменили основную причину психических заболеваний с секса на беспокойство. Вместо фрейдистских аналогий они обратили свое внимание на динамику внутри семьи, и особенно на потребность в эмоциональной безопасности в детстве. Вина по большей части легла на плечи матерей: чрезмерная забота с их стороны мешала нормальному развитию ребенка и стала, по мнению авторитетных американских психиатров, «самой серьезной опасностью» в борьбе с коммунизмом. В условиях вседозволенности же вырастали несовершеннолетние преступники; сын, задушенный материнской лаской, мог стать гомосексуальным; сдержанную «мать-холодильник» (refrigerator mother — прим. Newочём) винили в развитии у ребенка симптомов, которые сейчас диагностируются как аутизм. 

В 1963 году Бетти Фридан в книге «Загадка женственности» осудила фрейдистскую манеру вешать все грехи на мать. «Внезапно выяснилось, что мать можно обвинить практически в чем угодно. В каждой истории с проблемным ребенком… обязательно отыщется виноватая мать». Ее позицию очень быстро подхватила феминистская группа из Сан-Франциско «Красные чулки» (Redstockings — прим. Newочём). Ее участницы, психотерапевтки, раздавали своим коллегам из Американской психологической ассоциации брошюры, которые гласили: «Мать — это не враг номер один. Начинайте искать настоящего врага».

Феминизм провел лишь одну из нескольких масштабных атак на психиатрию, в ходе которых эту отрасль называли инструментом общественного контроля. В 1961 году появились еще три влиятельных критика. Ирвин Гоффман в своей работе «Узилища» сравнивал психиатрические больницы с тюрьмами и концентрационными лагерями, местами, где «узники» лишены личной свободы. Мишель Фуко, говоря об истории психиатрии в книге «Безумие и цивилизация», описывает душевно больных как дискриминируемую группу, а медицинские учреждения — как инструменты для подавления сопротивления. Томас Сас в «Мифе душевной болезни» утверждал, что психиатрические диагнозы слишком расплывчаты и не соответствуют медицинским критериям. Неправильно называть людей больными, если они, как указывал Сас, на деле «утратили дееспособность в ходе жизни» — то есть просто не справились с превратностями судьбы. 

К началу семидесятых такая критика встречалась уже повсеместно. Активисты создали Фронт освобождения безумных, Проект по освобождению пациентов в психиатрии и Сеть против психиатрического насилия. Психиатрия, говорили активисты, вешала на людей ярлыки безумцев, чтобы лишить свободы. 

Сомнения в научности психиатрии заставили профессиональное сообщество пересмотреть свой взгляд на то, что можно считать психиатрическим заболеванием, а что — нет. Гомосексуальность, например, считалась болезнью еще со времен Крафта-Эбинга. Но в 1972 году на ежегодном собрании Американской психиатрической ассоциации прошла панельная дискуссия под названием «Психиатрия: друг или враг для гомосексуальных людей». Один из участников, надев маску и парик, а также изменив голос с помощью специального устройства, произнес: «Я гомосексуал. И я психиатр. Как и большинство людей в этой комнате, я член Американской психиатрической ассоциации, и горжусь этим». Он рассказал об эмоциональных страданиях, которые приносит сложившееся в обществе отношение к людям с нетрадиционной ориентацией и призвал принять «ту малую часть человеческого, которую называют гомосексуальностью». Ему аплодировали стоя. 

Гомосексуальность была по-прежнему обозначена как заболевание в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, однако многие психиатры придерживались других взглядов на этот счет. Роберт Спитцер, известный психиатр и один из главных составителей руководства, разработал критерии, по которым сейчас определяется психическое заболевание: «Для того, чтобы поведение человека могло считаться психическим расстройством, оно должно регулярно сопровождаться субъективными переживаниями и/или генерализованной неспособностью функционировать в обществе». Спитцер указал, что многие гомосексуальные люди не страдают от регулярных переживаний (кроме вызванных стигмой и дискриминацией в обществе) и прекрасно функционируют в обществе. В 1973 году Американская психиатрическая ассоциация убрала гомосексуальность из руководства. 

Сегодня один из шести американцев принимает тот или иной психотропный препарат. Лекарственный период длится в психиатрии уже более 60 лет и обязан своим зарождением биологическому подходу. Он начался в 1930-х годах, когда опыты на крысах показали, что параноидальное поведение обусловлено высокими уровнями дофамина в мозге. Догадка о том, что биохимия мозга может привести к психическому заболеванию заставила исследователей искать химические нарушения в организме человека и способы их исправить. 

В 1954 году Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов впервые одобрило лекарство для лечения душевного расстройства. Это был нейролептик хлорпромазин (в продажу он поступил под торговым названием торазин). Фармацевтические компании активно его продвигали, утверждая, что лекарство станет химическим решением биологической проблемы. В одном из рекламных материалов говорилось, что торазин «сократит или совсем ликвидирует необходимость принудительных ограничений и изоляции; улучшит душевное состояние больных; ускорит выписку пациентов; уменьшит вред, причиняемый личному и больничному имуществу». В 1964 году на этот препарат выписали 50 миллионов рецептов. Доход производителя лекарства — фармацевтической компании Smith, Kline & French — за 15 лет вырос в восемь раз. 

Затем пришло время седативных средств. Одобренный в 1955 году мепробамат (торговые названия — милтаун и экванил) расхваливали как «таблетку спокойствия» и «эмоциональный аспирин». За год он стал самым продаваемым лекарством в Штатах, а концу 1950-х каждый третий рецепт в Америке выписывался на мепробамат. В 1963 году появился его аналог, валиум, который за год стал самым продаваемым лекарством в стране и сохранял этот статус до 1982 года. 

Одним из первых лекарств от депрессии стал элавил, появившийся в 1961 году. Препарат позволял стимулировать выработку норэпинефрина — связанного с адреналином нейромедиатора. Его продвижение на рынке вновь было внушительным. Харрингтон вспоминает «Симпозиум в стиле блюз» — промо-пластинку, в работе над которой поучаствовали Дюк Эллингтон, Луи Армстронг и Арти Шоу. На деньги компании Merck её выпустила студия RCA Victor, и большая часть экземпляров была разослана врачам. На вкладыше к пластинке были перечислены преимущества лекарства. 

Затем внимание переключилось с норэпинефрина на нейромедиаторы серотонина, и в 1988 году появился прозак, за которым последовали и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). GlaxoSmithKline использовала очень приятные образы для рекламы своего паксила: «Чтобы испечь торт, вам понадобится определенное количество муки, сахара и разрыхлителя. Так и вашему мозгу нужен правильный химический баланс».

Несмотря на поразительный успех прозака и других СИОЗС, никому не удавалось экспериментально подтвердить, что химический дисбаланс был причиной душевных расстройств. Более того, находились доказательства, противоречащие этому утверждению. После клинических испытаний начались споры о том, что воздействие антидепрессантов не сильно превосходит эффект плацебо. СИОЗС действительно повышает выработку серотонина, однако у людей с депрессией дефицита серотонина не наблюдалось. Кроме того, в какой-то момент психофармакология застряла на месте. Харрингтон приводит слова известного психиатра Стивена Хаймана, который заявил, что «за прошедшие 40 лет не было создано ни одного таргетно действующего препарата и ни одного действительно стоящего терапевтического механизма». Это не означает, однако, что уже вышедшие препараты неэффективны. Но некоторые препараты подходят одним пациентам и не подходят другим; кому-то от лекарства становится лучше, а кто-то не чувствует никаких изменений. Для психиатров назначение подходящего лечения — и наука, и искусство одновременно. 

Книга Харрингтон заканчивается на грустной ноте. В Америке последнее десятилетие XX века назвали Десятилетием мозга. Однако в 2010 году глава Национального института психиатрии заметил, что никакого прорыва в показателях излечения от психических заболеваний инициатива не принесла. Пора уже заканчивать с хвастовством и признать, что есть то, чего мы пока не знаем, призывает Харрингтон. 

Хотя психиатрия пока не установила причину возникновения большинства психических заболеваний, необходимо помнить, что лекарства эффективны в очень многих случаях. В конце концов, то, что я выяснил о стрессе и язве желудка не было совсем уж бесполезно, хоть сейчас и известно, что одно не приводит к другому, а только усугубляет симптомы. Даже в тех случаях, когда причина возникновения заболевания была ясна, успешному излечению способствовали и другие факторы. Без открытия ВИЧ у нас бы не было антиретровирусных лекарств, однако остановить распространение заболевания удалось с помощью таких простых методов, как сексуальное просвещение, а также распространение бесплатных шприцев и презервативов. 

Поиск причин возникновения психических заболеваний продолжается. Возможно, генетический анализ поможет однажды установить причины возникновения шизофрении, но, даже если существующие сейчас теории подтвердятся, на разработку подходящей терапии уйдут годы. Благодаря возросшему интересу к микробиомам возобновились исследования кишечных бактерий. Есть вероятность, что бактериальный дисбаланс влияет на выработку дофамина и других нейромедиаторов, тем самым вызывая депрессию. В то же время Эдвард Буллмор, заведующий кафедры психиатрии в Кембриджском университете, утверждает, что психические заболевания связаны с работой иммунной системы. В своей книге «Воспаленный разум» он ссылается на эпидемиологические данные: у взрослых, которые перенесли в детстве воспалительные заболевания, часто диагностировали депрессию. К ней также склонны люди с воспалительными аутоиммунными заболеваниями типа ревматоидного артрита.

Пока еще сложно сказать, есть ли в этих гипотезах ключ к разгадке возникновения психических заболеваний. И важно, чтобы мы не рассчитывали, что ключ будет всего один. Разумнее надеяться на совокупный эффект от исследований. Очень многим людям удалось помочь за это время, а стигматизация тяжелых психических заболеваний и эпизодических проявлений депрессии серьезно сократилась. Практикующие психиатры и их потенциальные пациенты теперь гораздо больше, чем раньше, знают о разнообразии методов лечения. Помимо лекарственной терапии и психотерапии появились и другие подходы, например, когнитивно-поведенческая терапия, которую активно продвигал в 1970-х психиатр Аарон Бек. Он считал, что пациенты, страдающие депрессией, часто считали себя ничтожными и бесполезными, и можно «отучить» их так думать о себе. В эксперименте 1977 года эффект от когнитивно-поведенческой терапии оказался сильнее, чем от одного из лучших антидепрессантов того времени. Нейробиология позволяет доказать, что когнитивно-поведенческая терапия вызывает нейрональные изменения в мозгу (точно так же, как изучение нового языка или игра на музыкальном инструменте). Возможно, новые знания о мозге, которые мы получим в будущем, позволят нам преодолеть очевидную пропасть между разумом и телом. 

В конце 1990-х я, онколог, лечил 50-летнюю пациентку от метастатической меланомы. Она распространилась с ее плеча на шею и лимфоузлы под мышкой. Хирург удалил ту часть опухоли, которую смог, и отправил пациентку ко мне, потому что я раньше проводил клинические исследования с интерфероном. Интерферон — натуральный белок, который наше тело выделяет, когда иммунная система реагирует на инфекцию. Сначала его считали панацеей от всех видов рака, однако затем выяснилось, что интерферон помог пациентам с метастатической меланомой лишь в 20% случаев. При этом для лечения требовались большие дозы интерферона, что иногда вызывало серьезные побочные эффекты, и депрессию в том числе. 

Моя пациентка была бездетной вдовой. «Мои ученики — мои дети», — говорила она. Она не могла преподавать и скучала по эмоциям, которые давала ей школа. Она рассказывала мне, что ей тревожно и она плохо спит; она знала, что лекарство может не сработать и при этом ей будет от него плохо. В прошлом у нее уже была депрессия, и перед тем, как начать курс интерферона, я отправил ее на консультацию к психиатру, который работал с пациентами онкологического отделения. Этому ироничному доктору с седеющей бородой только исполнилось 60: его сотрудники говорили, что он напоминает им Фрейда. Но, в отличии от Фрейда, он не был таким категоричным. В лечении своих пациентов он прибегал к лекарствам, психотерапии, гипнозу и методикам релаксации, часто сочетая разные способы.

Это был прагматичный, эмпирический подход, желание найти то, что подошло бы каждому конкретному пациенту. Меня восхищала его скромность, и я отмечал, что психиатрия не сильно отличалась от онкологии, где, несмотря на все большее понимание причин возникновения рака, невозможно было точно определить, поможет пациенту лечение или вызовет сильнейшие побочные эффекты. В каком-то смысле все, что мы с коллегой делали для своих пациентов, сводилось к биологии. Слова могли повлиять на химические медиаторы и нейронные связи в мозгу точно так же, как лекарства или электрошоковая терапия. Мы до сих пор не понимаем, как именно это работает. Но мы знаем, что все эти методы изначально основаны на надежде — чувстве, которое лечит само по себе. 

По материалам The New Yorker
Автор: Джером Групман

Переводили: Екатерина Егина и Екатерина Кузнецова
Редактировал: Сергей Разумов

Технологические компании незаметно изучали ваши фотографии, чтобы улучшить системы распознавания лиц. И вот как им это удалось.

Распознавание лиц — мощная технология, которая серьезно угрожает гражданским свободам. А еще это процветающий бизнес. Сегодня многие стартапы и технологические гиганты продают системы распознавания лиц гостиницам, ритейлерам и даже школам и летним лагерям. Этот бизнес процветает благодаря новым алгоритмам, которые могут идентифицировать людей с куда большей точностью, чем пять лет назад. Для улучшения алгоритмов их тренировали на миллиардах лиц, порой без чьего-либо разрешения. Поэтому велики шансы, что ваше лицо является частью «обучающего набора» в одной из таких систем или находится в базе клиентских данных какой-нибудь компании.

Методы сбора информации, используемые компаниями, могут удивить потребителей. Так, по меньшей мере в трех случаях компании получали миллионы изображений через приложения для фото на смартфонах. Сейчас система распознавания лиц слабо регулируется, поэтому люди почти никак не могут ограничить использование своих лиц в коммерческих целях.

В 2018 году камера идентифицировала лица пассажиров, которые торопливо спускались с трапа самолета неподалёку от Вашингтона, штат Колумбия. Но на самом деле и самолет, и пассажиры были частью имитации, созданной Национальным институтом стандартов и технологий (НИСТ), чтобы продемонстрировать, как можно собирать данные «в поле». Использованные в этом эксперименте лица станут частью конкурса от НИСТ, в котором компании со всего мира тестируют свои системы распознавания лиц.

В моделировании ситуации с самолетом добровольцы дали согласие на использование своих лиц. Так было на ранних этапах систем распознавания лиц — исследователи старались согласованно включать людей в свои наборы. Сейчас же бизнес вряд ли будет утруждать себя и спрашивать разрешения.

По словам Market Research Future, компании (в том числе такие лидеры, как Face++ и Kairos) борются за первое место в индустрии, которая ежегодно растет на 20% и достигнет объема в $9 млрд к 2022 году. Бизнес-модель этих игроков основана на лицензированном программном обеспечении для растущего числа клиентов — от правоохранительных органов до университетов, — которые используют его в собственных разработках.

В конкурентной борьбе побеждают те продукты, чьи алгоритмы способны определять лица точно и без ошибок. Как и со всем искусственным интеллектом, создание системы распознавания лиц предполагает накопление большого количества данных для обучения. И хотя компании могут использовать одобренные государством и университетами данные (например, Йельская база лицевых данных), такие учебные наборы достаточно малы и содержат не больше нескольких тысяч лиц.

Такие официальные наборы имеют и другие недостатки. Многим не хватает расового разнообразия и различных условий — тени, шляпы, косметики — которые изменяют восприятие лица в реальном мире. Для системы, распознающей лица «в естественных условиях», требуется больше изображений. Намного больше.

«Сотни недостаточно, тысячи недостаточно. Нам нужны миллионы изображений. Если вы не обучаете систему распознавать людей в очках и с разным цветом кожи, вы не достигнете хороших результатов», — говорит Питер Трепп, директор FaceFirst, калифорнийской компании, которая помогает ритейлерам идентифицировать преступников в своих магазинах.

Приложение для этого

Так где же компании найти миллионы изображений для своего программного обеспечения? Источником могут послужить снимки заключенных из полицейских участков, которые свободно предоставляются государственными органами и продаются частными компаниями. Например, калифорнийская Vigilant Solutions предлагает коллекцию из 15 миллионов снимков в своей системе по распознаванию лиц.

Некоторые стартапы нашли способы получше — фотоальбомы в приложениях. Они собирают фотографии с устройства пользователя, на которых один и тот же человек изображен в разных позах и ситуациях — богатый источник для обучения.

«Есть потребители, которые отмечают одного человека на фото в тысячах различных ситуаций. Вы наверняка узнаете, кто это, даже если человек в тени или в шляпе», — рассказывает Дуг Эли, директор Ever AI, стартапа по распознаванию лиц из Сан-Франциско, который был основан в 2012 году и тогда разрабатывал приложение EverRoll, призванное упростить для пользователей управление многочисленными фотографиями.

Ever AI, получившая $29 млн от Khosla Ventures и других компаний Кремниевой долины, приняла участие в последнем конкурсе НИСТ и заняла второе место в категории «Снимки преступников» (Mugshots) и третье место — в распознавании «Лиц на улице» (Faces in the Wild). Причиной такого успеха Эли называет большую базу данных Ever AI, насчитывающую 13 миллиардов изображений.

В начале своего пути Ever AI была просто разработчиком приложения для фотографий EverRoll, и в 2016 году её агрессивная маркетинговая политика привела к временной блокировке этого продукта в магазине Apple. Примечательно, что приложение заставляло рассылать рекламные ссылки всем контактам пользователя — тактика, известная в Кремниевой долине как «взлом роста». Пользователи жаловались также на кражу данных.

«Сразу после установки приложение собирает все телефоны из списка контактов и начинает им писать… А дальше скачивает все ваши фотографии и копирует их в облачное хранилище», — писал в 2015 году в своем обзоре на Facebook Грег Миллер, владелец фотостудии в Техасе.

Четыре года спустя Миллер с ужасом обнаружил, что его фотографии все еще хранились в EverRoll, но теперь это уже компания с системой распознавания лиц.

«Нет, я об этом не знал и совершенно с этим не согласен», — пожаловался Миллер в Fortune. «Такая слежка — реальная проблема. Конфиденциальность исчезла, и это очень пугает меня».

Дуг Эли, генеральный директор Ever AI, утверждает, что компания никуда не передает информацию из своей базы данных, а фотографии используются только для обучения системы. Он также добавил, что компания сродни социальной сети, от которой в любой момент можно отказаться. Эли отрицал, что Ever AI с самого начала собиралась стать компанией по распознаванию лиц, заявив, что закрытие приложения — управленческое решение. Сейчас клиенты Ever AI используют его данные в своих целях, в том числе для управления системами идентификации сотрудников, розничной торговли, а также в телекоммуникациях и правоохранительной деятельности.

Ever AI — не единственная компания по распознаванию лиц, которая когда-то предлагала приложение для фотографий. Orbeus, стартап из Сан-Франциско, купленный Amazon в 2016 году (что не было анонсировано), тоже предлагал популярное хранилище PhotoTime.

«Конфиденциальность исчезла, и это очень пугает меня», — Грег Миллер, владелец фотостудии в Техасе.

По словам бывшего сотрудника Orbeus, привлекательность стартапа для Amazon состояла в разработанных им технологиях искусственного интеллекта и обширном наборе фотографий людей в общественных местах.

«Amazon искал такие возможности. Они все купили, а затем закрыли приложение», — сообщает сотрудник, который пожелал остаться анонимным, ссылаясь на договор о неразглашении.

PhotoTime больше не существует, хотя Amazon продолжает продавать другой продукт Orbeus, известный под брендом Rekognition. В бизнесе и правоохранительных органах он используется как система распознавания лиц.

Amazon отказалась раскрывать подробности того, использовалось ли фотоприложение Orbeus для обучения Rekognition, заявив лишь, что берёт данные из разных источников. Компания добавила, что она не использует пользовательские данные из приложения Prime для обучения систем идентификации.

Real Networks — еще одна компания, использующая приложения для обучения своей системы. Расположенная в Сиэтле и когда-то известная своим видеоплеером из 90-х, сейчас компания сосредоточена на распознавании детских лиц в школах. В то же время компания предлагает семейное приложение RealTimes, которое, по словам критиков, собирает данные о лицах пользователей.

«Приложение позволяет создавать видео-презентации из фотографий. Представьте, что мама отправляет такую презентацию бабушке, а система использует эти фото для обучения. Звучит жутковато», — рассказывает Клэр Гаври, профессор Джорджтаунского университета, опубликовавшая доклад, который серьезно повлиял на технологии распознавания лиц.

Real Networks подтвердила, что приложение применялось для улучшения системы распознавания лиц, но добавила, что используются и другие источники информации.

Во всех случаях, когда компании использовали данные из принадлежащих им фотоприложений для обучения своих систем, они не спрашивали разрешения пользователей, но получали скрытое согласие через пользовательские соглашения.

Но это уже довольно много по сравнению с тем, что делают другие компании. Как говорит Патрик Гротер, который проводит конкурс от НИСТ, для компаний, занимающихся сбором лицевых данных, нормально писать программы, «набирающие» изображения с сайтов вроде SmugMug или Tumblr. В этих случаях разрешения со стороны пользователя даже не предполагается.

Этот подход по типу «помоги себе сам» удостоился особого внимания в недавнем отчете NBC News, где подробно рассказано о том, как IBM скачала более миллиона изображений с лицами с фотохостинга Flickr в рамках исследования искусственного интеллекта. (Джон Смит, курирующий технологии искусственного интеллекта в отделе исследований IBM, заявил, что «персональные данные защищены» и что ведется работа с теми, кто хочет удалить личную информацию из базы).

Все это поднимает вопросы о защите лицевых данных компаниями, которые их собирают, и необходимости государственного контроля в этой сфере. Эта тема станет лишь серьезнее с дальнейшим распространением систем распознавания лиц в обществе, а также в среде крупного и малого бизнеса.

От магазинов до школ

Системы для распознавания лиц не новы. Простейшие версии таких программ существовали с 1980 годов, когда американские математики начали определять лица как ряд числовых значений и использовали вероятностные модели для поиска совпадений. Службы безопасности города Тампа, штат Флорида, использовали ее на Супербоуле 2001, оно же годами применялось в казино. Но за последние несколько лет многое изменилось.

«Система распознавания лиц переживает нечто похожее на революцию», — рассуждает Патрик Гротер, добавляя, что изменения наиболее заметны в растущем качестве изображений. «Основная технология изменилась. Старые разработки сменились новыми, гораздо более эффективными системами».

Революция в системе распознавания лиц произошла благодаря двум факторам, которые сильно изменили и расширили сферу технологий искусственного интеллекта. Первый — это появление глубокого обучения (deep learning), системы по распознаванию образов, напоминающей принципом своей работы человеческий мозг. Второй — рекордный избыток данных, которые можно хранить и анализировать с низкими затратами при помощи облачных вычислений.

Неудивительно, что первыми компаниями, которые в полной мере воспользовались этими разработками, стали Google и Facebook. В 2014 году последняя выпустила программу под названием DeepFace, которая может с точностью в 97,24% определять принадлежность двух лиц одному и тому же человеку — аналогичный результат в таком тесте демонстрируют люди. Год спустя Google со своей программой FaceNet добился стопроцентной точности (по оценке охранной фирмы Gemalto).

Сегодня, во многом благодаря доступу к большим базам лицевых данных, эти и другие технологические гиганты (например, Microsoft) лидируют в распознавании лиц. Но высокий результат демонстрируют все больше стартапов, также стремящихся занять свою нишу на растущем рынке программ лицевой идентификации.

Только в США таких компаний насчитывается больше десятка, в том числе Kairos и FaceFirst. По словам исследователей рынка из PitchBook, Кремниевая долина стремительно набирает обороты в этом секторе, и за последние несколько лет в него были вложены значительные средства. По оценкам PitchBook, общий объем инвестиций за три последних года составил $78,7 млн. По меркам Долины это не фантастические цифры, но они отражают уверенность венчурных капиталистов, что несколько «лицевых» стартапов вскоре вырастут в крупные компании.

