Читать книжки полезно. По крайней мере, так думают сейчас. В 2013 году в Новой школе социальных исследований Нью-Йорка попытались доказать, что чтение отрывков из книг Дона ДеЛилло и Лидии Дэвис мгновенно влияло на способность участников идентифицировать чужие эмоции. В ходе другого исследования, проведенного Университетом Эмори в Джорджии, обнаружилось, что чтение художественных книг потенциально способно вызывать повышенную «связность» в мозгу. Третье исследование, Университета Сассекса, показало, что книги — одно из самых эффективных средств против стресса в нашей жизни.

Мы можем указывать на жестокие видеоигры или фильмы с эротическим содержанием как на потенциальные источники дурного влияния на нежные и ранимые умы, а книга считается чем-то похвальным и позитивным, независимо от ее содержания: полезный фруктовый сок для души. Но если мы все же говорим о книгах как о чем-то «опасном», то обычно с умным видом киваем и подмигиваем: мол, те из нас, кто ознакомился с этими книгами, лучше знают. В недавнем интервью для Guardian скандальный британский автор Мелвин Берджесс настаивает на том, что «как и большая часть «опасных» книг, [«Мусор», его молодежный роман] на деле угроза лишь для тех, кто сам по себе опасен — людей, желающих управлять другими людьми». Любое предположение о том, что книга может быть опасной, следовательно, есть лишь проявление ханжества или страха.

Но так было не всегда. На протяжении всего XIX века к книгам относились с такой же настороженностью, с какой мы сегодня относимся, например, к «пыточному порно» фильмов серии «Пила» Элая Рота. Они были опасны не просто из-за сюжетов, в них содержавшихся — например, романтических идей исполнения желаний, уведших Эмму Бовари на скользкую дорожку супружеских измен — но и потому, что чтение само по себе считалось некой формой одержимости: вселения «чужого» в твое «я».

В своем разгромном трактате «Популярные развлечения» американский священник Джонатан Таунли Крейн предостерегал свою паству о чтении романов: «читатели романов не один драгоценный час проводят за выдумыванием собственных неуклюжих романчиков, в которых они сами становятся прелестными дамами и галантными господами, достигающими невозможного…», чтобы в итоге «слиться с героем истории» и потерять свою идентичность.

Такие взгляды могут казаться устаревшими в наше время, когда мы куда более склонны говорить о пользе чтения, чем о его моральной опасности. Но не рискуем ли мы недооценить мощь книг, считая их исключительно полезной пищей для мозга? В конце концов, не одни только религиозные моралисты вроде Крейна исследовали опасность чтения книг и коварную логику повествования: сами писатели обращали внимание и критиковали безраздельную власть автора над читателями.

Многие из этих авторов, в числе которых датский философ Сёрен Кьеркегор, французские писатели-декаденты Жюль-Амеде Барбе д’Оревильи и Октав Мирбо или англичанин Оскар Уайльд, реагировали на более широкое интеллектуальное веяние XIX века: осмысление художника как некой замены божественному Творцу в век, отходящий от традиционных авторитарных представлений о Боге; как квазибожественного автора, чьи слова, согласно поэту-романтику Сэмюэлу Тейлору Колриджу, — «воспроизведение в конечном разуме вечного акта сотворения в бесконечном Я ЕСТЬ». Писатели-философы Иоганн Готтлиб Фихте и Фридрих Шлегель обращались к философии Иммануила Канта, превознося способность человеческого разума вносить порядок и форму в хаос вселенной, и представляли себе фигуру автора и повествователя как некого «уберменша», сверхчеловека, который мог бы силой своего повествования дать форму пустоте.

Но у божественной силы (как обнаружили многие писатели-романтики) есть и темная сторона. И в работах одних из величайших и самых волнующих авторов XIX века мы можем увидеть призрак того, какой может быть эта темная сторона: более великой и более дьявольской, чем мог себе представить Крейн.

«Сатирик — это вампир, высосавший кровь из возлюбленного и в процессе охладивший его, убаюкавший и замучивший кошмарами». Так Кьеркегор в 1841 году описал истинного художника, забирающего жизненную силу из зрителя и заражающего его ядом. И весь XIX век рассказчик очень часто воспринимался, буквально или образно, как вампирическая фигура, как кто-то, кто оскверняет человеческое ощущение собственной личности и вытягивает из него силу через разлагающее влияние. Взять хоть главного героя романа Уайльда «Портрет Дориана Грея» (1890), находящегося под влиянием распутного автора ироничных эпиграмм лорда Генри Уоттона, и «маленькой желтой книжки», которую тот ему дает — по идее, «Наоборот» Жориса-Карла Гюисманса — именно из-за нее он бросается в пучину декадентства:

It was the strangest book [Dorian] had ever read. It seemed to him that in exquisite raiment, and to the delicate sound of flutes, the sins of the world were passing in dumb show before him… It was a poisonous book… The mere cadence of the sentences… produced in the mind of the lad, as he passed from chapter to chapter… a malady of dreaming, that made him unconscious of the falling day and creeping shadows.

Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой.Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним…Это была отравляющая книга. Казалось, тяжелый запах курений поднимался от ее страниц и дурманил мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, столь богатой сложными рефренами и нарочитыми повторами, склоняла к болезненной мечтательности. – перевод М. Е. Абкиной

Влияние на Дориана «желтой книги» усиливает и влияние Генри: под чтением подразумевается гомосексуальное совращение. Дориан временно теряет связь с внешним миром. Он начинает испытывать галлюцинации; его знания о пороке растут, его Эго вырывается на свободу. Дориан — в высшей степени жертва вампира: этот полуэротический опыт превратил его в темное отражение своего совратителя (в этом случае, Лорда Генри, подменяемого безымянной фигурой Гюисманса).

Контакт рассказчика/истории и слушателя зачастую — как в большинстве вампирских столкновений — эротичен. В рассказе Д’Оревильи «Лучшая из возлюбленных Дон-Жуана» (1867) Граф, угощая своих бывших любовниц ужином, провоцирует эротическую реакцию у собеседниц. Зная, «как сильно отложенное повествование влияет на остроту желания», Граф рассказывает о своем величайшем подвиге, когда он смог убедить девственницу в том, что оплодотворил с помощью одного лишь взгляда.

Здесь рассказчик дважды выступает в роли соблазнителя: Граф рассказывает непристойную историю женщинам за столом, а также повествует о куда более отвратительном поступке — овладении мыслями девственницы настолько, что само её тело ощущает изменения от метафорического изнасилования.

Мотив дьявольского рассказчика и «слушателя», чья личность отдается в жертву ради желания рассказчика расширить свое влияние, раз за разом повторяется в литературе XIX века. В истории Кьеркегора «Дневник Обольстителя» (1843) упомянутый «обольститель» Йоханнес влюбляется в молодую Корделию, желая не только овладеть ею физически, но и «опоэтизировать» себя в ее мыслях: сделать ее своим художественным творением. Организовав помолвку с помощью умелых манипуляций, он морочит девушке голову, уговаривая разорвать соглашение и спать с ним, не прикрываясь традиционными ценностями. С этой целью Йоханнес, используя свой талант, рассказывает Корделии историю о ней, чтобы та увидела себя и их отношения в свете мифов и преданий — таким образом он заставляет ее закрыть глаза на все неудобные для него вещи. Он убеждает ее, что она современная женщина, стремящаяся покончить с буржуазными понятиями сексуальной собственности, а затем использует свой рассказ, чтобы добиться секса и, что более важно, власти над нею.

Как и в «Дон Жуане» Д’Оревильи, слова Йоханнеса служат литературным оплодотворением, заменяя самовосприятие Корделии на идеи её соблазнителя:

Maybe you are not a real fisher-girl but an enchanted princess… if you are a real fisher-girl, you should go down… with your firewood, past me as I stand on the other side of the road.

А может быть, ты вовсе не простая рыбачка, а сказочная заколдованная принцесса в плену у какого-нибудь злого чародея? Только у такого и хватит жестокости заставить тебя таскать хворост… Зачем ты так углубляешься в чащу? Ведь если ты действительно рыбачка, то тебе нужно идти в рыбачий
поселок по дороге мимо меня… – перевод П. Ганзена

Читая письма Йоханнеса, Корделия — подобно читателям, которых описывает Крейн — теряет свою личность.

Но романы вампиричны и в другом смысле. Становясь одержимыми повествованием, мы — как Дориан или Корделия — вынуждены стать соучастниками, преобразуя себя в эстетических вампиров и перерождаясь по образу и подобию жестокости, в которой, оказывается, мы так нуждались.

