Сегодня наша творческая жизнь имеет доступ к предлингвистическому родовому разуму: богатым образам, эмоциям и ассоциациям.

Воображение — неотъемлемая часть нашего внутреннего мира. Можно даже назвать его «второй вселенной» внутри наших голов. Мы выдумываем животных, которых не существует, и события, которые никогда не происходили; прогоняем в голове истории с альтернативными концовками; представляем себе социальные и моральные утопии; наслаждаемся воображаемым искусством и размышляем одновременно о том, кем могли бы быть, и о том, кем можем стать. Аниматоры вроде Хаяо Миядзаки, Уолта Диснея и сотрудников студии Pixar — виртуозные выдумщики, но они всего лишь создают публичную версию того, что ежедневно происходит у нас в головах. Если бы вы могли увидеть удивительные фантазии обычного пятилетнего ребенка, то «Звездные войны» и «Гарри Поттер» показались бы сдержанными и скучными. Так почему же нам так мало известно о воображении из работ философов, психологов и ученых?

Помимо некоторых загадочных отрывков у Аристотеля и Канта, в философии почти ничего не написано о воображении, а то, что есть, кажется полностью оторванным от «творческого воображения», как его многие называют.

Аристотель описал воображение как способность человека (и большинства животных) производить, хранить и воссоздавать образы, используемые в умственной деятельности. Даже сон подпитывается плодами нашего воображения. Иммануил Кант объяснял воображение как синтезатор чувств и понимания. Хотя между учениями Аристотеля и Канта существует много различий, Кант соглашался, что воображение — это бессознательная синтезирующая способность, которая объединяет чувственные восприятия и связывает их в последовательные представления с универсальными концептуальными аспектами. Воображение — это умственная способность, которая посредничает между частными чувствами (например, «светящиеся синие цвета») и общим концептуальным пониманием (скажем, заявление «голубые „Американские окна“ Марка Шагала прекрасны»). Воображение, по мнению Канта и Аристотеля, — это своего рода познание или, точнее, необходимый «процесс группирования», предваряющий познание. Этот бессознательный процесс подготавливает почву для знания, однако непосредственно знанием он считаться не может, поскольку не является в достаточной степени абстрактным или лингвистическим.

Этот довольно механистический подход к воображению отражен в более поздних вычислительных и модульных теориях ума, согласно которым человеческое мышление комплектуется врожденными процессорами. Американский философ Денис Даттон, например, утверждал в книге «Художественный инстинкт» (The Art Instinct), что пейзажные картины популярны, потому что нам инстинктивно нравятся отдаленные, подходящие для разведки позиции. Такое поведение было присуще нашим предкам, которые оценивали горизонт на предмет угроз и ресурсов. Эта точка зрения — доминирующая в современной эволюционной психологии — кажется очень далекой от творческого воображения художника или даже инженера.

Весьма сухой взгляд философов и когнитивных теоретиков на воображение не удивляет, но и наши повседневные представления о нем не намного лучше. Как и греки, мы по-прежнему представляем наше творчество как музу, которая опускается к нам — своеобразная одержимость или чудесное безумие, которое переполняло Винсента Ван Гога и Джона Леннона, но лишь тонкой струйкой течет в нас. После смерти великого техасского импровизатора Стиви Рэя Вона Эрик Клэптон отдал ему дань уважения, назвав того открытым руслом, через которое просто льется музыка.

Мы так сильно романтизировали творчество, что в головах у нас оно осталось как тайна, покрытая мраком. Мы больше не верим в музу, но это «таинственное» представление все еще не получилось заменить ничем лучшим. Австрийский художник Эрнст Фукс так рассказывал о мистической потере себя, которая сопровождает создание произведения искусства: «В трансе моя рука создает неясное… Нередко я впадаю в транс, когда рисую: мое сознание затмевается, уступая ощущению полета… я делаю то, о чем почти ничего не знаю, будучи в сознании». Этот таинственный взгляд на воображение расплывчат и неясен, но по крайней мере он включает в себя хоть что-то о децентрализованном психологическом состоянии творчества. Психологи, такие как Михай Чиксентмихайи, отмечали этот аспект, описывая (и советуя) состояние, подобное парению, но эта идея оказалась не более чем светской переформулировкой суждения о таинственном происхожении воображения.

Эволюционное мышление предлагает выход из этой путаницы. В соответствии с другими эволюционными теориями человеческого разума, у воображения есть история. Мы должны думать о воображении, как археолог — о месте раскопок, богатом наложенными друг на друга слоями. Они образуются медленно в течение огромных промежутков времени — прерывистый, но сбалансированный процесс, который основывается на том, что мы унаследовали от животных. Чтобы понять это, нам нужно докопаться до осадочного слоя разума. В книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871) Чарльз Дарвин пишет: «Воображение — одна из самых высоких прерогатив человека. Благодаря способности к воображению он объединяет прежние образы и идеи, независимо от воли, и таким образом создает блестящие и оригинальные результаты… Мечтание дает нам лучшее представление об этой силе; как говорит поэт Жан Поль Рихтер: „Фантазия — невольное искусство поэзии“».

В истории развития нашего вида Ричард Клейн, Морис Блох и другие выдающиеся палеоантропологи помещают возникновение воображения на довольно позднюю отметку, спустя тысячи лет после появления современного человека. Частично эта теория отражает мнение о том, что художественные способности — это своего рода эволюционный чизкейк, сладкий десерт, который появился как побочный продукт более серьезных когнитивных приспособлений, таких как язык и логика. Что еще более важно, оно основано на относительно позднем появлении пещерного искусства в период верхнего палеолита (около 38 000 лет назад). Среди археологов принято считать, что воображение развивается поздно, после языка, и наскальная живопись является признаком работы ума, мышления и творчества, как у современного человека.

Вопреки этой теории, я предполагаю, что в правильном понимании воображение — это одна из самых ранних способностей, которую обретает человек, а не эволюционное новшество. В самом деле, язык серьезно повлиял на наше мышление и способы коммуникации. Но «образное мышление» и даже «телесное мышление», должно быть, зародилось в нас на сотни тысяч лет раньше. Мы считываем, храним в себе и извлекаем эмоционально окрашенные образы мира — все это часть нашего наследия как млекопитающих. Все это мы делаем с помощью условных ассоциаций, а не вербального выражения.

Например, львы в саванне обучаются и могут прогнозировать будущее, потому что с опытом у них вырабатываются стойкие ассоциации между чувствами и восприятием. Вероятно, животные используют образы (визуальные, слуховые и обонятельные воспоминания), чтобы ориентироваться на незнакомых территориях и в условиях новых задач. Для древнего человека между стимулом и реакцией образовался своего рода когнитивный провал — разрыв, позволивший человеку давать разные реакции на раздражитель, вместо однообразного, но молниеносного ответа. Для воображения этот разрыв стал решающим: именно он создал внутреннее пространство в нашем сознании. Следующим шагом стало то, что мозг древнего человека начал генерировать собственную информацию, а не просто фиксировать и обрабатывать уже существующую: у нас появилось свое представление о вещах, которых никогда не было, но которые могли бы быть. Следуя этой точке зрения, воображение развилось, по крайней мере, в эпоху плейстоцена, и медленно начало проявляться у наших родственников из вида Homo erectus.

В современной философии представление, как правило, понимается с точки зрения языка. Представление — это внутренняя психическая данность, которая обретает смысл при взаимодействии с внешним миром или в контексте другого значимого опыта (т. е. других представлений, схем и правил). Мое представление собаки — это образ настоящего млекопитающего, существующего в рамках нашего мира, из плоти и крови. Традиционные семантические теории (от эмпиризма и позитивизма до семиологии) предполагали, что основным элементом смысла все же является слово — будь то «собака», «dog», «chien» или «gou». Однако философы, такие как Марк Джонсон из Орегонского университета, бросили вызов этой устоявшейся модели, показав, что существуют глубокие воплощенные метафорические структуры внутри самого языка, и смысл появляется в теле, а не в голове.

Смысл не основывается на словах, а вытекает из действий, связанных с восприятием или образами. Даже когда наш мозг обрабатывает, казалось бы, нейтральные лексические термины, мы находим для них более глубокую систему моделирования образов. Когда мы слышим, например, слово «танец», наш нейронный двигатель и тактильные системы тоже вовлекаются в работу, потому что мы понимаем язык, «имитируя в сознании то, что бы нам хотелось испытать из описываемого языком», как утверждает ученый-когнитивист Бенджамин Берген в своей книге «Громче слов» (2012). Когда мы слышим «танец», двигательные отделы мозга уже начинают «пританцовывать».

Это исследование серьезным образом повлияло на наше понимание сознания, но для всеобъемлющего понимания воображения нам также необходимо исследовать эволюционный период до появления языка (некий слой долингвистического сознания, к которому, на мой взгляд, все мы до сих пор имеем доступ). Как младенцы, еще не научившиеся говорить, или даже низшие приматы, взрослые люди, например, представляют себе собаку эмоционально, ассоциативно. Если ассоциация окажется милой, то человек приветливо отнесется к собаке, если негативной — он будет стремиться избежать контакта с ней. Представление собаки в восприятии или в памяти будет нагружено чувствами и возможными вариантами действия по отношению к ней. Напротив, более позднее слово «собака» находится на другом, смягченном и скорее абстрактном уровне представления, нейтрализованном эмоциональным и моторным содержанием образа.

В таком случае, воображение — это слой сознания, находящийся над чистым бихевиористским стимулом-и-реакцией, но ниже языковой метафоры и смысла предложения. Наше современное воображение возникло в эту раннюю эпоху образного смысла или образной семантики. Этот исторический момент (вероятно, произошедший в течение раннего плейстоцена, примерно 2 млн лет назад) воспроизводится в процессе нашей сегодняшней творческой деятельности. С помощью этой силы наше сознание может работать «оффлайн», не вступая в непосредственный контакт с потоком восприятия, и способно запустить симуляцию гипотетических виртуальных реальностей.

Наша не распланированная, «воображаемая» жизнь сегодня косвенно имеет доступ к генетическому человеческому сознанию. Целое растущее исследовательское движение — биосемантика — ставит своей целью понимание этой связи, стремится осмыслить бытие человека как взаимодействие социальных приматов, а не только на основе изучения человеческого языка. Как и все высшие приматы, мы, помимо языкового общения, почти наверняка общаемся с помощью чего-то вроде неявного языка тела. Психологи, специализирующиеся на приматах, такие как Луи Барретт, в своем труде «За пределами мозга» (2011), начинают отслеживать сети взаимодействия, которые по ходу развития создают для приматов свой язык телодвижений, служащий в конечном счете для установления подчинения, доминирования, спаривания, союза, обмена едой и так далее. Но и мы тоже используем этото язык тела, причем гораздо больше, чем замечаем за собой. В качестве забавного примера целиком построенного на эмоциях детского общения посмотрите вот это видео о двух малышах-близнецах и о том, как они «говорят».

Наши братья-приматы благодаря развитому мозжечку обладают впечатляющими способностями по определению последовательности моторных действий. У них есть что-то вроде грамматики задач для выполнения сложной цепочки действий, такой как, например, превращение несъедобных растений в пригодные для употребления в пищу. К примеру, гориллы съедают крапиву только после того, как аккуратно ее сорвут и свернут листья особым образом, чтобы не пораниться жгучими волосками. Этот уровень решения проблемы требует более продуманных действий, а также накопления положительного и отрицательного опыта. Такой вид моторной последовательности может быть первой ступенью навыков импровизации и воображения. Возможно, образы и последовательность поведения менялись из-за грамматики задач еще задолго до появления языка. Лишь много позднее мы стали думать посредством лингвистических знаков. Хотя все более и более абстрактные символы (такие как слова) и увеличивали разрыв между представлением, воспроизведением и непосредственным опытом, они создавали и несли в себе смысл благодаря воздействию на древние системы (например, на эмоции) у рассказчиков и слушателей.

Люди с хорошим воображением, будь то музыканты, танцоры, спортсмены или инженеры, напрямую обращаются к смысловому содержанию в его доязыковой форме. Иногда это называют «системой актуального сознания». Она представляет собой вентральный проводящий путь в мозге, который обеспечивает нас эмоциональными и полуинстиктивными решениями внешних проблем. И музыканту-импровизатору, и человеку, разрешающему проблемы с помощью интуиции, нужно подключиться к этой древней вопросно-ответной системе языка жестов и мимики, чтобы хорошо ориентироваться в обществе. Мы совершаем движение и смотрим на реакцию, затем делаем еще одно и наблюдаем. Этот жест мы отклоняем, а тот принимаем. Интуитивные действия в этом случае — не просто аналогия доязыкового общения, а его сущность.

В частности, вопрос и ответ — одна из старейших техник импровизации, так же как и синхронизация музыки и телодвижений, например, в танце. Они представляют собой древние методы укрепления связей внутри сообществ. Эти методы заключены в представлениях, которые показывают и пробуждают эмоции. На простом уровне люди подстраивают свои движения в танце под других, чтобы попадать в такт. На более сложном уровне мы вспоминаем танец позднее и экспериментируем, переделывая его под себя. Такие методы имитации позволяют исследовать множество вариантов действий в рамках социальных и технических правил. В конце концов подобное ограниченное обществом исследование превращается в эксперимент, который все чаще и чаще протекает автономно, перерастая в форму мышления образами, звуками и жестами.

Эмоциональная составляющая такого рода симуляции в реальности очевидна. Ведь нашим родственникам из животного мира для возбуждения требуются химические раздражители и прямое восприятие сексуально привлекательного тела, а людям достаточно помечтать об этом, и инструмент уже готов к действию. Сперва наши предки имитировали других в реальном времени, точно копируя танцы и процесс создания орудий труда. Затем эта имитация стала доступна в автономном режиме (без примера перед глазами), когда достаточно развились память и исполнительные функции.

Вычислительная теория сознания, которая приравнивает мозг к двоичному великолепию поисковика Google, соотносится лишь с языковым мышлением, которое появилось не так давно, но не с более ранней формой образного сознания. Образное мышление опирается на информативные детали, а также на эмоциональные и двигательные ассоциации. Люди зашифровывают образы и жесты и управляют ими, тем самым создавая базу для последующего обозначения чего-либо. Эрик Кандел в книге «Век самопознания» (The Age of Insight), опубликованной в 2012 году, высказывается об этом так:

Возможно, в процессе человеческой эволюции способность выражать себя посредством искусства (на языке образов) предшествовала способности выражать себя посредством устной речи. Как следствие, процессы в мозге, важные для искусства, когда-то были универсальными, но затем на смену им пришла универсальная возможность использовать язык.

Я уверен, что языки образов и телодвижений до сих пор живы внутри нас. Когда наше непоследовательное сознание успокаивается (во время импровизации и другой творческой деятельности), мы можем говорить на них.

Редкий случай, упомянутый в медицинской литературе, показывает, что образное мышление обладает собственной силой независимо от языка. В 1998 году психолог из Кембриджского университета Николас Хамфри описал поразительный случай. Он указывал на удивительные сходства между наскальными рисунками из пещеры Шове и рисунками аутистки Нади, жившей в 20 веке. Случай Нади увеличивает вероятность того, что рисование, которое изобрел далеко не современный человек, могло предшествовать появлению языка.

Надя родилась в 1967 году в английском Ноттингеме. Девочка страдала от серьезного нарушения развития. В возрасте шести лет она все еще не могла говорить, имела сложности с передвижением и общением. Но даже при этих существенных нарушениях Надя могла рисовать рисунки с большой точностью и выразительностью уже в три года. Хамфри поместил детские рисунки Нади рядом с наскальными рисунками из пещеры Шове и заметил поразительное сходство в том, как они передавали животных, например, лошадей и слонов.

Контуры этих существ были удивительно похожи, так же как и их положение. Кроме этого наблюдалось сходство в повторении образов и накладывании их друг на друга. Эти параллели — не загадка и не свидетельство внутреннего представления, а, скорее, показатель того, что человеческое сознание изначально способно точно имитировать. Графическая имитация, как и текстовое описание, — вид знания.

Нельзя полностью доверять единичным данным, но случай Нади должен по крайней мере вызвать вопросы по поводу убеждения, что в позднем палеолите мозг человека был уже современным. Если Наде удавалось так хорошо рисовать при отсутствии лингвистических навыков, тогда существует вероятность, что и 40 тысяч лет назад Homo sapiens были грамотны с точки зрения живописи, но не языка. Более глубокое толкование заключается в том, что Надя умела хорошо рисовать только из-за отсутствия языка и концептов, которые ее не отвлекали. Без них Надя была более восприимчивой, что помогло ей рисовать с большей точностью и выразительностью.

Надя отлично извлекала смысл и без механизма предположений. Наши недалекие предки тоже могли обладать впечатляющим по производительности мозгом, но не заточенным под язык. Возможно, он всегда работал в режиме «воображение». Образное мышление могло развиваться по собственной ветви эволюции параллельно с языком или могло развиться раньше путем естественного отбора, когда выживали те, кто изготавливал орудия труда и украшал стены живописью.

Воображение — вне зависимости от того, графическое или лингвистическое — особенно полезно для эмоционального общения, и, возможно, оно развилось потому, что эмоциональная информация управляет нашими действиями и формирует адаптивное поведение. Мы должны помнить, что воображение само по себе зарождалось как адаптация к враждебному миру среди социальных приматов, поэтому неудивительно, что хороший рассказчик, художник или певец может манипулировать нашей второй, внутренней Вселенной, обращаясь в нашем сознании к образам и событиям, которые несут сильный эмоциональный заряд. Фантазия, которая действительно волнует нас — будь то высокая или низкая культура — обычно тесно переплетается с нашими древними страхами и надеждами. Ассоциативная деятельность актуализированного сознания, расположенного в основном в лимбической системе, служит резервуаром для творческих людей с богатым воображением. Деятели искусства, такие как Эдгар Аллан По, Сальвадор Дали, Эдвард Мунк и Х. Р. Гигер, могут осознанно путешествовать в свои примитивные отделы мозга (неосознанное путешествие — это сумасшествие), а затем воплощать эти бессознательные образы в своих картинах или историях.

Воображение хорошо подходит для ассоциаций с образами, но оно также чрезвычайно полезно в смешанных ассоциациях. Мышление и взаимодействие с образами требует доступа к внутренним представлениям, но художник комбинирует эти образы в неестественные и неожиданные комбинации. Наши очень древние когнитивные способности к свободным ассоциациям переплетаются с более сложными аспектами познания, такими как исполнительная функция и способность смешивать или изменять систематические категории, создавая гибриды образов. Когда мы включаем воображение, то смешиваем картины и предложения, воспоминания и события в реальном времени, звуки, истории и чувства. Это мультимедийный процессор, который проскакивает сквозь коннотации, а не последовательно осмысливается логически. Большая часть этого процесса бессознательна — именно поэтому так сильно укоренилось сравнение с музой — но за этой фазой следует фаза повторного входа, где вольные ассоциации или поток сознания возвращаются под контроль сознания и интегрируются в более осмысленные продукты деятельности мыслителей и художников.