До сих пор появляются новые бизнес-модели, ориентированные на распознавание лиц. Особенно это заметно в лицензированном корпоративном ПО. По данным Crunchbase, ежегодный доход таких компаний, как Ever AI и FaceFirst, довольно скромен и варьируется от $2 до 8 млн. Amazon и другие технологические гиганты таких данных не раскрывают.

Долгое время самыми заинтересованными пользователями систем по распознаванию лиц были правоохранительные органы. Но сейчас многие компании, включая WalMart, используют такие программы для получения дополнительной информации о покупателях в своих магазинах.

Так, например, калифорнийская FaceFirst предлагает свои системы сотням ритейлеров, включая секонд-хенды и аптеки. По словам генерального директора компании, многие клиенты используют технологию для выявления краж, но растет число тех, кто пробует применять ее в других целях, в том числе для поиска VIP-клиентов и идентификации сотрудников.

Долгое время самыми заинтересованными пользователями систем по распознаванию лиц были правоохранительные органы.

Похоже, что и Amazon ищет в широком спектре своей деятельности возможности для применения систем распознавания лиц. По сообщениям разных источников, помимо сотрудничества с полицейскими участками, ритейл-гигант помогает отелям ускорить процессы регистрации.

«Компании со всего мира приходят в Amazon и говорят: „Это именно то, что мы хотим делать“. И вы понимаете, что это прекрасная сфера. Она интересует всех», — говорит анонимный источник, присоединившийся к Amazon в момент покупки Orbeus, компании-разработчика одной из систем распознавания лиц.

Для Amazon такая активность не обошлась без противоречивых последствий. В прошлом июле Американский союз защиты гражданских свобод (ACLU) протестировал системы компании, сравнив лица всех членов Конгресса с базой данных преступников. Проверка показала 28 ложных совпадений, причем большинство ошибок произошло из-за цвета кожи участников эксперимента. В результате Союз призвал запретить использование системы распознавания лиц в правоохранительных органах. Тем не менее, представители Amazon настояли на продаже системы полицейским, а также Иммиграционной и таможенной полиции США.

Тогда некоторые члены Конгресса, в том числе член палаты представителей Джерролд Надлер и сенатор Рон Уиден, обратились к Счётной Палате с просьбой расследовать использование программ по распознаванию лиц. Лидирующие компании также обеспокоены применением этих систем. В частности, президент Microsoft Брэд Смит в декабре призвал регулировать такие технологии на государственном уровне.

Но даже с ростом обеспокоенности использование систем по распознаванию лиц лишь расширяется, поскольку компании находят новые и новые сферы их применения. Например, Real Networks, разработчик приложения для семейных фотографий, бесплатно предлагает свое программное обеспечение школам по всей стране. Компания говорит о сотне школ в качестве своих клиентов. В интервью журналу Wired генеральный директор Real Networks Роб Глейзер заявил, что запустил этот проект как беспристрастное решение споров о безопасности в школах и контроле оружия. В настоящее время на сайте компании этот ее продукт позиционируется как технология, позволяющая организаторам мероприятий «распознавать каждого болельщика, клиента, сотрудника или гостя», даже если его лицо скрыто.

Real Networks — не единственная компания, ориентированная на детский сегмент рынка. Техасский стартап под названием Waldo предлагает аналогичную технологию сотням школ, а также детским спортивным лигам и летним лагерям. На практике это подразумевает использование таких систем для сканирования изображений, снятых видеокамерами или официальными фотографами, и дальнейшее сопоставление лиц детей с базой изображений, предоставленных родителями. Родители всегда могут отказаться от участия.

По словам генерального директора Waldo Родни Райса, школы ежегодно делают десятки тысяч фотографий, и лишь немногие из них попадают в ежегодные альбомы. Распознавание лиц, по его словам, является эффективным способом распространить оставшиеся среди тех, кому они нужны.

«По цене попкорна или оберточной бумаги вы можете заказать эти фотографии для бабушек и дедушек ваших детей», — говорит Райс, объясняя, что Waldo заключила соглашение о распределении доходов с государственными школами. В настоящее время услугами компании пользуются более чем в 30 штатах США.

Рост Waldo и FaceFirst показывает, как бизнес нормализует распознавание лиц, которое еще недавно казалось фантастикой. И с распространением таких технологий все больше компаний будут собирать фото ваших лиц — либо для обучения алгоритмов, либо для поиска клиентов и преступников, — даже если риск ошибок и злоупотреблений будет только расти.

Будущее вашего лица

В 2017 году вышел эпизод техно-антиутопического сериала «Черное зеркало», в котором взволнованная мать беспокоится о непутёвом молодом человеке, который проводит время с ее дочерью. Чтобы узнать, кто это, она загружает его фото в службу идентификации лиц потребителей. Программа оперативно показывает его имя и место работы, и женщина идет с ним разбираться.

Некогда выдуманный сценарий сейчас кажется вполне реальным. Хотя опасения по поводу распознавания лиц по большей части касались применения этой технологии в правительственных организациях, её использования среди коммерческих компаний и даже частных лиц (в стиле «Черного зеркала») создает очевидные риски для личных данных.

По мере того, как все больше компаний начинают продавать системы распознавания лиц, а наши лица попадают в большее количество баз данных, программное обеспечение может завоевать популярность среди вуайеристов и сталкеров. Ритейлеры и арендодатели могут использовать его для выявления нежелательных клиентов и съемщиков, чтобы без шума отказывать в жилье и услугах.

«Любой, у кого есть видеокамера в густонаселенном месте, может начать собирать базы данных изображений, а затем использовать это аналитическое программное обеспечение, чтобы увидеть, совпадают ли полученные изображения с вашими данными», — говорит Джей Стэнли, аналитик ACLU.

Существует также риск хакерских атак. Андрей Барисевич из Gemini Advisors, фирмы по кибербезопасности, говорит, что на сайтах даркнета он видел в продаже профили, украденные из индийской национальной базы биометрических данных. Таких сведений об американцах он не замечал, но добавил: «Это всего лишь вопрос времени». Утечка данных о клиентах отеля или магазина может помочь преступникам в мошенничестве или краже личных данных.

Поскольку технология распространяется без особого контроля со стороны правительства, ответственность за ограничение ее некорректного использования лежит только на производителях ПО. В интервью Fortune генеральные директоры стартапов по распознаванию лиц заявили, что они готовы к таким угрозам. Некоторые, в том числе генеральный директор FaceFirst, назвали опасным распространение таких систем в Китае.

Руководители также предложили два подхода к ограничению злоупотреблений. Первый заключается в тесном сотрудничестве с покупателями программ, чтобы гарантировать их правильную эксплуатацию. Например, Дуг Эли из Ever AI говорит, что его компания придерживается более высоких стандартов, чем Amazon, которая, как он утверждает, предоставляет свой инструмент Rekognition практически всем желающим.

В ответ на вопрос о контроле злоупотреблений Amazon предоставила ранее опубликованное заявление Мэтта Вуда, который занимается искусственным интеллектом в Amazon Web Services. Вуд указывает, что политика компании запрещает, что вредную и незаконную деятельность.

Другой возможной гарантией сохранности данных является использование технических мер, обеспечивающих невозможность взлома баз «лицевых» данных.

Родни Райс, генеральный директор Waldo, говорит, что лица хранятся в виде буквенно-цифровых хешей. Это означает, что даже в случае утечки данных конфиденциальность не будет нарушена, поскольку хакер не сможет расшифровать хеши и использовать их. Эту точку зрения поддержали и другие.

Райс опасается, что законодательное определение правил использования «лицевых» технологий может принести больше вреда, чем пользы. «Предоставить ребенку разбираться и создавать правила — это смешно», — говорит он.

Между тем, некоторые компании, разрабатывающие программное обеспечение для распознавания лиц, используют новые методы, которые могут уменьшить необходимость в больших данных для обучения. Так действует, например, Kairos, «лицевой» стартап из Майами, который среди прочего работает с широкой сетью отелей. По словам Стивена Мура, главы службы безопасности в этой компании, Kairos создает «синтетические» лица для имитации широкого спектра эмоций и освещения. Такие «искусственные лица» позволяют сократить использование лицевых данных из реального мира при создании технологических продуктов.

Все эти меры — надзор за пользователями систем, надежная защита данных и синтетические средства обучения — могут смягчить некоторые проблемы конфиденциальности, связанные с использованием наших лиц бизнесом. В то же время Трепп из FaceFirst полагает, что беспокойство снизится при близком знакомстве с системой. Он даже утверждает, что сцены распознавания лиц в научно-фантастическом фильме 2002 года «Особое мнение» начнут восприниматься нормально.

«Миллениалы гораздо охотнее делятся информацией. Этот мир [из „Особого мнения“] становится все ближе к нашему, — говорит он. — Если всё делать правильно, то я думаю, что людям понравится, и это будет положительный опыт. Это не будет так уж жутко».

«Миллениалы гораздо охотнее делятся информацией», — Питер Трепп, генеральный директор FaceFirst

Другие, в том числе ACLU, менее оптимистичны. Тем не менее, несмотря на растущее обсуждение вокруг технологии, на данный момент практически нет ничего, что ограничивало бы использование вашего лица. Единственное исключение в трех штатах — Иллинойсе, Техасе и Вашингтоне, — которые требуют определенной степени согласия перед использованием чьего-либо лица. Эти законы на самом деле не используются на практике за исключением Иллинойса, где потребители могут подавать судебные иски для обеспечения соблюдения этого права.

В настоящее время закон штата Иллинойс является предметом громкого апелляционного судебного разбирательства с участием Facebook, которая утверждает, что ограничения на получение лиц не распространяются на цифровое сканирование. В 2017 году Facebook и Google провели неудачную кампанию по лоббированию, чтобы убедить законодателей Иллинойса смягчить закон. В конце января сторонников закона поддержал Верховный суд Иллинойса, когда постановил, что потребители могут подавать в суд на несанкционированное использование их биометрии, даже если при этом не был нанесен реальный вред.

Другие штаты также допускают возможность принятия собственных законов о биометрии. На федеральном уровне законодатели до сих пор уделяли этому мало внимания. Однако это может измениться, поскольку сенаторы Брайан Шатц и Рой Блаунт в этом месяце представили законопроект, который требовал бы от компаний получить разрешение прежде, чем использовать распознавание лиц в общественных местах или делиться данными о лицах с какой-либо третьей стороной.

Клэр Гарви, исследовательница из Джорджтауна, поддерживает законы по контролю за этими системами. Но она говорит, что законодателям было трудно поспевать за технологиями.

«Одной из проблем распознавания лиц является невероятно быстрое их внедрение благодаря уже существующим базам данных. Наши лица много где засветились», — говорит она. «В отличие от отпечатков пальцев, применительно к которым давно существуют правила о сборе данных, регулирования для технологий распознавания лиц все еще нет».

По материалам Vox
Автор: Джефф Джон Робертс

Переводила: Екатерина Егина
Редактировал: Сергей Разумов

Ваши ожидания определяют и ускоряют ваше восприятие. Новая концепция, объясняющая этот эффект, предлагает уточнить теории об обработке сенсорной информации.

«Представьте, что вы делаете глоток яблочного сока, а оказывается, что в стакане имбирный эль. Хоть вы и любите газировку, сейчас она кажется отвратительной. Все потому, что внешние обстоятельства и внутренние состояния (например, ожидания) влияют на то, как все животные воспринимают и обрабатывают сенсорную информацию», — объясняет Альфредо Фонтанини, нейробиолог из Университета Стоуни-Брук в Нью-Йорке. В данном случае неверное восприятие раздражителя застигает врасплох и ведет к негативной реакции.

Но такое влияние не ограничивается качеством восприятия. Среди прочих эффектов — подготовка сенсорных систем к положительному или отрицательному сигналу также может ускорить то, как быстро животное замечает, определяет и отвечает на сигнал.

Несколько лет назад Фонтанини и его команда обнаружили прямые доказательства такого эффекта, зафиксировав «ускорение» во вкусовой зоне коры. С тех пор они пытались обнаружить нейронный контур коры, который обеспечивает этот эффект. И им это удалось. В апреле они опубликовали в Nature Neuroscience модель сети с особой архитектурой, которая не только позволяет по-новому взглянуть на механизм предвосхищения, но и отвечает на более широкие вопросы ученых о восприятии. К тому же эти открытия согласовываются с теорией принятия решений, которая предполагает, что мозг действительно приходит к выводам скорее неожиданно, чем постепенно.

Ускорение восприятия и активные состояния

Вкус — наименее изученное чувство — был идеальной отправной точкой. С момента, когда вкус достигает языка, до того, как вкусовая зона коры начинает реагировать на сигнал, проходит несколько сотен миллисекунд. «Для мозга это практически вечность», — говорит Дон Катц, нейробиолог из Брандейского университета в Массачусетсе (в его лаборатории Фонтанини и провел свою последокторскую работу). «Визуальному центру требуется лишь малая доля этого времени». Поэтому на примере зрения было бы гораздо сложнее заметить эффект предвосхищения.

В 2012 году Фонтанини со своими коллегами провел эксперимент, в котором крысы слышали звук («упреждающий сигнал»), а затем чувствовали вкус вещества, в небольшом количестве поступающего по трубке им в рот. Вкус мог быть сладким, соленым, кислым или горьким, а упреждающий сигнал не содержал в себе информации о том, каким будет вкус.

Несмотря на это, исследователи выяснили, что даже столь неопределенное предвосхищение могло привести к тому, что нейроны во вкусовой зоне коры узнавали раздражитель практически в два раза быстрее, чем когда крысы чувствовали вкус, не услышав прежде звука. Длина задержки сократилась с примерно 200 миллисекунд до 120.

Фонтанини хотел выяснить, какая нейронная сеть могла в теории ускорить кодирование сигнала. Для этого ему нужен был кто-то, не связанный со вкусовыми исследованиями, и он привлек коллегу из Стоуни-Брук — нейробиолога Джанкарло Ла Камера, который уже работал над построением модели спонтанной мозговой активности, проявляющейся без раздражителя.

За последние пару десятилетий стало понятно, что большая часть активности в сенсорных структурах возникает сама по себе и не зависит от внешних раздражителей. Сложно отличить активность визуального центра животного, находящегося в полной темноте, от мозговой активности животного, оглядывающегося по сторонам. Даже без света часть нейронов в коре возбуждается либо одновременно, либо предсказуемыми волнами. Такое коррелирующее возбуждение существует в виде так называемого метаустойчивого состояния от пары сотен миллисекунд до нескольких секунд, а затем паттерн возбуждения смещается в другое положение. Метаустойчивость (стремление к смене разных неустойчивых состояний) продолжается после того, как появляется возбудитель, но некоторые состояния чаще возникают после появления определенного возбудителя, и поэтому их можно называть «кодирующими состояниями».

Ла Камера и другие (включая Катца), смоделировали метаустойчивость, построив так называемую кластерную сеть. В ней не только существует сильная связь между группами возбуждающих нейронов, но есть и случайные связи тормозных нейронов с возбуждающими, что добавляет в систему эффект затухания. «Эта кластерная архитектура является основой для построения метаустойчивости», — убежден Фонтанини.

Фонтанини, Ла Камера и постдокторант Лука Маццукато (сейчас работает в Университете Орегона) обнаружили, что одна и та же структура связей была основой и для воссоздания эффектов предвосхищения. Исследователи симулировали неопределенный упреждающий сигнал, за которым следовал конкретный вкусовой раздражитель в метаустойчивой модели с кластерной архитектурой. Таким образом они успешно воспроизвели паттерн ускоренного кодирования стимула, который наблюдал Фонтанини в 2012 году на крысах: переходы из одного метаустойчивого состояния в другое шли быстрее, из-за чего система достигала и следующих кодирующих состояний быстрее. Результаты показали, что, просто построив сеть, которая содержала бы метаустойчивые паттерны активности, «можно также зафиксировать множество неврологических реакций … при моделировании вкусового стимула».

Когда исследователи пытались смоделировать упреждающий сигнал и последующий раздражитель в системе без кластеров, добиться результатов 2012 года не удалось. Так, по словам Катца, «только определенные типы связей позволяют воспроизвести этот эффект».

Упрощенный переход

Данное открытие позволило понять, какую структуру нужно искать во вкусовом и, возможно, в других сенсорных центрах. На данный момент ученые спорят о природе восприятия вкуса. Одни утверждают, что за сладкое и соленое отвечают разные нейроны, образуя «нейронные подписи» для более сложных вкусов. Другие же объясняют восприятие вкуса более общими механизмами. По их мнению, большинство нейронов реагирует на большинство вкусов.

Своим исследованием Фонтанини и его коллеги поддерживают последних, в то же время приводя предположения о том, как должна выглядеть эта межнейронная структура. Скопления нейронов сами по себе, по словам Фонтанини, «перенимают множество черт вкусовой зоны коры (например, спонтанность активности, паттерны реакции на вкус, эффект предвосхищения)». Он надеется и дальше исследовать алгоритмы создания этих кластеров и их воздействие на другие виды нервной деятельности.

В исследовании также описывается нейронный субстрат, который лежит в основе механизма предвосхищения. Дело не только в том, что упреждающий сигнал возбуждает определенные нейроны или вызывает определенный набор состояний, которые затем кодируют стимул. Напротив, важнее, что предвосхищение, судя по всему, меняет динамику — а именно скорость переключения — всей системы.

Фонтанини и Ла Камера сравнивают эту динамику с мячом, который катится по дороге с выбоинами. Эти выбоины представляют собой ответные реакции, а механизм предвосхищения придает дороге уклон, в связи с чем мяч попадает в первую выбоину быстрее. Он также выравнивает холмистую дорогу, по которой мяч катится между выбоинами, тем самым облегчая переход из одного состояния в другое и не допуская застревания.

Иными словами, механизм предвосхищения немного упрощает нейронную сеть. Он упрощает переход к состояниям, которые кодируют собственно вкус, но не придает сети такой устойчивости, чтобы она надолго оставалась в одном из этих состояний. Такая проблема часто возникает у подобных кластерных сетей: при такой кластеризации некоторые «выбоины» состояний оказываются слишком глубокими, и система распространяет неверную информацию. Тем не менее, результаты исследования показывают, что для решения этой проблемы «сложная система не нужна». Так утверждает Георг Келлер, нейробиолог, изучающий процессы зрительной обработки информации в Институте биомедицинских исследований им. Фридриха Мишера в Швейцарии.

Фонтанини и Ла Камера надеются, что подобным образом можно объяснить и условные процессы, уже не касающиеся механизма предвосхищения (например, внимание или обучение). Однако Ла Камера утверждает, что, возможно, «самым важным следствием [нашего исследования] является перенос внимания со статичных кодирующих реакций на динамическое поведение самих нейронов».

Хотя подход, при котором системы рассматриваются в динамике, не нов для нейронаук, ранее возникали трудности с его проверкой и моделированием. Чаще всего эксперты представляют элементарное сенсорное восприятие в виде иерархии: кора головного мозга создает и объединяет функции для формирования восприятия, посылая сигналы на остальные уровни сети, в которых объем информации увеличивается до тех пор, пока мозг не выдаст решение или алгоритм действий.

В представленном исследовании все иначе. На самом деле, его результаты подтверждают другой вид обработки, в котором «все эти процессы происходят одновременно … и даже опережают стимул», как заключает Лесли Кей, нейробиолог из Чикагского университета, специализирующийся на обонянии. «Познание чего-либо происходит в поле коры головного мозга», формирующей систему связанных между собой кластеров, чтобы отражать это познание, «а затем воздействие [механизма предвосхищения] приводит к формированию знания».

Внезапная находка

Данная модель подразумевает, что принятие решений — не постепенный процесс, обусловленный накоплением информации, а скорее так называемый «Ага!-момент», то есть скачок колебаний в нейронных сетях. Катц в своих исследованиях использовал тот же принцип моделирования, что и Фонтанини и Ла Камера, чтобы доказать, что принятие решения (например, проглотить или выплюнуть еду) «происходит внезапно».

Связь между этими «очень разными уголками вкусовой сферы» — между работами Фонтанини по сенсорному восприятию и его собственными исследованиями — «чрезвычайно будоражит» Катца.

Это подчеркивает необходимость перенести внимание с отдельно взятых нейронов, отвечающих на конкретные сигналы, на то, чтобы сделать роль внутренних состояний и динамики более явной для нашего понимания сенсорных сетей — и даже самых основных сенсорных стимулов. «Гораздо проще сказать, что нейрон наращивает скорость реакции», — заявляет Анан Моран, нейробиолог Тель-Авивского университета в Израиле. Но, чтобы понять, как работают организмы, «нельзя брать в расчет только стимул, нужно учитывать также внутреннее состояние», добавляет он. «Это значит, что нужно пересмотреть наше прежнее понимание механизма, используемого мозгом для восприятия, действия и всего прочего».

«То, что происходит во вкусовой зоне коры прежде, чем до нее доходит стимул, — это важная часть процесса обработки этого стимула», — утверждает Катц. В данном случае изучение влияния реакций и сигналов на внутреннее состояние помогло узнать больше об их взаимодействии в целом.

Теперь, считает Моран, такой вид условной зависимости должен найти отражение и в других исследованиях восприятия и познания. «Последний рубеж — система зрения … Работа в этом направлении способна выявить что-то интересное о процессе обработки визуальной информации».

«У нас до сих пор нет универсальной модели, которая описала бы все виды внутренних процессов», — добавляет он. Но это «хорошая отправная точка».

По материалам Quanta
Автор: Джордана Цепелевич 

Переводили: Алёна Кобрезия, Аполлинария Белкина
Редактировал: Сергей Разумов

Ошибки на работе случаются в любой области — от чистки туалетов до обращения с предметами, которые могут оставить зияющий кратер вместо мегаполиса. Мы все хотим верить, что люди, которые ответственны за радиоактивные материалы, застрахованы от того, чтобы облажаться, но нет. Оказывается, что они столь же глупы и неуклюжи, как и все мы. Вот несколько ярких (в буквальном смысле) примеров, когда рабочие, ученые и даже государственные чиновники сели в лужу — вот только вместе с опасными изотопами.

6. Как одной темной ночью из арендованной машины на парковке отеля украли плутоний

В марте 2017 года два специалиста по безопасности лабораторий, (недолго) работавшие в Министерстве энергетики, получили задание перевезти радиоактивное вещество из Техаса в Айдахо, чтобы оно случайно не попало не в те руки. Вместо того, чтобы поспешить к пункту назначения с полным багажником токсичного груза, сотрудники решили остановиться на ночь в отеле Marriott в Сан-Антонио и уснули без задних ног в своем номере, оставив оружейный плутоний на заднем сидении арендованного Ford Expedition.

На следующее утро эти «специалисты» сделали два фундаментальных открытия. Первое заключалось в том, что они решили переночевать, как позже написали в официальном докладе, в «особо криминальном районе, среди агентств по временному найму и коттеджей в стиле ранчо». (О, эти наводящие ужас одноэтажные домики, аж в дрожь бросает.) Вторым оказалось разбитое окно их машины и тот факт, что кто-то смылся с плутонием и некоторым количеством цезия — такой штуки, которую фонд Nuclear Threat Initiative называет «самым опасным из всех радиоактивных изотопов».

Наверняка понимая, что в СМИ им никак не представить столь абсурдную тупость в выгодном свете, официальные лица решили просто похоронить эту историю и… спустить все на тормозах. Только в июле 2018 года Center for Public Integrity (некоммерческая организация по журналистским расследованиям) опубликовала доклад об инциденте, упомянув и то, что подозреваемого до сих пор нет, а власти понятия не имеют, где находятся радиоактивные материалы.

Хорошие новости все-таки есть — плутония было недостаточно для того, чтобы собрать бомбу. Кроме того, кто бы его ни украл, скорее всего, этот человек даже не понял, что это. Возможно, воры попытались занюхать плутоний. Просто остерегайтесь светящихся наркоманов, если когда-нибудь окажетесь в Сан-Антонио.

5. Как целые ведра урана затерялись среди экспонатов в музее Гранд-Каньона и облучали людей не один десяток лет

Если вы посещали музей в Национальном парке Гранд-Каньон в период между 2000 и 2018 годами, то, сами того не зная, могли получить вместе со входным билетом бесплатный сувенир — облучение урановой рудой. И, как бывает со всем бесплатным, детям досталось самое лучшее!