Наверное, ни один писатель не исследовал эту динамику так графически, как Мирбо, чей роман «Сад пыток» (1899) можно рассматривать как текстовый прототип франшизы «Пила». Это история о молодом человеке, обнаружившем китайский «сад удовольствий», в котором происходят все более утонченные — и любовно описанные — надругательства над людьми. По своей сути, это критика того, как легко можно эстетизировать действительно ужасные вещи. Скелетом повествования служит, как и у Д’Оревильи, званый ужин, на котором ловкие на слова эстеты пытаются обскакать друг друга сюжетами, которые они рассказывают. Эта красочно представленная история оказывается безоговорочным победителем. Язык Мирбо подобен жемчужинам; так красив, что мы почти забываем сущность того, что видим:

On the shafts of these torture-columns – a diabolic refinement – pubescent calystegia, ipomoea from Daoura, lophospermum and colocynth spread their blossoms… Birds piped their love-songs there. At the foot of one of these gibbets, covered with flowers like the columns of a terrace, an executioner was seated… cleaning his fine steel implements with silk cloths; his gown was all covered with spattered blood… But in this haven of flowers and perfumes, this was neither repugnant nor terrible – it seemed that petals from a neighbouring quince tree had rained upon his robe.

По стержням этих орудий пыток, благодаря дьявольской утонченности мшистые калистегии, даурские ипомеи, лофоснермы, колоквии раскинули свои цветы, переплетаясь с цветами ломоносов и подлесков. Птицы здесь распевали любовные песни… У подножия одной из таких виселиц, разукрашенный цветами, как колонна террасы, сидел палач со своим футляром на коленях и чистил шелковыми клочьями тонкие стальные инструменты; его одежда была покрыта кровавыми пятнами… Но посреди всего цветущего и благоухающего это зрелище не было ни отвратительным, ни ужасным. Можно было сказать, что на его одежду упал дождь лепестков с соседнего квитового дерева. – перевод А. Чеботаревской

Опьяненные лепестками, цветами, лаконичным языком, мы — как слушатели рассказчика на званом ужине — забываем тошнотворные последствия того, что видим перед собой. Динамика повествования не только снижает нашу чувствительность к насилию — оно возбуждает в нас жажду исполнения, исступлённое достижение наших страхов, будто палач, поднимающий нож. История Мирбо демонстрирует обратную сторону опасности романа: он не только может разделить все наше «я» на части, он может сделать нас совсем другими людьми. Он может усилить и переписать наши самые злые желания, заставить нас жаждать освобождения, которое придет только после того, как исполнятся наши самые плохие чаяния.

Сегодня образ эротичного вампира распространен настолько, что почти стал клише. Ужас Дракулы давно уже уступил место кастрированному насилию блестящего Каллена из «Сумерек». Идея о том, что кто-то другой может посягнуть на наше самопонимание и формировать нас по своему подобию, становится — в «Сумерках» и другом подобном — чем-то вроде обезболивающего, воображаемого исполнителя желаний, и сама опасность чтения вырастает из подобного пренебрежения. Быть под властью кого-то — как предполагают автор «Сумерек» Стефани Майер и исследования в Эмори — просто более целесообразный путь к лучшему «я».

Но уроки Уайльда, Мирбо и им подобных могут помочь нам понять, как процесс рассказа истории несет в себе нагрузку, что мы можем рассматривать сквозь призму политики. Мы можем видеть это уже в примерах начала XIX века, которые, с помощью «феминизированного» Дориана Грея, построены по половому признаку. Мужчина рассказывают истории о самих себе; женщины формируются по историям мужчин, рассказанных о них. Мужчины создают себя, женщины — создания.

После Кьеркегора прошло немногим более века, и критики-феминисты утверждают, что наше понимание правил рассказа регулируются векторами неравенства полов. И управляются преобладающим лингвистическим пониманием, заставляя нас принимать рассказчика за мужчину: просто вспомните Бытие, где Бог своей речью подчиняет себе воды пустоты. (Здесь речь идет о том, что слово «вода» женского рода — прим. Newочём)

Американский литературный критик Нэнси Миллер отмечает, что сам способ того, как мы оцениваем события в повествовании романа, разделяя на правдоподобные и неправдоподобные, зиждется на социальных кодах (и патриархальных ожиданиях). Когда дело доходит до выявления персонажа и понимания ее поведения, «правдолюбие» измеряет соответствие социальному идеалу. По словам Миллер, романы «не имитируют жизнь, но перезаписывают полученные идеи о жизни в искусстве. Отойти от здравого смысла … — значит, подвергаться риску исключения из канонов».

Та же самая динамика, что заставляет нас жаждать смерти или разрушений в «Саду пыток», может быть опасна в другом смысле. Она заставляет нас хотеть завершения не только ужасающего, но банального: восстанавливаются наши бессознательные ожидания общественного порядка. В «Мадам Бовари» 1856 года Густава Флобера это наказание прелюбодея; в «50 оттенках серого» 2011 года Э. Л. Джеймс — недавний и очень говорящий пример книги, которая воспитала в читателях свирепую лояльность к себе — это возвращение персонажа к гетеронормативности, к «ванильному» сексу, который придает концовке трилогии ощущение «хэппи-эндовости» для удовлетворения аудитории.

И роман усиливает не только это пагубное восприятие гендера. Исторически говоря, контроль повествования и языка был неотрывен от понятий политического и культурного управления. Власть писателя в том, что он решает, какие персонажи, какие миры он трактует как полностью человеческие, а какие — иначе.

На конференции TEDx в 2009 году писатель Чимаманда Нгози Адичи подчеркнула опасность «одного рассказа», объясняя, как она, нигерийка, обнаружила, что коллективные идеи доминируют над ее самопониманием, таким образом, который не сильно отличается от овладением Корделии Йоханнесом. Будучи ребенком, Адичи писала именно те рассказы, к которым имела доступ:

«Все мои персонажи были белыми и голубоглазыми. Они играми в снегу, они ели яблоки, они много говорили о погоде, как прекрасно, что солнце выглянуло… Я никогда не была за пределами Нигерии. У нас не было снега, мы ели манго и никогда не говорили о погоде, потому что не нужно было»

Чтобы быть полностью сформированным персонажем в тех рассказах, что читала Адичи, нужно было быть белым британцем; история Африки, напротив, была историей «негативов, противоречий, тьмы».

Процесс чтения представляет собой процесс переживания другого вида опасности: в этом случае опасность представлена писательской чисткой.

«Как и наша экономика и политика, рассказы тоже определяются по принципу нкали: как они рассказаны, кто их рассказывает, когда они были рассказаны, как много историй было рассказано, действительно зависит от власти. Власть — способность не только рассказать историю о другом человеке, но и сделать так, чтобы эта история стала для него определяющей»

Не могло быть вампирских способностей, нарисованных в воображении писателей XIX века, но опасность контроля повествования не менее вредна. Повествование неотрывно от власти: процесс чтения, хорошо это или плохо, — это процесс становления уязвимым перед внешней силой, предоставляющей привилегию языка, организации повествования. В лучшем случае чтение романов может быть благотворно, как показали недавние исследования. Но в худшем — роман при всей своей опасности может подорвать в нас чувство самого себя: женщина, которая читает «Клариссу» Сэмюэла Ричардсона, может принять мировоззрение повествования, где изнасилование оправдывается; «цветной» человек, выросший на «Киме» Редьярда Киплинга, может усвоить как норму мир, где властвуют белые, прямо как Дориан Грей, читая Гюисманса, нормализует разврат.

Сегодня мы испытываем своего рода моральную панику Рева Крэйна, когда речь заходит о телевидении, видеоиграх, смартфонах. Мы боимся, что игра в GTA может подтолкнуть нас к насилию, а просмотр Пилы сделает нас безразличными к страданиям наших близких. Мы все ещё слишком слепы по отношению к тем опасностям, которые в себе способно нести повествование, заключенное в текст, не менее, чем в сюжет видеоигры. Мы воспринимаем все книги, все истории как «безопасные», таким образом, перефразируя Т.С. Элиота, отрицаем способность текстов убивать и творить.