Все загадочное сосредоточилось на этой лишенной влияния эго потоковой фазе воображения, в то время как механика сосредоточена на комбинаторных результатах, созданных в сокрытом мраком аппарате нашего воображения. Каждая из двух моделей отражает один из аспектов воображения, но рассматривая эволюцию разума, мы видим, что эти две модели объединены в деятельность нашего непосредственного сознания.

На ранней фазе процесса эволюции, предположительно, в плиоценовой эпохе (приблизительно 2–5 млн лет назад — прим. Newочём), у нас было что-то вроде рефлективного воображения. В тот период гоминины могли быть ближе к свободным ассоциациям нашего современного воображения. Наши предки, очевидно, могли распознать льва в саванне, но случайные образы львов в памяти также могли непредсказуемо развиваться в повседневной деятельности. Затем, в эпоху плейстоцена, возникло полусознательное воображение, подобное тому, что мы можем испытать в процессе непосредственного акта мышления (до сих пор обнаруживающиеся в творческой импровизации). Мы, например, можем представить, как ритуализированные акты поведения, управляемые шаманами, могли способствовать возникновению образов воображаемых существ (некоторые из которых имели в основе образ льва) через укоренившиеся действия и жесты.

И наконец (в период от верхнего палеолита до голоцена) возникает сознательное воображение, которое собирает ассоциативные продукты из первых двух фаз и подводит их под исполнительный контроль хладнокровной когнитивной деятельности (медленное, логичное обдумывание). Например, «львиный человек» наскальных рисунков в Холенштайн-Штадель в Германии и «зубров» в пещере Габиллу во Франции могут быть древними примерами сознательного комбинирования животных и человеческих фигур в изобразительном искусстве. Гибридизированные или композиционные образы существ представляют собой некоторые из наших ранних культурных проявлений — от наскальной живописи до месопотамской, египетской и ведической мифологий. Подобные нарушения зоологической категории кажутся ранними (и постоянными) маневрами в логике воображения.

Между модульным мышлением и таинственными полетами фантазии лежит скромное царство эволюции. Прежде чем приобрести современное зрение, вам понадобится более простой оптический предшественник, а перед этим вам понадобится светочувствительная ткань. Можно сказать, что эволюция масштабируется начиная с самых базовых элементов. Аналогичным образом, эволюция создала несовершенную способность к воображению еще до того, как язык и культура усложнили ее. Базовая система (в которой преобладают эмоциональные и чувственные ассоциации) все еще существует и лежит в основе нашей психологии. Вы можете углядеть ее проблеск во сне — или же взять в руки музыкальный инструмент, кисть и бумагу — и увидеть мир глазами предков.

Последняя книга Стивена Т. Асмы «Эволюция воображения» (2017), опубликована издательством University of Chicago Press.

Оригинал: Aeon.

Автор: Стивен Т. Асма.

Переводили: Алена Мосягина, Маргарита Коковихина, Варвара Васильева, Денис Руль.

Редактировали: Анна Небольсина, Роман Вшивцев, Илья Силаев.

Однажды Бенджамин Натансон понял, что все свои новости о стране и мире он получает из либеральных пабликов, и решил что-то с этим делать. Совместно с журналом «Нож» мы публикуем его путь к избавлению от этой привычки.

Меня зовут Бен, и я политически ангажирован. Можете даже называть меня зависимым от таких новостей.

Я «подсел» несколько лет назад: поглощаю отобранную лично мной, исключительно либеральную ленту в фейсбуке и высказываю свое однобокое мнение в любой дискуссии.

Это пристрастие мешает мне понять, насколько сложны большинство важнейших политических вопросов: нередко я заблуждаюсь, думая, что с помощью дипломатии можно решить все международные конфликты или что основная причина наших финансовых трудностей — миллиардеры, скрывающие свои яхты, чтобы не платить налоги.

Все чаще я считаю личными врагами и предателями США всех, кто со мной не согласен.

Мне кажется, они сеют страх и ненависть, чтобы заставить общество ставить интересы американских корпораций выше, чем интересы рабочего класса, мешая таким образом социальному прогрессу.

Я знаю, что не одинок в своей зависимости. Согласно данным исследовательского центра Pew, сейчас политически ангажированные люди видят своих оппонентов в более негативном свете, чем когда-либо. Главным образом они обвиняют оппонентов в том, что их политические цели и методы наносят ущерб стране. И чем больше вовлеченность в политический процесс, тем сильнее неприязнь.

Когда избирателей Трампа попросили сравнить толпы с инаугураций Обамы и Трампа, мы с соратниками-прогрессивистами смеялись над тем, как легко сторонники Трампа закрывают глаза на факты.

Из-за моей фанатичности я очень мелочен: я чувствую прилив дофамина, когда вижу, что мой друг запостил в фейсбуке фотографию Трампа с крошечными руками.

Я прекрасно себя чувствую со своими политическими взглядами, но, может, мне не стоит сразу отвергать другие точки зрения, не оставляя места для более тонких политических дискуссий? Что, если бескомпромиссность и зацикленность подрывают веру большинства американцев в нашу законодательную власть? Что, если из-за этого они опустят руки, и это приведет к чему-нибудь немыслимому? Что, если я откажусь от слепой веры в свои взгляды, смогу ли без своих проверенных источников разбираться в политике? Даже если смогу, получится ли у меня говорить об этом, не боясь негативной реакции от людей с похожей зависимостью?

Я не уверен.

Однако сенаторы-республиканцы Коллинз, Меркауски и Маккейн недавно проголосовали против отмены закона о медицинском страховании Obamacare, отмену которого поддержали все остальные сторонники партии. Этот случай — яркий пример того, как рассудительность в политических вопросах побеждает ангажированное мышление.

В итоге я присоединился к программе пяти шагов, которая должна помочь отказаться от мощного галлюциногена, который затуманил мое восприятие реальности. Пока самые преданные фанаты ангажированных суждений требуют реформ, в том числе перераспределения избирательных округов и финансирования избирательных кампаний, я надеюсь, что эти небольшие простые шаги в настоящем сделают меня более мудрым сторонником демократии в будущем.

Шаг 1. Разрушьте свой информационный пузырь

Мы сужаем наше понимание мира, принимая только некоторые точки зрения, тщательно отбирая источники информации, читая новостные посты, предлагаемые алгоритмами социальных медиа на основе наших предпочтений и кликов.

Чем больше я кликаю на заголовки вроде «Новое невероятное распоряжение Трампа», тем больше вероятность, что я снова увижу что-то подобное. С меня хватит, меня больше не будут преследовать похожие статьи, написанные специально, чтобы потешить мое самолюбие.

Полностью лопнуть информационный пузырь вряд ли получится, но я могу ввести несколько качественных консервативных источников в мою информационную диету. Сейчас, просматривая свою новостную ленту, я чувствую себя менее комфортно — именно это мне и нужно.

Шаг 2. Одобряйте ярких политиков вне зависимости от их партийной принадлежности

Внимание к политическим деятелям не должно ограничиваться Демократической партией. Некоторые выборные политики не согласны с мнением своей партии и принимают взвешенные политические решения.

Из-за нашей предвзятости большинство подобных случаев мы упускаем из виду.

И чем меньше мы знаем о них, тем более фанатичным становится общество, что негативно сказывается на нашей демократии.

Например, несколько убежденных либералов и демократов из американского Сената недавно объединили силы для работы над сохранением дикой природы, о чем я вряд ли узнал бы из своей обычной новостной ленты. Нам нужно принимать во внимание взаимодействие между партиями, чтобы расширить понимание политической ситуации и разрушить нашу зависимость от ангажированных новостей.

Идея для демократов: выберите себе «проводника»-республиканца (или наоборот). Им может быть человек, который демонстрирует лидерские качества, не соглашаясь с мнением лидера своей партии или работая с оппонентами над проблемами, которые важны фанатичным людям. Наблюдайте за работой своего проводника — так вы начнете смотреть на политический процесс с другой стороны.

Моим «проводником» является сенатор Линдси Грэм. Да, я категорически не согласен с его позицией по множеству вопросов, но его резкое противостояние Трампу во время предварительного голосования и критика в адрес Администрации выдают в нем лидера — а ведь именно этого так не хватает в Вашингтоне.

Шаг 3. Развивайте интерес к деталям

Как у истинного фанатика, у меня есть мнение по любому вопросу. За несколько лет у меня выработалась привычка бездумно отстаивать мнение партии в спорах на горячие темы с республиканцами. Что бы ни обсуждалось, мне есть что возразить.

Ученые-когнитивисты Филип Фернбах и Стивен Сломэн в своей статье в New York Times утверждают, что невежество присуще всем нам. В своих убеждениях мы во многом опираемся на общественно доступные знания, которые могут быть далеко не достоверны, особенно если мы окружены «пузырем» ангажированности.

В качестве примера ученые вспоминают протест демократов против политики президента Трампа по смягчению регулирования выбросов отходов горнодобывающей промышленности в воду.

Мы уверенно выступали против действий Трампа, однако не были осведомлены ни о реальном вреде таких выбросов для воды, ни о последствиях регулирования для горнодобывающей отрасли.

Незнание деталей — именно в этом и заключается тщетность многих политических дебатов. Мы, сторонники определенных идей, спешим пренебречь нюансами и сформировать свое мнение, вне зависимости от своей компетентности. Мы верим, что наши единомышленники провели всесторонний анализ, но они не преследуют цель изучить вопрос или предоставить нам голые факты и аргументы обеих сторон. Они хотят «накачать» нас темами для обсуждения, поводами для очередного спора, тем самым загнав в порочный круг, разрушающий любопытство и поощряющий убежденность.

Следовательно, для ведения плодотворных дискуссий со сторонниками противоположных мнений на данном шаге программы мне, как фанатику, требуется осуществить немыслимое: признаться в своем невежестве.

Шаг 4. Следите за местными новостями

В то время как федеральное правительство пребывает в тупике, городские власти по всей стране работают сообща и решают наиболее насущные задачи. Пока не могут сдвинуться с мертвой точки инфраструктурные проекты, предложенные как Трампом, так и демократами в Сенате, местные политики успешно направляют инвестиции на важные инфраструктурные проекты в Сент-Луисе, Атланте и Лос-Анджелесе.

Даже если говорить о более примитивных вещах, городские власти — независимо от партийной принадлежности или злободневных тем — осознают необходимость ежедневно собирать мусор или убирать улицы.

Для решения этих задач они с разной долей успеха работают совместно с представителями других партий, других штатов и федеральными властями.

Чтобы повысить осведомленность о таких действиях, я регулярно читаю раздел городских новостей местной газеты, подписался на пресс-релизы муниципального совета и анонсы мероприятий для членов районных советов, а также раз в неделю просматриваю план законодательной работы. Эти меры «лопают» мой информационный пузырь и открывают глаза на новые, зачастую упущенные возможности конструктивно взаимодействовать и оказывать влияние.

Шаг 5. Служите интересам общества

Наша слепая приверженность идеям зачастую усугубляется тем, что мы изолированы от людей разного социального происхождения, жизненного опыта и с другими ценностями.

К счастью, общественные и национальные службы предоставляют нам невероятную возможность преодолеть эту пропасть и начать более конструктивный и не лишенный эмпатии политический диалог. По этой причине Центр двухпартийной политики называет широкие возможности государственной службы решающими в вопросе укрепления демократии, а генерал Стэнли Маккристал и руководящий совет Проекта Франклина работают над обеспечением всеобщего доступа к государственной службе.

В идеале следует выбирать общественную работу в непривычной среде. Для кого-то таким занятием может стать организация питания не в своей церкви, а кто-то присоединится к «Амери-Корпус» (волонтерская программа в США. — прим. Newочём).

В конце концов, именно я несу ответственность за изменения и разрушение замкнутого круга зависимости.

В отличие от других зависимостей моя семья и друзья могут не понять, что я зависим. Как-никак, они и сами страдают от нее.

Речь не идет о необходимости изменения основополагающих убеждений или ценностей. Я продолжу борьбу за расширение экономических возможностей для всех слоев населения, обеспечение всеобщего права на здравоохранение, а также защиту окружающей среды вопреки интересам бизнеса.

Но предпринимая эти шаги, чтобы избавиться от своей фанатичной зависимости, я вношу вклад в более осмысленный, справедливый и внимательный к деталям политический диалог — единственную надежду на выход из тупика и достижение единственно важной цели: сделать нашу невероятную страну еще более великой.

Оригинал: Quartz.

Автор: Бенджамин Натансон.

Переводили: Анна Василенко, Вероника Чупрова.

Редактировали: Кирилл Казаков, Роман Вшивцев, «Нож».

В 1974 году шестеро невиновных людей по непонятным причинам признались в двух убийствах, с которыми их ничего не связывало. Все стали жертвами необычного психологического синдрома.

В истории Исландии есть знаменитое нераскрытое уголовное дело, о котором знает каждый житель страны. Речь идет об исчезновении и возможном убийстве двух мужчин: Гудмундура Эйнарссона в январе 1974 года и Гейрфиннура Эйнарссона в ноябре того же года.

Первый из них, Гудмундур, возвращался домой из ночного клуба и, будучи пьяным, решил по морозу пройти десятикилометровый путь пешком. То, как он спотыкался и пытался поймать попутку, видели несколько водителей. Неизвестно, когда молодой человек пропал из виду, но домой он так и не вернулся. Тело обнаружено не было. Исландские власти искали его в течение нескольких недель, однако исчезновение людей в Исландии — случай не редкий. Спустя месяц дело списали со счетов как нераскрытое.

Наверняка о Гудмундуре забыли бы, если бы в ноябре не пропал Гейрфиннур. Как-то вечером ему позвонили, и он поехал в портовое кафе. Больше его никто не видел. Полиция начала поиски обоих мужчин, задумавшись о возможной связи этих убийств. У мужчин было одинаковое отчество (отчества являются своеобразной заменой фамилий в культуре Исландии — прим. Newочём), и этот факт указывает на замкнутость исландского общества. В то время население страны составляло всего 200 000 человек. Уровень преступности был очень низким: убийства практически не совершались. Но несмотря на это полицейские были уверены, что имеют дело с двойным убийством. Из-за давления прессы им необходимо было дать ответы.

Этот загадочный случай лег в основу сюжета нового документального фильма «Из ниоткуда» (Out of Thin Air) — в США его недавно транслировал Netflix, а в этом месяце покажет BBC Four. Это первый полнометражный фильм о пропаже двух человек в Исландии, в котором отражены многие подробности случившегося. Как и во всех хороших криминальных триллерах, вышедших за последнее время («Аманда Нокс», «Создавая убийцу», подкаст «Serial»), в центре повествования — судебная ошибка. Исландское дело отличает то, что люди, которых отправили в тюрьму за убийства, признались в совершении преступления несмотря на свою невиновность.

Все шестеро обвиняемых в той или иной степени страдали от синдрома недоверия памяти — психического расстройства, при котором индивидуум настолько не доверяет своей памяти, что его сознание начинает создавать новые воспоминания. Это заболевание является разновидностью «амнезии источника», характеризующейся подменой или полным исчезновением воспоминаний об источнике полученной информации.

В конце концов полиция прекратила расследование пропажи мужчин. Однако спустя два года, при допросе двадцатилетней Эрлы Болладоттир по обвинению в мошенничестве (дело не связано с исчезновением) ей показали фотографию Гудмундура и спросили, знакома ли она с этим человеком. Девушка ответила следователям, что пересекалась с ним на вечеринке и припоминает сон, который видела в ночь пропажи мужчины. В нем ее парень Сэвар Цесельский, мелкий преступник, принимающий ЛСД, находился в другой комнате, а рядом лежало что-то, похожее на тело. Сэвара и четырех его близких друзей незамедлительно привели в полицейский участок и тщательно допросили вместе с Эрлой. Их рассказы менялись, подробности не сходились, но друг за другом они признались в совершении преступлений, после чего их привлекли к уголовной ответственности. Сэвар получил пожизненное, Эрла — три года, остальные — по 12 лет.

Гисли Гудьонсон, известный во всем мире судмедэксперт, — один из ведущих исследователей синдрома недоверия памяти (memory distrust syndrome). Он заинтересовался этим явлением в 1970-е годы во время работы в Отделе криминальных расследований, как раз когда протекало дело «Исландской шестерки». С тех пор он посвятил свою карьеру объяснению ложных воспоминаний в залах суда, а также написанию работ по причинам появления этих воспоминаний и их последствиям.

«Синдром недоверия памяти — это серьезные сомнения в верности собственных воспоминаний, — объясняет эксперт. — Особенно часто это случается во время длинных допросов, когда человек признает участие в преступлении, с которым его ничего не связывает. Зачастую подозреваемым не удается вспомнить, что они в то время делали — из-за того, что это было давно и они не ведут дневник, или из-за того, что от алкоголя и наркотиков память ослабела».

С 1980-х, когда возрос исследовательский интерес к синдрому недоверия памяти, Гисли участвовал в более чем 500 делах. К примеру, он выступал свидетелем по делу «Четверки Гилдфорда» — резонансном случае с ложным обвинением четырех человек, подозреваемых во взрывах, которые осуществила Ирландская республиканская армия. Гисли обнаружил, что синдром недоверия памяти возникает у тех людей, которые уже по каким-то причинам уязвимы или на них прежде поступали жалобы в полицию. Эти люди могли отбывать заключение в одиночной камере, переживать утраты или иметь психические расстройства. Также они могут обладать низкой самооценкой и готовностью признаться, что сделали то, чего не следовало. Кроме того обычно мысль о виновности им внушает полиция.

Гисли считает, что нельзя путать это понятие с добровольным признанием, когда человек приходит в полицию и признается в преступлении, так как ищет внимания и скандальной известности или вступается за друга. Это скорее глубокое внутреннее убеждение в совершении преступления в помутнении рассудка.

Гисли пригласили выступить в суде по делу «Исландской шестерки», когда его снова открыли в 2011 году после того, как дочь одного из заключенных передала репортеру дневники отца, написанные им в тюрьме. В них прослеживался синдром недоверия памяти и вскрылось нарушение закона со стороны полиции, когда те давали подозреваемым препараты. Для Гисли возвращение к делу, которое он знал очень хорошо, оказалось волнительным.