Никто не знает, откуда руда появилась там изначально, но, как стало известно, она целыми ведрами хранилась в подвале главного офиса парка «на протяжении десятилетий». Ее перевезли в музей когда-то в 2000-ом и поместили «рядом с выставкой чучел, где дети часто останавливались во время экскурсии, сидя рядом с ураном по 30 минут и более». Каждый день в здании находилось по несколько стажеров и от двух до пяти сотрудников; мы можем только предполагать, не отросло ли у них сейчас по паре лишних голов.

Сотрудники обнаружили радиационное излучение в марте 2018 года, когда сын одного из служащих принес в музей счетчик Гейгера, который, понятное дело, просто взбесился. Сотрудники Парка незамедлительно взяли ситуацию под контроль… и передвинули ведра в другую часть здания (одно, кстати, было полно до краев и не закрывалось).

В июне 2018 года сотрудник службы безопасности парка узнал о ведрах и поставил в известность надлежащие органы, которые приехали и забрали их. Этот сотрудник посчитал, что взрослые люди могли получить облучение, которое превышает «безопасную» норму примерно в 400 раз (для детей просто добавьте еще один ноль). Никто не осмелился подсчитать, какой объем радиации могли получить сотрудники. Управление по охране труда сейчас проводит расследование, так что мы вряд ли когда-то еще услышим об этом инциденте.

4. Как рабочие судостроительного подразделения Rolls-Royce не удержали в руках радиоактивные инструменты

Кроме производства автомобилей, которые мы не можем себе позволить, у Rolls-Royce есть довольно выгодная подработка — производство ядерных подводных лодок. И, как вы уже догадались по слову «ядерных», в этом производстве компания использует радиоактивные элементы. Которые время от времени теряет.

Радиографы, работающие в компании, используют в [рентгеновских] аппаратах иттербий-169, чтобы проверять компоненты подлодок на надежность сварки. К несчастью, однажды радиоактивный образец упал внутрь недостроенной субмарины. Происшествие не стало бы такой большой проблемой, если бы не осталось незамеченным на несколько часов. Вот кадры с камер наблюдения:

Когда трое сварщиков, работавших на объекте, заметили упавший иттербий, то начали просто передавать его друг другу, пытаясь выяснить, что это за фигня. Они могли бы до бесконечности продолжать игру «горячая картошка — радиоактивный изотоп» (она уже ожидает патента), если бы один из специалистов во время пересменки не заметил, что сработала радиационная тревога, когда этого совсем, ну совсем не должно было произойти.

К счастью, не было нанесено непосредственного ущерба, но группа рабочих подверглась высокому уровню гамма-излучения, поэтому им, возможно, придется раскошелиться на штаны, как у Халка. Инспекторы заверили, что у сотрудников в результате инцидента появился «совсем маленький риск развития рака». Ну да, это вроде бы успокаивает. Гомер выглядит нормально.

3. Как в Государственном университете Айдахо куда-то делся плутоний, из которого можно собрать «грязную бомбу»

 В кампусе Государственного университета Айдахо хранится некоторое количество оружейного плутония для исследований, но лучше бы они изучали картошку. По данным Комиссии по ядерному регулированию, в университете хранилось 14 образцов плутония, когда на деле их всего 13. И одному богу известно, куда подевался четырнадцатый. Наверное, туда же, где обитают одинокие носки, потерянная сережка и… крышки от посуды Tupperware (компания-производитель потребительских товаров, которая среди прочего продает вкладывающиеся друг в друга предметы посуды — прим. Newочём).

Что, собственно, произошло? Используемые в Айдахо образцы весили каждый по одному грамму и представляли собой «герметизированные источники [излучения]», упакованные специально, чтобы предотвратить утечку. Проблема в том, что пропавший образец начал излучать радиацию в 2003 году, поэтому университет изолировал его от остальных и «намеревался» вернуть в Национальную лабораторию Айдахо. Просто у них так и не нашлось для этого времени. Может, образец уже отрастил ножки и ушел своим ходом?

С другой стороны, такого кусочка не достаточно, чтобы сделать ядерную бомбу, но вполне хватит для «грязной бомбы». Комиссия по ядерному регулированию оштрафовала штат Айдахо на $8500 за утерю плут… стоп, штраф был всего восемь пятьсот? Чувак, да наша судебная система совсем не верит в то, что безденежные аспиранты могут стать злодеями из фильмов про Джеймса Бонда.

2. Как радиоактивное оборудование нескольких больниц оказалось в «свободном доступе»

Удивительно много всяких больничных штук содержат радиоактивные компоненты, и удивительно многие сотрудники больниц хреново ведут их учет. После 11 сентября Комиссия по ядерному регулированию решила сократить доступ к изотопам и другим радиоактивным веществам в медицинских учреждениях, поэтому она потратили десять лет и целых $96 миллионов на усовершенствование охранных систем. В 2012 году Счетная Палата США решила проверить, как же работают эти замечательные меры безопасности. Получившийся отчет местами похож на сценарий фильма братьев Коэн.

В одной больнице за дверью с кодовым замком инспекторы обнаружили потенциально смертельное количество цезия-137. Увы, нужная комбинация была написана на самой двери. В другом медицинском учреждении аппарат, содержащий 2000 кюри цезия-13, стоял рядом с открытым окном, выходившим на погрузочный док, — как будто ждал, чтобы стать частью предыстории для очередного злодея из вселенной Человека-Паука. Еще в одной больнице инспекторы попытались подсчитать, сколько сотрудников имели разрешение на «свободный доступ» к месту хранения радиоактивных веществ.Они так и не смогли найти точный ответ, и официальным заключением было «свыше 500». Наверняка все они заслуживают полного доверия.

Комиссия по ядерному регулированию ответила на эти заявления примерно так: «Не-е, у нас все нормально». Как гора с плеч!

1. Как кошачий наполнитель стал причиной самой дорогостоящей ядерной аварии в истории США

Наполнитель для туалета, помимо маскировки токсичного амбре кошачьего дерьма, обладает дюжиной других достоинств, достойных Pinterest: от удаления масляных пятен до спасения мобильного, который вы уронили в туалет. Это также ключевой компонент в утилизации ядерных отходов, потому что наполнитель совсем не разборчив в сортах того, что ему впитывать. К сожалению, нельзя сказать того же о ядерных отходах, которые очень, очень придирчивы к виду наполнителя, в котором их утилизируют.

Кто бы в 2014 году ни был ответственен за покупку кошачьего наполнителя для пилотной в Нью-Мексико установки по утилизации отходов, этот человек абсолютно неправильно (и курьезно) понял саму суть процесса.

Ну, смотрите: кошачий наполнитель для утилизации ядерных отходов используют в том числе потому, что большинство его видов — глиняные, то есть неорганические. Главное слово — «большинство».

Мы не знаем, была на него скидка или на упаковке оказался самый милый котик на свете, но в установку загрузили наполнитель под названием sWheat Scoop («Пшеничный совок») — как вы уже догадались, экологически чистый продукт из пшеницы, а не глины. Будучи натуральной и все такое, пшеница абсолютно не рекомендована для утилизации ядерных отходов, даже в виде кошачьего наполнителя. Оказавшись с радиоактивными материалами в одном цилиндре, пшеница создала прекрасные условия для «теплового убегания» (по-нашему, это что-то вроде гораздо более смертельной версии трюка с пуканьем и зажигалкой). В общем, цилиндр взорвался.

К счастью, никто не погиб, но 21 рабочий был «заражен» радиацией, и установку пришлось полностью закрыть. Взорвался только один цилиндр, но более чем 500 других уже содержали неправильный наполнитель. В качестве превентивной меры эти «цилиндры замедленного действия» поместили в большие герметичные контейнеры, а Белому Дому пришлось специально выделить $243 миллиона для устранения последствий этого происшествия.

Поэтому, когда в следующий раз будете покупать кошачий наполнитель, чтобы избавиться от ядерных отходов, помните: это тот редкий случай, когда не надо поддерживать «зеленых».

По материалам Cracked
Автор: Келли Стоун 

Переводила: Инна Игнатенко
Редактировал: Сергей Разумов

Двенадцать отважных женщин не побоялись морозов и белых медведей, чтобы добраться до вершины мира. Эта экспедиция стала сближающим опытом, а еще предоставила уникальную возможность изучить реакцию женского организма на экстремальные условия.

Мариам Хамидаддин с трудом забралась в палатку. Она тряслась от холода. Подруги по команде сразу поняли, что ей нужно согреться, поэтому стали топить лед на примусе, чтобы сварить горячий суп.

Сняв перчатки, Хамидаддин заметила, что верхние фаланги ее пальцев от здоровой кожи отделяла линия: хрестоматийный пример обморожения.

Участница экспедиции Наташа Бришки едва совладала с собой, когда сняла перчатки. «Я посмотрела на свои пальцы и увидела четкую линию, — вспоминает она. — Я подумала: „О господи“». Ей удалось вычленить в памяти тот момент, когда холод пробрался в ее пальцы, но она не вспомнила ни секунды, когда бы от него особенно страдала. «Я совсем не чувствовала холода, — говорит она. — То есть ты мерзнешь постоянно, но в этом нет ничего особенного». Еще бы: при -37,7 градусах по Цельсию даже после краткого пребывания на холоде можно обморозить кожу. Если зажигать плиту, возиться с застрявшей молнией или подтирать зад голыми руками, можно заработать обморожение всего за несколько минут.

И лечиться будет непросто. Бришки и еще 10 участниц команды шли на лыжах по морскому льду на 89 градусах северной широты, направляясь к Северному полюсу. Для Женской евро-арабской экспедиции к Северному полюсу глава этой миссии, Фелисити Астон, провела тщательный отбор участниц. Они разрешили ученым следить за показателями своих жизненно важных функций, чтобы узнать больше об воздействии холода на женский организм. Женщины приехали со всех уголков Европы и Ближнего Востока: из Катара, Швеции, Омана, Исландии, Франции, России, Саудовской Аравии, Словении, Кувейта, Великобритании и с Кипра. Их возраст — от 28 до 50 лет.

Интересы Астон не были исключительно научными: она надеялась, что общая цель — дойти до Северного полюса — сплотит европейских и арабских женщин и поможет им глубже понимать культуры друг друга. Незадолго до начала экспедиции Ида Ольсон рассказала BBC, что за время подготовительных походов смогла понять, почему женщины на Ближнем Востоке прячут волосы под платком:: «Мне всегда казалось, что мужчины принуждают женщин носить хиджаб. Но девочки-мусульманки из нашей команды убедили меня в обратном: им самим так хочется, их никто не заставляет. Это меня поразило».

Астон также хотелось показать девушкам и женщинам, что не нужно быть супергероиней, чтобы достичь сложной цели. Среди членов группы были участницы ультрамарафона и гиды по дикой местности, но были и те, кто записались в экспедицию, не умея ходить на лыжах.

Шел первый день экспедиции. Он слился с предыдущим, который начался 40 часов и 885 км назад, в Лонгйире — самом северном поселении в мире. Оно расположено на архипелаге Шпицберген и служит базой для большинства экспедиций на Северный полюс. Утром накануне экспедиции планы путешественниц выглядели смутно: они не знали, когда смогут начать поход. Однако уже к вечеру, отужинав котлетами из лосятины и жареной картошкой, женщины договорились дождаться ближайшего вертолета в местном аэропорту, чтобы направиться в лагерь Барнео.

Барнео (не следует путать с Борнео — островом Малайского архипелага в юго-восточной Азии, третьим по величине островом в мире — прим. Newочём) — дрейфующий ледовый лагерь, который принадлежит Русскому географическому обществу. Каждый год в конце марта владельцы Барнео выбирают подходящую льдину в районе 89 градуса северной широты, возводят на ней дюжину отапливаемых палаток и сооружают взлетно-посадочные полосы. Около трех недель в году Барнео принимает туристов, лыжников и полярников, которые отправляются в пешие и лыжные походы к Северному полюсу или добираются туда на вертолетах.

Команду ожидал долгий ночной перелет, поэтому все пытались отдохнуть перед дорогой в аэропорт. Однако волнение было настолько велико, что даже вздремнуть никому не удалось. В 11 часов вечера экспедицию на двух микроавтобусах доставили в специально оборудованный ангар неподалеку от местного аэропорта. Время перед посадкой в вертолет участницы экспедиции проводили по-разному: кто-то звонил своим родным и близким, кто-то делал селфи. После очередного круга слезных прощаний женщины отправились на Барнео.

Барнео дрейфует, поэтому его координаты изменчивы. Русский грузовой вертолет Ми-8 доставил участниц экспедиции на 89 градус северной широты. Добраться до полюса группа намеревалась на лыжах. Несмотря на ночной перелет, в 6 часов утра женщины снарядились в путь. Каждой приходилось тянуть сани-волокуши, груженые сорокакилограммовой кладью: едой и экипировкой, без которых невозможно выжить в условиях вечной мерзлоты. За грядущую неделю женщины намеревались достичь Северного полюса, преодолев порядка 80 км ледяной пустыни.

Первый день выдался изнурительным. Ночью полярницы едва отдохнули, а сорокаградусный мороз Арктики стал настоящим испытанием после щадящих -14°C в Лонгйире. Участницы экспедиции тянули громоздкие сани, и команда долго силилась найти подходящую для всех скорость ходьбы: самые медленные плелись в хвосте, а быстрые — то и дело ожидая отстающих — топтались на месте, пытаясь согреться.

Женщины знали, что лучше держаться вместе — белые медведи опасаются кучных групп. Идти приходилось быстро: маршрут экспедиции пролегал по дрейфующей льдине, и каждый миг промедления мог отдалить участниц от заветной цели. Под действием адреналина в первый день команда преодолела целых 10 км.

Тело человека тяжело переносит подобные испытания. Чтобы привыкнуть к чрезвычайно низким температурам, организм запускает целую вереницу защитных механизмов: сердцебиение учащается, чтобы сохранить тепло, кровеносные сосуды сокращаются — в результате артериальное давление понижается, а конечности острее воспринимают холод. Во время адаптации к низким температурам активно сжигаются калории. Физический труд (например, многодневная лыжная ходьба) ускоряет этот процесс и может вызвать острый дефицит питательных веществ.

Участницы экспедиции испытывали интенсивное эмоциональное напряжение: страх подвести команду, риск обморожения, опасность набрести на белых медведей — все это вкупе с физическими нагрузками спровоцировало резкий скачок гормона стресса кортизола. Не стоит забывать, что у самого Северного полюса солнце никогда не садится за горизонт, но беспрестанно кружит над головой. Это сбивает естественные биологические часы организма, нарушает режим сна; показатели кортизола и сахара в крови существенно меняются. Такие физиологические реакции были желанной целью исследователей.

В течение первого дня похода беспорядочные мысли роились в голове Наташи Бришки: она думала о том, как держать лыжный шаг, а после беспокоилась, как бы не отморозить пальцы. Все это время целый комплект устройств фиксировал ее жизненные показатели (идентичные комплекты носили все участницы экспедиции). На правом запястье — несуразный аппарат, похожий на кнопочный калькулятор: он измерял пульс и качество сна. На левом — круглая пластинка термометра, закрепленная напульсником.

В ее бюстгальтере был встроен еще один термометр, на талии был повязан бандаж с акселерометром, который подсчитывал количество шагов, а микроигольный пластырь на левом предплечье измерял уровень сахара в крови. Тем утром Бришки собрала в пластиковую пробирку слюну — ее образцы помогут определить текущий уровень кортизола в организме — и заполнила психологический опросник. В дальнейшем, обработав имеющиеся показатели, ученые смогут составить физиологическую историю каждой путешественницы.

За одиннадцать дней до начала экспедиции Бришки не бороздит полярные льды, а мирно лежит на лабораторной кушетке. Вот уже полчаса на ее лице покоится кислородная маска. Бришки дышит ровно, но из-за пластикового респиратора каждый вдох звучит гулко. Похоже на дыхание Дарта Вейдера. Маска подключена к портативному аппарату, который анализирует уровень потребления кислорода в спокойном состоянии. В конце процедуры машина напечатает отчет-стенограмму с подробнейшей поминутной детализацией. Однако до тех пор Бришки велели расслабиться. Ей настрого запретили шевелиться, разговаривать, кашлять, читать и спать.

Что было непросто, учитывая ранний час. На часах — 7:30 утра, а пятеро участниц экспедиции, включая Бришки, спросонья приковыляли в клинику города Лонгйир для планового медицинского осмотра.

У дверей главного холла клиники гостей приветствует чучело белого медведя — расхожее украшение местных вестибюлей. Старшая медсестра приглашает членов экспедиции пройти в ординаторскую напротив операционной. Лонгйир — скромный городишко на 2000 жителей, поэтому операционная большей частью простаивает. «Однако, — поясняет медсестра, — порой приходится оперировать экстренных пациентов или проводить стандартную вазэктомию».

«Плевать вам придется немало, но это лучше, чем мочиться в пробирку посреди Северного полюса», — утешает будущих полярниц научный координатор экспедиции Одри Бергуньян. Она исследует физиологические особенности человеческого организма в Университете Колорадо, а также работает во Французском национальном центре научных исследований. Она огласила пространный перечень обязанностей участниц экспедиции, а позже направила женщин на заключительные осмотры: измерять потребление кислорода в состоянии покоя, сдавать образцы крови, взвешиваться и заполнять медицинские опросники.

В сферу научных интересов Бергуньян входит изучение процесса метаболизма и его зависимости от физических нагрузок. Она платила женщинам, чтобы те неподвижно лежали несколько месяцев, а также совместно с Европейским космическим агентством исследовала, как пребывание на МКС воздействует на космонавтов. После этого наблюдение за командой полярниц не кажется научной прихотью.

С тех пор как Бергуньян узнала о готовящейся экспедиции, она потеряла покой. Перед ней забрезжила перспектива уникального научного исследования: экстремальный арктический холод в сочетании с изнурительными физическими нагрузками могли многое рассказать о том, как человеческий организм адаптируется к самым тяжелым условиям.

До недавних пор метаболизм полярников был малоизучен. Предыдущие исследования проводились на небольших группах — от двух до пяти человек — и использовали, с точки зрения современной науки, устаревшую методологию. В новом тысячелетии опубликованы несколько десятков статей, посвященных исследованию энергозатрат полярных путешественников. Однако все они опирались на данные, собранные исключительно у мужчин в промежуток между 1957 и 1996 годами.

Нужно отметить, что никто прежде не исследовал процессы адаптации женского организма к условиям экстремально низких температур: женщины — редкие гости арктических пустынь. «В Музее истории освоения Северного Полюса нет ни одного упоминания о женщинах-полярницах!» — с досадой сетовала Мариам Хамидаддин.

В 2010 году физиолог Алистер Симпсон опубликовал статью, для которой изучил журналы зимовок в Антарктиде за последние шестьдесят лет. Симпсон отметил скудность сведений о женщинах-полярницах и предложил ученым собирать новые экспедиции, чтобы исследовать, как женский метаболизм адаптируется к природным условиям Антарктиды.

Когда у Бергуньян появился шанс понаблюдать за участницами этой экспедиции, она раздумывала недолго. Однако проект созрел не сразу. В 2009 году Фелисити Астон во главе своей прежней команды достигла Южного полюса. Именно тогда она задумала собрать очередную экспедицию, чтобы на этот раз покорить Северный полюс.

За время путешествия к Южному полюсу она узнала много нового о культурах и обычаях ее друзей по команде — жителей Сингапура, Брунея, Индии, Новой Зеландии, Кипра. Это впечатлило Астон настолько, что она несколько лет мечтала собрать команду женщин из восточных и западных стран. Тем самым она стремилась не только обеспечить культурный диалог, но и доказать всему мировому сообществу, что женщины, наряду с легендарными мужчинами-первооткрывателями, тоже способны совершать самые захватывающие путешествия.

Лишь в конце 2015 года Астон открыла набор в состав евро-арабской экспедиции на Северный полюс. «Опыт не требуется, но совершенно необходимы страсть и умение много и кропотливо работать», — написала она на своей странице в Facebook.

Эта публикация каким-то образом попалась на глаза Сьюзан Галлон и вызвала у нее живой интерес. Будучи морским биологом, она изучала тюленей на побережьях Тасмании, Бразилии и Шотландии, но ей прежде никогда не доводилось участвовать в подобных экспедициях. Тогда Галлон даже не догадывалась, что обладала неоспоримым преимуществом перед остальными: она умела стоять на лыжах.

Бергуньян убедила Галлон подать заявку. Они были близкими подругами и пережили немало приключений. Познакомились они еще в юношестве во время летней стажировки в Словении. Принимающая семья оказалась строгой, поэтому подружки тайком убегали из дому в пижамах и до утра отрывались в местных барах. Спустя несколько лет они ездили из Венгрии во Францию на попутках, колесили по ветреным шоссе Исландии. Бергуньян знала, что Галлон обладает необходимым рвением, а также неплохо подготовлена физически, чтобы добраться до полюса. Иногда Бергуньян шутливо замечала, что могла бы написать потрясающую научную работу, окажись ее подруга в составе экспедиции.

Галлон была одной из тысячи соискательниц, поэтому она приятно удивилась, когда Астон предложила ей пройти собеседование по Skype. Пары звонков хватило, чтобы Астон официально пригласила Галлон стать членом экспедиции. В тот день Сьюзан гостила в доме своей матери Лоры во Франции. «Фелисити сказала: „Добро пожаловать в команду“, — и Сьюзан разрыдалась от счастья, а когда успокоилась, призналась, что это лучше, чем сорвать джек-пот», — вспоминает Лора Галлон.

Когда члены команды согласились участвовать в путевых исследованиях, Бергуньян восторженно принялась за необходимые приготовления. Кодовое наименование проекта СИЛА ДУХА произошло от его официального научного названия: пСИхоЛогическАя аДаптация женского организма в УсловияХ северного полюсА.

Бергуньян признает, что акроним проекта может показаться заезженным и претенциозным, однако уверена, что он передает настроение женской экспедиции и отражает основные тенденции научного исследования. «Мы знаем крайне мало о том, что происходит с женским организмом в таких суровых условиях. Сейчас у нас появилась великолепная возможность восполнить это упущение», — заявила Джессика Девитт, профессор кафедры семейной медицины в Университете Колорадо. Вместе с Бергуньян она координирует научное наблюдение за участницами проекта. Полярные экспедиции — одна из многих областей, в которых остро не хватает сведений о женщинах. «Даже испытания лекарственных средств в подавляющем большинстве проводят на мужчинах-добровольцах», — отмечает Девитт.

Согласно установленному порядку, долгое время к медицинским экспериментам привлекали именно мужчин, несмотря на научные свидетельства того, что женский организм зачастую функционирует отлично от мужского. В организме женщины содержится больший процент подкожного жира, который активнее расходуется во время физической нагрузки. Если научиться заранее определять естественные потребности путешественников, будет легче снаряжать полярные, пустынные и даже космические экспедиции.

Для того чтобы снабдить пищей команду космического корабля, необходимы огромные денежные траты. По словам Бергуньян, каждые полкилограмма съестных припасов, загружаемые на борт космического аппарата, обходятся в 10 000 €. С одной стороны, могут возникнуть чудовищные экономические последствия, если поставлять еду про запас. Но если провизии окажется недостаточно, появляется риск заморить голодом членов космического экипажа. В решении таких вопросов важно соблюдать предельную точность.

Есть множество веских причин, почему подобных исследований до сих пор не было. Однако основных всего две: недостаток финансирования и бюрократические препоны. Чтобы запустить исследование с участием людей, необходимо обратиться в специальный комитет об этическом надзоре, который есть в каждой стране. Однако Северный полюс — суверенная территория, которая не подчиняется ни одной государственной юрисдикции. Поэтому Бергуньян потратила несколько месяцев, прежде чем смогла решить, куда обратиться в данной ситуации. Следует ли просить о помощи администрацию провинции Свальбард, чиновников Евросоюза или США, а может, и вовсе стоит ждать одобрения от властных структур стран участниц экспедиции? (В итоге она обратилась за поддержкой в США.)

Затем нужно было подумать о снаряжении. Для исследования требовались специальные портативные датчики, похожие на калькуляторы из 1980-х. Эти устройства стоимостью $1000 за штуку с высочайшей точностью измеряют пульс и качество сна. Также участниц экспедиции Бергуньян намеревалась снарядить специальной дважды меченой водой. Лабораторным путем состав такой воды модифицируется: атомы кислорода и водорода обогащаются, что позволяет ученым отслеживать меченые изотопы, когда они выводятся из организма вместе с мочой.