На самом базовом уровне читать означает подвергать самих себя риску, становиться уязвимыми за счёт одобрения присутствия другого человека в нашем душевном пространстве. Подобный опыт может оказаться радикально преобразовательным и сподвигнуть нас к переформулированию нашего самопонимания. В худшем случае мы становимся совсем как гости званного ужина в романе «Сад пыток» или «Дон Жуан» — одержимость рассказчиком пробуждает в нас внутреннее насилие. Или же мы становимся Корделией Йоханнеса: книги, которые мы читаем, усиливают существующие социальные угрозы для нашего бытия. В любом случае, чтение — это акт подчинения власти: власти, которая если и не божественная, тем не менее, в рамках текста является абсолютной.

Это совершенно не означает, что мы должны вступить в союз с Рэв Крэйн и запретить все романы в один момент. Скорее, это значит, что надо просто уважать ту силу, которая заключена в способности романа уничтожить нас. И то, что акт повествования, хорошо это или плохо, на самом деле выражает действие непреодолимой силы. Именно так это видят поклонники романтизма.

Подобная сила, как говорится, подразумевает ответственность. Как минимум одно поколение писателей осознавало, как подобная модель должна быть разрушена, изменена или использована во благо. Богатая традиция литературы, отражающей политическую повестку, начиная с постколониализма и феминистических традиций, развилась в последние десятилетия, за которые литературным классикам был брошен вызов. Либо их тексты просто подверглись редактированию, невзирая на их предполагаемую власть над текстом. Роман Джин Рис «Широкое Саргасовое море» повествует нам историю Джейн Эйровской «сумасшедшей на чердаке» — креольской девочки по имени Антуанетта, насильственно переименованной в Берту всего лишь одним актом лингвистического доминирования её жестокого мужа (который в тексте Рис не только не Рочестер, но и вообще никак не именуется)

В книге «Мерсо, контрраследование» (2013) алжирский писатель Камель Дауд предложил пост-колониальной ответ на «Постороннего» (1942) Альбера Камю — рассказ о эмоционально чахлом и отчужденном французском алжирце, который убивает, казалось бы, без повода местного безымянного араба. В романе Дауда брат этого самого араба – его зовут Муса – рассказывает нам свою интерпретацию этой же истории: «на том же самом языке, только справа налево», таким образом нарушая равновесие версии Камю. Дауд заставляет нас поверить в то, что повествование, в сухом остатке, это всегда насилие

Романы Дауда и Рис подрывают идею романа как инструмента угнетения: они стремятся к власти для бесправных. Но используя форму романа, они также признают то насколько мощным такой инструмент может быть — хорошо это или нет. Признать то, что текст обладает достаточной силой, чтобы быть в равной степени опасным и просвещающим это равноценно признанию того, что книги, как и люди, не могут быть моральными или аморальными от природы. Только уважая заложенную в книги способность к уничтожению нас — как можно более ужасными способами — мы можем действительно поверить в то, что они помогут нам найти свое место.

Автор: Тара Изабелла Бертон.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Кирилл Козловский, Денис Пронин, Светлана Иванова, Никита Семенихин.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков.

Вот кое-что, чего вы, вероятно, не делали этим утром. Посмотрите в зеркало и спросите себя: «Не мудак ли я?»

Вопрос выглядит разумно. В этом мире, по-видимому, есть настоящие мудаки. И многие из них, скорее всего, имеют очень высокое мнение о собственных моральных качествах, или, как минимум, неплохое. Они не воспринимают самих себя как мудаков, потому что это самоосознание дается непросто.

Психолог Симин Вазир из Калифорнийского университета в Дейвисе доказывает, что мы стараемся хорошо оценивать свои черты, когда эти они одновременно оценочно нейтральны (в том смысле, что иметь такие черты ни хорошо, ни плохо) и непосредственно наблюдаемы.

Например, люди стремятся знать, разговорчивы ли они. Быть разговорчивым более-менее нормально и более-менее нормально быть молчаливым, и в любом случае ваш уровень разговорчивости более чем доступен для оценки любым наблюдателем. Оценка своей разговорчивости, как правило, сильно коррелирует с оценкой коллег и объективными измерениями. Креативность, с другой стороны, гораздо менее нейтральная черта — кто не хотел бы приписать себе это качество? — и гораздо менее доступная для прямого определения. Следуя модели Вазир, мы обнаруживаем очень слабую корреляцию между оценкой собственной креативности, оценкой коллег, и попытками психологов объективно измерить эту черту.

Вопрос «на самом ли деле я мудак с раздутым самомнением?» совершенно не является нейтральным для оценки, поэтому у вас будет явное стремление к желаемому ответу: «нет, конечно же нет!». Мудацкое поведение также не является и непосредственно наблюдаемым, поэтому у вас будет достаточно пространства для переинтерпретации доказательств в стиле: «ну, возможно я был немного сердит с этим кассиром, но она сама заслужила это, забыв налить двойную порцию в мой большой стакан».

Высокообразованные люди, кстати, тоже не защищены от пристрастных размышлений. Напротив, недавнее исследование Дэна Кахана из Йельского университета показало, что образованные люди с развитой рефлексией могут быть особенно умелы в рационализации уже существующих убеждений — например, интерпретируя сложное доказательство необходимости контроля за оборотом оружия в манере, которая укладывается в их политические взгляды.

По моим подозрениям, между мнением людей об их уровне мудачества и его истинным уровнем корреляции нет. Некоторые особо непокорные мудаки могут осознавать, что они — мудаки, но другие же видят себя красавцами первого сорта. Некоторые из настоящих лапочек могут осознавать, насколько они лапочки, в то время как другие слишком сильно занижают свои моральные характеристики.

Есть и другая проблема в самоосознании мудака: у нас нет окончательного понимания сути мудачества — пока что, по крайней мере. Не существует официального научного термина, который вмещал бы в себя полный спектр обычного применения слова «мудак», подходящего и к парню, который бессовестно подрезает тебя в пробке, и к учителю, который между делом унижает своих учеников, и к сотруднику, который превращает любое совещание в поле битвы.

Наиболее близко к «мудаку», среди различаемых наукой типов личности, находится «темная триада» нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Нарциссы ценят самих себя сильнее, чем окружающих людей, что, явно или неявно, делают и мудаки. И все же, нарциссизм это не совсем мудачество, потому как он также включает в себя стремление быть в центре внимания, что свойственно не всем мудакам. Личности с макиавеллианскими чертами обычно относятся к людям как к инструменту, который они могут использовать для достижения своих собственных целей, что делают и мудаки. И опять-таки, это не совсем мудачество, потому как макиавеллизм включает в себя осознанный цинизм, в то время как мудаки часто не осознают своих корыстных устремлений. Люди с психопатией эгоистичны и бессердечны, как и мудаки, но они также склонны к импульсивным рискованным поступкам, в то время как мудаки могут быть расчетливы и избегать риска.

Другая близкая концепция — концепция засранца, недавно описанная философом Аароном Джеймсом из Калифорнийского университета в Ирвайне. По теории Джеймса, засранцы — это люди, которые позволяют себе наслаждаться особыми преимуществами перед другими людьми как чем-то само собой разумеющимся. Несмотря на то, что это довольно близко к мудачеству, опять же, это не совсем одно и то же. Человек может быть мудаком, демонстрируя высокомерное и оскорбительное поведение, даже если это не позволяет ему получить особого преимущества.

Учитывая такое количество указателей на пути, что же должен сделать потенциальный мудак, заинтересованный в правильной самооценке?

Первый шаг к решению — яснее определиться с тем, что значит быть мудаком. Я полагаю, что мудачество должно стать категорией, достойной отдельного научного исследования. Слово «мудак» — меткое и полезное. Оно охватывает очень реалистичный феномен, который не может быть объяснен никакой другой психологической концепцией. Мудаки — это люди, которые виновны в неспособности оценивать перспективы окружающих, рассматривая их как инструменты, которые нужно использовать или как дураков, с которыми нужно разобраться, а не равных по уму и нравам. Чтобы быть мудаком, нужно быть в своем роде невежественным — не понимающим ценности других, достоинств их идей и планов, пренебрежительным к их желаниям и верованиям, беспощадным к их кажущимся слабостям. Блеск народной мысли, называющей определенных людей мудаками в том, чтобы подчеркнуть нехватку этих качеств.

Мудаки видят мир через очки, которые затеняют личности других людей. Официант в ресторане — не потенциально интересный человек с неповторимой личностью, историей жизни и набором качеств, на которые вы могли бы положиться. Вместо этого он лишь инструмент, подающий вам обед, или придурок, на котором можно выместить злость. Люди, стоящие перед вами в очереди в Starbucks, безличны и незначительны. Стоящим на социальной лестнице ниже вас не хватает ваших талантов, и они заслуживают грязной работы.