Он вспоминает: «Я присутствовал там 40 лет назад, и это стало моим преимуществом. Я помнил атмосферу, царящую в пересыльной тюрьме, помнил то, насколько неудобными были те крохотные камеры, где стояла лишь кровать, а чтобы пойти в туалет, нужно было нажимать на звонок». В документальном фильме Гисли объясняет, что признания «Исландской шестерки» были ненадежными, так как каждого допрашивали на протяжении сотен часов — дольше, чем в любых других делах, над которыми он работал. «В Великобритании если вам не предъявили обвинение в течение трех дней, вы свободны. В Исландии это длится бесконечно: куда себя деть?»

Энди Глинн — продюсер «Из ниоткуда», а также обученный клинический психолог. Он был очарован историей об «Исландской шестерке», ее, как он говорит, благоговейным фактором. «Жизни этих шестерых человек были полностью перевернуты, — говорит Глинн, — они понятия не имели, когда выберутся, им не давали видеться с близкими, у них не было юридической поддержки, потому что в то время в Исландии полицейские и суды управлялись теми же людьми. Мало того, их всех накачивали наркотиками — бензодиазепинами и нейролептиками — по всей вероятности, чтобы успокоить их или помочь справиться с бессоницей. Условия были ужасными; все эти обстоятельства привели к тому, что люди не знали, что реально, а что нет». Другая причина, по которой история заинтересовала Глинна, состояла в том, что, хотя и во многих отношениях ситуация была необычной, это могло произойти с кем угодно.

Глинн объясняет: «В 1990-х одним из самых больших исследований в области памяти, не относящихся к судебно-медицинской экспертизе, был эксперимент психологов Элизабет Лофтус и Джима Коана «Потерян в торговом центре», где они попросили группу взрослых вспомнить детские воспоминания и подключили их семью, чтобы помочь добавить факты, которые были в этих воспоминаниях: их любимые праздники, одежда, которую они носили. Лофтус села со всеми участниками, дала им пять воспоминаний, и в числе настоящих было одно выдуманное: «Помните как вас потеряли в магазине?» Никто из них никогда не терялся, но с помощью подсказок они не только согласились с этим утверждением, но и начали заполнять пробелы: как долго их мама искала их, как здорово было, когда их снова нашли. 25% среди опрошенных вспомнили то, чего никогда не происходило. Так что это обычное дело. И ужасное утверждение».

Гисли работал над множеством резонансных дел, в ходе которых синдром недоверия памяти влиял на обычных людей, например, на солдата, чей друг упал со скалы, когда они шли домой из бара. Его подозревали в том, что, будучи пьяным, он подтолкнул друга. Солдат не прошел тест на полиграфе и признался в убийстве, а затем отказался от своей исповеди, когда вернулась истинная память. Гисли также работал над несколькими делами в камере смертников в Америке, которые помогли предотвратить казни.

«Как эксперт, я тесно сотрудничаю с полицией, защитой и прокуратурой, чтобы посмотреть на уязвимость людей во время их допроса, чтобы попытаться помочь суду, — объясняет он. — Мы с коллегами на протяжении многих лет стараемся показать, что если вы действительно невиновны, то вы удивлены своему аресту, не готовы к этому, и просто хотите выбраться из ситуации. Даже нормальные люди при определенных обстоятельствах могут дать ложное признание в убийстве и верить в то, что они его совершили».

Однако страны и правовые системы не согласны с тем, что их системы подвержены ложным признаниям, говорит Гисли. «Когда я свидетельствовал в США, нам с коллегами заявили, что ложных признаний в Америке не бывает. Затем я отправляюсь в другие страны и слышу то же самое: «У нас в Италии такого нет». Существует сопротивление, люди безоговорочно верят тому, что невиновный не признается в таком преступлении, как убийство, потому что последствия суровы. Но это не так».

Особенно, добавляет он, под руководством правительств всего мира, которые одобряют пытки и репрессии. «Исторически сложилось, что признание приводит к обвинительному приговору. Сегодня — теоретически — такого происходить не должно, но происходит».

Дела «Исландской шестерки» и «Четверки Гилдфорда» оказали влияние на исследования в этой области, и по словам Гисли, начиная с 90-х годов полиция и судьи стали лучше осознавать необходимость соблюдать осторожность при проведении допросов для более успешного слушания дела в суде. «Британская полиция стала применять более строгую технику допроса: так называемую „модель мирного процесса“, основанную на непредвзятом и прозрачном поиске истины вместо предположения о виновности», — утверждает он. Исследования Гисли легли в основу данных принципов. «Вместо наводящих вопросов следует задавать конкретные. Продолжительность допроса не должна превышать шесть часов, и все допросы должны быть записаны от начала до конца».

Гисли с гордостью отмечает, что Англия настолько опережает другие страны в методике проведения допроса, что Норвегия, Новая Зеландия и Австралия сейчас применяют адаптации «модели мирного процесса».

И все же эксперт призывает к тому, чтобы процесс не стоял на месте. Его беспокоит, что несмотря на лидерство Англии в данном вопросе, урезание финансирования полиции может негативно отразиться на тренингах проведения допросов для сотрудников полиции. «Судам необходимы детали совершенных действий. И я беспокоюсь, что сокращение финансирования приведет к ухудшению взаимопонимания между подозреваемым и полицейскими, которые для ускорения процесса будут пользоваться тактикой „Отвечай, ты это сделал?“».

По мнению Гисли, в других странах, таких как США, следует пересмотреть практику. «С 1989 было зафиксировано около 350 случаев пересмотра приговора и последующего оправдания по результатам теста ДНК, что указывало на ненадежность признаний… но их тактика неизменна».

Гисли полагает, что если бы правила «модели мирного процесса» применялись в Исландии, удалось бы избежать неправомерного лишения свободы. «Суд были в сговоре с полицией и закрывал глаза на нарушения норм и правил. Они исходили из убеждения о том, что задержанные были виновны, а отсутствие тел вгоняло их в панику».

Именно поэтому последствия для осужденных были невероятно суровы. В фильме «Из ниоткуда» Эрла делится своим осознанием ненадежности памяти, а также рассказывает о том, в какой хаос приходит твое самосознание, когда память не отражает реальный опыт.

После освобождения Сэвар начал заниматься доказательством своей невиновности, однако умер, так и не очистив своего имени. По словам Гисли, другой осужденный был вынужден жить, терзаясь вопросом, почему он признался в преступлении, которого не совершал.

«Только представьте это. 40 лет тревоги».

Оригинал: The Vice.
Автор: Амелия Абрахам.

Переводили: Анна Василенко, Влада Ольшанская, Алена Мосягина, Варвара Васильева.
Редактировал: Роман Вшивцев.

Большинство людей к размышлениям о выборе автомобиля относятся серьезнее, чем к выбору спутника жизни.

Когда я спрашиваю у пар, которые приходят ко мне на консультации, что привлекло их друг в друге, из сотен ответов самые распространенные — физическая привлекательность и некоторые показатели непринужденности, вроде «мы беседовали часами», «было комфортно с ним» или «она была милой». И хотя все это замечательно и дает понять, на что они обращали внимание в первую очередь, ясно что очень немногие из этих людей уделяли больше внимания сильным и слабым сторонам партнера, а не своим, и тому, насколько они подходят друг другу.

Многие заключают «пожизненный договор», который затем подкрепляют появлением детей; это происходит без какого-либо тщательного обдумывания до того момента, когда пара уже на грани развода и приходит на консультацию. К этому моменту они обычно обвиняют друг друга в наличии отрицательных качеств, о которых на самом деле они знали с самого начала, но отказывались это признавать. (Кстати, терапия намного эффективнее, когда проблемы только начинаются, а не когда вы почти потеряли надежду.)

Но зачастую эти негативные качества являются разновидностями тех самых черт, которые они изначально любили друг в друге. Один из самых распространенных видов пар — выразительный, активный человек и тихий партнер, который выглядит более спокойно. Активному партнеру нравится сдержанность и уравновешенность тихого, которому нравится эмоциональность своего энергичного избранника. Однако с течением времени «активный» может начать обижаться на безучастие и равнодушие «тихого», а тот в свою очередь ощущает себя оскорбленным критикой и обвинениями «активного». Это всего лишь один пример из миллионов возможных.

Не то чтобы легкость и удобство с новым человеком всегда плохи, но они также могут указывать на что-либо, о чем многие люди не рассуждают, а это является видом бессознательной памяти, связанной с моделями поведения в глубоком детстве.

Зачастую только уже некоторое время пробыв в отношениях, мы осознаем, что у избранника и у наших родителей есть некоторые похожие черты — и зачастую их бывает сложно терпеть. Их сложно выносить как раз потому, что именно эти черты были проблемными в наших отношениях с родителями! В период ухаживаний или самом начале новых отношений нас может притягивать то, что какие-то черты знакомы, и мы не можем полностью оценить и предвидеть негативные моменты.

Говорят, что люди ищут что-то похожее, но еще говорят, что противоположности притягиваются. Я думаю, что оба утверждения верны, но обычно в разных плоскостях. Людей часто тянет к тем, у кого похожие интересы, но также есть черты характера, дополняющие их самих. Я имею в виду что-то вроде описанного мной выше, например, когда один человек более выразителен, а другой более спокоен; один более общителен, а другой домосед; и так далее.

Я считаю, что значение общих интересов преувеличено. Их нехватку обычно начинают во всем обвинять тогда, когда отношения начинают трещать по швам, но это редко является основной проблемой. И все же неплохо иметь что-то общее — имеется в виду, чтобы было достаточно вещей, которыми можно наслаждаться вместе.

Более значимыми областями для рассмотрения являются личность и ценности, и когда дело доходит до особенностей характера, ключевым вопросом становится способность вашего партнера справляться со стрессом.

Во время медового месяца или когда все вокруг относительно беззаботно, у вас не будет реальной возможности оценить этот момент, разве что только первые звоночки. Но у каждого есть механизм преодоления, к которому он обращается при стрессе, и этот механизм может оказаться несимпатичен. Обвинения, обиды, игнорирование, отрицание, попытки все исправить или указания, что делать, обжорство или голодание — вот только несколько примеров. (Конечно, существуют более приятные механизмы преодоления, которые я описываю в других своих статьях, но о них вам не нужно беспокоиться!)

Вам следует узнать, какими механизмами пользуется ваш потенциальный партнер, и понять, насколько терпеливо вы к ним относитесь. Также полезно знать свои собственные методы, и то, как ваш партнер к ним относится! Лучший способ выяснить такие вещи — понаблюдать за собой и за партнером в состоянии стресса и посмотреть, каковы ваши типовые особенности характера. Вот почему важно после самого начала отношений получить побольше опыта совместной жизни, до того как принять на себя долгосрочные обязательства. Именно для того, чтобы увидеть друг друга в более реалистичном свете.

Как очень мудро отмечает Дэн Уайл (известный американский психотерапевт с 40-летним опытом в области консультации семейных пар — прим. Newочём), в вашем партнере, кого бы вы ни выбрали, всегда будет присутствовать набор моментов, по которым вы не сходите с ума. Никто не идеален (хотя они и могут так выглядеть в период первоначального влечения, или со стороны). Фокус в том, чтобы выяснить, с чем вы способны мириться лучше. Мне будет сложно описать здесь все категории и подкатегории, но я расскажу о некоторых из тех, которые встречаются наиболее часто среди пар, которые обращаются ко мне. В остальном же — подумайте для себя, с какими проблемами вам было бы легче или тяжелее жить в отношениях.

Один из потенциально быстрых методов для получения предварительной картины механизмов преодоления — спросить партнера о стрессовых ситуациях в детстве — в особенности до 12–13 лет — и о том, как он их преодолевал. Например, если ссоры родителей были стрессом, пытался ли он вмешаться или старался незаметно скрыться и всего избежать. «Интервент», вероятнее всего, будет агрессивен в состоянии стресса, в то время как избегающий скорее всего будет пассивен или замкнут в себе.

Механизмы преодоления, развившиеся в раннем возрасте, имеют тенденцию сохраняться в течение всей жизни, если только люди не применяют существенные усилия для работы над собой, чтобы изменить это, но даже в таком случае это становится скорее вопросом сдерживания, а не искоренения.

Некоторые ответят, что у них на самом деле не было никакого стресса. Порой это и правда так. Но иногда это может быть признаком отрицания своего механизма преодоления, потому что у этих людей на самом деле были какие-то стрессы, от которых они отгораживают свое сознание, чтобы избежать чувств, которые могут на них навалиться. К тому же некоторые стрессы — вроде безразличия или просто низкого уровня эмоциональной экспрессии в целом — могут быть едва уловимы и неразличимы сами по себе.

Итак, важно помнить о изменчивости личности, но еще одним чрезвычайно важным объектом внимания при выборе партнера являются ценности. Я писал более подробно о ценностях во многих своих статьях (например Cut to the Chase — «Сразу к делу»), но прояснение своих ценностей по основным вопросам определенно оправдает себя. Удостоверьтесь, что вы сходитесь в большинстве из них, и что существующие различия не совсем противоположны. Основными темами являются те, которые постоянно упоминаются в прессе, и те, по поводу которых люди постоянно спорят, например, деньги, секс, работа по дому и расширенная семья (например, свояки!). В каждой из этих категорий человек склоняется к одной из сторон, и лучше всего, если вы и ваш спутник жизни будете по одну сторону.

Например, с деньгами это обычно «тратить» или «копить». Некоторые экономны и хотят сохранить на потом, другие не желают думать о завтрашнем дне и живут моментом. Что касается воспитания детей, самый распространенный конфликт — свобода против дисциплины. В сексе выступают две плоскости: интенсивность желания (что по сути дела означает частоту) и новизна против рутинности (или спонтанность против запланированности).

Существуют несколько организующих принципов, которые объединяют все категории, и они еще больше сливаются в факторы черт характера. Я только что упомянул один из них: новизна/стабильность. Одни больше настроены на новый опыт: поиск новых источников возбуждения, приключения и так далее. Другие ставят главной ценностью безопасность и осторожность, что отражается в желаниях таких вещей как заведенный порядок, планирование, организация и безопасность. Эта плоскость описывает другое распространенное сопряжение личностей, которое в целом может соответствовать той комбинации энергичного и спокойного, о которой я говорил в начале, или может принять другие формы. Эти формы могут варьировать согласно контексту, но люди в целом имеют обыкновение склоняться в одну или другую сторону. То есть человек, чей характер больше ориентирован на безопасность, в большинстве случаев будет более бережливым в сфере денег, будет предпочитать предсказуемый секс и, возможно, более организованное домашнее хозяйство.

Со всеми этими противопоставлениями ценностей не забывайте, что ни одна из двух крайностей не является плохой или хорошей — обе полезны, и это в первую очередь вопрос баланса и согласия между партнерами.

Еще один основной принцип — единение/самостоятельность. Некоторые люди страстно желают близости (эмоциональной и/или физической) и хотят быть друг с другом много времени, в то время как другим необходимо больше времени для себя, они ценят возможность принимать независимые решения. Опять же, люди склонны находить себе пару, которая не уравновешивает их в этом спектре, но чем дальше вы друг от друга, тем больше вам придется работать, чтобы справиться с этими противоположностями.

Возможно одной из самых значимых плоскостей является феномен, который Джон Готтман (профессор психологии в Вашингтонском университете, всемирно известный психолог, завое­вавший признание работами о стабильности в браке и вероят­ности разводов — прим. Newочём) называет мета-эмоцией, или то, что вы ощущаете по поводу эмоций. Основная разница состоит в том, считаете ли вы, что на эмоции стоит обращать внимание и обсуждать их, или нет. Если один партнер — приверженец лагеря обсуждающих эмоции, а другой — нет, то положение дел ухудшается. Не забывайте, что те люди, которые не ценят эмоции, с меньшей долей вероятности поддержат идею совместных консультаций, если дела примут крутой оборот.

Многое можно узнать, исследуя и наблюдая за культурами ваших семей, так как именно оттуда происходит большинство этих ценностей. Люди обычно принимают ценности своей родной семьи (семьи, где вы выросли), или восстают против них, и иногда личные ценности — это смесь принятых и отвергнутых. А еще некоторые из ценностей высокого уровня, относящихся к чертам характера, как например стабильность/новизна, могут быть смешением приобретенных ценностей (воспитание) и темперамента (природа). Генетика и атмосфера внутри родной семьи — все это оказывает определенное влияние, и влиять они могут в разной мере. Например, генетический СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности — прим. Newочём) + авантюрные родители = безрассудно рискованный, а в ином случае генетическая робость + авантюрные родители = слегка рискованные.

В целом, самые подходящие для отношений партнеры будут происходить из здоровых семей, где у людей могут быть разногласия, но они относятся друг к другу уважительно и доброжелательно; помимо этого, есть открытая и ясная привязанность друг к другу и не существует значительных зависимостей или злоупотреблений (в особенности это касается родителей). В случае, если этих вещей не хватает, отношениям может понадобиться больше работы или терапии. Кстати, взволнованность и влечение — сильные вещи, но они редко являются самыми значимыми критериями для второй половинки и зачастую только втягивают в неприятности. Они начинаются потому, что отвлекают вас от по-настоящему важных вещей.

Если вы уже выбрали отношения, в которых у вас больше различий по некоторым из этих плоскостей, а положение затруднено, у вас есть два пути. Вы можете расти как личность, развивать способности в принятии своего партнера и работать над сведением противоположностей, или отказаться от всего и найти другие отношения, которые будут более подходящими. Терапия может помочь с любым из вариантов.

Путь, который никуда не ведет — винить во всем своего партнера и ждать, что он поменяется.

Автор: Роберт Солли — лицензированный клинический психолог, ведущий частную практику в центре Noe Valley, Сан-Франциско.
Оригинал: The Mission.

Перевел: Юрий Гаевский.
Редактировал: Роман Вшивцев.

16 ноября 1974 года несколько сотен астрономов, чиновников и других высокопоставленных лиц собрались в тропических лесах на северо-западе Пуэрто-Рико, в четырех часах езды от Сан-Хуана. Поводом послужило переименование обсерватории Аресибо, в которой располагался самый большой на тот момент радиотелескоп. Гигантское сооружение, представляющее собой огромную тарелку из бетона и алюминия шириной с высоту Эйфелевой башни, было установлено внутри карстовой воронки в горных джунглях. Радиотелескоп усовершенствовали таким образом, чтобы он смог пережить непредсказуемый сезон ураганов и давал в десять раз более точные показания.