Такой анализ может помочь Бергуньян определить общий уровень энергозатрат женского организма, однако стоимость воды, обогащенной методом двойной метки, порой достигает $2300 на человека. Суммарные траты на оборудование, по подсчетам Бергуньян, составили $70 тыс, а общий вес превысил 80 кг. К счастью, Бергуньян не пришлось везти центрифугу для разделения крови — массивный короб, своей громоздкостью напоминающий принтеры конца 1990-х. В клинике Лонгйира такой аппарат уже был, поэтому Бергуньян облегченно вздохнула.

Строить планы приходилось с оглядкой на сроки экспедиции, которые, разумеется, могли измениться в любой момент. По дороге в аэропорт Денвера Девитт получила имейл от Бергуньян, в котором говорилось, что воздушное сообщение с Барнео восстановится только через десять дней. Это значило, что экспедицию придется отложить или вовсе отменить. «Все, что ни делается — все к лучшему», — утешал раздосадованную женщину водитель такси. Девитт уже начала сомневаться, стоит ли садиться на 24-часовой рейс с тремя пересадками. «Однако в своем письме Одри была уверена в успехе: „Нас ждет потрясающее приключение!“. Я села на самолет, убеждая себя, что мы разберемся со всем на месте». Похожий имейл мне прислала Бергуньян, когда я ожидала свой багаж в аэропорту Лонгйира. Было уже поздно что-то менять.

Легкомысленная целеустремленность преподнесла Бергуньян и Девитт несколько уроков. Уже в клинике они столкнулись с трудностями при заборе крови. Если первые два прошли без происшествий, то на третий медики никак не могли попасть в вену на руке Фелисити Астон. «Возможно, это хорошо, что мое тело так неохотно расстается с кровью», — подшучивала Фелисити во время процедуры. Все познается в сравнении: Астон много раз стойко справлялась с самыми тяжелыми испытаниями, поэтому ей нипочем пара-тройка лишних уколов.

В 2012 году Астон стала первой в истории женщиной, которая в одиночку прошла более 1500 км по льдам Антарктиды. На этот подвиг ей потребовалось 59 дней. Кроме того, она принимала участие в первой британской женской экспедиции по Гренландии, а также руководила походом к Южному полюсу. За свои заслуги Астон была удостоена ордена Британской Империи.

Также Астон преодолела 250 км Сахарского сверхмарафона, а недавно родила первенца. Как руководитель экспедиции Астон настраивала команду содействовать исследованиям. «Мы потерпим неудобства, потому что готовы собрать нужные вам сведения», — сказала Астон в беседе с Бергуньян и Девитт после знакомства участниц экспедиции с научно-исследовательским штабом.

Бришки выходит из кабинета, в котором Бергуньян измеряет состав тела — общую долю воды, костной и мышечной ткани в организме — и метаболический возраст каждой участницы экспедиции. Бришки сияет от счастья: аппарат заключил, что ее метаболический возраст — 30 лет.

Стройной словенке Наташе Бришки немного за сорок, но она по-девичьи легка и подтянута. Бришки — короткостриженная блондинка (парочка алых прядей в волосах подчеркивает ее детское жизнелюбие). Позже, во время забора крови, Девитт похвалила ее крепкие вены. «Я чувствую себя такой особенной! Мне сказали, что мне тридцать и у меня красивые вены!» — радовалась Бришки.

После долгих процедур — забора крови и кислорода, композиционного анализа состава тела, а также выдачи снаряжения участницам экспедиции — мы трое — Бергуньян, Девитт и я — нападаем на бургеры с пивом, однако очевидно, что мозг Бергуньян по-прежнему работает со скоростью сверхзвукового истребителя. Вынужденная отсрочка экспедиции в пух и прах разнесла многие ее задумки, но, к счастью, она умеет преодолевать трудности с поистине королевским достоинством. (Когда я впервые ей позвонила, она призналась, что забыла о нашей договоренности созвониться, потому что неделю назад ее дома ограбили, а машину угнали. Но она тут же поспешила меня успокоить, сказав, что она нашла свою машину и попросту угнала ее у грабителей.)

Она еще раз пробегает глазами по списку задач. Потребуется немало усилий и смекалки, чтобы вернуть проект в прежнее русло. Бергуньян обнаружила, что в лабораториях не хватает пробирок для путевых анализов. Доставка в Свальбард займет несколько недель. Столько времени у Бергуньян, конечно, нет. Но есть идея: она попросит своего жениха отправить посылку с пробирками из Колорадо во Францию. Там посылку получит мать Сьюзан Галлон, Лора. На следующей неделе она прилетит в Свальбард навестить дочь и возьмет посылку с собой. Конечно, план замысловатый, но действенный.

Тем временем команда старается не унывать из-за отсрочки экспедиции. Один из долгих норвежских вечеров мы коротаем в местной гостинице, где остановились наши подруги по команде. Мы варим пасту и смотрим двадцатиминутное видеонапутствие от друзей и родных Асмы Аль Тани. «Главное, чтобы тебя не съели белые медведи», — остерегает Асму дочь ее лучшей подруги. «К твоему возвращению мы сделаем сувенирную куклу. Ее аксессуарами будут сани, лыжи и маленькая бутылочка для мочи», — шутит кто-то из знакомых.

Аль Тани родом из королевской семьи: ее прадед основал Катар. До нее никто из катарцев не пытался покорить Северный полюс. Как и любого первопроходца, Асму поджидали вопросы без ответа, например, как молиться в сторону Мекки. «Формально на Северном полюсе можно молиться в любую сторону — везде юг, — рассуждала Аль Тани. — К сожалению, утверждать что-либо трудно. Я спрашивала местных алимов, но и они не смогли мне помочь. Думаю, они просто не хотели советовать мне того, в чем не были уверены сами, ведь раньше такого вопроса попросту не возникало».

После просмотра видео Асма проверяет свой телефон и с улыбкой сообщает, что популярный в Катаре Instagram-аккаунт сделал репост ее последней фотографии из Лонгйира. Затем она резко меняется в лице: улыбка гаснет, взгляд становится задумчивым. Асма подходит к окну и чуть слышно произносит: «Надеюсь, у нас все получится».

На восьмые сутки поневоле привыкаешь к тяготам экспедиции. Проснувшись, Бришки плюет в пробирку, а затем еще 10 минут неподвижно лежит в спальнике, прежде чем собрать слюну во второй раз. Бришки невтерпеж поскорее начать шевелиться: даже многослойный спальный мешок не уберегает от холода. Она думает о том, что могла бы начать снаряжаться в путь или топить лед для завтрака и утреннего кофе. Больше всего Бришки хочется опустошить мочевой пузырь.

Еще в первый день Хамидаддин доставили на вертолете обратно в Барнео. Ее обморожение оказалось излечимым. Станционный врач обещал, что все обойдется без ампутации. К радости Бришки, ее пальцы тоже больше не перемерзали: она постоянно разминала кисти рук и регулярно наносила согревающий бальзам.

Однако Бришки не прочь возвратиться домой. За последние несколько дней она изрядно намучилась со своими санями, которые то и дело норовили перевернуться на каждом пригорке.

Настоящей бедой стали торосы — нагромождения ледяных глыб. Править сани по ним — гиблое дело, поэтому участницам экспедиции приходилось переносить сани на руках вместо того, чтобы тащить волоком. Огромную опасность таили водные переправы, схватившиеся молодым льдом: один неосторожный шаг — и путешественница вместе с санями могла за считанные секунды оказаться под толщей ледяной воды. «На некоторых участках пути мы шутливо прощались друг с другом, — вспоминает Бришки. — Иногда лед выглядит крепким, но нельзя знать наверняка. Да и сани отстегнуть намного труднее, чем кажется». Галлон рассказала, что перед каждой переправой она ослабляла крепление для сцепки саней, чтобы быстро спастись, если провалится под лед.

Подчас было нелегко собирать материал для исследования Бергуньян. Она безусловно сделала все, чтобы упростить необходимые процедуры, однако трудности все равно возникали. Чтобы собрать образец слюны, нужно было откупорить маленькую пробирку, затем развязать шерстяной шарф, защищающий лицо от холода — не снимая плотных рукавиц. Бришки признается, что с трудом попадала в пробирку, отчего на ее балаклаве оставались отвратительные сосульки замерзшей слюны.

На восьмые сутки экспедиции в 7 часов вечера GPS-навигатор Астон сигнализировал, что команда достигла 90-го градуса северной широты. На этом месте Астон вколачивает стяг, чтобы увековечить их достижение. Через несколько минут льдину немного унесло к югу, но команда уже никуда не торопится: их Северный полюс — здесь. Женщины разворачивают флаги своих стран и позируют для фотографий. Вскоре за участницами экспедиции прибыл вертолет из Барнео. Ко всеобщему восторгу, из вертолета вышла Хамидаддин: наконец и она достигла Северного полюса.

Когда команда вернулась в Лонгйир, Бергуньян и Девитт уже там не было, поэтому их научные обязанности взяли на себя Галлон и Бришки. Целую неделю участницам экспедиции пришлось ходить на лыжах, тянуть тяжелые сани, взбираться на ледяные холмы, и беспрестанно дрожать от холода. Такие нагрузки отразились на физических показателях женщин: процент подкожного жира снизился, а мышечная масса возросла. За недельную экспедицию почти все похудели на 2 кг. Бришки не терпится поделиться результатами расчета своего метаболического возраста: «Кое-кто помолодел. Теперь мне 29!» — хвастливо заявляет она.

Для того чтобы структурировать результаты исследования, Бергуньян потребуется несколько месяцев, но она уже строит новые планы: через полгода она собирается прислать каждой женщине из состава экспедиции портативные комплекты оборудования для измерения ежедневных энергозатрат в повседневных условиях. (Единственное исключение — россиянка Ольга Румянцева. Она уже предупредила Бергуньян, что собирается пробежать четырехдневный сверхмарафон на 170 км. Поэтому в октябре Ольга может быть даже в лучшей форме, чем после экспедиции.)

Напоследок я спросила у Бришки, чем она думает заниматься теперь. В ответ она поделилась своим распорядком дня: «Буду просыпаться в районе 7 утра, работать до 4 или 5 с часовым перерывом на обед, вечером буду ужинать в городских кафе или посещать театр. Ах да, чуть не забыла, буду ходить в туалет и принимать душ тогда, когда захочу».

По материалам статьи Wired за авторством Джейн Ху

Переводили: Екатерина Кузнецова, Дмитрий Пятаков
Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова

Со временем человеческие представления о том, кто морально значим для нас, а кто нет, существенно расширились — и будут расширяться дальше. Вопрос лишь в том, как далеко зайдет этот процесс.

Думаю (надеюсь!), что каждый, кто читает эти строки, согласится, что женщины заслуживают таких же прав, что и мужчины. Однако всего двести лет назад эту мысль сочли бы абсурдной и отвергли.

То же можно сказать и о равноправии чернокожих и белых людей. Что сегодня общепринято, было немыслимо еще пару веков назад.

В философии есть понятие, отражающее такую эволюцию взглядов — это растущий моральный круг человечества. Круг — это воображаемые границы, которые очерчивают тех, кто, по нашему мнению, заслуживает морального признания. На протяжении веков он расширяется все больше, включая в себя многих людей, которые ранее в него не входили. По мере того, как эти люди попадают в круг, они наделяются правами. Так было отменено рабство, женщины получили право голоса, а однополые браки стали легальными.

Моральный круг — это фундаментальная концепция среди философов, психологов, активистов и других людей, которые всерьёз задумываются о том, что мотивирует нас на хорошие поступки. Это понятие было введено историком Уильямом Леки в 1860 годах, а в 1980-х — популяризовано философом Питером Сингером.

Сегодня оно все чаще упоминается в активистской среде по мере того, как новые социальные движения используют его, чтобы наделить правами больше и больше сущностей. Животные. Природа. Роботы. Должны ли они обладать теми же правами, что и мы? Например, мы обладаем правом не быть заключенными поневоле (свободой передвижения) и правом не подвергаться экспериментам (физической неприкосновенностью). Возможно, стоило бы наделить этими правами и животных?

Если вы склонны считать это абсурдным, спросите себя: как понять, кто заслуживает прав, а кто нет?

Многие считают, что чувствительность (способность ощущать боль или, например, удовольствие) является определяющим фактором. Если это действительно так, то каким уровнем чувствительности нужно обладать, чтобы пройти этот отбор? Возможно, вы думаете, что следовало бы гарантировать права шимпанзе и слонам (к чему сейчас стремится проект «Нечеловеческие права»), но не делать этого, скажем, для креветок.

Некоторые уверены в том, что чувствительность — неподходящая лакмусовая бумажка. Они утверждают, что мы должны считаться с живыми существами или всем тем, что способствует поддержанию жизни. Возможно, вы считаете, что мы должны наделить правами природные экосистемы, как это делает Общественный фонд юридической защиты окружающей среды. В феврале озеро Эри получило законныйстатус личности, а за несколько лет до этого правами были обеспечены реки и леса Новой Зеландии, Индии и Колумбии.

И наконец, есть те, кто утверждают, что даже машины должны обладать правами. Что, если в будущем мы изобретем роботов, которые будут так же чувствительны, как шимпанзе и слоны, хотя и будут сделаны из кремния? Возможно, вы считаете, что дискриминация по признаку материала — это неправильно, что нам нужно законодательно признать права роботов. Эту тему в одноименной книге (Robot Rights) исследует Дэвид Ганкель, профессор кафедры коммуникационных исследований в Университете Северного Иллинойса.

Мысль о том, чтобы расширить моральный круг человечества, поднимает сложные вопросы. Что происходит, когда сталкиваются потребности разных существ? Как решить, чьи права должны быть в приоритете?

Это те вопросы, с которыми сталкиваются борцы за права животных, природы и роботов, когда используют понятие морального круга, чтобы выдвигать свои аргументы. По их мнению, нет оснований полагать, что включение в круг одних только людей делает его достаточно широким. Они призывают нас вообразить будущее, в котором мы еще больше расширяем границы морального.

В прошлом разные факторы позволяли расширить круг морали

«‎Круг альтруизма расширился от семей и племен к национальностям и расам, и мы начинаем признавать, что наша ответственность касается каждого человеческого существа. На этом процесс не должен закончиться», — пишет Сингер в своей книге «‎Растущий круг» в 1981 году. Он добавляет, что необоснованно останавливаться лишь на правах человека. «‎Прекращение роста альтруизма оправдано лишь тогда, когда все те, чье благополучие зависит от наших действий, оказываются включены в этот круг».  

Сингер продолжает утверждать, что разумность по своей природе не терпит непоследовательности и произвола, поэтому если мы последуем по пути рационального мышления, то отбросим наследие предрассудков против других людей или видов. Он убежден, что на протяжении столетий рациональное мышление сыграло главную роль в расширении моральных кругов.

«‎Разумность позволяет нам смотреть на мир глазами вселенной», — сказал мне Сингер.

Рациональность способна подтолкнуть нас к более универсальному подходу, но сама по себе не способна привести нас к нему. Существуют и другие психологические, социологические и экономические силы, которые задействованы в этом.

Психологи показали, что мы более склонны признавать моральный статус других, если не соперничаем с ними за ограниченные ресурсы и если наши собственные потребности уже удовлетворены. Известная всем пирамида Абрахама Маслоу отображает этот базовый подход, иллюстрируя нашу иерархию потребностей.

Довольно сложно стремиться к возвышенным целям вверху пирамиды, если мы озабочены своей физической безопасностью, которая находится в ее основании.

Применив этот вывод к моральному кругу, группа австралийских психологов отметила в своем исследовании 2016 года: «Возможно среди прочего и то, что расширение морали происходит в ситуациях, когда базовые потребности человека удовлетворены, что позволяет ему обратить свое внимание и ресурсы на другие, более отдаленные объекты».

С помощью отдельных примеров из истории ученые попытались показать, как развитие новых технологий может создать условия для того, чтобы права получило больше людей. В некоторых случаях это происходило, потому что изобретения удовлетворяли некоторые из базовых потребностей человека. Эмануэла Кардиа из Университета Монреаля изучила более 3000 переписей 1940 годов и обнаружила, что развитие бытовой техники (изобретение стиральных машин, холодильников, электрических плит) стало главным фактором в освобождении женщин. Когда стиральные машины были изобретены и стали доступны большинству, у женщин появилось больше времени для других занятий, в том числе для работы и трудоустройства.

Другие технологические новшества помогли женщинам, не только сократив продолжительность работы по дому, но и упростив для них сам выход на улицу. Изобретение велосипеда значительно увеличило мобильность и независимость женщин. Сьюзен Энтони однажды сказала: «‎Я считаю, что это внесло больший вклад в эмансипацию женщин, чем что-либо другое в этом мире».

Предположительно, подобным образом и другие изобретения ускорили расширение морального круга. В своей книге «Лучшие ангелы нашей природы» Стивен Пинкер рассказывает, как печатный пресс стал решающей технологией для этического развития человечества, поскольку помог людям распространять идеи.

Это не значит, что мы должны ориентироваться в своих взглядах только на технологии. Технические новшества не обязательно в первую очередь способствуют росту круга (а в действительности они зачастую могут сильно навредить). Однако это один из нескольких факторов, которые с наибольшей вероятностью могут расширить моральный круг.

Еще один аспект — это, разумеется, существование активистов, которые готовы чертовски тяжело работать, чтобы раздвинуть границы круга. Да, изобретение велосипеда действительно сыграло большую роль. Как и Сьюзен Энтони.

Стратегии проактивного расширения морального круга. Есть ли там место животным?

Некоторые активистские движения были более успешными, чем другие. Чтобы выяснить, как правозащитники могут увеличить свои шансы на успешное расширение круга, логично будет изучить, что привело предыдущие движения к успеху или провалу.

Одна из групп, применяющих такой исторический подход, называется Sentience Institute (букв. «Институт чувствительности»). Они называют себя «мозговым центром пропаганды, который исследует и консультирует правозащитников по вопросам наиболее эффективных стратегий для расширения морального круга человечества». В 2017 году на примере британского движения против рабства Институт попытался определить успешные тактики и лучшие примеры, которые сегодня можно было бы применить совсем в другом направлении. Речь идет о движении против животноводства.

Сооснователь Sentience Institute и автор книги «Конец животноводству» Джейси Риз рассказал мне, что исследование привело к нескольким интересным выводам. Одним из них, по его словам, стал следующий: «Борцы против рабства обсуждали абсолютно те же вопросы, которые сегодня поднимает движение по защите прав животных».

Один из таких споров, присущих обоим движениям, касается того, приносят ли постепенные реформы больше вреда, чем пользы. Даже когда аболиционисты продвигали идею небольших реформ в надежде на то, что они немного упростят жизнь рабам, некоторых беспокоило, что из-за этого люди начнут думать, будто проблема решена, и станут хвалить себя за отмену рабства в целом. Но этого не произошло. «Мы находим доказательства, что это скорее вдохновило людей [на дальнейшую борьбу], чем привело к самоуспокоению», — рассуждает Риз.

По его мнению, это дает основания предполагать, что защитникам прав животных следует продвигать кампании против содержания в клетках и другие поэтапные реформы, так как они вряд ли приведут к излишнему самоуспокоению, по крайней мере, при соблюдении определенных условий.

В то же время психологи проводят эмпирические исследования, чтобы понять, что мотивирует людей на расширение морального круга. Они выяснили, что многое зависит от того, как сформулирован вопрос.

Австралийский психолог Саймон Лэхам в своем исследовании от 2009 года выяснил, что если вы спросите человека, какие объекты он добавил бы в круг, то этот список получится меньше, чем если бы вы спросили, кого или что оттуда стоит исключить. «Ясно, что для расширения моральных взглядов следует сосредоточиться не на том, почему объект заслуживает моральных прав, а на том, почему он их не заслуживает».

В 2011 году международная группа психологов выяснила, что, если попросить человека сравнить животных с людьми, круг получится шире, чем при сравнении людей с животными. Получается, что действие одно и то же, но важен порядок слов в самом вопросе.

Вот еще один важный вывод из множества психологических исследований: мы, люди, с наибольшей вероятностью добавим в круг тех, кто кажется нам похожим на нас самих. Когда мы видим, что животные обладают когнитивными и эмоциональными возможностями, схожими с нашими, мы склонны добавить их в моральный круг. А те животные, которых нам труднее очеловечить в своем восприятии, останутся за бортом.

Одно исследование от 2015 года даже выявило, что «если просто попросить человека задуматься, присущи ли собакам человеческие черты, это может временно увеличить степень поддержки им прав животных».

Для правозащитников это означает, что очеловечивание животных может стать довольно выгодной стратегией в том случае, если проходит успешно. Этот подход может не сработать, например, применительно к курицам, так что бессмысленно полагаться исключительно на него, если вы хотите сократить страдания животных. Тем не менее, это еще один полезный инструмент в арсенале, и вы уже можете наблюдать его в действии в правозащитных кампаниях, направленных на присвоение животным личностного статуса.

А как насчет спорных случаев, например, с роботами или растениями?

В 2016 году психологи провели исследование, в ходе которого попросили испытуемых расположить разных людей и другие виды сущностей в рамках установленных границ, которые показывают, какого уровня уважения (нравственного отношения) они заслуживают. Это расположение назвали шкалой моральной экспансивности. Вот как были описаны результаты исследования:

Человек склонен ставить свою семью и друзей в центр круга, тогда как другие группы людей, по его мнению, менее приоритетны. Члены ингруппы расположены ближе к центру, чем те, кто принадлежит к аутгруппе. Далее идут животные с высоким уровнем чувствительности, окружающая среда, животные с низким уровнем чувствительности и растения. (Что интересно, злодеи зачастую вообще не входят в моральный круг.)

Этот эксперимент наглядно показывает, что для многих именно чувствительность определяет, насколько объект заслуживает уважения. Люди превосходят обезьян, обезьяны превосходят куриц, курицы превосходят растения. (Размышляя о том, почему злодеев спускают на последнее место, хоть они и люди, исследователи склонны предположить, что злодеи обладают высоким уровнем осознанности и моральной ответственности, и поскольку своими действиями не оправдывают этих качеств, то заслуживают наказания).

С растениями случай спорный. В последнее время некоторые приводят доводы, что растения все же обладают некоторой чувствительностью. Они стремятся к одним вещам (например, солнечный свет) и избегают других, посылают биохимические сигналы бедствия другим растениям, а также «теряют сознание», когда подвергаются научным экспериментам.

Но идея того, что растения чувствительны, горячо оспаривается, что и показывает их низкая позиция по шкале моральной экспансивности. И Риз, и Сингер признались мне, что не считают растения чувствительными, хотя и сказали, что изменят свое мнение, если появятся новые убедительные доказательства. 

«Можем ли мы понять, что чувствует дерево, когда его срубают, или когда оно не получает воды и умирает? Я думаю, нет», — говорит Сингер.

Риз, в свою очередь, заявляет: «Нам нужно больше научных данных, прежде чем мы сможем определить, насколько мы должны считаться с растениями».

Еще один спорный объект, не отображенный на шкале моральной экспансивности — искусственный интеллект. Сингер прямо говорит о том, войдут ли роботы в круг в будущем. «Права роботов также связаны с вашими понятиями о чувствительности. Если ИИ обладает чувствами, на мой взгляд, конечно, его стоит включить в круг. Если нет, то нет».

Как нам выяснить, чувствительны ли роботы, вопрос все еще открытый. Но для Сингера очевидно: если ответ будет положительным, роботы войдут в круг.

Критический взгляд на идею морального круга

Стоит отметить, что любой подход к тому, кого включать в круг, в какой-то степени имеет культурную подоплеку. Вместо того, чтобы эмпирически определять, какие объекты обладают или не обладают чувствительностью, вы можете пропустить этот вопрос и просто считать, что все живое или необходимое для жизни заслуживает уважения.

Именно так поступил Альберт Швейцер и, вдохновившись джайнизмом, одной из индийских религий, сформулировал принцип «почитания жизни». Вот как он его объяснял:

Человек действительно придерживается нравственности только тогда, когда соблюдает ограничения, возложенные на него, чтобы помочь всему живому, и когда сворачивает с пути, чтобы не повредить что-либо живое. Он не спрашивает, насколько та или иная форма жизни заслуживает сострадания и насколько она способна чувствовать. Для него жизнь сама по себе священна.