Чтобы заострить нашу концепцию мудачества, важно также определить противоположность мудака: лапочку. Может, вы знаете одного-двух таких людей — обычно внимательных к нуждам и желаниям других, чутких к их мыслям и предпочтениям, уступчивых в конфликтных ситуациях и подозревающих, что вина лежит на них, а не на другой стороне. Представьте, что выворачиваете мудацкие очки наизнанку, превращая их в очки-лапочки — очки, которые делают особенно четкими ценность, интересность, важность и неповторимость людей вокруг.

Возможно, нет чистых мудаков или чистых лапочек. Несколько десятилетий психологических исследований подтверждают, что когда доходит до больших, обширных личностных тестов, почти все оказываются неоднородными и подверженными множеству изменчивых факторов. Но где ваше место в спектре от мудака до лапочки, в каких аспектах, ситуациях, с какими людьми? Может, ничто так не определяет ваш нравственный облик так, как градус мудачества. Это ваши базовые манеры по отношению к окружающим людям.

Такое определение поможет нам увидеть два препятствия на пути к осознанию себя как мудака. Первое: как только некто начинает волноваться о собственном мудачестве, оно моментально исчезает. Если вас колет страх и стыд за то, что вы могли некрасиво с кем-то поступить, благодаря этим самым уколам, вы осознаете правомерность интересов и ценностей этого человека, видите его как личность, перед которой у вас есть моральные обязанности, а не как инструмент или придурка. Вы, хотя бы на мгновение, снимаете свои мудацкие очки.

Таким образом, чаще других волнуются о том, что они вели себя как мудаки, как ни странно, именно лапочки — это те, кто подойдут к вам извиняться, краснея от стыда за свое не-такое-уж-и-ужасное поведение. Напротив, нет ничего более чуждого для полного мудака, чем извиняться, краснея от смущения.

Конечно, если вы будете себя успокаивать этой идеей, думать: «Хм, раз уж я волнуюсь о том, что могу быть мудаком, и читаю статью в журнале на эту тему, я могу в самом деле не быть мудаком!» — и отбросите волнения, ваше мудачество потенциально может вернуться на место.

Другое типичное препятствие в осознании своего мудачества состоит в неспособности мудака слушать. Возможно, один из самых важных путей к моральному самоосознанию — прислушиваться, будучи неподдельно открытым, к критике вашей морали другими людьми. Мудаку это сделать нелегко. Так как мудак чаще всего не считает других за равных, заслуживающих интеллектуального и морального уважения, он редко принимает конструктивную критику. Зачем принимать всерьез то, что сказал придурок? Зачем взаимодействовать с их критическим мнением о вас? Скорее всего, мудак или не согласится с критикой, контратакует, наговорит ерунды и умчится в бешенстве, или улыбнется и воткнет нож поглубже.

В данном отношении, другие моральные пороки не настолько трудно поддаются осознанию. Нечестность, например, не блокирует понимание человеком обвинений в нечестности. Собственная жадность не особо влияет на способность человека понимать, что кто-то другой, возможно, повел себя как жадина. Но затыкать голос собственной совести — природная способность мудаков.

Если сущность мудачества заключается в том, что они не способны принимать во внимание интересы других людей, это говорит о том, что есть неочевидный путь к самоосознанию: смотреть не на себя, а на других людей. Вместо того, чтобы смотреть в зеркало, отвернитесь от зеркала и обратите внимание на цвета, в которые окрашен остальной мир. Вас окружают дураки и незначительные личности? Люди с плохим вкусом и глупыми желаниями? Скучные, недостойные вашего внимания люди? Люди, которых можно быстро оценить, если применить к ним всю ту же широкую и негативную мерку — придурки, чванливые снобы, пустоголовые тусующиеся дети, самодовольные говнюки, и, куда же без них, мудаки?

Если мир обычно кажется вам именно таким, у меня для вас плохие новости. Кажется, это вымудак. Для большинства людей мир выглядит совсем не так, да и мир на самом деле не такой. У вас искаженное видение. Вы не замечаете индивидуальность окружающих вас людей и их потенциал.

Я обрисовал видение сквозь мудацкие очки довольно утрированно, но его аспекты, как мне кажется, знакомы каждому из нас, за исключением самых безнадежных лапочек (у которых, вообще-то, достаточно своих проблем, так как их очень легко поглощают желания и мнения других людей). Все мы порой ведем себя как мудаки.

Но как часто вы впадаете в мудачество? Раз каждый из нас отчасти мудак, а отчасти лапочка, где находитесь вы в этом спектре? Вы можете, оглядываясь назад, попытаться вспомнить, как часто вы обнаруживали самих себя в мудацких очках. Но, к сожалению, это не тот тип размышлений, в котором люди хороши. Память избирательна: мы стремимся вспомнить или несколько очень ярких ситуаций, или те, которые подтверждают уже имеющуюся точку зрения, или те, которые выставляют нас в лучшем свете (или, среди особенно самокритичных людей, в худшем). Если вы действительно хотите точно измерить уровень вашего мудачества, у меня есть два научных подхода.

Один из них заключается в использовании на себе методов выборки переживаний, которые были впервые разработаны психологами Расселом Хёрлбёртом из Университета Невады в Лас-Вегасе и Михаем Чиксентмихайи, в настоящее время работающим в Университете Клермонт Градуэйт. Поставьте случайный сигнал или любой другой внешний сигнал, и, когда он звучит, отмечайте каким образом вы думали о вещах. Возможно, вы не слишком хороши в оценивании собственного опыта, и, может быть, вы будете склонны к рационализации лести к самим себе, но, хотя бы по прошествии некоторого времени, вы соберете репрезентативный образец.

Второй подход — это попытаться развить в себе что-то вроде безоценочного осознавания: концепции из азиатских медитативных практик. Недавно психолог Эрика Карлсон из Университета Торонто предложила тренировку такого типа осознавания в качестве способа распознания в себе самых сложных в этом плане черт (вроде мудачества) — тех, которые распознать легко, а наблюдать или отчетливо распознать — сложно. Смысл этой практики заключается в том, чтобы как можно менее субъективно относиться к собственному потоку опыта. Предположение Карлсон заключается в том, что если это войдет в привычку, мы сможем получить более широкую и репрезентативную основу для дальнейших суждений о наших личностях.

И хотя эмпирические исследования безоценочного осознавания пока что находятся в зачаточном состоянии, есть доказательства ее связи с самопознанием. Например, Эмбер Эмануэль и ее коллеги из Университета Кент Стейт выяснили, что участники эксперимента, которые, как сообщалось, хорошо умели оценивать свое ментальное состояние, с большей точностью предсказывали свою эмоциональную реакцию на президентские выборы в США. Кристина Хилл и Джон Апдеграф, оба тоже из Университета Кент Стейт, выяснили, что высокая предрасположенность к безоценочному осознанию в людях коррелировала со способностью лучше ориентироваться среди едва различимо разных позитивных и негативных эмоций во время изучения их опыта.

Не знаю, насколько реалистично ожидать, что много людей сколь-нибудь серьезно отнесутся к выборке переживаний или тренингу по безоценочному осознаванию, со вниманием к улучшению самопонимания собственных моральных характеристик, как не знаю и того, насколько успешным подобный тренинг мог бы быть в конечном счете. Позвольте мне закончить более скромным предложением: вспоминайте эту статью иногда в течение дня, когда вы окружены другими людьми — может быть, во время ланча, или на совещании в отделе, или на вечеринке, или на многолюдной площади. Обратите внимание на людей вокруг вас. Они дураки и орудия манипуляции, или же искрятся интересной индивидуальностью? Говоря иначе, отметьте, надеты ли на вас мудацкие очки.

Все мы иногда смотрим через мудацкие очки. Но мы не застряли в таком видении мира. Я полагаю, что только немного рефлексируя на этот счет, мы можем — большинство из нас, хотя бы на мгновение — увидеть, чего лишено подобное восприятие.

И это единственный способ снять мудацкие очки.

Автор: Эрик Швицгебель профессор философии Университета Калифорнии в Роверсайде и автор книг Perplexities of Consciousness и (в соавторстве с Р.Т. Хёрлбуртом) Describing Inner Experience? Proponent Meets Skeptic.
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Денис Чуйко, Илья Силаев, Полина Пилюгина и Артём Слободчиков.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Роман Вшивцев и Евгений Урываев.