В честь открытия астрономы, работавшие в этой обсерватории, решили превратить самый чувствительный из созданных человеком приборов для принятия сигналов из космоса в переговорное устройство, если описывать в двух словах. После произнесения речей собравшиеся сидели в тишине на краю телескопа, пока система звукоусиления в течение почти трех минут сотрясала душный полуденный воздух, посылая двухтоновые сигналы. Присутствующие не могли расшифровать их, но сам факт прослушивания двух нот, вибрирующих в воздухе, вызвал у многих слезы.

Эти 168 секунд шума, ныне известные как послание Аресибо, — детище астронома Фрэнка Дрейка, который в то время был директором организации, наблюдавшей за обсерваторией. Этот радиосигнал стал первым посланием, которое человечество намеренно отправило в другую солнечную систему. Инженеры перевели его в звук ради того, чтобы собравшиеся могли воспринимать его во время передачи. Но сам посредник — беззвучный, невидимый радиоимпульс, путешествующий со скоростью света.

Для большинства наблюдателей это событие казалось многообещающим и даже символичным: послание в бутылке, выкинутое в море открытого космоса. Но через несколько дней Королевский астроном Англии Мартин Райл резко осудил выходку Дрейка. Райл писал, что оповещение космоса о нашем существовании грозит обернуться катастрофой. Аргументируя свою позицию тем, что «любые существа там [могут быть] злобными или голодными», Райл требовал от Международного астрономического союза отозвать послание Дрейка и полностью запретить дальнейшие контакты. Кипя от злости, он писал, что возиться с установлением межпланетных контактов было безответственно, учитывая, что такие поступки, несмотря на благие намерения, могут привести к уничтожению жизни на Земле.

Сегодня, когда прошло больше 40 лет, все еще неизвестно, справедливы ли опасения Райла, так как послание Аресибо пока в миллиардах световых лет от адресата — скопления из приблизительно 300 000 звезд, именуемого M13. Если этим летом окажетесь в Северном полушарии и ночь будет ясной, найдите в небе созвездие Геркулеса, в котором 21 звезда складывается в фигуру мужчины с вытянутыми руками, будто бы стоящего на колене. Представьте шумный полет к этим звездам длиной в 400 триллионов километров. И хотя вы окажетесь далеко за пределами Солнечной системы, к М13 приблизитесь лишь незначительно. Но если бы вы могли настроить любительское радио на частоту 2380 МГц, возможно, вы услышали бы летящее послание: длинную серию ритмических импульсов (всего их 1679, если быть точным). Структура послания четкая и цикличная, благодаря чему можно сразу распознать его как результат деятельности разумной жизни.

Удивительно, но послание Аресибо находится в крайне малочисленной компании «коллег», которые служат для потенциального контакта с внеземными формами жизни. Пожалуй, наиболее известный из них — установленная на «Вояджере-1» золотая аудиовизуальная пластинка с приветствиями на разных языках и другими доказательствами существования человеческой цивилизации. Несколько лет назад она отправилась в свободное плавание за пределы Солнечной системы и сейчас путешествует с относительно небольшой скоростью в 56 000 км/ч. Для сравнения: к концу третьей минуты с момента отправления послания Аресибо его импульсы успели достигнуть орбиты Марса. Потребовалось меньше суток, чтобы все сообщение покинуло Солнечную систему.

Верно, что некоторые сигналы, порожденные деятельностью человека, прошли даже бóльшую дистанцию, чем Аресибо. Надо сказать спасибо случайной утечке радио- и телепередач. Вокруг этого построен сюжет романа Карла Сагана «Контакт», где инопланетяне узнали о существовании людей благодаря ранним телевизионным трансляциям Олимпийских игр в Берлине, включая речь Гитлера на церемонии открытия. Нечеткие кадры с легкоатлетом Джесси Оуэном, а затем с марионеткой Хауди Дуди из детской передачи и слушаниями сенатора Джозефа Маккарти проделали более далекий путь, чем импульсы Аресибо. Однако в течение 40 лет с момента отправки Дрейком сигналов Аресибо намеренно в космос было послано лишь около десятка сообщений, в большинстве своем авантюрные, вроде песни The Beatles «Across the Universe» в честь сорокалетия ее записи. (Остается только надеяться, что инопланетяне, если они существуют, получат ее раньше записи с Гитлером).

В эпоху радиотелескопов ученые тратили гораздо больше усилий на то, чтобы обнаружить сигналы от инопланетян, а не посылать их самим, объявляя о нашем существовании. Сам Дрейк более известен благодаря тому, что около 60 лет назад положил начало проекту SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence) — организации по поиску внеземных цивилизаций. Тогда он использовал телескоп в Западной Вирджинии для обнаружения радиосигналов, исходящих от двух звезд. Сегодня в ведении Института SETI, некоммерческой организации, находится сеть телескопов и компьютеров, которые ищут признаки разумной жизни в открытом космосе. Новый проект, подобный SETI, называется «Breakthrough Listen», и его бюджет составляет 100 миллионов долларов, которые вложил российский миллиардер Юрий Мильнер. Проект обещает значительно увеличить шансы на обнаружение признаков разумной жизни. Человечество сейчас имеет больше почтовых ящиков для межзвездной связи, чем когда-либо, и мы с нетерпением ждем, когда придет письмо. Но до недавнего времени не особо торопились отправлять что-то сами.

Возможно, эта молчаливая фаза подойдет к концу, если растущая группа ученых из разных областей науки и любителей, исследующих космос, найдет, как применить свою любознательность. Недавно была сформирована группа METI (Messaging to Extra-Terrestrial Intelligence — послания внеземным цивилизациям), которую возглавил ученый Дуглас Вакоч, ранее участвовавший в проекте SETI. В планы METI входит начать отправлять послания в 2018 году. Амбициозный проект Мильнера «Breakthrough Listen» также пообещал поддержать параллельный проект «Breakthrough Message», включая открытый конкурс на лучшее послание, направленное к звездам. Однако не все поддерживают распространение этих программ. Среди последователей Мартина Райла можно назвать таких светил, как Илон Маск и Стивен Хокинг. Они предупреждают, что подход к вопросу о внеземной жизни как к дружественным отношениям неверен. Они считают, что высокоразвитая инопланетная цивилизация может ответить на наше приветствие той же любезностью, что и Кортес в отношении ацтеков. Так что молчание — вариант более разумный.

Если верить в то, что эти послания помогут установить контакт с инопланетянами, то решение отправить их можно считать одним из самых важных, принятых человечеством. Будем ли мы галактическими интровертами, столпившимися за дверью и пытающимися услышать признаки внеземной жизни? Или мы будем экстравертами и первыми начнем разговор? И если так, то что нам стоит сказать?

На территории переведенного в резерв величественного Форта Мейсон, который находится на севере Сан-Франциско, расположился «Интервал» — бар и пространство для проведения мероприятий. Им управляет организация Long Now Foundation, основанная Стюартом Брандом, Брайаном Ино и другими. Их цель — воспитать стремление мыслить в перспективе. Наиболее известны они благодаря намерению построить часы, которые будут идти 10 тысяч лет. В организации Long Now отмечают, что пространство в Сан-Франциско создано для того, чтобы отвлечь людей от настоящего, которое перетягивает на себя все внимание. Эта идея прослеживается во всем: от прототипов часов, рассчитанных на 10 тысяч лет, до меню, в которое входят «вымершие» коктейли.

«Интервал» казался отличным фоном для первой встречи с Дугласом Вакочем отчасти из-за того, что Long Now консультирует METI по вопросам посланий, и отчасти из-за того, что сама идея отправки межзвездных сообщений — отличный пример принятия решений, которые будут иметь долгоиграющие последствия. Сообщение, посланное в космос, может не привести к значительному результату в ближайшие тысячу, а то и сотню тысяч лет. Сложно представить другое решение, стоящее перед человечеством, которое было бы растянуто на большой промежуток времени.

Как только мы с Вакочем сели за столик, я спросил его, как он пришел к нынешней работе. «В детстве мне нравилась наука, но я не мог решить, что именно я хочу изучать», — поделился он. Однажды Вакоч узнал о зарождающейся области, известной как экзобиология, или астробиология. Она занимается исследованием возможных форм жизни на других планетах. Эта область по характеру своему теоретическая: в конце концов, у ученых нет образцов для работы. Чтобы представить другие жизненные формы во Вселенной, экзобиологам приходится разбираться в астрофизике звезд и планет; в химических реакциях в предполагаемых организмах, которые могли поглощать и сохранять энергию; в климатологии, которая объясняет метеорологические условия на планетах, где возможно зарождение жизни; в биологических формах, которые могли бы развиваться в различных средах. Благодаря экзобиологии Вакоч понял, что ему не надо ограничивать себя одной научной дисциплиной: «Когда думаешь о жизни вне Земли, приходится быть дилетантом во всем».

Уже в старших классах Вакоч задумался над тем, как общаться с организмом, который развивался на другой планете. Этот занимательный вопрос входил в сферу деятельности достаточно неопределенной на тот момент области экзобиологии — экзосемиотики. К 1970-м годам, когда Вакоч учился в старших классах, радиоастрономия развилась настолько, что стало возможным превратить экзосемиотику из раздутого мыслительного эксперимента в нечто более практическое. Для научной ярмарки в школе Вакоч сделал проект по межзвездным языкам и продолжил работать в этой области и дальше, даже когда изучал сравнительное религиоведение в колледже Карлтон в Миннесоте. «То, что меня поразило в самом начале и осталось в моих мыслях до сих пор, — трудность создать сообщение, которое будет понятно», — вспоминает Вакоч. Чтобы подстраховаться, он отучился по специальности клиническая психология, так как думал, что это поможет ему лучше понять незнакомое существо из другой точки Вселенной. Если бы страсть к экзосемиотике не привела его никуда в карьерном плане, он всегда мог бы избрать более традиционную профессию психолога.

Когда Вакоч учился на последних курсах колледжа, проект SETI из программы NASA, финансируемой государством, начал превращаться в независимую некоммерческую организацию, которая отчасти спонсировалась техническим сектором. Вакоч переехал в Калифорнию и в 1999 году присоединился к SETI. На протяжении следующих лет Вакоч и другие ученые, задействованные в программе, все громче высказывались по поводу того, что нужно не только искать радиосигналы, но и отправлять их. Они утверждали, что «пассивный» подход весьма важен, но «активный» подход SETI (направлять мощные радиосигналы к ближайшим галактикам) увеличит вероятность установления контакта. Правление SETI не приняло сторону Вакоча, так как боялось, что поддержка активного подхода поставит под угрозу финансирование. В итоге Вакоч решил основать свою международную организацию, METI, куда пришли работать люди из разных сфер науки. Среди них бывший ведущий историк NASA Стивен Дж. Дик, историк науки из Франции Флоренс Ролен Серсо, индийский эколог Абхик Гупта и канадский антрополог Джером Х. Баркау.

Новый интерес к посланиям объясняется по большей части тем, что в последнее время было открыто много планет. Сейчас известно, что Вселенная богата на планеты, которые расположены в зоне, именуемой экзобиологами «зоной Златовласки». Это пространство, где не слишком жарко и не слишком холодно, а температура поверхности подходит для сохранения воды в жидком состоянии. В 1950-е годы, когда Дрейк начинал работать, ученые не наблюдали ни за одной планетой за пределами Солнечной системы. Сегодня у нас есть целый список планет в зоне Златовласки, находящихся в недалеких от нас скоплениях звезд. «Сейчас мы знаем, что практически вокруг каждой звезды вращаются планеты, — отмечает Вакоч. — Каждая пятая из них потенциально пригодна для зарождения жизни. Так что полезной площади для возможного заселения много».

Когда Фрэнк Дрейк и Карл Саган в 1960-е годы задумались над созданием сообщения, это было все равно что послание в бутылке. Сегодня, хоть мы и не знаем точного адреса планет с живыми организмами, нам удалось определить многообещающие индексы. Недавнее открытие планет TRAPPIST-1, три из которых потенциально обитаемы, вызвало бурю эмоций, отчасти потому, что они находятся относительно близко — всего в 40 световых годах от Земли. Если у послания Аресибо получится найти разумную цивилизацию в М13, то ответ придет как минимум через 50 000 лет. Но ответ на послание, отправленное в TRAPPIST-1, мог бы прийти до конца века.

Фрэнку Дрейку сейчас 87, они с женой живут в доме около секвойного леса, в конце узкой извилистой дороги на холмах возле Санта-Крус. Стволы деревьев возле его дома в обхвате больше стола для бильярда. Когда я выходил из машины, мне вспомнилась Long Now Foundation: этот человек живет среди деревьев, которым больше тысячелетия, и отправляет сообщения, которые могут быть прочитаны через 50 000 лет.

Дрейк вышел на пенсию больше десяти лет назад, но когда я спрашиваю его о послании Аресибо, его лицо сияет от приятных воспоминаний. «В то время я был директором обсерватории, мы только что завершили строительство одного очень большого проекта в Аресибо, и мне сказали: „Не могли бы вы организовать мероприятие по этому поводу?“, — рассказывает он. — По случаю церемонии нам нужно было устроить что-нибудь запоминающееся. Что бы мы могли сделать? Мы можем отправить послание!».

Но как отправить сообщение потенциально существующей форме жизни, о которых мы не знаем ничего, кроме того, что она развивается где-то в Млечном пути? Сначала нужно объяснить, каким образом сообщение можно будет прочитать. В экзосемиотике это объяснение называется праймером. На Земле праймер не нужен: вы указываете на корову и называете слово «корова». Диск, который НАСА отправило с помощью Пионера и Вояджера, имел преимущество: это физический объект, на который можно поместить визуальную информацию, что, по крайней мере, позволит связать между собой слова и изображения тех объектов, которые эти слова обозначают. Другими словами, вы помещаете на диск изображение коровы, рядом указываете слово «корова», и, если так сделать достаточное количество раз, слово станет визуальным образом. Но физические объекты не могут двигаться настолько быстро, чтобы потенциальный получатель успел получить наше сообщение. Если вы хотите, чтобы ваше сообщение покинуло пределы Млечного пути, вам нужны электромагнитные волны.

Но каким образом можно указать на что-то с помощью радиоволн? Даже если мы найдем способ связать слово «корова» и ее изображение с помощью электромагнитных сигналов, в мире инопланетян скорее всего нет коров, следовательно, эта связь между объектом и словом наверняка будет для них утеряна. Таким образом, нам нужно подробнее изучить, что общего между нами и нашими гипотетическими друзьями в звездной системе TRAPPIST-1. Если их цивилизация достаточно технологически развита, чтобы распознать четко структурированный радиоволновой сигнал, наверняка у них есть множество научных и технологических достижений, похожих на наши. Если они услышат наши сообщения, значит, они способны к анализу структурированных колебаний в электромагнитном спектре, следовательно, они смогут воспринять электромагнитный спектр как нечто осмысленное и понятное.

Значит, задача заключается в том, чтобы правильно начать разговор. Дрейк выяснил, что у инопланетян могут быть общие представления об одноразрядных числах: один, три, десять и так далее. Следовательно, если у них есть числа, у них вполне вероятно имеется тот же математический базис, что и у нас: сложение, вычитание, умножение и деление. Более того, Дрейк предположил, что если у них есть такие концепты, как умножение и деление, то они наверняка понимают концепт простых чисел: чисел, которые делятся только на единицу и на само себя. В романе «Контакт» перехваченное сообщение от инопланетян начинается с длинного ряда простых чисел: 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23 и так далее. Многие объекты в космосе, например, пульсары, отправляют радиосигналы с определенной периодичностью: вспышки электромагнитной активности происходят с равными интервалами. Простые числа — это красноречивое свидетельство разумной жизни. «Природа не пользуется простыми числами, ими пользуются только математики», — утверждает Дрейк.

Составленное Дрейком послание Аресибо основано на четкой последовательности простых чисел. Он решил отправить ровно 1679 импульсов, потому что это число полупростое: созданное с помощью умножения двух простых чисел, в данном случае 73 и 23. Дрейк использовал этот математический прием, чтобы превратить электромагнитные импульсы в визуальную информацию. Представьте, что я отправлю вам сообщение из десяти «X» и пяти «O»: XOXOXXXXOXXOXOX. Получив это сообщение, вы увидите, что число 15 — полупростое, таким образом, его можно представить с помощью сетки 3×5, и если заменить все буквы О на пробелы, получится такой результат:

Если вы знаете английский, вы наверняка узнали в этом сообщении приветствие, слово «HI» написано здесь с помощью двоичного кода.

Дрейк использовал этот же подход, только с бóльшим полупростым числом: таким образом, он создал сетку 23×73, с помощью которой можно отправить более сложное сообщение. Из-за того, что его предполагаемые собеседники из звездного скопления М13 скорее всего не понимают человеческого языка, он наполнил сетку числами, формулами и визуальными объектами. На самом верху этой сетки расположена последовательность чисел от одного до десяти в двоичной системе счисления. Так он дал инопланетянам понять, что далее числа будут представлены с помощью этих последовательностей символов.

Представив свою систему счисления, Дрейк связал концепцию чисел с некоторыми понятиями, которые обитатели М13 скорее всего разделяют с нами. Далее он закодировал атомные числа пяти элементов: водорода, углерода, азота, кислорода и фосфора, составных частей ДНК. Другие части сообщения были более «наглядными». С помощью радиосигналов и бинарного кода Дрейк «нарисовал» пиксельное изображение тела человека. Также он включил в послание схему Солнечной системы и самого телескопа Аресибо. По сути, в сообщении сказано: это то, как мы считаем; это то, из чего мы сделаны; это то, откуда мы; это то, как мы выглядим; это те технологии, которые мы использовали, чтобы отправить вам сообщение.

Как и экзосемиотика Дрейка в 1974 году, послание Аресибо стало настоящим прорывом. В конечном счете оно стало рабочей концепцией, а не просто попыткой установить контакт с инопланетянами из любопытства, как Дрейк раньше заявлял. Прежде всего, 25 000 световых лет, которые отделяют нас от звездного скопления М13, вполне логично приводят нас к вопросу о том, когда сообщение вернется к человечеству. Выбор того, что будет нести в себе сообщение, практически полностью случаен. Проект METI намерен улучшить конструкцию телескопа Аресибо так, чтобы с его помощью можно было отправлять сообщения целенаправленно к планетам, находящимся в зоне Златовласки.