Джайнизм, созданный в 6 веке до н.э., долгое время указывал на сверхзначимость ахимсы, то есть отказа от насилия над любыми живыми существами. Многие монахи относятся к этому настолько серьезно, что прикрывают рот тканью, чтобы случайно не вдохнуть насекомое, и расчищают перед собой дорогу, чтобы не наступить на букашек.

Андский народ кечуа в Латинской Америке опирается на принципы, уходящие корнями в духовность коренных народов. Они называются сумак кавсай (также известен испанский вариант — buen vivir, «хорошая жизнь») и сводятся к пониманию хорошей жизни как существования в гармонии с окружающей природой. Согласно этой парадигме, природа не является нашей собственностью или инструментом. Она ценна по происхождению и обладает своими неотъемлемыми правами. Права природы на существование и процветание даже закреплены в конституции Эквадора.

Подобные примеры усложняют западный нравственный нарратив. Круг мог бы расширяться веками, включая в себя больше существ в большем количестве мест, но расширение никак не может быть линейным. Для джайнов или кечуа включение в круг животных и природы давно очевидно. Поэтому, когда речь идет о расширении круга, стоит постараться избежать евроцентризма (концепции прогресса, согласно которой учитываются только западные исторические инновации).

Когда я затронула эту тему в беседе с Сингером, он сказал: «Ты права, когда я говорю о том, что это последовательный процесс, то имею в виду в основном западное развитие. Но я считаю, что факт существования культур с другими взглядами сам по себе не является причиной полагать, что они правы и мы что-то упускаем. Мы должны задаться вопросом, почему они пришли к таким выводам и можем ли мы чему-то у них научиться».

Это честная позиция, и она касается еще одного важного наблюдения. Хотя может показаться, что чем шире ваш моральный круг, тем больше он отражает современные прогрессивные идеалы, не факт, что так оно и есть.

К примеру, при изучении спорных форм жизни, люди спрашивают, следует ли помещать эмбрион в центр круга. Философ Джудит Джарвис Томсон и психолог Саймон Лэхам исследовали, как наши суждения о том, относится ли эмбрион к кругу, могут влиять на наше отношение к абортам. Моральный анализ этих споров заведомо опасен, в немалой степени потому, что те, кто считают, что эмбрионы заслуживают большей нравственной обеспокоенности, должны, тем не менее, взвесить эти убеждения относительно права женщин распоряжаться собственным телом.

Насколько же широким будет круг через 100 лет? Вполне возможно, что мы расширим его в одном направлении и сузим в другом. Я могу представить, что законы против поедания чувствительных животных появятся, даже если мы будем продолжать ущемлять права некоторых групп людей. Если взглянуть на историю человечества, мы увидим не последовательный процесс, а беспорядочную путаницу. Ее контуры обусловлены тем, кто находится у власти, и тем,что считается прогрессом.

В «Растущем круге» Сингер отмечает, что «просвещенные сегодня взгляды уже завтра зачастую оказываются закоренелым консерватизмом». Он добавляет: «Возможно, мое недоумение доказывает лишь то, что я, как и люди, существовавшие ранее, не могу прорваться сквозь ограниченное видение моей эпохи».

Поскольку все мы — продукт своего времени, интеллектуальное смирение — это самая здравая позиция, которую мы можем принять. Нам может быть некомфортно от того, что у нас нет простых ответов, но я склонна считать, что это продуктивный дискомфорт.

По материалам Vox
Автор: Сигаль Сэмюэл

Переводила: Анастасия Загайнова
Редактировал: Сергей Разумов

Классическая музыка — это не просто приятный фоновый шум; на самом деле, она может еще и улучшить ваше самочувствие. Вот как Моцарт и Вивальди могут помочь вам стать умнее, здоровее и даже начать высыпаться.

Классическая музыка понижает давление

Согласно опубликованному в Journal of Health Psychology исследованию, у тех его участников, которые слушали классическую музыку, давление было намного ниже, чем у представителей контрольной группы. Исследователи полагают, что музыка способна помогать сердцу восстанавливаться от стресса, в результате понижая давление.

Классическая музыка делает вас эмоциональнее

Даже у самого апатичного человека классическая музыка может вызвать улыбку. Исследователи из Южного методистского университета наблюдали за добровольцами, пока те писали о наиболее значимых событиях или переживаниях в их жизни. Ученые установили, что участники, писавшие эссе под игравшую фоном классическую музыку, начали проявлять большую эмоциональную уязвимость и были более склонны поделиться личной информацией, нежели те, кто не слушал классику во время эксперимента. И преимущества на этом не ограничиваются; понимание и контроль своих эмоций отлично помогают поддерживать успешные и здоровые отношения.

Классическая музыка помогает заснуть

Классическая музыка может быть простым домашним лекарством для тех, кто испытывает проблемы с засыпанием. Как показало проведенное в 2006 году исследование, страдавшие расстройствами сна студенты, засыпая под классическую музыку, высыпались лучше, чем те, кто отправлялись ко сну без музыкального сопровождения. Попробуйте слушать музыку с четким ритмом, низкими нотами и спокойной мелодикой — считается, что эти ее свойства лучше всего улучшают качество сна. Если вы по-прежнему будете просыпаться с ощущением усталости, возможно, ваш сон недостаточно глубок.

Классическая музыка облегчает боль

Попрощаться с болью столь же просто, как открыть любимое приложение с музыкой. Как показали исследования, музыка вполне эффективно помогает справляться с болью, которую испытывают пациенты, подвергшиеся операции или больные раком. В ходе проведенного в 2006 году исследования было установлено, что группы испытуемых с хроническим болевым синдромом, слушавшие классическую музыку, сообщали, что испытывают меньше боли и чувствуют более конструктивные эмоции в отношении своей депрессии и заболеваний, нежели представители контрольной группы. Ученые полагают, что музыка придает сил пациентам, восстанавливающимся после операции, и даже предлагают врачам использовать ее в качестве одного из средств реабилитации.

Классическая музыка может сделать вас умнее

В 2001 году испытуемые, всего 10 минут слушавшие сонату Моцарта, после этого набрали в тесте IQ почти на 10 баллов больше, чем в том же тесте, выполненном ими перед началом эксперимента. Ученые объяснили, что классическая музыка способствует повышению эффективности пространственно-временного мышления, улучшая когнитивное понимание того, как предметы или их части могут вписываться в то или иное пространство. Конечно, «эффект Моцарта» достаточно противоречив. Окружающие скептически относятся к этим результатам, ссылаясь на необходимость осознанного понимания музыки, чтобы испытать ее благотворное влияние. Тем не менее, во время ежедневной поездки на работу всегда неплохо послушать немного музыки эпохи барокко.

Классическая музыка улучшает память

В следующий раз, когда вам нужно будет готовиться к сложной контрольной или презентации, возьмите себе в напарники Бетховена. В ходе исследования, опубликованного в журнале Learning and Individual Differences, одна из групп студентов слушала часовую лекцию, а в аудитории фоном играла классическая музыка. Вторая группа посетила такую же лекцию уже без музыкального аккомпанемента. По результатам теста участники из первой группы набрали намного больше баллов, чем представители второй. Исследователи полагают, что благодаря музыке студенты внимательнее воспринимали информацию, благодаря чему лучше смогли запомнить и впоследствии воспроизвести услышанное.

Классическая музыка помогает справиться с тревожностью

Ученые обнаружили, что прослушивание классической музыки может помочь понизить уровень стресса за счет уменьшения содержания кортизола в организме. Как показало одно из исследований, проведенных учеными из Медицинского университета Гаосюнь в Тайване, беременные женщины отмечали, что ежедневное прослушивание CD-диска с классической музыкой снижало уровень стресса и тревожности. Подобный позитивный эффект могут испытать не только будущие матери; как показывает еще одно исследование, пациенты больниц, слушавшие музыку в наушниках, чувствовали снижение пред- и постоперационной тревожности.

Классическая музыка помогает выстраивать отношения с окружающими

Согласно недавно проведенному исследованию, гармония с окружающими вполне может начинаться с гармонии в музыке. Как показали опубликованные в 2014 году в Aging Mental Health результаты эксперимента, среди людей, страдающих от деменции, музыка использовалась как средство прочувствовать связь с остальными, поскольку участники исследования могли играть и обсуждать музыку вместе. Семьи участников также признали, что музыка обеспечила им связь с близкими — будь то совместное исполнение песен или участие в сеансах музыкальной терапии. Достаньте гитару или откройте крышку рояля — и позовите остальных присоединиться к вам в наслаждении музыкой; ноты могут существенно сблизить людей.

Классическая музыка повышает вашу продуктивность

По результатам исследования, проведенного учеными из Университета Мэрилэнда и Лечебного комплекса университета Пенсильвании, если в больничной библиотеке играет музыка эпохи барокко, то точность, продуктивность и удовлетворение от работы рентгенологов существенно повышаются. Немного Баха в ваших наушниках — и вот вы уже насвистываете за работой.

Классическая музыка помогает расслабиться

Вам не придется платить за посещение дорогого спа-центра или сеансы массажа, чтобы почувствовать благотворный эффект отдыха и расслабления. Согласно исследованию, опубликованному в Journal of Behavioral Medicine, участники эксперимента, которым было предложено послушать классическую музыку, продемонстрировали сокращение мозговой активности и сниженный сердечный ритм, за счет чего стали чувствовать себя более расслабленными.

Автор: Брук Нельсон
Оригинал: Reader’s Digest

Переводила: Екатерина Егина
Редактировал: Сергей Разумов

Для нейробиологии слово «эмоция» — ругательное. Исследование мозга требует измерений, проверок, объяснений. Но как измерить облегчение? Проверить неопределенность? Объяснить страх? Оказывается, это возможно. И мы уже это сделали. Мы знаем, как мозг учится страху.

Страх — это не халтурные, дешевые скримеры из фильмов и игр. Помните эпизод из игры Resident Evil 2, когда персонаж в комнате для допросов наклоняется, чтобы поднять клочок бумаги? А позади, из двустороннего зеркала выскакивает нечто розовое, сплошь из мускулов, когтей и зубов, и заставляет игрока закричать и выронить контроллер. Так вот, это не испуг. Это скример.

Если вас напугали до чертиков, мы можем легко это измерить. От резких движений, громких звуков, вдруг разбивающегося стекла человек подскакивает, чувства обостряются, а сердце начинает бешено биться. Неожиданно включите крысе громкий звук, и она, как и вы, подпрыгнет, ее сердце забьется, а после приземления она замрет на месте. Готовая к ответному действию. Мы знаем, что крыса испугалась, потому что по ней это видно.

Но испытать страх — не значит подпрыгнуть от неожиданности. Страх — это боязливое ожидание того, что произойдет что-то плохое, что это плохое должно произойти уже совсем скоро. Как же измерить это?

Мы можем измерить страх, научив крысу бояться чего-то безвредного. Мы можем объяснить его, обнаружив, где в мозгу появилось представление об этом безвредном объекте — и где его раньше не было. Где теперь находится страх.

Этот способ выработать условный рефлекс страха обезоруживающе прост. Время от времени нужно включать один и тот же короткий звук. Сам по себе звук не вызывает никакой реакции, кроме небольшой заинтересованности со стороны крысы: в ужасно скучной и унылой серой коробке для нее даже это — словно песня с вершины хит-парада, где-то наравне с Тейлор Свифт. Так что крыса заинтересовывается. Через некоторое время за звуком следует быстрый и слабый электрический разряд. Всего один, короткий, на секунду или две. Но этого достаточно, чтобы крыса испугалась. Чтобы она замерла в оборонительной позе, встревоженная, непонимающая, откуда взялась эта не сильная, но внезапная боль.

Последовательность звук-разряд необходимо повторить несколько раз. Затем включить только звук, без разряда. И крыса все равно замрет. Она остановится, предчувствуя разряд. В течение некоторого времени после каждого включения звука крыса будет замирать. Крыса научилась бояться звука — и того, что он предвещает.

Где же происходит этот процесс? В миндалевидном теле мозга. Если его вырезать, то крыса перестанет бояться — и никогда не научится этому. Она никогда не станет замирать, услышав этот звук. Но знание местоположения страха не объясняет сам его механизм. А заключается он в том, что как-то и где-то мозг создает связь между звуком и разрядом.

Мы используем именно звук для выработки рефлекса страха, потому что уже многое знаем о том, как мозг обрабатывает звуки. Мы изучили во всех подробностях, какой путь проделывает звук от уха через ствол головного мозга, через таламус в кору. Мы также точно знаем, как от нервных окончаний и через спинной мозг боль доходит далее, в таламус. Именно поэтому мы можем проследить путь звука и выяснить, где он соединяется с болью.

Их пути пересекаются в миндалевидном теле. Таламус звука и таламус боли располагаются отдельно, но сигналы они посылают в одну и ту же часть миндалевидного тела. Часто — одним и тем же нейронам. Нейроны миндалевидного тела, активируемые звуком, зачастую также активируются болью. Теперь мы понимаем и механизм страха.

Когда звук сопровождается электрическим разрядом, нейрон миндалевидного тела сперва активируется звуком, затем болью. Две вспышки активности подряд образуют связь. Но поначалу реакция на звук слабая. Она никак не влияет на остальной мозг. За реакцией на звук постоянно следует мощная реакция на боль, что заставляет нейрон обращать на звук более пристальное внимание. Сигнал, направляющий звук к нейрону, с каждым повторением становится все сильнее — пока не станет достаточно сильным, чтобы активировать нейрон так же, как и боль. Пока реакции нейрона на звук и на боль не станут одинаковыми.

Реакция миндалевидного тела следует напрямую в ствол головного мозга, заставляя крысу замереть. Итак, крыса научилась бояться звука. Что дальше? Включается звук. Он запускает сигнал, который следует по пути звука и прибывает в миндалевидное тело. Там мощный сигнал приводит в действие «внимательный» нейрон. Ствол головного мозга получает сигнал, очень похожий на сигнал боли, который и заставляет крысу замереть.

Идея до прекрасного проста, но на этом история не заканчивается. (Вы ведь догадывались, что так и будет? Когда это мозговые процессы были простыми?) В миндалевидном теле много нейронов. Очень много. В недавнемисследовании ученые продемонстрировали, что происходит с нейронами в процессе выработки рефлекса страха.

Если смотреть на нейроны в миндалевидном теле, то во время последовательности звук-разряд можно заметить повышение активности в некоторых нейронах. Это те самые нейроны, которые учатся обращать внимание на звук. Но в некоторых из них активность снижается, как будто они обращают на звук меньше внимания. И вот что странно: повышается активность или понижается, вовсе необязательно, что нейрон будет реагировать на боль. Как же нейроны учатся соединять звук и боль?

Важная часть темы — это система активности нейронов, то есть карта того, насколько активен каждый нейрон. Когда звук включается в первый раз, в группе нейронов создается система реакции. Некоторые нейроны молчат, некоторые шепчут, а некоторые кричат. Когда появляется разряд, в группе нейронов создается новая система реакции, отличная от той, которую конструирует звук. Некоторые из нейронов реагируют аналогично, а некоторые, ранее безмолвные, теперь кричат, кричавшие — шепчут и так далее.

Но в последовательности звук-разряд паттерн активности создан звуком. С каждым повторением система, созданная звуком, становится все более похожей на систему, созданную болью. В итоге, когда включается только звук, система говорит нейронам о боли, как если бы миндалевидное тело теперь умеет сигнализировать о звуке как о боли. Крыса реагирует соответствующе: «Замереть!»

У каждого, скорее всего, есть собственный опыт, доказывающий, что страх реален. Но можно ли его забыть? Можно. Если и дальше включать только звук без последующего разряда, то вскоре крыса перестанет замирать. Страх перед звуком исчез, испарился.

Но избавиться от страха не так-то просто. В этом процессе полно подводных камней. В первый день повторения только звука, можно заметить, что с каждым разом крыса замирает на все меньшее и меньшее время. Затем необходимо сделать перерыв на один день и снова посадить крысу в бокс. На следующий день в первый раз крыса замрет дольше, чем в последний раз в предыдущий день. Крыса частично забыла, что забыла о страхе. Во время перерыва страх каким-то образом восстановился.

В процессе избавления от страха система активности нейронов, созданная звуком, отдаляется от системы, созданной болью. С каждым разом нейроны говорят о боли все менее четко. Но это не значит, что система возвращается к изначальному состоянию, когда реагировала на звук. Создается совершенно новая система. Есть важный момент: что бы ни значила новая система, она определенно не означает боль. И действительно, чем больше новая система отличается от системы боли, тем меньше крыса будет замирать, услышав звук.

Избавиться от страха не значит совсем разучиться бояться этого объекта. Мозг не возвращается к изначальному состоянию. Сделайте перерыв в несколько недель, посадите крысу в камеру и включите звук. Она замрет. Но ненадолго. Информация и о страхе, и об его исчезновении сохранилась. Вообще, в будущем страх может оказаться полезным. События, которые раньше предшествовали неминуемой опасности, могут повториться, поэтому в том, что мозг крысы и человека не забывает о страхе полностью, есть смысл. О нем забыли на время.

Мы знаем чрезвычайно много о том, как крысы учатся страху. Но поможет ли это нам? Поможет ли это справляться с приобретенными страхами? Скажем, что да, но с осторожностью. Очевидная цель — это фобии. Не все фобии новоприобретенны и не все из них безосновательны. Падение с высоты может убить, паук может оказаться ядовитым, а темнота для наших предков была полна опасностей.

Таким образом, наши знания о том, как крысы учатся страху и как забывают о нем, становятся основой для понимания страха у человека. С каждым повторением звука без последующего разряда страх крысы слабеет — так ослабляет человеческий страх и экспозиционная терапия. Суть в том, чтобы человек смотрел на страшные вещи (на паука, киви, клоуна Пеннивайза… Ох!), но последствий не было. После этого страх должен исчезнуть.

Но мы также знаем, почему такая терапия не всегда напрямую ведет к излечению. Страх исчезает неравномерно: человеку становится лучше, потом немного хуже, потом лучше, потом снова немного хуже — и так пока фобия не исчезнет совсем. Мы знаем, что если много месяцев или лет спустя объект страха возникнет снова, фобия необязательно вернется насовсем. Возможно, это будет просто разумная, обоснованная проверка, опасна страшная вещь или нет.

Бывают особо трудные случаи, когда страх перед безвредными вещами так и не исчезает. Значит, процесс терапии пошел не по плану. Здесь под подозрение попадает не миндалевидное тело, а крошечная часть коры головного мозга ( а именно — медиальная префронтальная кора, если вам интересны такие вещи). Помните: избавиться от страха не значит разучиться бояться этого объекта. Скорее, мозг на время забывает о страхе. Он подавляет связь между безвредным объектом и страхом. И похоже, что миндалевидному телу для подавления страха необходимо разрешение от этой крошечной части коры. А она, видимо, дает сигнал к действию: «Хорошо, теперь мы можем перестать на это реагировать». Возможно, именно из-за отсутствия этого сигнала мы и не можем перестать бояться.

Нам предстоит еще многое открыть в области научения страху и избавления от него. Мы должны добраться до коры и понять, где происходит подавление страха и что там может пойти не так. Мы должны выяснить, как нейроны связывают реакцию на звук и на последующую боль. Мы должны выяснить, как нейроны, которые, кажется, не знают о существовании боли, все равно меняются. Нам нужно узнать еще очень много, но так можно сказать вообще про все области нейробиологии. И каждое новое открытие будет маленьким шагом вперед по пути контроля наших страхов.

По материалам: Medium
Автор: Марк Хамфрис

Перевела: Мария Елистратова
Редактировал: Сергей Разумов

Специалист по наркозависимости: «Именно Purdue Pharma, семейный бизнес династии Саклеров, несет львиную долю ответственности за опиоидный кризис».

В просторном северном крыле Метрополитен-музея находится египетский храм Дендур — памятник из песчаника, построенный на берегах Нила две тысячи лет назад. В музей его привезли в 1978 году. Северное крыло называют Крылом Саклера, которое является памятником крупнейшей американской династии филантропов. Братья Артур, Мортимер и Реймонд Саклеры родились в Бруклине. Все трое стали врачами. Всю жизнь они делали крупные пожертвования множеству учреждений, большинство из которых теперь названы в их честь.

Мортимер умер в 2010 году, Реймонд — в начале этого года. Братья передали своим наследникам благородные традиции меценатства и колоссальное состояние, которое позволяет покровительствовать вволю. Дочь Артура, Элизабет, открыла при Бруклинском музее Центр феминистского искусства имени Элизабет Саклер. Сыновья Реймонда, Ричард и Джонатан, основали профессорскую кафедру в Йельском онкологическом центре.

По данным Forbes, Саклеры — одна из самых богатых американских семей. Их общий капитал составляет более $13 млрд — это больше, чем у Рокфеллеров или Меллонов. Когда членов династии спрашивают об их состоянии, они почти никогда не говорят о своем семейном бизнесе, Purdue Pharma. Это частная компания в штате Коннектикут, которая в 1995 году разработала и выпустила на рынок оксиконтин — рецептурное обезболивающее. Оксиконтин был принят на фармацевтическом рынке как инновационный препарат: его длительное действие помогало от умеренной и сильной боли. Препарат стал сенсацией и, по некоторым данным, принес Purdue Pharma $35 млрд.

Тем не менее оксиконтин обладает очень спорными свойствами. Единственный его ингредиент — оксикодон, химически сходный с героином. Оксиконтин в два раза эффективнее морфина. Раньше врачи назначали своим пациентам натуральные и синтетические опиоиды только в двух крайних случаях: для смягчения острой боли при онкологических заболеваниях и для паллиативной помощи умирающим. Специалисты сторонились опиоидов из-за давнего и вполне обоснованного страха перед их аддиктивным потенциалом.

Когда Purdue Pharma запускала оксиконтин на рынок, перед маркетинговой кампанией препарата стояла цель изменить мнение врачей об опиатах. Purdue Pharma спонсировала исследования и подкупала докторов, чтобы создать впечатление, будто аддиктивный потенциал опиоидов преувеличен. Торговые представители продавали оксиконтин так, словно он представляет из себя безопасное лекарство, помогающее при большом спектре заболеваний. Миллионы пациентов обнаружили, что этот препарат жизненно необходим им в борьбе с мучительными болями. Многие из них настолько подсели на него, что начали испытывать мучительную ломку в перерывах между приемами.

С 1999 года двести тысяч американцев умерло от передозировки оксиконтином и другими опиоидными рецептурными обезболивающими. Такие препараты слишком дороги, их сложно достать, поэтому многие зависимые в результате переключались на героин. Согласно данным Американского общества лечения зависимостей, четверо из пяти потребителей героина начинали с рецептурных обезболивающих.

Эндрю Колодный — один из руководителей совместного исследования опиоидов в Брандейском университете. Он работал с сотнями пациентов, страдающих опиоидной зависимостью. Колодный рассказал мне, что большинство смертельных передозировок связаны не с оксиконтином, а с другими опиоидами. Ситуация ухудшилась, когда врачи начали чаще выписывать опиоидные обезболивающие, как того и хотела Purdue Pharma. «Если вы обратите внимание на количество рецептов на опиоидные обезболивающие, то увидите, как много их стало в 1996 году. Это не совпадение: именно тогда Purdue Pharma запустила всестороннюю кампанию по дезинформации медицинского сообщества», — утверждает Колодный.

Артур Саклер и его братья родились в семье еврейских иммигрантов из Галиции и Польши, росли в Бруклине во время Великой депрессии. Все трое учились в медицинском колледже, а позже работали в психиатрическом центре Кридмур в Квинсе. В изучении медицины Артура больше всего привлекало то, как «природа и болезнь раскрывают свои секреты». Особенно братья интересовались биологическими аспектами психических расстройств и фармацевтическими альтернативами устаревшим методам лечения вроде электрошоковой терапии и психоанализа.

Но разбогатели братья Саклеры благодаря торговле, а не медицине. Еще подростком Мортимер стал менеджером по рекламе в школьной газете. Он убедил компанию, выпускающую сигареты Chesterfield, разместить там свое объявление и получил комиссию в пять долларов — большие по тем временам деньги. Артур же оплачивал свою учебу в медицинском колледже, работая копирайтером в небольшом рекламном агентстве, которое специализировалось на рекламе в области медицины. Это было в 1942 году. В конце концов Артур купил это агентство и совершил революцию во всей отрасли продвижения лекарств. Саклер понял, что реклама новых препаратов должна быть направлена не только пациента, но и на врача, который выписывает больному рецепт.