Операция на мозге началась днем 21 июня 2014 года и продолжалась одиннадцать с половиной часов, растянувшись до карибских предрассветных минут следующего дня. Днем, когда анестезия перестала действовать, в палату вошел нейрохирург, снял свои очки в тонкой оправе и показал перевязанному пациенту. «Как это называется?» — спросил он.

Фил Кеннеди пригляделся к очкам на мгновение. Потом его взгляд поднялся к потолку и передвинулся к телевизору. «Эм… ох… ай… айи», — заикался он.

«Все хорошо, не торопись», — сказал хирург Хоэль Сервантес, стараясь показаться спокойным. Кеннеди опять попытался ответить. Это выглядело так, будто он заставлял свой мозг работать, словно человек с больным горлом, делающий усилие, чтобы проглотить.

Тем временем, в голове хирурга вертелась ужасная мысль: «Я не должен был этого делать».

Когда Кеннеди несколькими днями ранее прилетел в аэропорт города Белиз, он был в здравом уме и доброй памяти. Солидный мужчина 66 лет, выглядевший как авторитетный доктор из телевизора. Ничто в его состоянии не требовало от Сервантеса вскрывать ему череп. Но Кеннеди требовал провести операцию на своем мозге и был готов заплатить 30 тысяч долларов, чтобы его требование выполнили.

Кеннеди и сам когда-то был известным неврологом. В конце 90-ых годов он даже попал в заголовки мировых изданий: ему удалось имплантировать несколько кабельных электродов в мозг парализованного мужчины и научить его управлять курсором компьютера с помощью разума. Кеннеди назвал своего пациента «первым киборгом в мире», а пресса встретила его достижение как первый случай коммуникации человека через систему «мозг-компьютер». С тех пор Кеннеди посвятил свою жизнь мечте о сборке более совершенных киборгов и разработке метода полной оцифровки человеческих мыслей.

Тогда, летом 2014 года, Кеннеди решил, что единственный способ продвинуть этот проект вперед — персонализировать его. Для своего следующего прорыва он установит связь со здоровым человеческим мозгом. Своим.

Так и родилась идея поездки Кеннеди в Белиз. Ныне владелец апельсиновой фермы и бывший владелец ночного клуба, Пол Поутон, отвечал за логистику, а Сервантес — первый уроженец Белиза, ставший нейрохирургом, — орудовал скальпелем. Поутон и Сервантес основали «Quality of Life Surgery» — клинику для медицинского туризма, где занимаются лечением хронических болей и проблем с позвоночником, а также делают абдоминопластику, пластические операцияи на носу, уменьшение «мужской груди» и другие медицинские усовершенствования.

Поначалу процедура, для исполнения которой Кеннеди нанял Сервантеса — имплантация набора электродов из стекла и золота под кору его мозга — проходила вполне хорошо, даже не было сильного кровотечения. Но восстановление пациента было сопряжено с проблемами. Спустя два дня Кеннеди сидел на кровати, когда внезапно его челюсть начала скрежетать и дрожать, а одна рука — трястись. Поутон обеспокоился, что из-за этого приступа Кеннеди может переломать зубы.

Проблемы с речью также продолжались. «Его фразы не несли смысла, — говорил Поутон, — он только извинялся — „простите, простите“ — потому что не мог больше ничего сказать». Кеннеди по-прежнему мог бормотать звуки и несвязные слова, но казалось, он потерял тот клей, который соединил бы их во фразы и предложения. Когда Кеннеди брал ручку и хотел что-то написать, на бумаге небрежно рассыпались случайные буквы.

Первое время Поутон был восхищен тем, что называл «подходом к науке а-ля Индиана Джонс», который он усмотрел в действиях Кеннеди: махнуть в Белиз, нарушить все мыслимые требования исследований, рискуя своим собственным разумом. Однако сейчас Кеннеди сидел перед ним, возможно, запертый в себе. «Я думал, что мы что-то в нем повредили и это на всю жизнь, — рассказывал Поутон. — Что мы наделали?»

Конечно, родившийся в Ирландии американский доктор осознавал риски операции гораздо отчетливее, чем Поутон или Сервантес. В конце концов, Кеннеди изобрел те самые электроды из стекла и золота и курировал их имплантацию четырем-пяти другим людям. Так что вопрос был не в том, что Поутон и Сервантес сделали с Кеннеди, а в том, что Фил Кеннеди сделал с собой сам.

Сколько существуют компьютеры, столько же существуют и люди, пытающиеся найти способ контролировать их с помощью своего разума. В 1963 году ученый из Оксфордского университета сообщил, что понял, как с помощью мозговых волн управлять простым диапроектором. Примерно в то же время Хосе Дельгадо, испанский нейробиолог из Йельского университета, оказался в заголовках газет после грандиозной демонстрации на арене для боя быков в испанской Кордобе. Дельгадо изобрел устройство, которое назвал «стимосивером» — радиоуправляемый имплантат в головном мозге, который подхватывает нейронные сигналы и передает незначительные электроимпульсы в кору. Когда Дельгадо вступил на арену, красной тряпкой он начал раздражать быка, чтобы тот напал. Когда животное приблизилось, ученый нажал на две кнопки на своем радиопередатчике: первой кнопкой он воздействовал на хвостатое ядро мозга быка и замедлил его до полной остановки; второй — развернул его и заставил ускакать в сторону стены.

Дельгадо мечтал использовать эти электроды, чтобы подсоединиться к человеческим мыслям: читать их, править, улучшать. «Человечество находится на пороге поворотного момента в эволюции. Мы близки к тому, чтобы иметь возможность конструировать наши собственные когнитивные процессы, — сообщил он газете New York Times в 1970 году, после попыток имплантировать свои электроды душевнобольным. — Вопрос лишь в том, каких людей мы, в идеале, хотим сконструировать?»

Прорыв Кеннеди состоял в том, что он поместил мозг в электрод.

Неудивительно, что работа Дельгадо заставила многих понервничать. И в последующие годы его программа заглохла, столкнувшись с противоречиями, недостаточно профинансированная и загнанная в угол сложностями человеческого мозга, не так легко поддающимися взлому, как предполагал Дельгадо.

Тем временем, ученые с более скромными планами, которые просто-напросто намеревались расшифровать мозговые сигналы, а не ухватить цивилизацию за нейроны, продолжали помещать кабели в головы лабораторных животных. К 80-м годам нейробиологи открыли, что, если использовать имплантат для записи сигналов от группы клеток, скажем, в двигательной коре головного мозга обезьяны, и потом усреднить их электроразряды, то можно вычислить куда обезьяна собирается передвинуть свою конечность — находка, которую многие восприняли как первый серьезный шаг в сторону разработки управляемых разумом протезов для людей.

Но традиционные электродные имплантаты, использованные в большинстве таких исследований, обладали одним большим недостатком — сигналы, которые они улавливали, были откровенно нестабильны. Поскольку среда головного мозга подобна желе, ипульсы клеток иногда выходили за пределы возможности записи или же клетки умирали от травмы, нанесенной столкновением с острым куском металла. В конечном итоге, электроды могли так завязнуть в окружающих поврежденных тканях, что их сигналы полностью угасали.

Прорыв Фила Кеннеди — тот, что позже определит его карьеру в нейробиологии и в конечном счете приведет к операционному столу в Белизе — начался с метода решения этой базовой проблемы биоинженерии. Его идея: воткнуть электрод в мозг так, чтобы электрод надежно зацепился внутри. Чтобы это осуществить, он поместил кончики золотой проволоки с тефлоновым покрытием внутрь пустого стеклянного конуса. В это же небольшое пространство он вставил другой необходимый компонент — тонкий слой тканей седалищного нерва. Эта частица биоматериала будет служить для опыления окружающей нервной ткани, притягивая микроскопические ручки локальных клеток так, чтобы они окутали конус. Вместо того, чтобы зарывать голую проволоку в кору, Кеннеди «упрашивал» нервные клетки обвиться вокруг имплантата, закрепляя его на место как решетку, окутанную плющом (при работе с людьми вместо тканей седалищного нерва он использовал химический коктейль, стимулирующий рост нейронов).

Дизайн стеклянного конуса предполагает невероятное преимущество. Он позволяет исследователям оставлять эти датчики в голове пациента надолго. Вместо поимки отрывков мозговой активности во время единичных сессий в лаборатории, они могут настроиться на саундтреки электрического щебетания головного мозга длиною в жизнь.