Одна из таких планет была недавно обнаружена на орбите звезды Глизе 411, красного карлика, расположенного в 8 световых годах от Земли. Одним весенним вечером, когда возле холмов Окленда наше собственное Солнце медленно садилось за мост Золотые Ворота, мы с Вакочем встретились в одной из обсерваторий the Chabot Space and Science Center, чтобы взглянуть на Глизе 411. Луна заметно ухудшала видимость, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть бледно-оранжевое мерцание этой звезды, эту одинокую размытую точку света, которая проделала по Вселенной путь в 75 триллионов километров, чтобы оказаться на моей сетчатке. Даже с помощью телескопа Окленд нет никакой возможности разглядеть планету на орбите этого красного карлика. Но в феврале этого года команда исследователей из обсерватории Кека на вершине Мауна-Кеа в Гавайи объявила, что они обнаружили на орбите Глизе суперземлю — каменистую горячую планету больше нашей собственной.

Группа METI намерена улучшить послание Аресибо не только для того, чтобы отправлять сообщения на определенные планеты, такие, как суперземля на орбите Глизе, также они решили еще раз обдумать саму суть этого сообщения. «Изначальное послание Дрейка исходит из неверного предположения, что визуальная информация универсально доступна для любой разумной формы жизни», — поясняет Вокач. Визуальные диаграммы, сформированные с помощью простых сеток или выгравированные на металлическом диске, нам кажутся безотказным способом закодировать информацию, потому что человек эволюционировал по пути необычайно развитого чувства — зрения. Однако вполне вероятно, что инопланетяне пошли другим эволюционным путем и нашли свой способ стать развитой технологической цивилизацией с помощью другого чувства — например, слуха или любого другого способа восприятия мира вокруг них, который, вероятно, совершенно не похож на наш, земной мир.

Как большинство споров в SETI/METI, дискуссия о визуальных сообщениях быстро превращается в более глубокое размышление, например, о связи между разумом и развитым зрением. Неслучайно в ходе эволюции на Земле органы зрения развивались несколько раз независимо друг от друга. Также следует принять во внимание тот факт, что свет передает информацию быстрее, чем любой другой способ передачи. Преимущество в скорости поступления информации, скорее всего, влияет и на организмы, развивающиеся на остальных планетах в зоне Златовласки, даже если их звездные системы находятся в другом конце Млечного Пути. Таким образом, вполне вероятно, что разумные создания могли бы эволюционировать с похожей на нашу систему визуального восприятия.

Восприятие времени — еще более универсальный способ восприятия информации. «Линкос: разработка языка для космической коммуникации» за авторством Ганса Фройденталя — основополагающая книга для экзосемиотики, опубликованная более полувека назад. Она основана на понимании времени как праймера. Вакоч и его коллеги писали ранние черновики сообщения на языке, разработанном Фройденталем. В случае языка линкос длительность используется как один из структурных элементов. Импульс, который длится определенное количество времени (в понимании человека, одну секунду), сопровождается серией импульсов, которые обозначают слово «один»; импульс, который длится 6 секунд, сопровождается словом «шесть». Для базовых математических операций используются комбинации импульсов разной длины. Чтобы продемонстрировать сложение, нужно отправить сначала слова «три» и «шесть», затем отправить импульс, который длится девять секунд. «Таким образом можно создать связь между понятием и словом в той ситуации, когда нет общепризнанных понятных объектов», — поясняет Вакоч.

Другие энтузиасты, которые работают над сообщениями, считают, что нам не нужно беспокоиться о содержании сообщения или потенциальных получателях. «Не стоит отправлять математические операции, значение числа Пи, простые числа или числа Фибоначчи», — утверждает главный астроном SETI Сет Шостак в своей книге, которая вышла в 2009 году. «Нет, если мы хотим посылать сообщения с Земли, я предлагаю просто отправлять данные с серверов Google, закодированные для передачи с помощью микроволн. Просто отправлять инопланетянам Интернет. Это позволит за полгода или меньше преобразовать всю информацию в микроволны с помощью инфракрасного лазера, это уменьшает время передачи информации до двух дней». Шостак считает, что большой объем информации позволит инопланетянам расшифровать ее. Таким образом, археологи изучали мертвые языки: самый сложный код — это тот, с помощью которого зашифровано слишком мало текстов.

Отправить информацию из Google было бы логичным продолжением сообщения Дрейка, который он отправил в 1974 году, даже не с точки зрения содержания, а с точки зрения расшифровки. «Главная проблема послания Аресибо в том, что оно в некотором роде краткое изложение культуры и истории человечества, однако призванное нести многогранную, энциклопедическую информацию», — поделился своим мнением Вакоч, когда мы ждали, пока в Окленд Хиллс стемнеет. «Мы изучаем и всеобъемлющую информацию, и выборочную. Вместо огромного массива информации пытаемся создать что-то изящное. В нашем исследовании, мы пытаемся понять, какие самые фундаментальные знания у нас есть». В этом исследовании есть некий вызов: учитывая все достижения нас как биологического вида, какое самое простое сообщение мы можем отправить, чтобы дать понять, что мы примечательный, достойный для межзвездного ответа вид?

Но, как правильно заметили критики METI, вместо формы послания нам следует беспокоиться о том, каков будет ответ: не исключено, что это будет луч смерти или оккупационные войска.

Еще до того, как Дуг Вакоч подал бумаги для регистрации некоммерческой организации METI в июле 2015 года, около десятка светочей мира науки и техники, включая основателя SpaceX Илона Маска, подписали манифест, направленный категорически против проекта настолько глобального масштаба, как минимум до тех пор, пока не будет проведено его тщательное и подробное обсуждение. «Целенаправленная передача сигнала другим цивилизациям из галактики Млечный Путь, — говорилось в манифесте, — повышает уровень тревожности всех людей Земли по поводу этого сообщения и последствий контакта. Должна состояться мировая научная, политическая и гуманистическая дискуссия, прежде чем какое-либо сообщение будет отправлено».

Одним из подписавших манифест был Дэвид Брин, астроном и автор научно-фантастической литературы, который участвовал в серии оживленных, но коллегиальных дебатов с Вакочем по вопросу присутствия здравого смысла в осуществлении его проекта. «Я просто не думаю, что кто-то должен ставить наших детей перед свершившимся фактом, основанным на беспечных допущениях и непроверенных и не подвергнутых критическому обзору заявлениях, — сказал он мне во время звонка по скайпу из своего домашнего офиса в Южной Калифорнии. — Если вы собираетесь сделать что-нибудь, что вероятно изменит некоторые фундаментальные наблюдаемые параметры нашей Солнечной системы, может, лучше выступить с заявлением о нашем влиянии на окружающую среду?»

Движение анти-METI основывается на непрезентабельной статистической вероятности: если мы когда-нибудь установим контакт с другой разумной формой жизни, наши новые друзья практически по определению будут более прогрессивны, чем мы. Лучший способ это понять — рассмотреть на процентной базе, сколь юна наша высокотехнологичная цивилизация. Мы посылали структурированные радиосигналы с Земли только в течение последних 100 лет. Если Вселенной 14 миллиардов лет, тогда оказывается, что нужно было целых 13 999 999 900 лет, чтобы радиокоммуникация была освоена на нашей планете. Шансы на то, что наше сообщение достигнет общества, которое возилось с радио меньше или даже столько же времени, ошеломляюще велики. Представьте другую планету, которая идет вперед нашего расписания на одну десятую процента: если они более прогрессивны, чем мы, значит, они использовали радио (и преемственные технологии) 14 миллионов лет. Конечно, в зависимости от того, в какой именно точке вселенной они живут, их сигналы могут дойти до нас через миллионы лет. Но даже если вы учтете это отставание в передаче, если мы получим сигнал из другой Галактики, мы явно вступим в дискуссию с более продвинутой цивилизацией.

Подобная асимметричность убедила многих настроенных на будущее мыслителей, что METI — это плохая идея. История колонизации на Земле прочно засела в умах критиков METI. Стивен Хокинг, например, сделал свой прогноз в документальном сериале 2010 года: «Если пришельцы прилетят к нам в гости, результат будет примерно таким же, как от высадки Колумба в Америке, обернувшейся бедой для коренных жителей». Дэвид Брин вторит Хокингу: «Каждый случай контакта более технологически развитой культуры с менее технологически развитой заканчивался плачевно».

Сторонники METI отвечают критикам двумя контраргументами. В первом утверждается о том, что лошадь уже покинула стойло: учитывая, что годами наши радиоволны «утекали» в форме «Предоставьте это Биверу» (американский комедийный сериал — прим. Newочём) и ночных новостей, а также что другие цивилизации, скорее всего, более продвинуты, чем мы, и, соответственно, способны распознать даже слабые сигналы, тогда представляется вероятным, что мы уже открыты инопланетному взору. Другими словами, они знают, что мы здесь, но еще не рассматривали нас как достойного собеседника. «Может быть, на самом деле там существует множество цивилизаций и даже планеты неподалеку от нас заселены, но они просто наблюдают за нами, — утверждает Вакоч. — Это выглядит так, будто мы находимся в межгалактическом зоопарке, и они наблюдают за нами, как за зебрами, которые общаются друг с другом. Но что, если одна из этих зебр внезапно повернулась бы к вам и начала бы копытами вычерчивать простые числа? Вы бы посмотрели на нее другими глазами!»

Брин полагает, что этот аргумент недооценивает разницу между мощной целенаправленной передачей METI и пассивной утечкой медиасигналов, которые гораздо труднее обнаружить. «Подумайте об этом следующим образом: если вы хотите установить контакт с лагерем бойскаутов на другом берегу озера, вы можете встать на колени у воды и прошлепать по ее поверхности сообщение в азбуке Морзе», — говорит он. — «И если эти бойскауты обладают невероятно развитыми технологиями и также ищут способ связаться с вами, они могут изобрести прибор, который поможет им разобрать ваш код в Морзе. Но затем вы выхватываете свою лазерную указку и пускаете сигнал прямо к ним на пристань. В этом величина разницы между обнаружением [перезапуска] „Я люблю Люси“ 1980-х, когда мы шумели больше всего, и тем, что хотят сделать эти парни».

Защитники METI также утверждают, что угроза вторжения в стиле клингонцев представляется невероятной, учитывая расстояния. Фактически, если бы прогрессивные цивилизации были способны путешествовать по галактике со скоростью света, мы бы уже столкнулись с ними. Более вероятно, что только сообщения могут перемещаться столь быстро, так что недоброжелатели, обитающие на отдаленной планете будут лишь способны отправить нам едкую эпиграмму. Однако критики полагают, что подобное ощущение безопасности необосновано. Джон Джерц, бывший председатель SETI, пишет в Scientific American, что «цивилизация с дурными намерениями, которая лишь чуть более развита, чем мы, может с легкостью уничтожить Землю посредством маленького снаряда, наполненного самовоспроизводящимся токсином или серой нанослизью; кинетической ракеты, путешествующей со скоростью, близкой к скорости света; или оружия за гранью нашего воображения».

Брин смотрит на наш технический прогресс как на признак того, что более продвинутая цивилизация может оказаться в условиях межзвездного поединка: «Возможно, в течение 50 лет мы сможем сконструировать ракету, которая могла бы приводить в движение весомые частицы до половины скорости света, чтобы пересекать орбиты планет, находящихся за 10 световых лет от нас». Даже всего несколько килограмм при столкновении с такой скоростью спровоцируют взрыв мощнее, чем в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых. «И если мы сможем сделать это в течение 50 лет, представьте, что сможет сделать кто угодно другой, полностью подчиняясь Эйнштейну и законам физики». Интересно, что Фрэнк Дрейк сам не поддерживает усилия METI, хотя и не разделяет страха Хокинга и Маска перед инопланетными конкистадорами. «Мы постоянно посылаем сообщения даром, — говорит он. — Там теперь большая оболочка из них где-то на 80 световых лет от нас. Цивилизация, хотя бы немного более продвинутая, чем наша, сможет их обнаружить. Суть в том, что мы уже посылаем обильное количество информации». Дрейк верит, что любая другая развитая цивилизация по идее должна делать то же самое, так что такие ученые, как Вакоч, должны посвятить свою деятельность обнаружению подобной болтовни вместо того, чтобы отвечать на нее. METI будет расходовать средства, говорит Дрейк, которые «лучше потратить на прием, а не на отправку сообщений».

Конечно, критики METI могут быть правы насчет пугающей сложности структуры других, предположительно старших цивилизаций, но также могут и ошибаться насчет вероятного характера их реакции. Да, они могут быть способны посылать снаряды по всей галактике со скоростью, равной четверти скорости света. Но их продолжительность жизни также предполагает, что они нашли способ избегнуть саморазрушения в планетарном масштабе. По утверждениям Стивена Пинкера, людей стало меньше привлекать насилие за последние 500 лет; общая вероятность смерти на душу населения от военных конфликтов снизилась. Может ли это быть повторяющейся закономерностью, характерной для всей Вселенной, повторяющейся на протяжении долгого времени: чем старше становится цивилизация, тем более миролюбиво она себя ведет? В таком случае, если мы отправим сообщение инопланетянам, они могут прийти к нам с миром.

Подобные вопросы неизбежно отсылают к двум экспериментам фундаментальной мысли, на которых основаны SETI и METI: парадоксу Ферми и уравнению Дрейка. Парадокс, впервые сформулированный итальянским физиком и Нобелевским лауреатом Энрико Ферми, исходит из предположения о том, что Вселенная содержит в себе невообразимо большое количество звезд, вокруг которых вращаются планеты, находящиеся в зоне Златовласки. Если разумная жизнь возникает даже на малой части этих планет, тогда Вселенная должна изобиловать развитыми цивилизациями. Но до наших дней мы все еще не столкнулись с доказательствами существования этих цивилизаций даже спустя несколько десятилетий наблюдения за небом посредством исследований SETI. Вопрос Ферми, по всей видимости, возникший во время обсуждения в Лос-Аламосе в начале 1950-х годов, был достаточно простым: «А где все?»

Уравнение Дрейка — попытка ответить на этот вопрос. Уравнение восходит к одному из величайших академических отступлений в истории ученого мира: встрече в обсерватории Грин-Бэнк в Западной Вирджинии, на которой присутствовал Фрэнк Дрейк, 26-летний Карл Саган и исследователь дельфинов (позже — исследователь психоделиков) Джон Лилли. В течение заседания Дрейк делился своими размышлениями на тему парадокса Ферми, выраженными в уравнении. Если мы начнем проверять космос на наличие разумной жизни, спрашивал Дрейк, с какой вероятностью мы на самом деле что-то найдем? Уравнение не давало четкого ответа, поскольку все переменные были неизвестны на тот момент и оставались в значительной степени неизвестными на протяжении еще половины века. Но оно все же возымело проясняющий эффект. В математической записи оно выглядит так:

N представляет собой число существующих, способных к общению цивилизаций в галактике Млечный Путь. Исходная переменная R* отсылает к скорости звездообразования в галактике, фактически представляя вам общее число потенциальных солнц, которые могут поддерживать жизнь. Остальные переменные служат чем-то вроде встроенной последовательности фильтров: учитывая количество звезд в Млечном Пути, у какой доли из них есть планеты и как много из этих планет обеспечены окружающей средой, которая способна поддерживать жизнь? Как часто появляются живые организмы на этих потенциально пригодных для жизни планетах, и какая доля из них эволюционирует в разумную жизнь, и какой процент этой жизни в итоге приводит к возникновению цивилизации, способной передавать обнаруживаемые сигналы в космос? В конце этого уравнения Дрейк помещает ключевую переменную L, которая равна средней длине времени, в течение которого эти цивилизации выпускают эти сигналы.

Очарование уравнения Дрейка частично заключается в том, что оно собирает в себе множество разных интеллектуальных дисциплин в единой структуре. Вы двигаетесь по уравнению слева направо и переходите от астрофизики к биохимии, далее к теории эволюции, к когнитивной науке, проходите весь путь к теориям технологического развития. Ваши догадки о каждой из величин уравнения Дрейка заканчиваются открытием целого мировоззрения: возможно, вы предположите, что жизнь сама по себе редка, но когда она возникает, разумная жизнь обычно появляется за ней; или вы думаете, что микробная жизнь повсеместна в космосе, однако более сложные организмы в нем практически не формируются. Уравнение заведомо уязвимо к самым разным результатам в зависимости от чисел, которые вы подставите вместо каждой переменной.

Наиболее провокационная величина — последняя: L, средний промежуток времени передачи сигнала данной цивилизацией. Вам не нужно быть Поллианной (речь о героине одноименного романа Элинор Портер, которая искала радость в любом событии — прим. Newочём), чтобы оправдать относительно высокий коэффициент L. Все, что вам нужно — это поверить в то, что цивилизации способны к самоподдержке и выживанию в течение миллионов лет. Даже если хотя бы одна форма жизни в космосе создаст цивилизацию, способную просуществовать миллион лет, коэффициент L значительно вырастет. Но если он невысок, это порождает вопрос: что обуславливает его низкий коэффициент? Действительно ли технически развитые цивилизации постоянно загораются и гаснут, как светлячки, в Млечном Пути? Кончаются ли у них ресурсы? Подрываются ли они на собственных ракетах?

С того времени, как Дрейк впервые представил уравнение в 1961 году, два фундаментальных прорыва в развитии изменили наше представление о проблеме. Во-первых, числа в левой части уравнения (представляющие количество звезд с обитаемыми планетами) увеличились в несколько раз. И во-вторых, мы пытались уловить сигналы десятки лет, но вслушивались в тишину. Брин утверждает: «Что-то делает уравнение Дрейка маленьким. И все эти люди на дебатах SETI дискутируют не о том, правда это или нет, а о том, где Дрейк ошибся».

Если значения в левой части постоянно растут, вопрос в том, какие переменные из правой части являются фильтрами. Как говорит Брин, мы хотим, чтобы фильтр был позади нас, а не той единственной переменной, L, которая все еще впереди. Мы хотим, чтобы появление разумной жизни было удивительно редким событием; если верно обратное, и разумная жизнь в Млечном пути не редкость, значения L могут быть низкими и измеряться даже не тысячелетиями, а веками. В таком случае достижение технологически продвинутого образа жизни может быть практически одновременным с вымиранием. Сначала вы изобретаете радио, потом — технологии, способные уничтожить все живое на планете, а вскоре после этого вы нажимаете на кнопку, и ваша цивилизация резко гаснет.

Вопрос о величине L объясняет, почему так много противников METI, например, Маск и Хокинг, также озабочены угрозой вымирания человечества, вызванного другими потенциально опасными явлениями: сверхразумными компьютерами, взбунтовавшимися наноботами, ядерным оружием, астероидами. Во вселенной с низким значением L уничтожение жизни на всей планете — явление недалекого будущего. Даже если небольшая доля инопланетных цивилизаций захочет послать в нашу сторону двухкилограммовый шар на половине скорости света, стоит ли посылать сигнал, когда есть хотя бы минимальная вероятность, что ответ на него вызовет уничтожение всей жизни на Земле?