Продавая новые лекарства, Артур Саклер разрабатывал кампании, нацеленные на самих врачей: размещал рекламу в профессиональных журналах и отправлял брошюры в медицинские учреждения. Осознав, насколько сильно медики подвержены влиянию своих коллег, он выбрал самых видных ученых и начал спонсировать фармакологические исследования, которые должны были доказывать эффективность продаваемых лекарств.

В 1960-е годы Артур развернул рекламную кампанию транквилизаторов — либриума и валиума. Как и раньше, он размещал рекламу в медицинских изданиях. Саклер продвигал валиум как лекарство широкого спектра. В 1965 году один из авторов журнала Psychosomatics, практикующий терапевт, написал: «Существуют ли заболевания, которые нельзя вылечить этим препаратом?». Также рекламная кампания стремилась убедить врачей, что валиум может быть полезен людям без каких-либо психиатрических симптомов. Фармацевтическая компания Roche, производитель валиума, не проводила никаких исследований аддиктивного потенциала этого препарата. К 1973 году американские врачи выписывали более ста миллионов рецептов на транквилизаторы в год, и у множества пациентов выработалась зависимость от них.

Помимо рекламы Артур Саклер занялся издательским делом: под его началом выпускалась газета Medical Tribune, аудитория которой достигала 600 тысяч врачей. Одновременно он руководил фармацевтической рекламной компанией и издавал газету для врачей. На все обвинения в конфликте интересов Артур отвечал издевками.

В 1952 году братья купили небольшую компанию Purdue Frederic, которая занималась выдачей патентов на лекарственные средства. Артур Саклер приступил к выводу на рынок нового препарата против повышенного уровня холестерина. В начале 1960-х годов Эстес Кефовер, сенатор штата Теннесси, возглавил подкомитет, который изучал активно растущую фармацевтическую индустрию. Кефовер заинтересовался бизнесом братьев Саклеров и очередной маркетинговой кампанией Артура. В январе 1962 года Артур отправился в Вашингтон, чтобы дать показания перед подкомитетом Кефовера. Подкомитет выяснил, что новый препарат против холестерина имеет множество побочных эффектов, в том числе облысение. В ответ на обвинение Саклер невозмутимо заявил: «По-моему, лучше быть лысым, чем иметь закупоренные сосуды».

Чем богаче становились братья Саклеры, тем быстрее они превращались в «покровителей наук и искусства». В 1974 году братья пожертвовали Метрополитен-музею $3,5 млн. На эти деньги музей построил северное крыло, в котором находится храм Дендура. Однажды Мортимер Саклер провел в северном крыле вечеринку по случаю своего дня рождения. Торт был приготовлен в виде Большого сфинкса с лицом Мортимера.

В мае 1987 года Артур Саклер умер от сердечного приступа. Его дети начали активно сражаться за наследство с Мортимером, Реймондом и Джиллиан, последней женой Артура. Они обвинили Джиллиан в попытке присвоить их наследство «из жадности, мести и злобы на них». Согласно протоколу семейного собрания, дочь Артура Элизабет предположила, что ее отец скрывал от Мортимера и Реймонда истинные размеры семейного состояния.

Дети Артура Саклера получили в наследство треть акций Purdue Frederic, которые позднее выкупили Мортимер и Реймонд. Офис компании переехал в Коннектикут, название фирмы было изменено на Purdue Pharma. Компания приносила отличную прибыль. К моменту заключения сделки Purdue Pharma уже вела разработку нового препарата — оксиконтина.

Человечество выращивает опиумный мак уже пять тысяч лет. Отец медицины Гиппократ описывал его терапевтические свойства, но даже в древнем мире люди понимали, насколько опасна опиоидная зависимость. Для римлян мак был символом сна и смерти. В 1980-х годах Purdue Pharma под руководством Реймонда и Мортимера выпустила новое инновационное болеутоляющее — МС-Контин, таблетки морфина с запатентованной формулой «контролируемого высвобождения»: препарат постепенно растворялся в кровотоке в течение нескольких часов. МС-Контин стал самым продаваемым препаратом Purdue Pharma. Однако в конце 1980-х годов истек срок его патента, и руководство фирмы приступило к поиску нового препарата на замену.

В разработке принимал участие сын Реймонда Ричард. Загадочный, слегка неуклюжий, он по семейной традиции получил медицинское образование. Летом 1990 года ученый из Purdue предупредил Ричарда и нескольких коллег, что МС-Контин может «столкнуться с серьезной конкуренцией, поэтому Purdue стоит запустить на рынок препарат, действующим веществом которого будут другие опиоиды с контролируемым высвобождением». Также им стало известно, что идет разработка препарата, содержащего оксикодон — опиоид, который был разработан немецкими учеными в 1916 году.

Оксикодон, сам по себе дешевый в производстве, уже использовался в других препаратах. Purdue разработал оксиконтин, таблетку чистого оксикодона с контролируемым высвобождением. По принципу действия новый препарат был похож на МС-Контин. Компания запустила в производство три дозировки: малую в 10 миллиграммов, огромную в 80 миллиграммов и гигантскую — 160 миллиграммов. Последняя значительно превышала дозировку любого другого опиоидного рецептурного препарата на рынке. Как пишет Барри Мэйер: «Если бы у наркотиков была огневая мощь, оксиконтин был бы ядерным оружием».

Прежде чем выпустить оксиконтин, Purdue Pharma спросила врачей из фокус-группы, что может помешать широкому использованию препарата и усугубит ли оксиконтин всеобщую озабоченность опиоидами. Пока компания разрабатывала препарат, некоторые врачи обратились к американскому медицинскому сообществу с требованием пересмотреть свои взгляды на опиаты. Именитый доктор Рассел Портной заявил, что использование опиоидов для лечения хронической боли необходимо, безопасно и оправдано. Он осудил врачей, которые «из-за своей опиофобии» не выписывают такие препараты пациентам с хроническими болями. Доктор утверждал, что опасения по поводу аддиктивного потенциала опиоидов не более, чем «медицинский миф». Как выяснилось позже, за такие заявления Портной получал гонорары от Purdue Pharma.

Ричард Саклер неустанно работал над тем, чтобы сделать Оксиконтин хитом продаж. В 1995 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) одобрило оксиконтин для использования при умеренной и сильной боли. Несмотря на то, что Purdue не проводила клинических исследований аддиктивного потенциала оксиконтина, FDA разрешило помещать на упаковку надпись «Данный препарат безопаснее, чем конкурирующие болеутоляющие средства». Доктор Кертис Райт, эксперт FDA, курировавший экспертизу препарата, вскоре ушел со своего поста. Двумя годами позже он устроился на работу в Purdue.

Рекламная кампания оксиконтина стала одной из крупнейших в области фармацевтики. Стивен Мэй, торговый представитель оксиконтина, вспоминает: «Тогда мы думали, что делаем благое дело. Мы искренне верили, что есть миллионы людей, страдающих от боли, а у нас есть лекарство от нее». Purdue Pharma собрала тысячу представителей и вооружила их диаграммами, демонстрирующими преимущества оксиконтина.

Торговым представителям поставили цель: убедить медиков, что оксиконтин следует назначать не только в случае сильной кратковременной боли при онкологии и хирургическом вмешательстве, но и при менее острой продолжительной боли (артрит, боли в спине, спортивные травмы, фибромиалгия). Казалось, что поводов выписать оксиконтин существует безгранично много. Purdue обнаружила, что многие врачи ошибочно считают, будто оксикодон слабее морфина. Компания начала активно эксплуатировать это заблуждение.

Во внутренних документах Purdue Pharma сказано, что компания «не хочет, чтобы оксиконтин применялся только при лечении боли при онкологии». Там же говорится, что нужно ориентировать препарат на пациентов, которые «не понимают, как работают опиоиды». По словам Дэвида Кесслера, «цель заключалась в том, чтобы препарат в минимальной дозировке покупало как можно меньше пациентов». «Считается, что система контролируемого высвобождения снижает вероятность злоупотребления наркотиками», — такой ответ давал Мэй, когда его спрашивали о зависимости от оксиконтина. Сейчас он вспоминает это утверждение с горькой ухмылкой. В 2002 году менеджер по продажам Purdue Уильям Гергели сообщил полиции штата Флорида, что руководство Purdue старалось убедить своих сотрудников в том, что оксиконтин «практически не вызывает привыкания».

Стивен Мэй не спрашивал мнения докторов об оксиконтине, он просто предоставил им результаты исследований, проведенных другими врачами. Purdue располагала собственным ораторским бюро и регулярно выплачивала денежные средства нескольким тысячам медиков за посещение медицинских конференций, где выступали в поддержку опиоидных болеутоляющих. Такие расходы окупались: согласно внутренним данным Purdue Pharma, участники подобных мероприятий в 1996 году выписывали в два раза больше рецептов на оксиконтин, чем другие. Purdue убеждала докторов в безопасности препаратов с помощью «экспертных заключений», которые составлялись медиками, получавшими гонорары за такие «мнения». Кроме того, компания рекламировала препарат в медицинских журналах и спонсировала веб-сайты о хронической боли.

В течение следующих пяти лет оксиконтин ежегодно приносил компании по миллиарду долларов. Торговые представители активно продвигали препарат. В один год личные продажи Стивена Мэя были настолько высокими, что Purdue Pharma наградила его поездкой на Гавайи. Чем больше была прибыль, тем активней руководители Purdue и члены семьи Саклеров финансировали такие «бонусы». Команда маркетологов описывалась во внутренних документах как «самый ценный ресурс компании».

Однажды Мэй вместе с коллегой отправился в Льюисбург, небольшой город в Западной Виргинии, чтобы встретиться с врачом, которая выписывала рекордное количество рецептов на оксиконтин. Когда представители компании приехали на встречу, они застали доктора в подавленном состоянии. Только что у нее умерла родственница. Молодая девушка скончалась от передозировки оксиконтином.

Артур и Мортимер Саклеры были женаты трижды, Реймонд — всего один раз. Второе поколение Саклеров — 15 человек, у большинства уже есть свои дети. Как и в любом семейном клане, в их семье не все гладко. В 1980-х Мортимер подал в суд на свою бывшую жену Гертруду за то, что та якобы незаконно владеет его квартирой на Пятой авеню. Потомки Артура вообще никак не связаны с семейным бизнесом.

Несмотря на то, что Мортимер Саклер владел большей частью компании, в офисе Purdue Pharma в Коннектикуте он появлялся нечасто. Он отказался от гражданства США в 1974 году по налоговым соображениям и прожил насыщенную событиями жизнь в Европе, где у него было три резиденции: в Англии, в швейцарских Альпах и на мысе Антиб во Франции. Реймонд Саклер жил в Коннектикуте, обладал более скромным характером, каждый день приходил в свой офис в Purdue Pharma, где его почтительно называли доктором Реймондом. Джон Каллир, бывший коллега Артура, вспоминает: «Рэй был спокоен, честен, всю жизнь был женат на одной женщине. Самый неинтересный из трех братьев».

Как только оксиконтин вышел на рынок, им начали злоупотреблять люди из сельских районов в штатах Мэн и Аппалачи. Все больше и больше врачей назначали препарат от огромного спектра симптомов. Как следствие, некоторые пациенты начали продавать свои таблетки на черном рынке: цена составляла доллар за миллиграмм. Клиники, в которых массово выписывали оксиконтин, процветали.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, Purdue Pharma не прекращала поставки препарата в аптеки и не признавала, что он вызывает привыкание. Артур Саклер даже писал, что «все проблемы со злоупотреблением связаны с личными особенностями пациентов», и именно в этом и заключалась позиция Purdue: передозировки связывались с личной безответственностью, а не с наркотической зависимостью. В 2002 году 29-летней Джилл Сколек, матери шестилетнего мальчика, прописали оксиконтин против болей из-за травмы спины. Однажды ночью, после четырех месяцев приема препарата, она умерла во сне от остановки дыхания. Марианна Сколек Перес, мать погибшей, написала в FDA, призывая их добавить на упаковку препарата предупреждение о его аддиктивном потенциале.

В следующем году Перес приехала в Колумбийский университет на конференцию о наркомании. Туда же приехал Робин Хоген, специалист по связям с общественностью, которого наняла Purdue Pharma, чтобы развернуть на конференции активную кампанию по защите оксиконтина. Еще одним оратором был старший медицинский сотрудник Джей Дэвид Хэддокс, который настаивал на том, что оксиконтин не вызывает привыкания. Он сравнил его с овощами: «Если я дам вам стебель сельдерея, и вы съедите его, все будет отлично. Но, если вы выжмите из него сок и попытаетесь вколоть его себе, сельдерей вам навредит». Когда Хэддокс уходил с конференции, хрупкая Перес намеренно толкнула его плечом. Удивленный Хэддокс потерял равновесие и с грохотом упал на сложенные неподалеку стулья.

К 2003 году Управление по борьбе с наркотиками обнаружило, что «агрессивные методы маркетинга, которые использовала Purdue Pharma, сильно усугубили и без того непростую ситуацию со злоупотреблением оксиконтином». Рохелио Гевара, глава Управления, пришел к выводу, что Purdue Pharma «сознательно скрывала» все риски, связанные с этим препаратом. Тем не менее компания продолжала перекладывать вину на наркозависимых.

Правда заключается в том, что оксиконтин обладал свойствами настоящего наркотика, и руководство Purdue Pharma об этом знало. Пролонгированная форма выпуска подразумевала, что пациент может ввести сразу огромную дозу, которой хватит на 12 часов. Оксиконтин позволял спать по ночам (в отличие от морфия и других обезболивающих, которые требуется вводить чаще). Однако документы, полученные в ходе судебного расследования, свидетельствовали о том, что некоторые пациенты все же чувствовали боль в течение этих 12 часов. Руководство компании знало о ситуации еще до получения одобрения от FDA. Эти цифры — отличный маркетинговый ход, не более. Получается, что выписывавшие рецепт на оксиконтин врачи обрекали пациентов на зависимость от обезболивающего и на злоупотребление им. Они понимали, что препарат работает лишь восемь часов, а пациенты рассчитывали на двенадцать. Многие из тех, кто принимал оксиконтин по инструкции врача (и при этом не злоупотреблял наркотиками), испытывали ломку между приемами обезболивающего.

Purdue Pharma отказалась признавать риски, даже когда злоупотребление препаратом стало очевидным. Руководство больше беспокоило снижение спроса на оксиконтин из-за повсеместных передозировок. По словам Стивена Мэя, специалистам по продажам было указано реализовывать препарат, не обращая внимание на отчеты о злоупотреблении. В 2003 году Purdue Pharma получила предупреждение от FDA по поводу рекламы, которая, по мнению последних, не в полной мере отражала возможные риски.

На слушаниях в Конгрессе Майкл Фридман, заместитель Ричарда Саклера, заявил, что руководству Purdue Pharma о проблемах с оксиконтином стало известно только в апреле 2000 года, после того как в СМИ появились сообщения о злоупотреблении препаратом в штате Мэн. На самом деле они знали обо всех случаях еще до освещения ситуации в прессе. Purdue Pharma заключила контракт с малоизвестной компанией IMS Health, одним из основателей которой был сам Артур Саклер. IMS Health предоставляла информацию об особенностях отпуска рецептов разными врачами, поэтому торговые представители Purdue всегда знали, кому предложить свой препарат.

В июле 2001 года Ричард Блюменталь, занимавший должность генерального прокурора Коннектикута, написал Ричарду Саклеру: «Я все больше беспокоюсь по поводу ситуации с оксиконтином». Он упомянул о смертях в результате передозировки, зависимости от препарата, ограблениях аптек и о «растущем государственном финансировании» рецептов по программам Medicaid и Medicare. Саклер указал, что пациенты злоупотребляют и другими обезболивающими. «Но оксиконтин от них отличается, — отвечал Блюменталь. — Он сильнее вызывает привыкание, его легко купить, в том числе с рук, и он известнее». Прокурор призвал Purdue срочно пересмотреть маркетинговую кампанию. Саклеры пренебрегли его предложением, после чего в 2004 году Блюменталь подал жалобу на Purdue Pharma от имени штата Коннектикут.

С начала продаж оксиконтина Purdue Pharma тысячи раз привлекалась в качестве ответчика в суде. В 2002 году главный юрисконсульт компании Говард Уделл заявил, что Purdue будет защищаться до последнего. Через год адвокат Пол Хэнли обратился в суд с исковым заявлением, которое подписали пять тысяч пациентов, пристрастившихся к оксиконтину. В ходе расследования Хэнли удалось обнаружить уйму документов, свидетельствующих об умышленном искажении фактов со стороны Purdue Pharma.

В 2006 году Purdue Pharma удалось замять это дело, выплатив обратившимся в суд $75 млн. Вскоре после этого компании пришлось столкнуться с обвинениями федеральных прокуроров Виргинии в маркировке, вводящей покупателей в заблуждение. Говард Уделл, а также заместитель исполнительного директора Майкл Фридман и ведущий врач-специалист Пол Голденхайм признали свою вину.

Марианна Перес присутствовала на слушаниях по делу в Виргинии. Она помогала следствию и всячески старалась рассказать общественности о рисках, связанных с оксиконтином. По ее словам, она была на седьмом небе от счастья, но недоумевала, почему к ответственности не привлечены Саклеры: Ричард занимал ключевую руководящую позицию в Purdue, но ему не предъявили никаких обвинений.

Во время перерыва у Перес возникла мысль подойти и ударить Фридмана, Голденхайма или Уделла, но она сдержалась. Вместе этого она сказала им: «Вы сущее зло, ублюдки», из-за чего они покраснели, но ничего не произнесли в ответ. Их приговорили к условному сроку и обязали выплатить штрафы на сумму около $35 млн. Purdue Pharma согласилась выплатить дополнительные $600 млн. Некоторые посчитали, что для компании эта сумма небольшая, учитывая миллиарды, которые Саклеры и Purdue Pharma получали с продаж оксиконтина.

Артур Саклер вел колонку в Medical Tribune, где помимо прочего активно критиковал табачные компании за неэтичное поведение. Например, в 1979 году он написал, что предупреждения на пачках сигарет о вреде курения недостаточно эффективны, а реклама в журналах формирует у людей неправильное представление о табачных изделиях.

В 1998 году произошло крупнейшее с финансовой точки зрения мирное урегулирование спора, когда представители табачной индустрии согласились выплатить $246 млрд после того, как им пришлось отвечать по иску нескольких десятков штатов. Майк Мур как генеральный прокурор Миссисипи играл в том процессе значительную роль. В отношении Purdue Pharma он отметил, что у фармацевтической компании денег меньше, чем у табачных.

Сейчас Мур вместе с Хэнли и другими юристами работают над новой волной исков против Purdue и других фармацевтических компаний. Мур считает, что семья Саклеров должна быть подвержена публичному осуждению, ведь именно они положили начало обману, который вылился в массовую зависимость, и именно они извлекли из ситуации наибольшую выгоду. Мур признает, что в юридическом отношении между табачными и фармацевтическими компаниями огромная разница, но параллели в вопросах этики неоспоримы: «Они наживают состояние, убивая людей».

В августе 2015 года в Луисвилле, Кентукки, приземлился самолет, откуда вышел Ричард Саклер в окружении адвокатов. Восемью годами ранее штат подал иск против Purdue Pharma из-за маркетинга, вводившего потребителей в заблуждение. Грег Стамбо, занимавший на тот момент должность генерального прокурора штата, положил начало этому делу. Его родственник погиб от передозировки оксиконтином. Purdue Pharma твердо отстаивала свою позицию и требовала перенести слушания в другое место, утверждая, что честного суда в округе Пайк не будет. Чтобы доказать предвзятость присяжных, компания распорядилась провести демографическое исследование и представила его в суде. Однако полученные данные сыграли не в их пользу: 29% населения округа ответили, что они сами или члены их семьи знали людей, погибших от оксиконтина. Семь из десяти респондентов отозвались о влиянии оксиконтина как о «разрушительном».

Судья постановил, что место проведения судебного заседания останется прежним, и Ричард Саклер вылетел в Луисвилл. Четверо юристов допрашивали Ричарда о его роли в развитии и продвижении оксиконтина. Митчел Денхам, бывший юрист прокуратуры штата, также присутствовал на снятии показаний под присягой. Прокуроры Кентукки должны были либо уничтожить миллионы документов, либо вернуть их Purdue. Сайт медицинских новостей STAT позже отправил запрос на рассекречивание показаний Ричарда Саклера. Судья удовлетворил запрос, но фармацевтическая компания подала апелляцию.

Ричард Саклер ушел с поста президента Purdue в 2003 году, но остался в совете директоров компании. Несколько лет он преподавал в Рокфеллеровском университете, а затем переехал в Остин, Техас. Сейчас Саклер живет в современном особняке в районе, полюбившемся предпринимателям в области IT.

Саклер через своего представителя отказал мне в беседе. Я связался с другими членами его семейства, но ни один из них не стал отвечать на вопросы об оксиконтине. Удивительно, что они были столь едины в своем молчании, учитывая сложные отношения внутри семьи. Неужели эти высокообразованные люди не подозревали об источнике своего богатства? Или просто решили выбросить эту мысль из головы? «Жадность способна заставить людей дать логическое объяснение и плохим поступкам», — полагает Эндрю Колодный.

Пол Хэнли считает поведение Саклеров хорошо продуманным с юридической точки зрения. «Чем больше интервью, тем больше потенциальных слабых мест появляется для адвокатов вроде меня и для государственных следователей». Интересно, считают ли Саклеры (по крайней мере некоторые из них) филантропию своеобразной формой искупления. Но среди сфер, куда уходят пожертвования их семьи, вы не найдете лечение зависимости или любой другой подобной деятельности, которая помогла бы бороться с эпидемией опиоидной наркомании.

В августе 2010 года Purdue Pharma без привлечения внимания заменила оксиконтин на другой препарат, который не сильно отличался от предыдущего. Теперь если раздавить таблетку, получался не растворимый порошок, а липкое вещество. За новую формулу компания получила одобрение FDA, в частности из-за того, что она была якобы безопаснее прежней. Управление утвердило этикетку (первую в своем роде), на которой было написано «Злоупотребление невозможно».

В Purdue долгое время отрицали тот факт, что употребление оригинального оксиконтина нередко приводит к передозировкам. Однако после получения патента на препарат с новой формулой фармацевтическая компания подала запрос в FDA об отказе от первоначального оксиконтина, так как он небезопасен. Более года Purdue продолжала продавать оксиконтин в Канаде. По данным недавнего исследования, продажи оксиконтина в Уинсоре, провинция Онтарио (на границе с Детройтом), внезапно выросли в четыре раза — явный показатель закупок для американского черного рынка.

К тому времени как Purdue стала выпускать обновленный оксиконтин, в стране разразилась эпидемия опиоидной зависимости. Эндрю Колодный рассказал мне, что представители старшего поколения стали злоупотреблять обновленным оксиконтином, который они получали по рецептам. Они принимали таблетки согласно инструкции. Колодный считает, что сейчас эти люди составляют целевую аудиторию Purdue Pharma. Молодежь, которая не может так просто заполучить рецепт или позволить себе дорогой препарат, переходит на аналоги с черного рынка, в том числе и на героин. Как пишет Сэм Хинонс в своей книге «Dreamland: правдивая история об эпидемии опиоидной зависимости в Америке» (2015), мексиканские наркодилеры стали распространять героин по всей Америке среди тех, кто стал зависим от медикаментов. В этом парадокс истории оксиконтина: старая формула породила поколение, зависящее от таблеток, новая формула вынудила поколение помоложе перейти на героин.

Треть мирового рынка опиоидных обезболивающих приходится на США. Однако из-за негативных высказываний политиков и журналистов многие врачи стали осторожнее давать рецепты на эти препараты. Прежде в год выписывалось около 250 миллионов рецептов. В прошлом году в Огайо, где от эпидемии пострадали очень многие, практически каждый пятый получил рецепт на опиоидное обезболивающее. Врач из Торонто Дэвид Юрлинк объяснил мне, что такие препараты опасны даже для тех, кто не склонен к зависимостям. Опиоидные средства поначалу облегчают боль, но затем эффект уменьшается, и их с каждым разом требуется принимать все больше. Доза увеличивается, и главное преимущество лечения сходит на нет.