Кеннеди назвал свое изобретение «нейротрофическим электродом». Вскоре после того как он его придумал, он покинул университетский пост в Технологическом университете Джорджии и основал биотехническую компанию «Neural Signals». В 1996 году, после нескольких лет проведения тестов на животных, «Neural Signals» получила разрешение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) имплантировать конусные электроды Кеннеди людям, как возможный выход для пациентов, потерявших возможность двигаться или говорить. И в 1998 году Кеннеди и его коллега-медик, Рой Бэкей, нейрохирург из университета Эмори, взялись за пациента, который превратит их в научных звезд.

Пятидесятидвухлетний строитель и ветеран войны во Вьетнаме Джонни Рэй перенес ишемический инсульт. Из-за полученных повреждения он остался подключен к аппарату искусственного дыхания, прикованный к кровати и с параличом всего тела, способный лишь подергивать мышцами лица и плечом. Он мог отвечать на простые вопросы, мигая дважды вместо «да» и один раз вместо «нет».

Так как мозг мистера Рэя не был способен передавать сигналы в мускулы, Кеннеди попробовал подключить его голову к электродам, чтобы позволить ему общаться. Кеннеди и Бэкей расположили электроды в первичной двигательной коре головного мозга Рэя — отрезке ткани, отвечающем за основные произвольные движения (они нашли идеальное место для подключения, первым делом поместив Рея в аппарат для МРТ и попросив его представить, что он двигает рукой, после чего поместили имплантат в место, которое было наиболее ярким на снимках МРТ). Как только конусы были на месте, Кеннеди присоединил их к радиопередатчику, имплантированному на верхушке черепа Рэя, прямо под его скальпом.

Кеннеди работал с Реем три раза в неделю, пытаясь расшифровать волны, исходящие из двигательных зон коры его головного мозга, чтобы затем преобразовать их в движения. Со временем Рей научился модулировать сигналы своего имплантата только посредством мысли. Когда Кеннеди присоединил его к компьютеру, он мог использовать эти модуляции, чтобы контролировать курсор на экране (пусть даже только по линии слева направо). Потом он дергал плечом, чтобы кликнуть мышью. С помощью этой установки Рей мог выбирать буквы из экранной клавиатуры и очень медленно писать слова по буквам.

«Это новейшие технологии, сродни технике „Звездных войн“», — рассказывал Бакай своим коллегам-нейрохирургам в октябре 1998 года. Через несколько недель Кеннеди представил их результаты на ежегодной конференции Общества нейронауки (Society for Neuroscience). Этого было достаточно, чтобы невероятная история Джонни Рея — когда-то парализованного, а теперь печатающего силой мысли — попала в газеты всего мира. В тот декабрь Бакай и Кеннеди были приглашены на шоу «Доброе утро, Америка». В январе 1999 года новости об их эксперименте появились в The Washington Post. Статья начиналась так: «Когда врач и изобретатель Филип Р. Кеннеди готовит парализованного человека к работе на компьютере силой мысли, быстро начинает казаться, что в этой палате происходит нечто, имеющее историческое значение, и что Кеннеди может стать новым Александром Беллом».

После своего успеха с Джонни Реем казалось, что Кеннеди находился на пороге крупного открытия. Но когда они с Бакаем поместили имплантаты в мозг еще двух парализованных пациентов в 1999 и 2002, их случаи не продвинули проект дальше. (Разрез у одного пациента не закрылся, и имплантат пришлось достать; а болезнь другого пациента прогрессировала так быстро, что записи Кеннеди оказались бесполезными.) Сам Рей умер от мозговой аневризмы осенью 2002 года.

Тем временем в других лабораториях добились результатов с протезами, контролируемыми мозгом, но они использовали другое оборудование — обычно это были небольшие пластины, площадью около 2 мм2, с десятками оголенных проводов, соединенных с мозгом. В условиях войны форматов в области небольших нейронных имплантатов, конусообразные стеклянные электроды Кеннеди все сильнее походили на Betamax (здесь — формат кодирования и записи видео на магнитную ленту, вытесненный VHS — прим. Newoчём): это была жизнеспособная, многообещающая технология, которая просто не прижилась.

Не только оборудование отделило Кеннеди от других ученых, работающих над интерфейсами «мозг-компьютер». Большинство его коллег сосредоточились на одном виде протеза, контролируемого мозгом, разработку которого финансировал Пентагон с помощью DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency — агентство Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в вооруженных силах — прим. Newочём): имплантат помогал пациенту (или раненому ветерану войны) использовать протезированные части тела. К 2003 году в лаборатории Университета штата Аризона поместили набор имплантатов в мозг обезьяны, что позволило животному поднести ко рту кусочек апельсина с помощью роботизированной руки, контролируемой мозгом. Спустя несколько лет исследователи Брауновского университета сообщили, что два парализованных пациента научились использовать имплантаты, чтобы контролировать роботизированные руки с такой точностью, что один из них смог отпить кофе из бутылки.

Но роботизированные руки интересовали Кеннеди меньше, чем человеческий голос. Мысленный курсор Рэя показал, что парализованные пациенты могли делиться своими мыслями с помощью компьютера, даже если эти мысли просачивались, как смола, тремя буквами за минуту. Что если Кеннеди смог бы сконструировать интерфейс «мозг-компьютер», из которого сгенерированная речь лилась бы так же плавно, как речь здорового человека?

Во многом Кеннеди бросил вызов более серьезному испытанию. Человеческая речь намного сложнее любого движения какой-либо части тела. То, что представляется нам обычным действием — формулирование слов — требует скоординированного сокращения и расслабления более ста разных мышц: от диафрагмы до языка и губ. Чтобы сконструировать такой работающий речевой протез, каким его представлял себе Кеннеди, ученый должен был придумать способ для чтения всех сложноорганизованных комбинаций речевых звуков по сигналам, передаваемым группой электродов.

Поэтому в 2004 году Кеннеди попробовал кое-что новое, поместив свои имплантаты в мозг последнего парализованного пациента, молодого человека по имени Эрик Рэмси, который попал в автомобильную аварию и пострадал от инсульта ствола головного мозга, который был и у Джонни Рэя. На этот раз Кеннеди и Бакай не поместили конусообразные электроды в часть двигательной зоны коры головного мозга, отвечающей за руки и кисти. Они протолкнули свои провода дальше в глубину тканей головного мозга, которые прикрывают стороны мозга как повязка. В глубине этой области находятся нейроны, отправляющие сигналы мышцам губ, челюсти, языка и гортани. Вот куда Рэмси поместили имплантат, на глубину 6 мм.

Используя это устройство, Кеннеди научил Рэмси произносить простые гласные с помощью синтезирующего устройства. Но Кеннеди никак не мог узнать, что на самом деле чувствует Рэмси или что именно происходит в его голове. Рэмси мог отвечать на вопросы, требующие ответа «да-нет», двигая глазами вверх или вниз, но этот метод вскоре дал сбой, потому что у Рэмси были проблемы с глазами. У Кеннеди также не было возможности подтвердить свои испытания с речью. Он просил Рэмси представлять слова, пока он записывал сигналы, исходящие из его мозга, но Кеннеди, разумеется, никак не мог узнать, «произносил» ли Рэмси на самом деле слова в тишине.

Здоровье Рэмси подводило, как и электроника для имплантата в его голове. Со временем пострадала и исследовательская программа Кеннеди: его гранты не обновлялись; он был вынужден распустить своих инженеров и лабораторных техников; его партнер, Бакай, умер. Теперь Кеннеди работал один или с временными помощниками, которых он нанимал. (Он все еще проводил рабочие часы за лечением пациентов в своей неврологической клинике.) Он был уверен, что сделает еще одно открытие, если только найдет еще одного пациента — в идеале кого-то, кто мог говорить вслух, по крайней мере, поначалу. Тестируя свой имплантат, допустим, на пациенте с нейродегенеративным заболеванием, вроде бокового амиотрофического склероза, на ранних стадиях Кеннеди получил бы шанс записать сигналы от нейронов во время речи человека. Так он смог бы увидеть соответствия между каждым отдельным звуком и нейронным сигналом. У него было бы время усовершенствовать свой речевой протез — улучшить его алгоритм для расшифровки мозговой активности.

Но прежде чем Кеннеди смог найти такого пациента, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration) отозвало свое разрешение на его имплантаты. По новым правилам, если он не сможет продемонстрировать, что они безопасны и стерильны, — требование само по себе нуждающееся в финансировании, которого у него не было, — ему будет запрещено использовать свои электроды на людях.