Есть и другие, более мягкие объяснения парадокса Ферми. Сам Дрейк настроен по отношению к значению L пессимистично, но не по антиутопичным причинам. «Это все потому, что наши технологии становятся все лучше», — утверждает он. Современные потомки теле- и радиобашен, невольно отправивших Элвиса в космос, намного более эффективно расходуют энергию, а значит, утечка сигналов с Земли стала куда меньше, чем в пятидесятые. В самом деле, мы все больше осуществляем обмен информацией с помощью оптоволокна и других земных проводников с нулевой утечкой за пределы атмосферы. Может быть, технологически развитые цивилизации действительно загораются и гаснут, как светлячки, но это не признак их саморазрушения, это признак того, что они перешли на кабель.

Но для некоторых критиков METI даже менее апокалиптичная интерпретация парадокса Ферми — повод для осторожности. Возможно, все развитые цивилизации достигают момента, в который они решают, по неизвестной нам причине, что в их коллективных интересах не передавать соседям по Млечному Пути никаких сигналов. «Это еще одно решение парадокса Ферми, — говорит с улыбкой Вакоч. — На каждой планете есть свой Стивен Хокинг, поэтому мы их и не слышим».

У себя дома в Калифорнии, среди вековых секвой, Фрэнк Дрейк хранит версию послания Аресибо, визуально зашифрованную совсем в другом формате: не как серия радиосигналов, а как витражное окно в гостиной. Сетка пикселей на лазурном фоне почти напоминает игру Space Invaders. Витраж — подходящий носитель информации, учитывая природу послания: обращение к неизвестным существам, обитающим где-то в небесах.

Есть что-то в проблеме METI, что заставляет нас выходить за привычные рамки мышления. Нужно представлять себе какую-то кардинально иную форму разумной жизни, пользуясь только своим человеческим разумом. Нужно представлять себе такой временной масштаб, в котором решение, принятое в 2017 году, вызовет глобальные последствия через 10 000 лет. Сама грандиозность этих последствий ломает наши привычные представления о причине и следствии. Неважно, верите ли вы, что пришельцы окажутся воинами или дзен-буддистами — если вы думаете, что у METI есть разумный шанс связаться с другим разумным организмом где-то в Млечном Пути, то вам приходится принять тот факт, что эта небольшая группа астрономов, писателей-фантастов и спонсоров-миллиардеров, обсуждающих простые числа и повсеместность визуального интеллекта, возможно, пытается принять решение, которое может оказаться самым значимым в истории человеческой цивилизации.

Все это нас возвращает к более приземленному, но не менее сложному вопросу: кто принимает решение? После многих лет обсуждений сообщество SETI установило общепринятую процедуру, которой должны следовать ученые и правительственные организации в случае, если поиски SETI действительно выведут нас на разумный сигнал из космоса. В протоколах четко говорится, что «не должны отправляться никакие ответы на сигнал или другое свидетельство внеземной разумной жизни до проведения соответствующих международных консультаций». Но не существует подобного списка правил для наших собственных сигналов в космос.

Одна из самых рассудительных участниц споров вокруг METI, Кэтрин Деннинг, антрополог Йоркского университета в Торонто, полагает, что наши решения о внеземном контакте в конечном итоге носят больше политический, нежели научный характер. «Если бы мне пришлось занимать какую-то позицию, я бы сказала, что широкое обсуждение METI крайне важно, поэтому все усилия в этом направлении я очень уважаю, — говорит Деннинг. — Но сколько бы это ни обсуждалось, неизбежны значительные разногласия насчет целесообразности передачи сигнала, и я не думаю, что такие вещи можно решить простым большинством или даже квалифицированным большинством […] так что все возвращается к тому же ключевому вопросу: нормально ли, что какие-то люди смогут передавать сообщения исключительной важности, хотя другие люди этого не хотят?»

В каком-то смысле спор о METI идет параллельно с другими экзистенциальным решениями, которые нам придется принять в ближайшие десятилетия по мере увеличения наших технологических и научных возможностей. Стоит ли нам создавать сверхразумные машины, превосходящие нас по интеллекту настолько, что мы перестанем понимать, как работает их разум? Стоит ли нам «вылечить» смерть, как предлагают многие технологи? Как и METI, это потенциально одни из самых значимых решений, которые примет человечество, и тем не менее число тех, кто активно принимает участие в выработке этих решений или хотя бы знает о том, что эти решения вырабатываются, крайне мало.

«Я думаю, нам нужно пересмотреть процесс отправки посланий, чтобы они становились с каждым разом все содержательнее, — говорит Вакоч. — Любое послание, которое мы отправим первоначально, будет слишком узким, недостаточно полным. Но это ничего. Вместо этого нам нужно думать о том, как сделать следующие послания лучше и объемнее. В идеале мы хотим объединить и экспертное мнение ученых, размышлявших об этих вопросах с точки зрения разных дисциплин, и вклад обычных людей. Мне кажется, зачастую было либо одно, либо другое. Хороший способ получить значимый для содержания послания вклад со стороны публики — сделать соцопрос о том, что люди хотели бы сказать. Важно узнать, что хочет высказать публика, и потом перевести это в послание по типу линкоса».

Спросив Деннинг о ее отношении к METI, я услышал: «Вынуждена ответить вопросом на вопрос: почему вы спрашиваете меня? Почему мое мнение важнее, чем мнение шестилетней девочки из Намибии? Мы с ней одинаково рискуем, а может быть, она рискует даже больше, потому что у меня, вероятно, шансы умереть до наступления последствий передачи сигнала выше, при условии, что у нее будет доступ к чистой воде, нормальному здравоохранению и не будет убита на войне». Она продолжает: «Я думаю, что спор о METI — одна из тех редких тем, где научное знание очень важно, но его связь с конкретными политическими действиями в лучшем случае опосредованная, потому что в конце концов все зависит от того, на какой риск готово пойти население Земли. …И почему именно астрономы, космологи, физики, антропологи, психологи, биологи, писатели-фантасты или кто-то еще (порядок не важен) имеют исключительное право решать, на какой же риск мы все готовы пойти?

Попытки решить вопрос METI заставляют думать, по крайней мере меня, что человечеству требуется скорее концептуальное изобретение, нежели технологическое: мы должны обозначить особый класс решений, которые потенциально создают риск вымирания людей. Новые технологии (вроде сверхразумных компьютеров) или деяния (вроде METI), представляющие даже минимальный риск вымирания человечества, потребуют какую-то новую форму глобальной регуляции. И частью этого процесса будет выявление, как говорит Деннинг, какого-то уровня риска, на который готова пойти вся планета. Если мы этого не сделаем, то ставки всегда будут назначать игроки, а всем остальным придется жить с последствиями этих игр.

В 2017 году идея глобального контроля по какому-либо вопросу, каким бы жизненно важным он ни был, может казаться наивной. Также может быть, что технологии по-своему неизбежны, и мы можем только какое-то время их сдерживать: если контакт с инопланетянами технически возможен, то кто-то где-то рано или поздно его осуществит. Истории известно не так много случаев, когда люди бы добровольно отказывались от новой технологической возможности или контакта с другим обществом из-за какой-то угрозы, которая может осуществиться только спустя много поколений. Но может быть, пришло время людям научиться делать такой выбор. Это оказывается одним из неожиданных итогов спора о METI независимо от того, какую сторону занимаете вы. Серьезное размышление о том, с какой цивилизацией мы хотели бы вести переговоры, в итоге ведет нас к еще более серьезным размышлениям о том, какой цивилизацией мы хотим быть сами.

К концу своей беседы с Фрэнком Дрейком я вернулся к вопросу о нашей все более тихой планете — все эти неэффективные теле- и радиосигналы уступают незаметному обмену данных интернет-эпохи. Может, это и есть долгосрочный аргумент в пользу намеренной отправки посланий, предположил я; даже если при нашей жизни ничего не получится, мы создадим сигнал, который сможет установить межпланетный контакт через тысячи лет.

Дрейк подался вперед и закивал: «Это порождает очень интересный ненаучный вопрос: альтруистичны ли внеземные цивилизации? Признают ли они эту проблему и устанавливают ли маяк для других цивилизаций? Мой ответ таков: я думаю, все устроено по-дарвиновски; я думаю, что эволюция поощряет альтруистичные общества. Так что мне кажется, ответ — да. И это значит, что у каждой цивилизации может быть хоть один мощный сигнал». Учитывая время, которое сигналы идут через Вселенную, этот сигнал может пережить нас как вид, и в таком случае он послужит не только посланием, но и мемориалом, как космическая версия Великих пирамид: доказательство, что на этой планете развились технологически продвинутые организмы, какой бы ни была их дальнейшая судьба.

Когда я смотрел на послание Аресибо на витражном окне Дрейка посреди секвойевой рощи, мне показалось, что альтруистичная цивилизация, которая хочет с миром устремиться через весь космос — это то, к чему стоит стремиться, несмотря на потенциальный риск. Хотим ли мы быть цивилизацией, которая заколачивает окна и притворяется, что дома никого нет, из страха перед какой-то неведомой угрозой в темном небе? Или мы хотим быть маяком?

Стивен Джонсон — автор десяти книг, последняя из которых — «Страна чудес: как игры создали современный мир».

Оригинал: The New York Times.
Автор: Стивен Джонсон.

Перевели: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Кирилл Козловский.
Редактировали: Роман Вшивцев, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

Мы говорим о метаболизме так, будто можем управлять им, проглотив таблетку, выпив немного зеленого чая или побегав. Вы наверняка видели статьи «Повысьте обмен веществ» или «Попробуйте диету с высоким обменом веществ, чтобы сбросить вес».

Однако из-за них правда об этом важном, но все еще загадочном биологическом процессе, остается скрытой.

Вот девять фактов, которые помогут вам понять суть метаболизма, а также подскажут, как стоит рассуждать о метаболизме в контексте сброса и набора веса.

1) Метаболизм свойственен каждой клетке вашего тела

Многие говорят о своем метаболизме так, будто это мышца или орган, которым они могут двигать и каким-то образом им управлять.

Но в реальности ваш метаболизм относится к серии химических процессов в каждой клетке, которые превращают поглощенные калории в топливо для поддержания вашей жизнедеятельности. По-крайней мере, так говорит Майкл Дженсен, исследователь, который занимается изучением ожирения и метаболизма в клинике Майо. «Базовая» скорость обмена веществ (или скорость «в покое») измеряется тем, как много калорий вы сжигаете, пока ничего не делаете, добавляет он. «Это наивысшая точка метаболизма в разных тканях с разными потребностями и того, как много калорий требуется, чтобы поддержать их функционирование».

Основные органы тела — мозг, печень, почки и сердце — потребляют примерно половину энергии, которая сжигается во время отдыха, тогда как жир, пищеварительная система и в особенности мышцы тела потребляют все остальное.

2) Бóльшая часть энергии, которую вы сжигаете, производится метаболизмом в состоянии покоя

Ваше тело ежедневно сжигает энергию тремя основными способами: 1) метаболизм отдыха, или базовый метаболизм — энергия используется для основных функций организма; 2) энергия используется для переваривания еды (термический эффект пищи); и 3) энергия используется для физической активности.

Как мы выяснили, один очень недооцененный факт о нашем теле заключается в том, что скорость метаболизма в покое на самом деле составляет огромное количество от всех калорий, которые вы сжигаете в течение дня. Физическая активность, с другой стороны, составляет крошечную часть от общего расхода энергии — от 10 до 30 % (если только вы не профессиональный спортсмен или не работаете на физически тяжелой работе). На переваривание пищи приходится примерно 10 процентов.

«Для большинства людей базовая скорость метаболизма составляет от 60 до 70 процентов от всех энергозатрат — таков общепринятый факт», — сообщил мне Алексей Кравиц, нейробиолог и исследователь ожирения в Национальном институте здоровья.

«Это не совсем неправда, но и близко не похоже на уровень потребления пищи, на долю которого приходится 100% потребления энергии телом», — добавил Кравиц. «Вот именно поэтому не так удивительно то, что физические упражнения ведут к [статистически] значительным, но небольшим переменам в весе».

3) Метаболизм может значительно отличаться от человека к человеку, и исследователи не понимают, почему

Верно то, что у двух людей с одинаковым объемом и составом тела метаболизм может сильно отличаться. Один может поглощать тарелку за тарелкой и не прибавит ни грамма, тогда как второму приходится тщательно подсчитывать калории, чтобы не набрать вес.

Но почему это все еще своего рода «черный ящик», объяснил Уилл Вонг, исследователь и профессор Исследовательского центра метаболизма и ожирения Джона Хопкинса.

«Мы ничего не понимаем в механизмах, которые контролируют метаболизм человека»

Исследователи обнаружили признаки того, насколько быстрым может быть человеческий метаболизм. Среди них: количество мышечной и жировой тканей в организме, возраст и генетика (хотя исследователи не знают, почему скорость метаболизма может различаться внутри семьи).

Имеет значение и пол, ведь женщины с любым составом тела и в любом возрасте сжигают меньше калорий, чем мужчины. Дженсен добавил, что для женщин «имеет значение и менструальный цикл: некоторые женщины с более высокой скоростью обмена веществ во время второй половины цикла (лютеиновой фазы) повышают скорость обмена веществ в покое на 10 процентов».

Вы не можете просто так взять и точно измерить скорость обмена веществ в состоянии покоя (существуют коммерчески доступные тесты, но лучшие замеры производят исследователи, которые используют дорогое оборудование вроде метаболических камер). Но вы можете узнать о своем метаболизме, введя некоторые данные в онлайн-калькулятор (вроде этого). Он покажет вам, как много калорий вы можете сжечь за день, и если вы едите как раз столько, и ваш вес остается прежним, скорее всего, результат соответствует действительности.

4) Еще один фактор замедления метаболизма: старение

Эффект происходит постепенно, даже если количество жировой и мышечной тканей не меняется. Так что в 60 в покое вы сжигаете меньше калорий, чем в 20.

Дженсен объяснил, что такое постоянное снижение начинается в возрасте 18 лет — и еще один вопрос, на который исследователи метаболизма не могут дать ответа, заключается в том, почему это происходит. «Почему энергия с возрастом снижается, даже если вы не меняетесь в остальном — одна из самых больших загадок».

5) Вы не можете ускорить метаболизм, чтобы сбросить вес для снижения веса

Много шумихи поднялось вокруг «ускорения метаболизма» и потери веса за счет усиленных упражнений для построения мускулатуры, разнообразных диет или добавок. Но на самом деле сделать это невероятно сложно.

Тогда как есть определенная пища — кофе, чили и другие специи, — которая может лишь немного ускорить метаболизм, изменения столь незначительны и кратковременны, что они никогда бы не повлияли на вашу фигуру, рассказывает Дженсен.

Тем не менее, построение мускулатуры может быть немного более полезно. Вот почему: одна из переменных, которые влияют на скорость обмена веществ в состоянии покоя, — это то, сколько у вас мышц. При любом весе, чем больше в вашем теле мускул и чем меньше жира, тем быстрее ваш метаболизм. Все дело в том, что мышцы потребляют намного больше энергии в состоянии покоя, чем жир (взгляните на график в первой части).

Так что суть в том, что если вы сможете развить мускулатуру и уменьшить жировые отложения, у вас будет более быстрый метаболизм, а ваше тело будет сжигать топливо быстрее.

Но, как говорит Майкл Розенбаум, профессор и исследователь потерь веса и метаболизма в Колумбийском университете, есть один нюанс: «Если у вас больше мышц, они быстрее сжигают энергию. Но это только полдела». Если вы развиваете мышцы и эффективно ускоряете свой метаболизм, «вам нужно бороться с естественной тенденций к [желанию] есть больше, которое возникает из-за быстрого метаболизма».

Многие люди загоняют себя в голод, который приходит после длительных упражнений, и попросту заканчивают тем, что добавляют жир к мышцам.

Дженсен также отметил, что людям непросто выдерживать тренировки, необходимые для поддержания мышечной массы, которую они получили. «Для большинства это как бы непрактично», — добавил он.

В целом, он заявил: «Скорость метаболизма вы можете контролировать лишь чуть-чуть. Контроль этот обычно выглядит относительно скромно, и, к сожалению, у него есть недостатки».

6) Обмен веществ может замедлиться из-за диеты

Увеличить скорость обмена веществ невероятно сложно, зато, как выяснили ученые, определенные занятия могут ее понизить — например, программы по резкому снижению веса.

«[Экстремальные диеты], пожалуй, сильнее всего влияют на метаболизм в состоянии покоя, — сообщает Дженсен. — К сожалению, это влияние направлено не в нужную нам сторону».

Уже на протяжении нескольких лет ученые наблюдают явление под названием «метаболическая адаптация», или «адаптивный термогенез»: с потерей веса базовая скорость метаболизма — энергия, используемая для основного функционирования организма в состоянии покоя — у человека снижается гораздо сильнее, чем должна.

Поясним: логично, что снижение веса слегка затормозит обмен веществ, поскольку похудение обычно подразумевает и уменьшение мышечной ткани. Таким образом, масса тела становится меньше, и организму для работы уже не нужно прилагать таких усилий. Но, как обнаружили исследователи, замедление метаболизма после потери веса часто оказывается куда более сильным, чем ожидаемое, которое должно соответствовать новой массе тела человека.

В новом исследовании, направленном на подтверждение этого явления, которое недавно было опубликовано в журнале Obesity, исследователи из Национальных институтов здравоохранения США начали наблюдение за участниками восьмого сезона реалити-шоу «Потерявший больше всех» (The Biggest Loser). К моменту завершения этого шоу каждый из конкурсантов потерял десятки килограммов, и все они были отличными объектами для исследования того, что происходит при потере огромного количества веса за короткий срок.

Исследователи измерили вес, процент жира, скорость обмена веществ и уровень гормонов в конце 30-недельного соревнования в 2009 году, а затем снова, спустя шесть лет, в 2015 году.

Хотя к концу телешоу все участники и потеряли десятки килограмм благодаря диете и упражнениям, за шесть лет объем талии у них снова сильно увеличился. 13 из 14 участников снова набрали большой вес, а четыре конкурсанта сейчас весят больше, чем до участия в шоу.

Но за время проведения исследования метаболизм участников значительно замедлился. По сути, их тела ежедневно сжигали в среднем примерно на 500 калорий меньше (примерно столько потребляется за один прием пищи), чем ожидалось, учитывая их вес. Это продолжалось и по истечении шести лет, несмотря на то, что большинство участников постепенно набирали потерянный вес обратно.