Даже врач Рассел Портной, получавший деньги от Purdue и выступавший за назначение опиоидных препаратов на длительный срок, поменял свои взгляды. При этом он отметил, что никто не оказывал влияния на его первоначальную точку зрения. Портной считает, что два десятилетия назад медики не знали об опиоидах и зависимости то, что знают сейчас. Точно так же могли бы поступить и Саклеры: сказать, что опирались на ложное представление о безопасности оксиконтина и извиниться за свои действия, которые привели к катастрофической зависимости от обезболивающих по всей стране. Но вместо этого Purdue активно борется с любыми ограничениями на распространение препарата, ссылаясь на возможные трудности по получению обезболивающих законопослушными пациентами. Психиатр из Вашингтонского университета Марк Салливан поддерживает Purdue: «Опасен не препарат, а люди».

В прошлом году Центры по контролю и профилактике заболеваний США, которые в 2011 году официально заявили об эпидемии опиоидной наркомании, представили директивы для исправления сложившейся ситуации. Врачам рекомендовано обратить внимание на нефармакологический подход к лечению (например, на физиотерапию) и на неопиодные препараты. Опиоды не должны быть первым шагом в лечении хронической боли.

После того, как Purdue изменила формулу, и оксиконтин стало тяжелее размалывать, количество выписанных рецептов снизилось на 40%. Это значит, что около половины пациентов использовали его как наркотик. Дэвид Юрлинк считает, что неправильно писать на упаковке обновленного препарата «Злоупотребление невозможно»: он все еще может вызвать привыкание, даже если следовать инструкции. Но Purdue, столкнувшись с пониженным спросом на рынке и всеобщей критикой, не опускает руки и ищет новых потребителей. В августе 2015 года, несмотря на возражения критиков, компания получила одобрение FDA на рекламу оксиконтина, направленную на аудиторию 11+.

По подсчетам Forbes ежегодный доход Саклеров составляет около $700 млн. При этом Саклеры понимают, что оксиконтин может выйти за пределы североамериканского континента. Когда продажи крупных компаний в США перестают расти, они обращают внимание на другие страны (оксиконтин уже распространяют в Канаде и Англии). Purdue спонсировала курс для медиков и дантистов в Торонтском университете по применению обезболивающих. Его вел лектор, напрямую связанный с Purdue, а по окончании студенты получили подготовленный фармацевтической компанией учебник, в котором оксикодон назван опиоидом «средней силы». Курс убрали из учебного плана из-за критики со стороны учащихся и врачей. В их числе был Рик Глазьер — медик, чей сын умер от передозировки оксиконтином в 2009.

С выходом на мировой рынок история повторилась: там, где начались продажи оксиконтина, увеличивались показатели зависимости, злоупотребления и смертности. Саклеров это не останавливает, и они продвигают свой препарат в Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке через компанию Mundipharma. Маркетинг Purdue не изменился: акцент по-прежнему сделан на множестве пациентов, страдающих от хронической боли.

«Похоже на действия табачных компаний, — считает Майк Мур. — Заметив падение акций на американском рынке, они стали экспортировать продукцию в страны с менее строгим регулированием. Что произойдет дальше, вы знаете. Будет много смертей». В мае несколько членов Конгресса обратились в ВОЗ с призывом остановить распространение оксиконтина и открыто указали на Саклеров. Они написали: «У международного сообщества специалистов здравоохранения есть уникальная возможность заглянуть в будущее. Не дайте Purdue оставить позади трагедию, которую они породили в США и которая затронула многие американские семьи. Не дайте им найти новые рынки сбыта и новых жертв».

«Удивительно, но они игнорируют не только разговоры о принятых ими неверных решениях, которые привели к эпидемии опиоидной наркомании, но и о способах борьбы с проблемой», — так говорит о Саклерах психиатр Аллен Фрэнсис. По его мнению, настоящие филантропы, глядя на последние двадцать лет, сказали бы: «Знаете, есть несколько миллионов американцев, которые прямо или косвенно зависимы от нашего препарата. Мы в этом виноваты». «Если бы Саклеры хотели очистить свою репутацию, они строили бы клиники для бесплатного лечения зависимых от опиоидов. Если бы Саклеры помогали опиоидным наркоманам избавиться от зависимости — это была бы настоящая филантропия. Щедрые пожертвования учреждениям, которые названы в вашу честь — это не филантропия, это прославление собственной династии», — считает Фрэнсис.

Майк Мур, бывший генеральный прокурор штата Миссисипи, считает, что Саклеры не станут помогать наркозависимым до тех пор, пока общество не осознает, что именно они виновны в опиоидном кризисе. Однажды на конференции с главами табачных компаний Мур услышал от них: «Мы хотим, чтобы на коктейльных вечеринках к нам перестали подходить и спрашивать, почему мы убиваем людей». Это прямая цитата. Майк не понимает, почему музеи и университеты продолжают принимать деньги от Саклеров без лишних вопросов. Если бы эти фонды, медицинские школы и больницы задумались, сколько детей с рождения зависимы от опиодов, продолжили бы они получать деньги от этой семьи? Каждые полчаса рождается ребенок, зависимый от опиоидов. Например, в городе Хантингтон, Западная Виргиния, 10% всех новорожденных зависимы. Не так давно окружной прокурор из Теннесси подал против Purdue и нескольких фармкомпаний иск от лица «Ребенка Доу» — младенца-наркомана.

Мур считает, что руководители Purdue не смогут выиграть все обвинительные иски. Пол Хэнли отметил, что, проиграв хотя бы одно дело, компания может обанкротиться. «Даже если они потеряют все деньги, я это просто так не оставлю. Я уже ищу способы привлечь Саклеров к личной ответственности», — сказал он.

Маркетинговая стратегия Саклеров всегда была очень успешной. Самый удачный их бизнес-ход заключался в разделении бизнеса и семьи, на котором было сколочено ее состояние. Мне вспомнилось наставление Артура Саклера о том, что нужно попытаться сделать мир лучше, чем он был до вашего прихода. Я спросил Саклеров, как это наставление сочетается с их деятельностью. От комментариев они отказались через представителя Purdue Pharma.

Недавно я отправился в Амагансетт, Лонг-Айленд, чтобы поговорить с одним человеком, назовем его Джефф. Мы встретились в кафе, он рассказал мне о своей борьбе с наркоманией. Десять лет назад, когда он был подростком, он начал злоупотреблять опиоидами, в том числе оксиконтином. По воспоминаниям Джеффа, он тогда был повсюду. Джефф никогда не принимал оксиконтин внутривенно. «У меня был принцип: я никогда не буду колоться», — вспоминает он.

Спокойно, но решительно Джефф рассказывал о следующем десятилетии своей жизни: он продолжал зависеть от опиоидных обезболивающих, встретил девушку, влюбился, подсадил ее на опиаты. Однажды у дилера не оказалось таблеток, и он предложил героин. Чтобы снять ломку, Джефф неохотно согласился. Пара подсела на героин: сначала нюхали, затем начали употреблять внутривенно. На собственной свадьбе они были под героином. Их сын родился с опиоидной зависимостью. «Врачи вводили ему морфин, чтобы не было ломки», — рассказывает Джефф. Сейчас Джефф прошел длительный курс реабилитации, не употребляет уже больше года. Его жена и ребенок тоже избавились от зависимости.

Мы вышли из кафе, прошлись по усыпанной листьями улице, по обе стороны которой возвышались роскошные дома. Неподалеку от этого места Джефф работал в свои худшие годы. В этом же районе находится дом Мортимера Саклера-младшего. Джефф оценил всю иронию ситуации. «Вы и представить не можете, сколько раз я нюхал в непосредственной близости от этого дома», — сказал он.

Поддержать проект.

Над текстом работали: Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Сергей Разумов, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

По материалам статьи The New Yorker.

Эндрю было чуть меньше сорока, когда он осознал, что его привычка мастурбировать выходит из-под контроля. Смотря порно, он мастурбировал по нескольку раз в день. Это было несложно, так как он был холост и работал удаленно. Однако зацикленность на эротических видео мешала нормальной жизни. Он не проводил время с друзьями, не пытался построить карьеру. По словам Эндрю, эта привычка стесняла его доходы и отношения.

Чувствуя растущие стыд и одиночество, он попытался поговорить о своих проблемах с психотерапевтом, но его врачу было неловко обсуждать секс. Когда друг Эндрю упомянул, что проходит 12-этапный курс для сексуально зависимых, он испытал восторг и даже облегчение. Все происходило в начале 2000-х, и Эндрю даже не знал, что нечто подобное существует. Он подумал: «А что, есть такая штука — сексуальная зависимость? Похоже на мою проблему».

Эндрю начал посещать этот курс и понял, насколько полезно иметь место, где можно обсудить свою проблему и конструктивные способы ее решения. Он посвятил много времени самоанализу, стал меньше мастурбировать, и в итоге вовсе перестал смотреть порно. Эндрю был так рад этим переменам, что решил стать профессиональным психотерапевтом, работающим с сексуальной озабоченностью.

Для Эндрю и других людей, обеспокоенных масштабом или природой своих сексуальных желаний, взгляд на проблему как на болезнь дает утешение. В конце концов, больного нельзя в полной мере призвать к ответственности за его действия — зависимость размывает границу между жертвой и преступником. Возможно, поэтому Харви Вайнштейн, который десятилетиями домогался женщин и совсем не чувствовал себя виноватым, записался в центр реабилитации для сексуально зависимых сразу после того, как разразился скандал.

Тем не менее все больше и больше психотерапевтов и экспертов сомневаются в том, что вышеупомянутые проблемы стоит расценивать как зависимость. Они утверждают, что, патологизируя определенные сексуальные желания, мы оказываемся не в состоянии справиться с глубинными причинами такого поведения (патологизировать — ошибочно рассматривать культурально адекватные убеждения или формы поведения как психиатрические симптомы или символы — прим. Newoчём).

Учитывая, как часто этот вопрос обсуждается в прессе и креслах психотерапевтов, стоит задуматься, что мы на самом деле имеем в виду, если называем кого-то сексуально зависимым. Более того, о чем именно мы боимся думать и говорить, когда слышим о такой зависимости?

Понятие «сексуальная зависимость» впервые появилось в книге «Out of the Shadows» тюремного психолога Патрика Карнса в 1983 году. Он рассказывает истории людей, постоянно попадающих в неприятности из-за своего сексуального поведения: мужчин, чьи фантазии привели к преследованию незнакомой женщины или мужа, арестованного за эксгибиционизм. Эти люди могут показаться полнейшими мерзавцами, но Карнс объясняет, что их саморазрушительное поведение похоже на поведение алкоголиков и не является их собственным выбором. «Во всем виновата зависимость». Психолог рекомендовал адаптировать программу «12 шагов» для анонимных алкоголиков под нужды сексуально зависимых, так как она предлагает уже готовую сеть поддержки и ясный путь к трезвости (а в данном случае — к здоровым сексуальным предпочтениям).

Теория Карнса о неподобающем сексуальном поведении в свое время была весьма популярна. Президентом тогда был Рональд Рейган, эпидемия СПИДа усиливалась, и маятник все дальше уходил от сексуального либерализма 70-х. Консерваторы и религиозные лидеры призывали вернуться к традиционным семейным ценностям («СПИД — это способ Господа избавиться от сорняков в саду», — заявлял евангелист Пэт Робертсон). Тем временем новые исследования в области различных зависимостей доказывали, что с зависимыми, которых раньше клеймили пьяницами и наркоманами, обращаются с бо́льшим состраданием. Бывшая Первая леди США Бетти Форд и многие другие стремились придать приличный вид явлению, которое все чаще стало восприниматься как поддающееся лечению заболевание. Ярлык зависимого стал неким облегчением для тех, кого беспокоили или тревожили свои сексуальные потребности и желания. «Диагностирование болезни, предлагающей некое искупление, очень привлекает людей, для которых единственный другой выбор — быть извращенцем», — рассказывает Дуглас Браун-Харви, психотерапевт и автор книги «Treating Out of Control Sexual Behaviour».

Новый 12-этапный подход к лечению быстро обрел популярность. Люди, которым трудно контролировать свое сексуальное поведение, как правило, чувствуют себя одинокими, изолированными, им стыдно, поэтому пребывание в компании людей со схожими проблемами может вселять надежду. «Я был так спокоен, когда пришел на первую встречу. Меня окружали 20 или 30 таких же сексуально зависимых ребят, которые делились своими историями, — рассказывает Артур, 50-летний муж и отец, работающий над контролем своих пристрастий к порно и вуайеризму. — Мне казалось, будто я обрел новую семью». Несмотря на свободный вход, на встречах сохраняется атмосфера сострадания. Еженедельно проходит по всей Америке более тысячи встреч Анонимных Сексоголиков (Sex Addicts Anonymous, или SAA — прим. Newочём). Такие собрания есть и в других, совершенно непохожих странах — например, в Гайане, Иране и Словении.

Движение породило целую индустрию. Центры лечения наркозависимости и алкоголизма начали предлагать варианты стационарного лечения для сексуально зависимых, за которые страховые компании и сами пациенты были готовы платить. Внезапно у терапевтов и консультантов по зависимостям появилась новая группа пациентов. «Я думаю, во всем этом был и экономический аспект», — говорит Эли Коулман, директор программы «Человеческая сексуальность» в Университете Миннесоты. 28-летний Тайлер из Нью-Йорка, который называет себя сексоголиком, все еще выплачивает свой долг за 38-дневное пребывание в Пенсильванском лечебном учреждении Keystone Centre, где 8 лет назад он проходил курс терапии за $25 000. В 2014 году исследование центров стационарного лечения, которые занимаются сексуальной и порно- зависимостями, показало, что средняя стоимость такого лечения составляет $667 в день.

Многие ругают 12-этапный подход, который побуждает людей признавать свои проблемы и обращаться за помощью. Участников подводят к мысли о том, что сексуальная зависимость (как и любая другая) — это болезнь, во многом их ограничивающая. «Аллергия на эгоистичное сексуальное поведение» — согласно тому, что рассказывают на встречах — означает, что во время совершения определенных действий их тела «неверно реагируют на химические вещества, производимые мозгом». Чтобы справиться с беспомощностью перед лицом этой проблемы, зависимых учат искать поддержку в высшей силе: важную роль во всем этом играет религия. Недавнее собрание «Анонимных сексоголиков» в подвальном помещении церкви в Гарлеме началось с минуты молчания, чтобы «поразмышлять и пригласить Бога на эту встречу». Для искупления нужно признать, что ты зависим, на время принять обет воздержания, отречься от большинства форм сексуального эгоизма (таких как порнография и мастурбация, если проблема — именно они) и духовно пробудиться. «Это болезнь, которую можно одолеть только с помощью духовных практик», — говорит Джо, персональный тренер из Далласа, Техас. Ему чуть больше сорока, и он восстанавливается после «неуправляемой одержимости женщинами».

Образ беспомощного перед болезнью человека очень популярен среди тех, кто называет себя сексуально зависимыми. «Многие могут посмотреть порно, а затем просто выключить его, но мы ловим кайф от процесса и хотим еще. Простая химия», — объясняет Артур. Стефани Карнс говорит, что порнография в интернете способствует резкому возрастанию числа сексуально зависимых. Стефани — дочь Патрика Карнса и глава Международного института специалистов по психологическим травмам и зависимостям, ведущей организации по обучению и сертификации психотерапевтов. «Процент людей, которые начинают испытывать проблемы из-за порно, значительно вырос», — добавляет Карнс. Диагноз, по словам Стефани, подкрепляется тезисами из нейробиологии. «Мы наблюдаем ту же самую реакцию, что и при употреблении психоактивных веществ, — рассказывает она, — и рассматриваем это как заболевание мозга». Она сравнивает попытки дискредитировать это исследование с первоначальным подходом к проблеме алкоголизма: зависимость рассматривали как падение духа, недостаток силы воли.

Однако более пристальный взгляд на данные не обнаруживает достаточно доказательств того, что одержимость сексом можно поставить в один ряд с алкогольной или наркотической зависимостью. Психотерапевты утверждают, что их пациенты испытывают ломку и склонны к принятию рискованных решений. Подобно наркоманам, они упорствуют в своих часто пагубных занятиях, несмотря на тяжелые последствия. «У меня есть пациенты, которые вот-вот потеряют в своей жизни все: работу, отношения. Однако они продолжают безудержно заниматься тем же самым», — рассказывает Анна Лембке, психиатр из Стэнфордского университета.

Эти доклады в большинстве своем не систематизированы. Исследователям еще предстоит доказать, что люди, убежденные, будто у них проблемы с сексом или порно, постепенно начинают проводить за мастурбацией всё больше времени, а материал ищут жестче. Что касается ломки, люди иногда испытывают чувство тревоги или огорчения, если какое-то время вынуждены воздерживаться от привычного поведения. Однако это и близко не стоит с симптомами у наркозависимых, которые возникают на физиологическом уровне и выглядят куда более серьезными с точки зрения медицины.

Сторонники существования диагноза «сексуальная зависимость» ссылаются на исследование мозга с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (ФМРТ). Валери Вун, нейробиолог из Кембриджского университета, обнаружила, что активность мозга сексуально озабоченного человека схожа с мозговой активностью наркомана, когда тот получает соответствующие сигналы, в данном случае откровенные видеоролики. «Люди, не считающие это зависимостью, как вы объясните такую реакцию?» — спрашивает Стефани Карнс.

Однако Вун сразу предостерегла кого бы то ни было от того, чтобы по результатам ее работы делать выводы о зависимости от секса или порно. «Для этого требуется гораздо больше исследований», — пояснила она. В это же время нейробиолог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Николь Проз заметила нечто необычное, когда использовала электроэнцефалографию (ЭЭГ) для измерения частоты мозговых волн людей, которым показывали откровенные фотографии. Она обнаружила, что добровольцы, которые подозревали у себя проблемы с порно, реагировали на изображения с куда более низким уровнем возбуждения в головном мозге, чем остальные зависимые. «Возможно, у этих людей есть проблемы. Но это проблемы иного типа, — пояснила Проз. — Зависимость – не лучший способ объяснить их».

Психиатр Кит Хамфрис, который помогает управлять лабораторией по изучению нейробиологии выбора и зависимости NeuroChoice в Стэнфордском институте нейробиологии, скептически относится к возможности быть зависимым от вещей, на потреблении которых завязано наше выживание — таких как еда или секс. «Не обязательно обращаться к редким патологиям, чтобы понять, по какой причине люди едят и занимаются сексом. Не делай мы этого, нас бы просто не было», — заявляет Хамфрис. Для сравнения, вещества вроде героина не только доставляют мозгу большее удовольствие, но и формируют поведение, которое угрожает жизни людей. Поэтому процесс привыкания необходим для объяснения зависимости.

«Очень часто можно услышать, как люди говорят: „У меня зависимость от смартфона, у меня зависимость от шоколада, у меня зависимость от линейного танца (групповой танец в стиле кантри — прим. Newочем)“. Хотите — верьте, хотите — нет, но существует литература, описывающая зависимость от линейного танца», — заявляет Нэнси Петри, психотерапевт из Коннектикутского университета и глава подразделения Американской психиатрической ассоциации. Ее подчиненные изучают поведенческую зависимость для пятой редакции медицинского справочника «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM-5). Однако Нэнси считает, что «ученые и врачи должны провести черту». По ее словам, некоторые вещи могут причинять людям страдания, однако это не значит, что у них есть какое-либо уникальное, попадающее под медицинскую классификацию психическое расстройство. Из всех так называемых поведенческих зависимостей только зависимость от азартных игр включена в DSM-5. Зависимость от секса не прошла отбор в этот справочник из-за отсутствия достаточных доказательств. «Данных все еще не хватает», — объясняет Петри.

Как понять, что человек сексуально зависим, если нет точных критериев для диагностики этой зависимости? Сколько секса или порно будет выше нормы? В большинстве источников сексуальная зависимость определяется как проблема компульсивного, озабоченного, скрытного поведения, из-за которого человек находится в состоянии депрессии и за которое ему стыдно. Международный институт подготовки и сертификации специалистов по психологическим травмам и зависимостям рекомендует психиатрам использовать для определения проблемы тест, состоящий из 6 вопросов. Среди них: «Часто ли вы ловите себя на мысли о сексе?» и «Скрываете ли вы некоторые особенности вашего сексуального поведения?». Хотя бы два положительных ответа делают человека кандидатом на прохождение дальнейшего обследования . «Мы не определяем зависимость количественно, мы определяем ее качественно, — объясняет Роберт Уэйс, ведущий специалист по лечению сексуальной зависимости в Лонг-Бич, штат Калифорния. — Если ваше отношение к сексу или ваше сексуальное поведение становится настолько всепоглощающим, что начинает влиять на ваши жизненные цели, возможно, вы зависимы». Это может означать, что проблема не в том, как часто вы занимаетесь сексом, а в том, как вы к нему относитесь. Александра Кейтхакис занимается лечением сексуальной зависимости и возглавляет Центра здорового секса в Лос-Анджелесе. По ее словам, «люди не обязательно должны чаще заниматься сексом, они могут быть просто озабочены им».

Это гибкое определение позволяет интуитивно понять проблему. Но также оно значит, что люди, которые часто занимаются сексом, но не испытывают от этого никакого дискомфорта, не зависимы от секса. Так можно сказать, например, про Уоррена Битти (американский актер 1970-1980 годов — прим. Newочём), которого считают счастливым Дон Жуаном: хотя он не подпадает под определение озабоченного, в недавно вышедшей его биографии упоминалось, что он переспал почти с тринадцатью тысячами девушек (Битти утверждает, что цифра преувеличена).

Однако в эту классификации зависимости попадают те, кто просто стыдится своих желаний: возможно, из-за стеснения перед партнером или религии. Ян Кернер, специалист по лечению сексуальной зависимости из Нью-Йорка, отмечает, что многие его пациенты жалуются на сексуальную зависимость попросту из-за того, что они хотят участвовать или участвуют в неприемлемых для моногамного общества сексуальных практиках: «Ко мне приходили извращенцы, которые считали себя сексуально зависимыми. Ко мне приходили и те, кто попросту хотел заниматься сексом чаще, чем того желал их партнер, и они тоже считали себя сексуально зависимыми. Гораздо проще навесить на себя ярлык, чем решать истинную проблему. Если мы откажемся от термина «сексуальная зависимость», то с чем нам тогда бороться?»

В данном случае термин «зависимость» описывает исключительно субъективный феномен, а именно — чувство стыда или ощущение потери контроля над собой. Интересно, что часто оно не связано с большим количеством секса или частым просмотром порнографии. Джошуа Граббс, психолог из Университета Боулинг-Грин, обнаружил, что религиозные люди гораздо чаще атеистов считают себя зависимыми от порно, однако это не зависит от частоты просмотра откровенных видео. Он также заметил, что люди, которые опасаются, что зависимы от порно, склонны больше переживать по поводу своего поведения, хотя они и не всегда смотрят эти видео чаще других. «Я не знаком ни с одной зависимостью, которая сопровождалась бы такой степенью ипохондрии», — говорит Проз. Учитывая то отношение к сексу, которое навязывается нам культурой и обществом, в этом определении различие между сексуальными предпочтениями и заболеванием весьма размыто.

Эндрю заметил, насколько тонкой бывает грань, когда начал помогать пациентам с похожей проблемой. «Ко мне приходили люди со словами: „Кажется, у меня сексуальная зависимость. Вы должны мне помочь“, — рассказывает он. — Я, конечно, работал с ними, но на подсознательном уровне чувствовал, что они не были озабоченными в моем понимании этого слова». Он вспоминает женатого мужчину, которого другой психотерапевт назвал сексуально зависимым из-за пристрастия к кокаину и проституткам. Немного поработав с пациентом, Эндрю выяснил, что такое поведение, скорее всего, было связано с сильным чувством стыда, которое мужчина испытывал из-за тайной увлеченности гей-порно. Это заставило психотерапевта задуматься, не будет ли разумнее сосредоточиться на самом чувстве стыда, а не на его внешних проявлениях.