Но амбиции Кеннеди никуда не делись, скорее наоборот, их стало больше. Осенью 2012 года он опубликовал научно-фантастический роман «2051», в котором рассказывалась история Альфы, пионера в области нейронных электродов, как и Кеннеди, имевшего ирландские корни и прожившего 107 лет в роли поборника и образца своей собственной технологии: мозга, вживленного в 60-сантиметрового робота, обладающего всеми жизненно важными функциями. Этот роман представлял своего рода макет мечты Кеннеди: его электроды будут не просто инструментом общения для парализованных пациентов, а станут важной составляющей развитого кибернетического будущего, в котором человек будет жить как сознание в металлической оболочке.

К моменту публикации романа Кеннеди знал, каким должен быть его следующий шаг. Человек, ставший знаменитым благодаря имплантированию первого интерфейса «мозг-компьютер» в человеческий мозг, еще раз сделает то, чего до него не делал никто. У него не оставалось другого выбора. «Черт побери, я сделаю это на себе», — подумал он.

Спустя несколько дней после операции в Белизе Поутон нанес Кеннеди один из своих ежедневных визитов в постоялый двор, где тот приходил в себя — в ослепительно-белую виллу в квартале от Карибского моря. Выздоровление Кеннеди шло медленно: чем упорнее он пытался говорить, тем хуже ему это удавалось. И как выяснилось, никто со всей страны не собирался вызволить его из рук Поутона и Сервантеса. Когда Поутон позвонил невесте Кеннеди и сообщил ей об осложнениях, она не выразила особого сочувствия: «Я пыталась его остановить, но он меня не слушал».

Однако именно во время этой встречи состояние Кеннеди улучшилось. Это был жаркий день, и Поутон принес ему лаймовый сок. Когда они вдвоем вышли в сад, Кеннеди запрокинул голову и удовлетворенно вздохнул. «Хорошо», — произнес он, глотнув.

Исследователь в роли подопытного кролика

В 2014 году Фил Кеннеди заплатил нейрохирургу в Белизе за операцию по внедрению нескольких электродов в свой мозг и установке набора электронных компонентов под кожу черепа. Дома Кеннеди использовал эту систему для записи сигналов собственного мозга в серии экспериментов, длившихся несколько месяцев. Его цель: расшифровать нейрокод человеческой речи.

После этого Кеннеди все еще с трудом подбирал названия предметам — он мог смотреть на карандаш и называть его ручкой — но его речь стала более беглой. Как только Сервантес понял, что его клиент уже на полпути к выздоровлению, он позволил ему вернуться домой. Его первоначальные опасения насчет непоправимого ущерба, нанесенном Кеннеди, не оправдались. Потеря речи, которую на короткий период испытал его пациент, была лишь симптомом постоперационного мозгового отека. Теперь, когда все было под контролем, с ним ничего уже не могло случиться.

Несколькими днями позже, когда Кеннеди вернулся на работу и снова принимал пациентов, о его приключениях в Центральной Америке свидетельствовали лишь кое-какие проблемы с произношением и бритая перевязанная голова, которую он иногда прикрывал разноцветной белизской шляпой. В течение следующих нескольких месяцев он принимал лекарства против приступов и ждал, пока в трехконусных электродах внутри его черепа вырастут новые нейроны.

Позднее в октябре того же года Кеннеди полетел обратно в Белиз на вторую операцию, в этот раз для присоединения электрокатушки и радиопередатчика к проводам, торчащим из его мозга. Операция прошла успешно, хотя и Поутона, и Сервантеса поразили компоненты, которые Кеннеди хотел затолкать себе под кожу. «Меня слегка удивили их большие размеры», — сказал Поутон. Электроника выглядела громоздко и старомодно. Поутон, в свободное время мастерящий дронов, был поражен тем, что кто-то вшивал себе в голову такие механизмы: «И я такой, “Мужик, ты что, не слышал про микроэлектронику?”».

Кеннеди приступил к фазе сбора данных для своего великого эксперимента, как только вернулся из Белиза во второй раз. В неделю перед Днем благодарения он пошел в свою лабораторию и подключил к полиграфу магнитную катушку и приемник. Затем он стал записывать свою мозговую активность, проговаривая вслух и про себя разные фразы, вроде «мне кажется, ей весело в зоопарке» и «радуясь работе, мальчик говорит вау», одновременно нажимая на кнопку, чтобы синхронизировать слова с записями нейронной активности прибора подобно тому, как «хлопушка» режиссера помогает синхронизировать картинку и звук.

В течение следующих семи недель Кеннеди обычно принимал пациентов с 8:00 до 15:30, а вечером после работы пробегался по своим собственным тестовым опросникам. В лабораторных записях он указан как «Участник PK», будто бы в целях анонимности. Судя по этим записям, он ходил в лабораторию даже на День благодарения и в канун Рождества.

Эксперимент длился не так долго, как ему бы хотелось. Разрез в коже черепа так до конца и не затянулся из-за выпирающей электроники. Продержав имплантат у себя в голове всего 88 дней, Кеннеди снова лег под нож. Но на этот раз он не стал лететь в Белиз: операция с целью охраны его здоровья не требовала одобрения FDA и покрывалась стандартной страховкой.

Тринадцатого января 2015 года местный хирург вскрыл кожу на черепе Кеннеди, перерезал провода, торчащие из мозга, и удалил катушку и передатчик. Он не пытался найти в коре концы трех конусообразных электродов. Для Кеннеди безопаснее было до конца жизни оставить их на месте, в ткани его головного мозга.

Нет слов!

Да, коммуникация напрямую через мозговые волны возможна. Но она невероятно медленная. Другие альтернативы речи работают быстрее.

Лаборатория Кеннеди расположена в озелененном бизнес-парке в пригороде Атланты, в желтом дощатом доме. Дощечка на видном месте гласит о том, что в корпусе B расположена Лаборатория нейронных сигналов. Одним майским днем 2015 года я встретился там с Кеннеди. Он был одет в твидовый пиджак и галстук в синюю крапинку, а волосы его были аккуратно уложены и причесаны назад так, что на его левом виске виднелось небольшое углубление. «Это когда он устанавливал туда электронику, — пояснил Кеннеди с едва заметным ирландским акцентом — Отводящий механизм задел нерв, который шел к моей височной мышце. Я не могу поднять эту бровь». В самом деле, я заметил, что после операции его красивое лицо стало асимметричным.

Кеннеди соглашается показать мне видеозапись своей первой операции в Белизе, хранящуюся на старомодном компакт-диске. Пока я морально готовлюсь увидеть оголенный мозг человека, стоящего рядом со мной, Кеннеди вставляет диск в компьютер, работающий на Windows 95. Он реагирует ужасным скрежетом, как будто кто-то медленно точит нож.

Диск очень долго грузится — так долго, что мы успеваем поговорить о весьма необычном плане исследования Кеннеди. Он говорит:

«Ученые должны действовать по отдельности. Нельзя заниматься наукой целыми комиссиями»

Когда он продолжает говорить о том, что США тоже были созданы личностями, а не комиссиями, привод начинает шуметь как телега, катящаяся с каменистой горки: тах-тарах, тах-тарах. «Давай уже, машина! — прерывает свою мысль Кеннеди, нетерпеливо щелкая по значкам на экране. — Господи Боже, я же просто вставил диск!»

«Я думаю, якобы ужасная опасность операций мозга сильно преувеличена, — продолжает Кеннеди. — Нейрохирургия не так уж сложна». Тах-тарах, тах-тарах, тах-тарах. «Если тебе нужно что-то сделать для науки, просто делай это и не слушай скептиков». Наконец видеоплеер открывается и показывает череп Кеннеди с кожей, отодвинутой в сторону зажимами. Скрежет привода сменяется странным визгливым звуком металла, впивающегося в кость. «О, так они все еще сверлят мою головушку», — говорит он, когда на экране начинает разворачиваться его трепанация.

«Просто помогать пациентам на жизнеобеспечении и паралитикам — одно дело, но на этом мы не останавливаемся, — рассказывает Кеннеди, переходя к более масштабной картине. — Первым делом мы должны восстановить речь. Следующая цель — восстановление движения, и много людей работают над этим — все в итоге получится, им просто нужны более совершенные электроды. И третья цель — начать совершенствовать нормальных людей».

Он перематывает видео вперед, к следующему отрезку, где мы видим его обнаженный мозг — блестящий участок ткани с кровяными сосудами, покрывающими его сверху. Сервантес втыкает электрод в нервное желе Кеннеди и начинает тянуть провод. То и дело рука в голубой перчатке касается коры губкой, чтобы остановить струйку крови.