Сандра Амодт, невролог и автор готовящейся к выпуску книги «Почему из-за диет мы толстеем» (Why Diets Make Us Fat), объяснила, что скорее всего это — решительное намерение организма вернуть определенный вес, так называемую заданную величину.

Когда вы набираете вес и удерживаете его на протяжении определенного периода времени, организм может привыкнуть к своим увеличившимся размерам. Когда этот вес снижается, начинают происходить некоторые едва заметные изменения — в уровне гормонов, в мозгу — которые приводят к замедлению скорости обмена веществ в состоянии покоя, из-за чего голод становится сильнее, а насыщение пищей приходит медленнее. Все это, кажется, направлено на возвращение массы тела к заданной величине.

К примеру, в исследовании шоу «Потерявший больше всех» ученые обнаружили, что у всех участников снизился уровень гормона лептина в крови. Лептин — один из основных гормонов, регулирующих чувство голода. К моменту завершения шоу конкурсанты почти полностью исчерпали запасы лептина, из-за чего они постоянно испытывали голод. Через шесть лет уровень лептина восстановился, но лишь на 60% от его уровня до участия в конкурсе.

«Я думаю, что большинство людей не осознает, какими значительными могут быть связанные с метаболизмом изменения, происходящие при сильном снижении веса, — считает Амодт. — Набор и снижение веса не равноценны: организм гораздо сильнее сопротивляется потере веса, чем его увеличению»

Но не у всех любое снижение веса приводит к такому пагубному замедлению скорости метаболизма. Например, воздействие на лептин, как в случае с исследованием шоу «Потерявший больше всех», не наблюдается при снижении веса хирургическим путем.

Действительно, все ученые, с которыми я говорила, считают, что результаты, полученные в ходе исследования «Потерявший больше всех», были крайностью и, возможно, не могут быть использованы как общие показатели для большинства людей. (Это ясно, ведь в исследовании участвовали только 14 человек, потерявших огромное количества веса с помощью экстремальной диеты и программы тренировок.)

Дженсен из клиники Майо заявил, что у участников его исследования — пациентов, потерявших около 10 кг за четыре месяца — не замечалось такого резкого замедления обмена веществ.

«Мы не наблюдаем такого уж сильного замедления метаболизма [как в «Потерявший больше всех»]. При медленном, постепенном снижении веса скорость метаболизма хорошо сохраняется»

7) Исследователи не до конца понимают, почему происходит подобное замедление

Однако, есть несколько интересных гипотез. Одна из наиболее утвердившихся объясняет это через эволюцию. «В течение сотен тысяч лет мы эволюционировали в среде, где нам приходилось часто сталкиваться с периодами недоедания, — рассказывает Розенбаум из Колумбийского университета. — Поэтому можно предположить, что в человеческой ДНК присутствует множество генов, которые способствуют накоплению дополнительных калорий в виде жиров. Данная особенность в определенной степени увеличивает нашу способность выживать при недоедании и увеличивает способность к размножению — генетическое выживание».

На сегодняшний день считается, что неспособность сбросить вес — это защита нашего организма на случай периодов недоедания, хотя сейчас они и случаются гораздо реже.

Но не все исследователи согласны с этой так называемой гипотезой «бережливого гена». В 2003 году эпигенетик Джон Спикмэн написал в своем анализе, что одна из проблем данной гипотезы заключается в том, что не все современные люди толстые:

«Если запасающие аллели обеспечивают селективное преимущество для выживания во время голода и голод сопровождал нас все это время, то эти аллели укрепились бы у всего населения. У всех нас имелись бы запасающие аллели, и в современном обществе мы все страдали бы ожирением. Но очевидно, что это не так. Даже среди представителей наиболее тучных наций, скажем, в США, еще остается определенное число людей, составляющих примерно 20% населения, которые упорно остаются худыми. Если голод способствовал распространению запасающих аллелей, следует спросить, как так много людей умудрилось их не унаследовать»

Также Розенбаум добавил: «Эволюция генетической предрасположенности человека к накоплению жиров довольно сложная. Она связана с частыми изменениями в окружающей среде, с взаимодействием особых генов с этой средой, и даже с взаимодействием между генами». И все еще не до конца известно, как это происходит.

К тому же, исследователи пытаются лучше изучить метаболический синдром — такое название дали набору симптомов, включающему в себя повышенное давление, высокий уровень сахара в крови, широкую талию и превышающий норму уровень холестерина или триглицерида. Человек, испытывающий несколько из этих проблем, наиболее подвержен риску хронических проблем со здоровьем, среди которых заболевания сердца, инсульт и диабет. Опять же, как это происходит и почему некоторые люди склонны к этому больше других, остается загадкой.

8) Замедленный обмен веществ не означает, что контроль веса — бесполезное занятие

«В среднем 15% людей удается сбросить 10% или более собственного веса и поддерживать его на этом уровне», — утверждает Розенбаум. Значит, снижение веса возможно.

С каждым желающим сбросить вес Розенбаум делится, что главное — это внести в свой стиль жизни изменения, которых вы сможете придерживаться в течение долгого времени, и расценивать их как необходимые для контроля над заболеванием — ожирением. (Больше советов от специалистов по снижению веса можно найти здесь.)

В качестве примера он приводит исследование Национального реестра контроля веса (National Weight Control Registry), в котором анализируются черты, привычки и нормы поведения взрослых людей, которым удалось сбросить хотя бы 13,5 кг и поддерживать достигнутый вес на протяжении как минимум одного года. На данный момент в этом исследовании участвует более 10 000 человек, которые ежегодно проходят опрос на тему того, как им удается удержать вес.

У тех, кто сумел похудеть, есть несколько общих черт: они взвешиваются хотя бы раз в неделю. Они проводят регулярные тренировки с разной степенью интенсивности, а самое популярное упражнение среди них — ходьба. Они ограничивают потребление калорий, воздерживаются от пищи с высоким содержанием жиров и следят за размером порций. Они также стараются не пропускать завтрак.

Но составляющие их блюд сильно отличаются. (Так что не существует «лучшей» или «модной» диеты, которая творит чудеса.) А еще они считают калории.

«Они сильно поменяли режим питания и план тренировок. Это непросто, — рассказывает Розенбаум. — Но я скорее предпочту, чтобы мне говорили, что я не могу сбросить и удержать вес из-за биологического заболевания, а не из-за того, что… я ленивый обжора».

9) А в качестве бонуса любопытный факт: у колибри самый быстрый обмен веществ в царстве животных

Исследователи изучают различные животные модели, чтобы разгадать загадки человеческого метаболизма.

Особенный интерес представляют колибри. «Среди всех позвоночных всего животного царства самая высокая скорость обмена веществ у колибри, — рассказывает Вонг из Исследовательского центра Джона Хопкинса, — они совершают 60–80 взмахов крыльями в секунду».

Что интересно, пищу они получают из источников с большим содержанием сахара, таких как нектар, и человек с таким же уровнем сахара в крови считался бы диабетиком. Но у колибри он быстро сжигается для поддержания максимальной частоты взмахов крыльев.

Автор: Джулия Беллуз.
Оригинал: Vox.

Перевели: Денис Пронин и Алина Халфина.
Редактировали: Артём Слободчиков и Роман Вшивцев.

Вам когда-нибудь случалось очутиться в расположенном на большой высоте месте и почувствовать непреодолимое желание прыгнуть? Именно это чувство одним прекрасным днем испытала Джудит Данкоф, стоя посреди моста «Обманный путь» — узенькой двуполосной перемычки, связывающей между собой два островка к северу от Сиэтла. Последуй она этому порыву — и ей была бы гарантирована смерть на дне океана.

Джудит — писательница, известная в литературном мире своими полетами фантазии — не ощутила в себе резкого порыва покончить с собой, у нее никогда не было таких желаний. Конечно, она, как и многие, побаивалась высоты, но в тот момент, как ни странно, она не испытывала этого страха, хотя «Обманный путь» считается одним из самых страшных мостов в мире. Хлипкая бетонная конструкция тянется над остроконечными верхушками холмов и, как говорят, болтается из стороны в сторону в ветреную погоду. Лишь поставленные в далеком 1935 году перила отделяют пассажиров от бурлящих под мостом мутных вод океана.

Ничто из этого не пришло на ум Данкофф, также не подозревавшей, что у этого моста репутация места, вызывающего желание прыгнуть. Она словно очутилась во сне: как бы наблюдая за собой со стороны, представила, как она встает на перила, а затем ныряет вниз. Джудит была настолько выбита из колеи, что ей пришлось присесть прямо на пешеходной части моста, чтобы не прогнать мысли о прыжке. «Больше всего в этом чувстве меня пугала осуществимость идеи. Я чувствовала себя немного по-дурацки. Я подумала: „Это еще откуда взялось?“»

Кажущееся иррациональным желание прыгнуть с большой высоты довольно распространено: половина опрошенных одного из исследований заявили, что им случалось испытывать это чувство. Оно настолько озадачивает, что эта проблема занимала многие пытливые умы — от Жан-Поля Сарта (в книге «Бытие и ничто») до анонимных участников длинных обсуждений на Reddit. Французский философ считал данную наклонность моментом экзистенциальной правды, демонстрирующей свободу выбора между жизнью смертью; пользователь ramp_tramp называет «тупым, бл*дь, чувством» эмоции, которые он испытал, когда ему пришлось чуть ли не приклеиться к дальней стене атриума 14-этажного отеля, потому что он «до смерти боялся каким-то образом случайно спрыгнуть».

Сартр называет это чувство L’Appel du Vide, или «зов пустоты». Это французская экстравагантность в выборе слов (фр. «appel» — «призыв», — прим. Newочём) или пустота действительно может призвать вас покончить с собой? Недавние исследования душевного равновесия, страхов и когнитивной деятельности показали, что «глас бездны» вполне реален и обладает определенной силой. Оказывается, высота — не то, чем кажется.

Традиционные теории связывают неадекватные реакции на раздражители — высота, змеи или вид крови — с эмоциональными проблемами, негативным мышлением, тревожным типом личности или посттравматическим синдромом. «В случае со страхами и фобиями психологи любят говорить, что вы испытываете страх либо потому, что у вас нет механизмов психологической адаптации, либо из-за своей тревожности, — объясняет Карлос Коэльо, автор новаторского исследования проблем акрофобии, или боязни высоты. — Но откуда появляется тревожность?»

Когда речь идет о страхе высоты, дело не только в том, что он является отражением наших прошлых тревог, как считалось раньше. Само устройство мест, расположенных на большой высоте, побуждает в нас смешение чувственного восприятия, кинестетики тела и состояния души. «Мы воспринимаем наши ощущения как истину: видеть значит верить», — заявила Джанин Стефануччи, профессор когнитивных исследований и нейробиологии в Университете Юты. Она изучает, как эмоции, возраст и физическое состояние тела человека влияют на способ его взаимодействия с пространством — в особенности когда речь идет о большой высоте.

Проведенные ей исследования опровергают трюизм «видеть — значит верить». Участники эксперимента Стефануччи считают, что фекалии на столе (на самом деле — кучка растопленного шоколада) ближе к ним, чем на самом деле; в то же время им кажется, что длина дощечки, через которую им предлагали перейти, меньше, чем она была в действительности. Другие исследователи также обнаружили, что испытуемые ошибались в оценке времени, проведенного ими со змеей или пауком, но правильно оценивали время взаимодействия с бабочкой или кроликом.

Страх может также объяснять, почему люди по-разному воспринимают показатели высоты и расстояния. Чтобы понять специфику этих оценок, давайте представим, что мы стоим на балконе высокоэтажного здания, совсем близко к перилам. Взгляните на круг, нарисованный на земле под балконом, затем переведите взгляд на перила, и так до тех пор, пока они не начнут казаться расположенными на том же расстоянии, как и отмеченное на земле место. Готово! Вы только что сопоставили вертикальное и горизонтальное расстояние.

Но это не точно. Участники исследований зачастую неверно оценивали вертикальное расстояние: некоторые преувеличивали реальное расстояние на треть или даже вдвое. Однако в большинстве случаев у людей нет проблем с оценкой горизонтального расстояния. Преувеличенное восприятие вертикального расстояния способствует увеличению страха перед высокими зданиями: Стефануччи и ее коллеги выявили, что люди, испытывающие наибольший страх высоты, также склонны сильнее всего переоценивать вертикальные расстояния, что, в свою очередь, раздувает страх и создает петлю обратной связи (совокупность взаимосвязанных логических причинно-следственных отношений, которые вызывают усиление или ослабление условий или поведения в рамках системы — прим. Newочём ).

«Многие люди, узнав о наших исследованиях, спрашивают, что хорошего в том, что кто-то неадекватно оценивает вертикальное расстояние. Я отвечаю, что это зависит от многих факторов, — рассказывает Стефануччи. — Иногда не помешает отойти немного подальше от края».

Карлос Коэльо выдвинул предположение, что причина, по которой крутые обрывы также провоцируют похожие на морскую болезнь синдромы, кроется во внутренних противоречиях между нашей зрительной системой и вестибулярным аппаратом. Представьте, что в вашем мозгу существует определенный механизм управления, реагирующий на изменения в гравитации и движение. Он представляет собой систему жидкости в трех ушных каналах. К примеру, когда мы находимся на борту корабля и ощущаем качку, вестибулярный аппарат решает, что мы двигаемся, однако мы считаем, что мы остаемся неподвижными, поскольку движется лишь корабль, на котором мы плывем. Это противоречие выражается на физиологическом уровне в возникновении рвотных позывов. (Если закрыть глаза, станет немного полегче.)

Что-то схожее происходит и в случае с крутыми обрывами. По словам Гэри Кокса, биографа Сартра, вполне вероятно, что горный перевал в Пиренеях, наподобие того, где любил отдыхать философ, мог послужить вдохновением для его знаменитой концепции «зова пустоты», сформулированной в книге «Бытие и ничто». Вид цепочки гор, кажется, тянется до самого горизонта. Учитывая, что в горах очень мало надежного пространства для движения, визуальная система и вестибулярный аппарат вступают в жесткое противоречие.

Людям, больше полагающимся на свое зрение, сложнее поддерживать баланс движения, что еще сильнее увеличивает испытываемый ими страх высоты, поскольку вертикальное расстояние способствует снижению горизонта видимости.

Некоторые люди могут испытывать сложности с контролем положения тела, который требует наличия мышечной силы и ловкости. В своей лаборатории Коэльо измеряет степень контроля над положением тела по тесту Ромберга, напоминающему проверку водителя на трезвость: испытуемого просят пройти какое-то расстояние, стараясь держаться максимально ровно и прямо. Чтобы пройти усовершенствованную версию теста, встаньте босиком на ровную поверхность, чтобы левая нога находилась перед правой, скрестите руки на груди и закройте глаза. Теперь постарайтесь сохранять эту позу на протяжении двух минут. Звучит легко, да? Большинство людей выдерживают лишь несколько секунд. Средний показатель по лаборатории Коэльо составил около 40 секунд. Те немногие испытуемые, сумевшие продержаться 2 минуты, меньше всего боялись высоты.

Сложности, возникающие из-за этих факторов, — ложное восприятие вертикального расстояния, низкая степень контроля над положением тела в пространстве, слабая связь с вестибулярным аппаратом, переоценка высоты и проч. — провоцируют появление акрофобии, или страха высоты — одной из наиболее часто встречающихся фобий, которой подвержен каждый двадцатый. Впрочем, в отличие от страха змей, пауков или крови, акрофобия может способствовать возникновению парадоксальной реакции: импульс встретиться со своим страхом лицом к лицу и прыгнуть.

Каким бы сложным ни был страх высоты, объяснить стремление прыгнуть еще сложнее. Дженнифер Хеймс, профессор клинической психологии из Университета Нотр-Дам, специализирующаяся на исследовании суицидального поведения, окрестила внезапное стремление прыгнуть «феноменом высоты». В опубликованном в 2012 году исследовании Хеймс и ее коллеги выявили, что около половины из 431 испытуемого, никогда не предпринимавших суицидальных попыток, испытывали желание прыгнуть с большой высоты. (75% людей, пытавшихся покончить с собой, испытывали это чувство.) Хеймс предполагает, что появление подобных стремлений исходит из ложного восприятия сигналов, которые посылают в наш мозг «системы безопасности» организма. Наша система страха, включающая в себя миндалевидное тело и прочие участки мозга, посылает сигнал в префронтальную кору. Ваше сознание отметит сигнал, но не будет знать, чем он был вызван.

Возможно, ваш мозг никогда бы не стал анализировать, почему прикосновение к горячей конфорке обжигает руку, но вам уж точно интересно, почему от одного взгляда на открывающуюся перед вами пустоту вы автоматически подаетесь назад. Потому что эта пустота — совершенно другое дело. По словам Хеймс, вы задаетесь вопросом: «Почему я отошел подальше? Я же просто физически не могу отсюда упасть. Тут стоят перила, получается… мне захотелось прыгнуть».

Эту теорию также подтверждает наблюдение, что люди, наиболее часто испытывающие желание прыгнуть (и при этом не демонстрирующие предрасположенности к суициду) также больше всего подвержены тревожности, включая беспокойство относительно реакций своего тела на те или иные раздражители. Эти реакции проявляются в избыточном потовыделении, ускорении сердечного ритма, головокружении и появлении дрожи в коленях, что также является распространенным симптомом страха высоты. Ваша персональная интерпретация этих ощущений определяет разницу между паникой, если вы думаете: «Боже, я сейчас умру», — и восторгом, если вы любитель острых ощущений. «Это очень субъективный процесс», — объясняет Коэльо, особенно если речь идет о сигналах, получаемых от вестибулярного аппарата. «То, как вы интерпретируете вестибулярные сигналы, зависит от вас в большей степени», чем интерпретация сигналов зрительной системы, поскольку она функционирует на подсознательном уровне. Люди, наиболее склонные к тому, чтобы прыгнуть, также больше прочих волнуются о прочих жизненных трудностях — к примеру, они боятся сойти с ума.

Впрочем, данный вид тревожности не соотносится с желанием прыгнуть, которое испытывали имеющие суицидальные мысли участники проведенного Хеймс исследования. До сих пор не удалось установить, отражается ли в их желании шагнуть в пустоту скрытое желание покончить с собой или же дело в неправильно воспринятых сознанием сигналах безопасности. «Это неплохая тема для следующего исследования», — заявила Хеймс.

Альтернативное объяснение стремлению прыгнуть было предложено Адамом Андерсоном, нейроученым из Корнелльского университета, использующим томографию головного мозга, чтобы предопределять поведение и эмоции человека. Андерсон полагает, что «феномен высоты» вызван склонностью людей принимать рискованные решения в момент опасности. «Люди более склонны к риску, когда оказываются в опасной ситуации, — объясняет Андерсон. — Они испытывают судьбу в попытке избежать худшего».