Эндрю также заметил, что большинство получающих лицензию психотерапевта либо сами в прошлом называли себя сексуально зависимыми, либо имели партнера с подобной проблемой. Учитывая его собственное прошлое, поначалу это не казалось странным. Вскоре, однако, он задался вопросом, не приводит ли это к появлению у врачей привычки ставить преждевременные диагнозы и бездумно следовать существующей системе лечения. Научные исследования показали: психологи и психотерапевты, которые в прошлом страдали наркоманией, действительно склонны так поступать. Вот что говорит про других врачей сам Эндрю: «Они настолько укоренились в своей системе, что если пациент придет на прием и скажет: „Я делаю то-то и то-то, но сексуально озабоченным себя не назвал бы“, то его просто обвинят в отрицании своей зависимости. Ты обязан согласиться с их диагнозом, если хочешь получить помощь».

Но таким подходом к лечению проблема не ограничивается. В Америке работает около 1600 специалистов по лечению сексуальной зависимости, однако более 95% тех, кто получил эту лицензию, не обучались сексуальной терапии. В результате многие из них имеют ограниченное понимание сексуального многообразия, из-за чего они более склонны патологизировать поведение, которое не вписывается в стандарты моногамии и гетеросексуальности. «Врачи, не обученные вопросам сексуального поведения, верят в те же самые мифы и стереотипы, что и широкая общественность, особенно в вопросах многообразия сексуальных практик», — уверен доктор Уильямс, директор отдела исследований Центра позитивной сексуальности и социолог Университета Айдахо.

Важно упомянуть, кого именно называют сексуально зависимыми в первую очередь. Данных на эту тему не так много, но ученые считают, что проблема охватывает от трех до шести процентов населения, из которых 80% — мужчины. Такой дисбаланс частично объясняется гендерной системой, в которой мужчины обладают превосходством в сексуальной сфере, убежден Дэвид Лей, клинический психолог из Нью-Мехико, автор книги The Myth of Sex Addiction («Миф о сексуальной зависимости» — прим. Newочём). «Сексуальная зависимость стала удобным оправданием для мужчин, которые хотят уйти от ответственности, если их поймали за чем-то неприемлемым». Мужчины вроде Вайнштейна или американского конгрессмена Энтони Винера, известного за «секстинг» (интимная переписка, от англ. sex и texting — прим. Newочём) с незнакомками, могут заявлять о болезни в надежде снискать сочувствие за свои грехи. Жены более терпимы к изменам, если считают их последствием заболевания. С другой стороны, в редких случаях, когда тот же принцип применяется к женщинам, он обычно вызывает куда меньше сострадания.

Но есть еще кое-что, что тоже может играть свою роль. Мужчины обычно хотят больше секса и больше сексуальных партнеров, чем женщины. Им также больше нравится порно и стриптиз-клубы. Это может привести к некоторому напряжению на личном фронте. У пар часто появляются противоречивые или просто разные желания, но только потребности мужчин определяют как болезнь. «Иногда просто узнать, что муж мастурбирует вместо того, чтобы заниматься сексом с женой достаточно, чтобы в ее глазах он стал сексуально озабоченным», — говорит Коулман. Ряд исследований показал, что женщины, узнавшие, что их партнер мастурбирует на порнографию, находят этот факт «опустошающим» или «травмирующим». Недавнее исследование о просмотре порно среди американских мужчин обнаружило, что гетеросексуальные мужчины чаще геев сообщают о том, что смотрят его на рабочем компьютере — возможно, для того, чтобы избежать осуждающего взгляда супруги.

«Большинство подростков растут с мыслью, что в порно и мастурбации есть нечто постыдное, что это нужно скрывать», — говорит Тони Стикер, психотерапевт из Нью-Йорка. Такое чувство, по его словам, никогда не исчезает. «Вы вступаете во взрослую жизнь с невысказанной постыдной тайной, что вы по-прежнему смотрите порно и мастурбируете. Все женщины знают, что мужчины делают это, но, похоже, считают, что как только вы вступаете в брак, это прекращается. Однако чаще всего это так не работает. Ключевой момент в том, что никто не говорит об этом», — уверен Тони. Многим мужчинам проще идентифицировать себя как сексуально зависимых, чем вести трудный разговор со своими партнерами о потребностях и желаниях, особенно если им стыдно за них.

Мы также склонны давать мальчикам и девочкам разные наставления о сексе. Большинство родителей учат своих дочерей, что секс сопряжен с большими рисками и серьезными последствиями и что лучше заняться им с тем, кому вы доверяете, а в идеале — с тем, кого любите. Сыновьям, однако, часто приходится узнавать об этих вещах самостоятельно. «Наше общество мало волнует сексуальное здоровье мужчин, пока они не вредят другим людям», — отмечает Браун-Харви. Редкий мужчина почувствует себя комфортно, когда придется просить совета у других мужчин, особенно о сексе. В конечном итоге большинство из них узнают то, что считают необходимым узнать, из порнографии.

Религия может усугубить эти проблемы. Мордехай Зальцберг — терапевт, специалист по сексуальным расстройствам, преимущественно он работает с ультраортодоксальными евреями в Нью-Йорке. Мордехай рассказывает, что у мужчин, которые приходят в его кабинет, есть проблемы с самоконтролем. «Речь идет, например, о женах, которые буквально ломятся в дверь ванной, потому что их мужья мастурбируют там по четыре часа, а их пенис истекает кровью». Зальцберг полагает, что это вызвано одиноким, травматическим, половым разделением в детстве, когда мужчинам приходилось подавлять свои потребности и чувства. Детьми они узнали, что, мастурбируя, можно чувствовать себя лучше, и в конечном итоге это превратилось в «успокоительное упражнение, вышедшее из-под контроля». «Назвать это болезнью было бы преувеличением», — говорит терапевт, но многие его клиенты любят ярлык «сексуальная зависимость», потому что он демонстрирует, насколько неуправляема их проблема. Это также обусловлено тем, что поначалу легче работать над поведением, чем вскрывать эмоциональную драму раннего детства.

Для Эндрю чувство стыда составило большую часть того, что позже он стал считать своей проблемой. Его родители-католики чувствовали себя слишком неловко, чтобы говорить с ним о сексе, ничего полезного об этом он не узнал и в школе. В итоге он наткнулся на порнографию, которая казалась Эндрю бесконечно заманчивой, но в то же время ужасно непристойной. «Это было то, о чем у меня никогда не было возможности поговорить», — вспоминает он. По мере взросления перспектива эмоционально близких отношений с женщиной все больше заставляла его нервничать. «Сама идея ужасала меня. Порно дало возможность раскрыть свою сексуальность без принятия на себя каких-либо эмоциональных рисков».

Все это может сделать преимущественно мужскую среду анонимных Сексоголиков привлекательной для участников. Далеко не везде мужчинам можно показывать уязвимость, рассказывая о ней другим. «Встречи Анонимных Сексоголиков — самое большое мужское движение в Лос-Анджелесе, — убеждена Кейтхакис. — Эти ребята — режиссеры, продюсеры, финансисты, банкиры. В Лос-Анджелесе, например, собрания проходят ежедневно».

Человеческая сексуальность — сложная штука. Но так было не всегда. Лишь в середине 20 века исследование Альфреда Кинси показало, насколько часто мужчины занимаются любовью с другими мужчинами и что женщины вообще-то тоже получают удовольствие от секса. Понимая, насколько велико разнообразие сексуальных желаний и опыта, Кинси призывал не патологизировать то, что казалось другим. Его утверждения о субъективности понятия «нормальность» относились скорее к морали, чем к науке. «Нимфоманка, — объяснял он, — это та, кто занимается сексом чаще тебя».

Спустя полвека мы все еще довольно брезгливо относимся к сексу. Секс повсюду, секс продается, но мы редко о нем говорим. Многие боятся обсуждать свои потребности и желания даже с половыми партнерами. Это особенно актуально в Америке, где из-за господствующего пуританства у подростков почти отсутствует сексуальное образование. «Культура в целом довольно сексофобна», — утверждает Джон Джульяно, психотерапевт из Пенсильвании, специализирующийся на неконтролируемом сексуальном поведении. Джульяно отмечает, что у некоторых людей действительно существуют трудности такого рода — точно так же, как у других бывают проблемы с едой или шоппингом. Но психотерапевт считает, что именно стыд, окружающий тему секса и сексуальности, превращает проблему в патологию. «Я не думаю, что концепция сексуальной зависимости будет актуальна, если люди будут осведомленнее и станут восприимчивее к людскому разнообразию».

Америка заслужила дурную славу повсеместным патологизированием сексуального поведения. Не так давно ведущие терапевты работали над «излечением» мастурбации, гомосексуальности и трансгендерности. Многие явления, которые мы ранее относили к психическим заболеваниям, теперь считаются проявлением здоровой сексуальности. Даже садомазохизм после «Пятидесяти оттенков серого» уже не вызывает былых опасений и тревог. Американская психиатрическая ассоциация только в 2010 году исключила БДСМ из Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам.

Сексуальную зависимость, вероятно, ждет похожая судьба. Однако сам термин может оказаться не таким полезным, как некоторые надеются. Эндрю концепция «озабоченности» показалась вполне применимой, ведь тогда «никто об этом не говорил». Но затем он понял: просто повесить ярлык — бессовестно простой способ описать явление, часто скрывающее за собой обширный комплекс проблем. У некоторых сексуальность наигранна, так как они просто не знают других способов ее выражения. Другие, будучи детьми, подвергались сексуальному насилию. Многие стыдятся фетишей. Есть те, кто предпочитает ярлык признанию того, что они больше не хотят своего супруга или супругу. Наконец, кто-то страдает от других психических проблем: например,от обсессивно-компульсивного расстройства или депрессии, которые могут препятствовать контролю своих желаний. Хотя нынешняя модель обычно вешает ярлык «зависимого» на всю жизнь, Эндрю обнаружил, что решение фундаментальных проблем помогает пациентам меняться. «Я больше не идентифицирую себя как сексуально зависимого, — говорит он. — Не думаю, что в этом есть смысл».

Поддержать проект.

Оригинал: 1843 Magazine.

Автор: Эмили Боброу.

Иллюстрации: Нома Бар.

Переводили: Юрий Гаевский, Светлана Писковатскова, Виктория Старовойтова, Андрей Зубов, Денис Руль.

Редактировали: Слава Солнцева, Кирилл Казаков, Иван Рожков, Сергей Разумов.

Мечта всех исследователей, но, возможно, ночной кошмар для высококвалифицированных программистов — искусственный интеллект, который сможет создавать другие ИИ.

Один из главных инженеров Google Джефф Дин своими недавними выступлениями в Кремниевой долине и Китае привлек всеобщее внимание к проекту Google — AutoML. ML — это аббревиатура от «машинного обучения» (machine learning). Машинное обучение — один из компьютерных алгоритмов, которые учатся самостоятельно выполнять определенные задачи, анализируя большие объемы информации. AutoML, в свою очередь, создается как алгоритм машинного обучения, который учится создавать другие такие алгоритмы.

С его помощью Google очень скоро может найти способ создавать технологии искусственного интеллекта, которые смогут частично заменить людей при создании систем с искусственным интеллектом. По мнению некоторых ученых, это и есть будущее индустрии технологий.

Этот проект — часть гораздо более масштабной деятельности по внедрению самых передовых технологий в работу множества компаний и разработчиков ПО.

Индустрия технологий обещает все: от мобильных приложений, которые распознают лица, до машин с автопилотом. По некоторым оценкам, только 10 000 человек во всем мире имеют достаточное образование, опыт и талант, чтобы создавать сложные и иногда практически непостижимые математические алгоритмы, которые будут управлять новым поколением ИИ.

Крупнейшие в мире IT-компании, включая Google, Facebook и Microsoft, платят миллионы долларов в год экспертам в области ИИ, успешно захватившим этот узкий рынок. Нехватка кадров никуда не денется в ближайшее время хотя бы потому, что на развитие необходимых навыков уходят долгие годы.

Но индустрия не желает ждать. Компании разрабатывают всевозможные инструменты, которые упростят создание своего собственного ПО на основе ИИ, включая функции вроде распознавания картинок, речи и онлайн чат-ботов.

«Мы движемся по тому же пути, по которому двигались компьютерные науки при разработке новых технологий, — рассказывает Джозеф Сирош, вице-президент Microsoft. Компания недавно представила инструмент, который помогает программистам создавать глубокие нейронные сети — особый вид компьютерного алгоритма, важный для прогресса в сфере ИИ. — Мы упрощаем работу программистов».

Это не альтруизм. Такие исследователи, как Джефф Дин, считают, что если больше людей и компаний будут работать над искусственным интеллектом, то это поспособствует и их собственным исследованиям. В то же время компании вроде Google, Amazon и Microsoft видят перспективу большого дохода в идеях, описанных Сирошем. Все они предлагают услуги облачных вычислений, которые помогают компаниям и разработчикам создавать ИИ.

«На это существует реальный спрос, — объясняет Мэтт Скотт, сооснователь и главный технический директор Malong, китайского стартапа, предлагающего подобные услуги. — И вспомогательное ПО пока не удовлетворяет весь этот спрос».

Как роботы учатся учиться

Скорее всего, это и есть то, что Google подразумевает под AutoML, поскольку компания продолжает поощрять успехи проекта. Исполнительный директор Google Сундар Пичаи в прошлом месяце уже хвастался AutoML на презентации нового смартфона на Android.

«В конце концов, проект Google поможет компаниям создавать системы с искусственным интеллектом, даже если они не обладают обширными знаниями», — подтвердил Дин. Сегодня, по его оценкам, многие обладают необходимыми данными для создания ИИ, но нужные таланты есть лишь у нескольких тысяч компаний.

«Мы хотим, чтобы не тысячи, а миллионы компаний решали проблемы машинного обучения», — дополнил он.

Google много вкладывает в разработку служб облачного вычисления — сервисов, которые помогают другим компаниям в создании и запуске ПО. Судя по прогнозам, они должны стать важнейшим двигателем экономики в ближайшие годы. И теперь, когда лучшие исследователи ИИ со всего мира готовы этим заняться, нужно только «прикурить» этот механизм с их помощью.

Нейросети значительно ускоряют развитие ИИ. Вместо того, чтобы вручную разрабатывать сервис по распознаванию изображений или приложение-переводчик, прописывая код строка за строкой, инженеры могут гораздо быстрее создать алгоритм, который будет самостоятельно решать поставленные перед ним задачи.

Например, анализируя звуки в огромной базе звонков в техподдержку, алгоритм может научиться распознавать произнесенные слова.

Но разработать нейросеть — вовсе не то же самое, что написать веб-сайт или какое-нибудь заурядное приложение для смартфона. Это требует серьезных математических навыков, множества проб и ошибок, а также развитой интуиции. Жан-Франсуа Ганье, руководитель независимой лаборатории машинного обучения Element AI, называет этот процесс «новым видом программирования».

При работе над нейросетью исследователи проводят десятки или даже сотни экспериментов над обширной сетью механизмов, проверяя, насколько хорошо алгоритм может, например, распознавать изображения или переводить текст с одного языка на другой. Затем ученые раз за разом перенастраивают определенные части алгоритма, пока он не заработает. Некоторые называют это «темным искусством» просто потому, что разработчики и сами иногда затрудняются объяснить те правки, которые вносят.

Но Google пытается автоматизировать этот процесс при помощи AutoML. Этот сервис будет строить алгоритмы, анализирующие развитие других алгоритмов, и при этом будет понимать, какие методы успешны, а какие — нет. Наконец, они учатся создавать более эффективное машинное обучение. Как утверждает Google, AutoML уже может создавать такие алгоритмы, которые в некоторых случаях определяют объекты на фотографиях более точно, чем сервисы, разработанные исключительно людьми.

Баррет Зоф, один из инженеров Google, работающих над проектом, считает, что в итоге этот метод можно будет с успехом использовать и для решения таких задач, как распознавание речи или машинный перевод.

В это трудно поверить, но сейчас такой метод становится ведущим в исследовании искусственного интеллекта. Специалисты называют его «обучением самообучению» или «метаобучением».

Многие верят, что подобные методы существенно ускорят прогресс ИИ и в реальном, и в виртуальном мирах. В Калифорнийском университете Беркли ученые создают методы, которые позволят роботам учиться выполнять новые задания на основе уже полученных знаний.

«По сути, компьютеры будут создавать алгоритмы для нас, — объясняет Питер Эббил, профессор из Калифорнийского университета в Беркли. — Алгоритмы, созданные компьютерами, могут решить множество проблем очень быстро — по крайней мере, мы на это надеемся».

Так можно увеличить количество людей и компаний, занятых в создании искусственного интеллекта. Конечно, эти методы не смогут полностью заменить инженеров в области создания ИИ. Например, в Google специалисты-люди все еще выполняют большую часть дизайнерской работы. Но идея заключается в том, что работа нескольких специалистов может помочь другим при создании их собственных программ.

Ренато Негрино, ученый из Университета Карнеги–Меллон, изучающий технологии, близкие к технологиям AutoML, рассказал, что такие методы станут реальностью в ближайшем будущем. «Это лишь вопрос времени», — пообещал он.

Оригинал: The New York Times.

Автор: Кейд Метц.

Переводили: Виктория Старовойтова, Маргарита Коковихина, Мария Елистратова.

Редактировали: Сергей Разумов, Слава Солнцева.

Несколько лет назад, в особенно сложный период моей жизни, когда я переехала из Великобритании в Америку, где у меня не было ни одного знакомого, я загрузила на свой смартфон «приложение счастья». Выбрать его оказалось удивительно трудно. В магазине приложений есть тысячи программ, которые сулят счастье. Одни учат медитировать или быть благодарными, другие присылают фотографии закатов, щенков или даже самые удачные снимки ваших близких (позволяя вам на время забыть о том, что на самом деле они не такие приятные, как на фото).

Приложение, которое я выбрала, каждый час отправляло мне сообщение с позитивными установками, которые я должна была повторять про себя. Например, «Я красивая» или «Я самодостаточная». Но проблема была в том, что у меня уже выработался рефлекс, как у собак Павлова. Каждый раз, когда мой телефон вибрировал, оповещая меня о новом сообщении, я радовалась, думая, что кто-то написал мне. А затем я сквозь зубы повторяла присланное «Я самодостаточная», не в силах подавить в себе чувство, что без друзей и общения я обманываю сама себя.

«Счастье внутри вас» — так было написано на вдохновляющей фотографии, на которую я наткнулась несколько дней спустя, листая ленту в Facebook. Фраза была набрана белым извилистым шрифтом из мемов, а на фоне сидела девушка, которая настолько изогнулась в позе йоги, что, казалось, могла изучать свои внутренности в поисках счастья.

Последние несколько лет я писала книгу о счастье и тревогах у американцев и заметила следующую особенность. Все популярнее становятся советы, убеждающие, что достичь удовлетворения жизнью — личная, внутренняя задача, не зависящая от других людей. Вот некоторые вариации: «Счастье определяется не тем, что происходит снаружи, а тем, что происходит внутри»; «Счастье не должно зависеть от других людей». И самая бойкая и распространенная: «Счастье — это внутренняя работа». В одном электронном письме, которое пришло мне по мотивационной рассылке, использовалось слово «внутренности». (Когда в моем почтовом ящике оказалось письмо с темой «Исследуй внутренности», я на секунду подумала, что это слоган какого-нибудь ресторана, где готовят всю требуху, от носа и до хвоста).

В культуре развитого индивидуализма, которую движет стремление к самореализации, идея о том, что счастье должно идти изнутри, а не снаружи, постепенно становится прописной истиной. Такое счастье — скорее результат рефлексии, нежели эффект от взаимодействия с окружающим миром. Это такое счастье, которое заключается скорее в эмоциональной независимости, чем в зависимости от окружающего. Это счастье исходит из того, что удовлетворения можно достичь только через полное познание себя, через погружение в самые сокровенные уголки души и личности. Шаг первый: н айди себя. Шаг второй: будь собой.

Эта философия изоляции проявляется не только в том, что много американцев говорят о счастье, но и в том, как они проводят свое время. Люди, изучающие эту проблему, заметили, что в «битве за счастье» чаще сражаются в одиночку. Все больше людей предпочитает искать его в деятельности, осуществляемой либо самостоятельно, либо в группе, где не требуется взаимодействие друг с другом. Так каждый может сконцентрироваться на собственных эмоциях.

Духовные и религиозные практики постепенно перестают быть общей деятельностью и становятся личным делом. Медитация, приложения об осознанности и занятия йогой заменяют церковные и коллективные богослужения. Стремительно развивается индустрия самоподдержки. Она говорит, что поиск счастья должен быть индивидуальным, сфокусированным на себе занятием. Американцы тратят больше одного миллиарда долларов в год на книги, которые должны помочь разобраться в себе. Забота о ментальном здоровье теперь в моде.

Но в то время как все больше внимания уделяется поиску счастья внутри себя, американцы в целом тратят все меньше времени на общение с другими людьми. Почти половина блюд в Америке съедается в одиночку. Миллениалы проводят меньше времени, «тусуясь» со своими друзьями, чем любое другое поколение, заменяя общение в реальном мире общением по сети.

И речь не только о молодежи. Бюро трудовой статистики сообщает, что по результатам опроса об использовании времени, среднестатистический американец теперь тратит меньше четырех минут в день на «организацию или участие в общественных мероприятиях» (в эту категорию входят все типы вечеринок и прочих событий, требующих предварительной подготовки). Что дает 24 часа в год — этого едва хватит на обед в честь Дня Благодарения и вечеринку по случаю дня рождения ребенка.

В том же исследовании выделяется другая, более широкая категория — «общение и социализация». В нее входят не только приятные вещи — провести время со второй половинкой, встретиться-поговорить с другом за бутылочкой вина — но и любые разновидности социализации и общения между двумя взрослыми, если оно представляет их основную деятельность в конкретный момент времени, а не является неотъемлемой частью какого-то другого процесса (например, работы). В целом — включая ежедневные порции ворчания, споров и нытья  — среднестатистический американец проводит около получаса за социальным взаимодействием. А теперь сравните это со временем, которое ежедневно уходит на просмотр телевизора (3 часа) или на уход за собой (1 час для женщин и всего 44 минуты для мужчин).

Рефлексия, самоанализ и определенная степень одиночества являются важными компонентами жизни психически здорового человека. Однако, похоже, что в какой-то момент мы нарушили оптимальный баланс, ведь несмотря на наше убеждение, что «счастье приходит изнутри», некоторые исследования утверждают совершенно противоположное.

Научные работы, посвященные проблематике счастья, полны парадоксов и противоречий: они зачастую отражают в большей мере задачи и ценности самих ученых, а не реалии человеческих эмоций. Однако если и есть общий компонент в исследованиях природы и причин человеческого счастья, то он звучит так: наше счастье зависит от других людей.

Одно за другим исследования демонстрируют, что развитые социальные связи — самый эффективный и самый надежный из всех существующих показателей счастливой жизни. Иногда их даже называют «необходимым условием счастья», подразумевая, что люди не могут быть по-настоящему счастливы в одиночку. Эта закономерность применима к людям любой расы, возраста, пола, дохода и социального класса, и поэтому она превосходит любой другой фактор.

Кроме того, исследование гласит, что, если мы хотим быть счастливыми, нам следует постараться проводить меньше времени в одиночестве. Несмотря на абстрактные заявления о тяге к уединению, когда респондентам приводили в пример конкретную ситуацию, они постоянно отмечали, что в окружении других людей чувствуют себя счастливее, чем в одиночестве. Удивительно, но подобный эффект наблюдался не только среди людей, считающих себя экстравертами, но и среди интровертов.

Более того, пренебрежение социальными связями опасно для здоровья. Согласно исследованиям, отсутствие социальных контактов увеличивает риск преждевременной смерти наравне с курением. Утверждается, что недостаток общения в два раза опаснее для здоровья, чем лишний вес. Самое важное, что мы можем сделать для собственного благополучия — это не «обретать себя» и не «погружаться в глубины нашего разума», а посвящать максимально возможное количество времени и сил укреплению отношений с окружающими нас людьми.

Итак, в следующий раз, когда перед вами встанет выбор между медитацией и дружескими посиделками в баре, где вы сможете поныть им о занятиях йогой, подумайте хорошенько и выберите бар. Вне зависимости от того, что об этом думает ваше «счастливое» приложение.

Рут Виппман — автор книги «Тревожная Америка. Как погоня за счастьем превращает нас в нацию нервных развалин».

Оригинал: The New York Times.

Автор: Рут Виппман.

Переводили: Алёна Мосягина, Андрей Зубов, Влада Ольшанская.

Редактировали: Слава Солнцева, Сергей Разумов.