«Твой мозг станет бесконечно мощнее, чем наши нынешние мозги, — продолжает Кеннеди, пока его мозг пульсирует на экране. — Мы будем извлекать мозги и подсоединять их к маленьким компьютерам, которые все будут делать за нас, и мозги продолжат жить».

«Вы этого ждете?», — спрашиваю я.

«Пф, ну еще бы, — отвечает он. — Так мы эволюционируем».

Сидя в кабинете Кеннеди и глядя на его старый монитор, я не уверен, что согласен с ним. Технология будто всегда находит новые и все более успешные способы нас разочаровать, даже становясь все более продвинутой каждый год. Мой смартфон может составлять слова и предложения из моих неловких скольжений пальцами. Но я все равно проклинаю его за ошибки. (Будь ты проклята, автокоррекция!) Я знаю, что на горизонте нас ждет техника куда лучше, чем трясущийся компьютер Кеннеди, его громоздкая электроника и мой телефон Google Nexus 5. Но захотят ли люди доверять ей свой мозг?

На экране Сервантес втыкает еще один провод в мозг Кеннеди. «Хирург на самом деле очень хорош, золотые руки», — сказал Кеннеди, когда мы только начали смотреть видео. Но теперь он отвлекается от нашей беседы об эволюции и отдает приказы экрану, как спортивный фанат перед телевизором. «Он не должен входить под таким углом, — поясняет он мне и снова поворачивается к компьютеру. — Дави сильнее! Хорошо, так хватит, так хватит. Больше не дави!»

В наши дни инвазивные имплантаты для мозга устаревают. Главные спонсоры исследований нейропротезирования предпочитают толстые слои электродов 8х8 или 16х16, накладываемые на обнаженную мозговую ткань. Этот метод, называемый электрокортикографией или ЭКоГ, обеспечивает более смазанную и импрессионистичную картину активности, чем метод Кеннеди: вместо того, чтобы изучать отдельные нейроны, он изучает общую их картину — или, если угодно, общее мнение — по сотне тысяч нейронов за раз.

Сторонники ЭКоГ уверяют, что следы этой картины могут дать компьютеру достаточно данных, чтобы расшифровать намерения мозга — даже слова и слоги, которые человек намерен озвучить. Смазанность этих данных может даже оказаться полезной: не обязательно обращать внимание на одного фальшивящего скрипача, когда для движения голосовых связок, губ и языка требуется целая симфония нейронов. Также слой ЭКоГ может очень долго оставаться под черепом без вреда для носителя, возможно, даже дольше конусных электродов Кеннеди. «Мы точно не знаем предельного срока, но он наверняка измеряется годами или даже десятилетиями», — утверждает Эдвард Чанг, хирург и неврофизиолог из Университета Сан-Франциско, который стал одним из ведущих специалистов в своей области и начал работу над собственным речевым протезом.

Прошлым летом, пока Кеннеди собирал данные для презентации на собрании Общества нейронауки, другая лаборатория опубликовала новую процедуру по использованию компьютеров и черепных имплантатов для расшифровки человеческой речи. Она была разработана в Центре Уотсворда, Нью-Йорк, под названием «От мозга к тексту», в сотрудничестве с учеными из Германии и Албанского Медицинского Центра, и ее протестировали на семи страдающих эпилепсией пациентах с имплантированными слоями ЭКоГ. Каждого пациента попросили зачитать вслух отрывки из Геттисбергской речи, стишок о Шалтае-Болтае, часть инаугурационной речи Джона Кеннеди и анонимного фанфика по ТВ-шоу «Зачарованные», пока их мозговая активность записывалась. Потом ученые использовали следы от ЭКоГ, чтобы перевести нейронные данные в звуки речи и передать их языковой модели прогнозирования, — оборудованию, чей принцип работы немного схож с технологией распознавания речи в ваших телефонах — которая могла определять слова на основе того, что было сказано ранее.

Что самое удивительное, система вроде как сработала. Компьютер выдал фрагменты текста, которые были очень близки к Шалтаю-Болтаю, фанфику про Зачарованных и прочим трудам. «Мы установили контакт», — заявил Гервин Шальк, эксперт по ЭКоГ и соавтор исследования. — «Мы показали, что система воссоздавала речь не только по воле случая». Работа над ранними речевыми протезами показала, что отдельные гласные и согласные могли быть выявлены в мозгу; теперь же группа Шалька доказала возможность — пусть с трудом и высокой вероятностью ошибок — перехода от чтения мозговой активности к полным предложениям.

Но даже Шальк признает, что это было в лучшем случае проверкой концепции. По его словам, пройдет много времени, прежде чем кто-либо начнет передавать компьютеру сложившиеся мысли — и еще больше времени, прежде чем кто-то увидит в этом реальную пользу. Шальк советует сравнить это с оборудованием для распознавания речи, которым пользовалались десятилетиями. «В 1980 оно было точным где-то на 80%, и 80% процентов — это довольно заметное достижение с точки зрения инженерии. Но оно бесполезно в реальном мире. Я все еще не пользуюсь Siri, потому что она недостаточно хороша».

В то же время, существуют куда более простые и функциональные способы помочь людям с речевыми проблемами. Если пациент способен пошевелить пальцем, он может отбивать сообщения морзянкой. Если пациентка способна двигать глазами, она может пользоваться приложением для отслеживания движения глаз на смартфоне. «Эти способы до ужаса дешевы», — объясняет Шальк. — «И вы хотите заменить один из них мозговым имплантатом за 10.000$ с расплывчатыми шансами на успех?»

Я пытаюсь совместить эту идею со всеми потрясающими демонстрациями киборгов, которые годами мелькали в СМИ — с людьми, пьющими кофе благодаря механическим рукам и получающими мозговые имплантаты в Белизе. Будущее всегда казалось на расстоянии вытянутой руки, как и полвека назад, когда Хосе Дельгадо вышел на арену. Вскоре мы все станем мозгами в компьютерах, вскоре наши мысли и чувства будут загружаться в Интернет, вскоре состояния нашей психики будут общими и анализируемыми. Мы уже можем рассмотреть очертания этого пугающего и манящего места на горизонте — но чем ближе мы к нему, тем более отдаленным оно кажется.

К примеру, Кеннеди устал от этого парадокса Зенона в прогрессе человечества; у него не хватает терпения плестись за будущим. Поэтому он неистово стремится вперед — чтобы подготовить нас к миру «2051», который для Дельгадо был совсем за углом.

Когда Кеннеди наконец представил данные своего исследования себя, — сначала на майском симпозиуме в Университете Эмори, а потом на конференции Общества нейронауки в октябре — некоторые из его коллег неуверенно выказывали поддержку. По словам Чанга, взяв риск на себя, работая в одиночку и на собственные деньги, Кеннеди сумел создать уникальную запись языка в мозгу: «Это очень ценный набор данных, вне зависимости от того, откроет ли он секрет речевых протезов. Это поистине удивительное событие». Другие его коллеги были заинтригованы, хоть и несколько озадачены: в области, постоянно ограниченной этическими барьерами, человек, которого они знали годами и любили, предпринял дерзкий и неожиданный шаг, чтобы приблизить исследования мозга к их предназначению. И все же прочие ученые были в ужасе. Как сказал сам Кеннеди: «Кто-то счел меня безумцем, кто-то — храбрецом».

В Джорджии я спросил у Кеннеди, повторил бы он эксперимент еще раз. «На себе?» — уточнил он. — «Нет, мне не стоит этого повторять. На одном и том же полушарии, по крайней мере». Постукивает себя по черепу, который все еще скрывает конусообраные электроды. Затем, словно взбудораженный идеей подсоединения имплантатов к другому полушарию, он начинает строить планы на создание новых электродов и более сложных имплантатов, на получение одобрения FDA для продолжения работы, на поиск грантов, чтобы за все заплатить.

«Нет, мне не стоит делать этого на другом полушарии», — в конце концов, говорит он. — «У меня все равно нет для этого оборудования. Задайте мне этот вопрос, когда оно будет готово. Вот что я вынес из проведенного с Кеннеди времени и из его нечеткого ответа — не всегда можно распланировать маршрут дороги в будущее. Иногда нужно сначала построить саму дорогу.

Автор: Дэниэл Энберг.
Оригинал: Wired.

Перевели: Александр Поздеев, Кирилл Козловский, Георгий Лешкашели, Екатерина Евдокимова.
Редактировали: Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков, Дмитрий Грушин.