В случае с высотой этим рисковым решением становится идея прыгнуть. «Учитывая, что мне самому не очень комфортно на большой высоте, я воспринимаю землю как безопасное пространство», — рассказывает Андерсон. Конечно, это звучит как бессмыслица, поскольку прыжок неминуемо привел бы к смерти, однако наше подсознание (включая практику негативного подкрепления и обесценивания будущего) больше концентрируется на краткосрочной перспективе. «Страх высоты и страх смерти могут оказаться не настолько уж и родственными, как нам всегда казалось, — объясняет Андерсон. — Мы справились с основной проблемой страха высоты: желанием прыгнуть. Теперь перед нами встает проблема страха смерти. Выражаясь метафорически, они будто ФБР и ЦРУ, отказывающиеся делиться друг с другом информацией по оценке риска».

Наше косвенное и отложенное осознание возможности смерти также подверглось изучению в ходе исследования по картированию мозга «Экзистенциальная нейробиология», проводившегося немецкими программистами из Оснабрюкского университета и Института биологической кибернетики Общества Макса Планка. Проанализировав результаты томографии семнадцати студентов, они обнаружили, что мысли о смерти приводили в действие отделы мозга, связанные с ожиданием тревожности, а не самой тревожностью. Другими словами, наш мозг предпочитает эмоционально абстрагироваться от идеи смерти.

Эти теории объединяет наблюдение, гласящее, что воля к жизни — и предчувствие смерти — сталкиваются и перемешиваются на большой высоте. В каком-то смысле открывающаяся нашему взгляду пустота словно оказывает на нас дополнительное влияние. Чувство тошноты, возникающее на краю обрыва, как считал Сартр, представляет собой «головокружение свободы» — момент, когда люди свободно рассматривают имеющиеся у них опасные возможности действий. «В этот момент мы становимся словно одержимы идеей прыгнуть, — объясняет Кокс в своей книге „Путеводитель экзистенциалиста по смерти, вселенной и небытию“. — Нам кажется, что пустота притягивает нас к себе, но на самом деле нас скорее подталкивает наша собственная свобода, сама мысль о том, что мы всегда можем выбрать легкий путь и расстаться с жизнью».

Очень сложно — или даже невозможно — понять, какая из этих теорий объясняет поведение людей, которые действительно решают прыгнуть. За два года до того, как Данкофф оказалась на мосту «Обманный путь», 25-летний молодой человек заорал «Яхууу!» и бросился вниз с того же самого моста. Он говорил своим приятелям, что прыгал с мостов и повыше, однако, судя по всему, он умер еще в полете, а позже, оказавшись в воде, был затянут в водоворот, бесследно поглотивший его тело. Он вошел в число 400 человек, погибших в результате прыжка с этого моста с момента его постройки в 1935 году. Почему он это сделал? По глупости, по пьяни, из тайного стремления покончить с собой или осуществляя свой экзистенциальный выбор?

Вспоминая свои собственные переживания, Данкофф не склонна верить, что ее приманила лежащая за перилами пустота. По ее словам, она скорее помогла ей отойти подальше. «Я испытывала чувство, противоположное головокружению — острое желание летать», — поделилась она со мной, добавив, что это экстатичное внетелесное переживание напомнило ей о детских снах, в которых она могла летать. Данкофф выработала свою «высотную теорию»: по ее словам, импульсивное желание прыгнуть отражает традиционную концепцию коллективного бессознательного. Эта ситуация дословно повторяет события мифа об Икаре, чьи самодельные крылья сгорели, когда он подлетел слишком близко к солнцу.

Так что нас предупреждали. Но не все слушают, как показывает расцвет опасных видов спорта, связанных с прыжками с большой высоты — тот же бейсджампинг, например — когда люди прыгают с высоких сооружений с парашютом или в вингсьюте с поздним раскрытием парашюта. У этого развлечения большое число летальных исходов: около 50–100 смертей на 100 000 прыжков, что существенно превосходит средний по США уровень самоубийств: 13 на 100 000 человек, в особенности учитывая, что многие прыгают больше одного раза.

Все это напоминает нам, что мы не должны особо тревожиться о том, что нам становится тревожно на большой высоте, говорит Коэльо. «Опаснее, если вы не боитесь. Отсутствие страха приводит многих людей к смерти. Они не идут к доктору и умирают».

Джессика Сэйджел — удостоенный ряда премий журналист, доцент журналистики Нью-Йоркского университета и бывший корреспондент Chicago Tribune. Ее материалы выходят в The New York Times, National Public Radio, Salon и прочих изданиях.

Автор: Jessica Seigel.
Оригинал: Nautilus.

Перевела: Влада Ольшанская.
Редактировали: Настя Железнякова и Роман Вшивцев.

Вот кое-что, чего вы, вероятно, не делали этим утром. Посмотрите в зеркало и спросите себя: «Не мудак ли я?»

Вопрос выглядит разумно. В этом мире, по-видимому, есть настоящие мудаки. И многие из них, скорее всего, имеют очень высокое мнение о собственных моральных качествах, или, как минимум, неплохое. Они не воспринимают самих себя как мудаков, потому что это самоосознание дается непросто.

Психолог Симин Вазир из Калифорнийского университета в Дейвисе доказывает, что мы стараемся хорошо оценивать свои черты, когда эти они одновременно оценочно нейтральны (в том смысле, что иметь такие черты ни хорошо, ни плохо) и непосредственно наблюдаемы.

Например, люди стремятся знать, разговорчивы ли они. Быть разговорчивым более-менее нормально и более-менее нормально быть молчаливым, и в любом случае ваш уровень разговорчивости более чем доступен для оценки любым наблюдателем. Оценка своей разговорчивости, как правило, сильно коррелирует с оценкой коллег и объективными измерениями. Креативность, с другой стороны, гораздо менее нейтральная черта — кто не хотел бы приписать себе это качество? — и гораздо менее доступная для прямого определения. Следуя модели Вазир, мы обнаруживаем очень слабую корреляцию между оценкой собственной креативности, оценкой коллег, и попытками психологов объективно измерить эту черту.

Вопрос «на самом ли деле я мудак с раздутым самомнением?» совершенно не является нейтральным для оценки, поэтому у вас будет явное стремление к желаемому ответу: «нет, конечно же нет!». Мудацкое поведение также не является и непосредственно наблюдаемым, поэтому у вас будет достаточно пространства для переинтерпретации доказательств в стиле: «ну, возможно я был немного сердит с этим кассиром, но она сама заслужила это, забыв налить двойную порцию в мой большой стакан».

Высокообразованные люди, кстати, тоже не защищены от пристрастных размышлений. Напротив, недавнее исследование Дэна Кахана из Йельского университета показало, что образованные люди с развитой рефлексией могут быть особенно умелы в рационализации уже существующих убеждений — например, интерпретируя сложное доказательство необходимости контроля за оборотом оружия в манере, которая укладывается в их политические взгляды.

По моим подозрениям, между мнением людей об их уровне мудачества и его истинным уровнем корреляции нет. Некоторые особо непокорные мудаки могут осознавать, что они — мудаки, но другие же видят себя красавцами первого сорта. Некоторые из настоящих лапочек могут осознавать, насколько они лапочки, в то время как другие слишком сильно занижают свои моральные характеристики.

Есть и другая проблема в самоосознании мудака: у нас нет окончательного понимания сути мудачества — пока что, по крайней мере. Не существует официального научного термина, который вмещал бы в себя полный спектр обычного применения слова «мудак», подходящего и к парню, который бессовестно подрезает тебя в пробке, и к учителю, который между делом унижает своих учеников, и к сотруднику, который превращает любое совещание в поле битвы.

Наиболее близко к «мудаку», среди различаемых наукой типов личности, находится «темная триада» нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Нарциссы ценят самих себя сильнее, чем окружающих людей, что, явно или неявно, делают и мудаки. И все же, нарциссизм это не совсем мудачество, потому как он также включает в себя стремление быть в центре внимания, что свойственно не всем мудакам. Личности с макиавеллианскими чертами обычно относятся к людям как к инструменту, который они могут использовать для достижения своих собственных целей, что делают и мудаки. И опять-таки, это не совсем мудачество, потому как макиавеллизм включает в себя осознанный цинизм, в то время как мудаки часто не осознают своих корыстных устремлений. Люди с психопатией эгоистичны и бессердечны, как и мудаки, но они также склонны к импульсивным рискованным поступкам, в то время как мудаки могут быть расчетливы и избегать риска.

Другая близкая концепция — концепция засранца, недавно описанная философом Аароном Джеймсом из Калифорнийского университета в Ирвайне. По теории Джеймса, засранцы — это люди, которые позволяют себе наслаждаться особыми преимуществами перед другими людьми как чем-то само собой разумеющимся. Несмотря на то, что это довольно близко к мудачеству, опять же, это не совсем одно и то же. Человек может быть мудаком, демонстрируя высокомерное и оскорбительное поведение, даже если это не позволяет ему получить особого преимущества.

Учитывая такое количество указателей на пути, что же должен сделать потенциальный мудак, заинтересованный в правильной самооценке?

Первый шаг к решению — яснее определиться с тем, что значит быть мудаком. Я полагаю, что мудачество должно стать категорией, достойной отдельного научного исследования. Слово «мудак» — меткое и полезное. Оно охватывает очень реалистичный феномен, который не может быть объяснен никакой другой психологической концепцией. Мудаки — это люди, которые виновны в неспособности оценивать перспективы окружающих, рассматривая их как инструменты, которые нужно использовать или как дураков, с которыми нужно разобраться, а не равных по уму и нравам. Чтобы быть мудаком, нужно быть в своем роде невежественным — не понимающим ценности других, достоинств их идей и планов, пренебрежительным к их желаниям и верованиям, беспощадным к их кажущимся слабостям. Блеск народной мысли, называющей определенных людей мудаками в том, чтобы подчеркнуть нехватку этих качеств.

Мудаки видят мир через очки, которые затеняют личности других людей. Официант в ресторане — не потенциально интересный человек с неповторимой личностью, историей жизни и набором качеств, на которые вы могли бы положиться. Вместо этого он лишь инструмент, подающий вам обед, или придурок, на котором можно выместить злость. Люди, стоящие перед вами в очереди в Starbucks, безличны и незначительны. Стоящим на социальной лестнице ниже вас не хватает ваших талантов, и они заслуживают грязной работы.

Чтобы заострить нашу концепцию мудачества, важно также определить противоположность мудака: лапочку. Может, вы знаете одного-двух таких людей — обычно внимательных к нуждам и желаниям других, чутких к их мыслям и предпочтениям, уступчивых в конфликтных ситуациях и подозревающих, что вина лежит на них, а не на другой стороне. Представьте, что выворачиваете мудацкие очки наизнанку, превращая их в очки-лапочки — очки, которые делают особенно четкими ценность, интересность, важность и неповторимость людей вокруг.

Возможно, нет чистых мудаков или чистых лапочек. Несколько десятилетий психологических исследований подтверждают, что когда доходит до больших, обширных личностных тестов, почти все оказываются неоднородными и подверженными множеству изменчивых факторов. Но где ваше место в спектре от мудака до лапочки, в каких аспектах, ситуациях, с какими людьми? Может, ничто так не определяет ваш нравственный облик так, как градус мудачества. Это ваши базовые манеры по отношению к окружающим людям.

Такое определение поможет нам увидеть два препятствия на пути к осознанию себя как мудака. Первое: как только некто начинает волноваться о собственном мудачестве, оно моментально исчезает. Если вас колет страх и стыд за то, что вы могли некрасиво с кем-то поступить, благодаря этим самым уколам, вы осознаете правомерность интересов и ценностей этого человека, видите его как личность, перед которой у вас есть моральные обязанности, а не как инструмент или придурка. Вы, хотя бы на мгновение, снимаете свои мудацкие очки.

Таким образом, чаще других волнуются о том, что они вели себя как мудаки, как ни странно, именно лапочки — это те, кто подойдут к вам извиняться, краснея от стыда за свое не-такое-уж-и-ужасное поведение. Напротив, нет ничего более чуждого для полного мудака, чем извиняться, краснея от смущения.

Конечно, если вы будете себя успокаивать этой идеей, думать: «Хм, раз уж я волнуюсь о том, что могу быть мудаком, и читаю статью в журнале на эту тему, я могу в самом деле не быть мудаком!» — и отбросите волнения, ваше мудачество потенциально может вернуться на место.

Другое типичное препятствие в осознании своего мудачества состоит в неспособности мудака слушать. Возможно, один из самых важных путей к моральному самоосознанию — прислушиваться, будучи неподдельно открытым, к критике вашей морали другими людьми. Мудаку это сделать нелегко. Так как мудак чаще всего не считает других за равных, заслуживающих интеллектуального и морального уважения, он редко принимает конструктивную критику. Зачем принимать всерьез то, что сказал придурок? Зачем взаимодействовать с их критическим мнением о вас? Скорее всего, мудак или не согласится с критикой, контратакует, наговорит ерунды и умчится в бешенстве, или улыбнется и воткнет нож поглубже.

В данном отношении, другие моральные пороки не настолько трудно поддаются осознанию. Нечестность, например, не блокирует понимание человеком обвинений в нечестности. Собственная жадность не особо влияет на способность человека понимать, что кто-то другой, возможно, повел себя как жадина. Но затыкать голос собственной совести — природная способность мудаков.

Если сущность мудачества заключается в том, что они не способны принимать во внимание интересы других людей, это говорит о том, что есть неочевидный путь к самоосознанию: смотреть не на себя, а на других людей. Вместо того, чтобы смотреть в зеркало, отвернитесь от зеркала и обратите внимание на цвета, в которые окрашен остальной мир. Вас окружают дураки и незначительные личности? Люди с плохим вкусом и глупыми желаниями? Скучные, недостойные вашего внимания люди? Люди, которых можно быстро оценить, если применить к ним всю ту же широкую и негативную мерку — придурки, чванливые снобы, пустоголовые тусующиеся дети, самодовольные говнюки, и, куда же без них, мудаки?

Если мир обычно кажется вам именно таким, у меня для вас плохие новости. Кажется, это вымудак. Для большинства людей мир выглядит совсем не так, да и мир на самом деле не такой. У вас искаженное видение. Вы не замечаете индивидуальность окружающих вас людей и их потенциал.

Я обрисовал видение сквозь мудацкие очки довольно утрированно, но его аспекты, как мне кажется, знакомы каждому из нас, за исключением самых безнадежных лапочек (у которых, вообще-то, достаточно своих проблем, так как их очень легко поглощают желания и мнения других людей). Все мы порой ведем себя как мудаки.

Но как часто вы впадаете в мудачество? Раз каждый из нас отчасти мудак, а отчасти лапочка, где находитесь вы в этом спектре? Вы можете, оглядываясь назад, попытаться вспомнить, как часто вы обнаруживали самих себя в мудацких очках. Но, к сожалению, это не тот тип размышлений, в котором люди хороши. Память избирательна: мы стремимся вспомнить или несколько очень ярких ситуаций, или те, которые подтверждают уже имеющуюся точку зрения, или те, которые выставляют нас в лучшем свете (или, среди особенно самокритичных людей, в худшем). Если вы действительно хотите точно измерить уровень вашего мудачества, у меня есть два научных подхода.

Один из них заключается в использовании на себе методов выборки переживаний, которые были впервые разработаны психологами Расселом Хёрлбёртом из Университета Невады в Лас-Вегасе и Михаем Чиксентмихайи, в настоящее время работающим в Университете Клермонт Градуэйт. Поставьте случайный сигнал или любой другой внешний сигнал, и, когда он звучит, отмечайте каким образом вы думали о вещах. Возможно, вы не слишком хороши в оценивании собственного опыта, и, может быть, вы будете склонны к рационализации лести к самим себе, но, хотя бы по прошествии некоторого времени, вы соберете репрезентативный образец.

Второй подход — это попытаться развить в себе что-то вроде безоценочного осознавания: концепции из азиатских медитативных практик. Недавно психолог Эрика Карлсон из Университета Торонто предложила тренировку такого типа осознавания в качестве способа распознания в себе самых сложных в этом плане черт (вроде мудачества) — тех, которые распознать легко, а наблюдать или отчетливо распознать — сложно. Смысл этой практики заключается в том, чтобы как можно менее субъективно относиться к собственному потоку опыта. Предположение Карлсон заключается в том, что если это войдет в привычку, мы сможем получить более широкую и репрезентативную основу для дальнейших суждений о наших личностях.

И хотя эмпирические исследования безоценочного осознавания пока что находятся в зачаточном состоянии, есть доказательства ее связи с самопознанием. Например, Эмбер Эмануэль и ее коллеги из Университета Кент Стейт выяснили, что участники эксперимента, которые, как сообщалось, хорошо умели оценивать свое ментальное состояние, с большей точностью предсказывали свою эмоциональную реакцию на президентские выборы в США. Кристина Хилл и Джон Апдеграф, оба тоже из Университета Кент Стейт, выяснили, что высокая предрасположенность к безоценочному осознанию в людях коррелировала со способностью лучше ориентироваться среди едва различимо разных позитивных и негативных эмоций во время изучения их опыта.

Не знаю, насколько реалистично ожидать, что много людей сколь-нибудь серьезно отнесутся к выборке переживаний или тренингу по безоценочному осознаванию, со вниманием к улучшению самопонимания собственных моральных характеристик, как не знаю и того, насколько успешным подобный тренинг мог бы быть в конечном счете. Позвольте мне закончить более скромным предложением: вспоминайте эту статью иногда в течение дня, когда вы окружены другими людьми — может быть, во время ланча, или на совещании в отделе, или на вечеринке, или на многолюдной площади. Обратите внимание на людей вокруг вас. Они дураки и орудия манипуляции, или же искрятся интересной индивидуальностью? Говоря иначе, отметьте, надеты ли на вас мудацкие очки.

Все мы иногда смотрим через мудацкие очки. Но мы не застряли в таком видении мира. Я полагаю, что только немного рефлексируя на этот счет, мы можем — большинство из нас, хотя бы на мгновение — увидеть, чего лишено подобное восприятие.

И это единственный способ снять мудацкие очки.

Автор: Эрик Швицгебель профессор философии Университета Калифорнии в Роверсайде и автор книг Perplexities of Consciousness и (в соавторстве с Р.Т. Хёрлбуртом) Describing Inner Experience? Proponent Meets Skeptic.
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Денис Чуйко, Илья Силаев, Полина Пилюгина и Артём Слободчиков.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Роман Вшивцев и Евгений Урываев.