Ален де Боттон — писатель, философ и основатель Школы жизни, института, который базируется в Лондоне и занимается «развитием эмоционального восприятия с помощью культуры».

Де Боттон, автор нескольких бестселлеров, среди которых «Как Пруст может изменить Вашу жизнь» и «Религия для атеистов», построил свою карьеру, интерпретируя великие идеи для широкой публики. Его книги и лекции затрагивают множество вопросов, но всегда возвращаются к одному: «Как нам жить хорошо?»

Особый интерес представляют его взгляды на религию. Как атеист, де Боттон не столько заинтересован в защите религии, сколько в ее понимании. Он признает, что с некоторыми вещами религия замечательно справляется, и ставит перед собой задачу повторить этот успех в секулярном контексте.

В четверг я побеседовал с де Боттоном о его работе в Школе жизни и его критике в адрес атеистов, которые, по его словам, не умеют задавать нужные вопросы об опровергаемых ими религиях.

Ниже приведена наша беседа, слегка отредактированная для краткости и лучшего понимания.

Шон Иллинг: Вы говорите, что самый скучный вопрос, который можно адресовать религии состоит в том, правдиво ли все это. Почему именно такой вопрос?

Ален де Боттон: Я думаю, что для меня, как и для большинства людей, суть религии выходит за рамки веры в сверхъестественное, и тем не менее множество дебатов о религии с участием таких людей, как Кристофер Хитченс или Ричард Докинз, начинаются с одних и тех же вопросов: Существует ли Бог? Существуют ли ангелы? Не глупо ли верить в ангелов?

И хотя я понимаю почему эти вопросы вызывают такой эмоциональный отклик, на мой взгляд, главный вопрос заключается в том, почему люди обращаются к религии? Почему возникли религии? Чему они призваны служить? И, кроме того, существуют ли такие аспекты религиозной жизни, которые не связаны с верой, но оказывают ощутимое влияние на неверующих и вызывают у них отклик?

Религии это не просто ряд утверждений о сверхъестественных явлениях; это также инструмент для жизни. Они пытаются сопровождать вас от рождения до смерти и многому обучить: создать сообщество, модель поведения, выработать эстетическое восприятие. Все это кажется мне чрезвычайно важным и, честно говоря, более интересным, чем вопрос о том, был ли Иисус божьим сыном.

Шон Иллинг: Что, по-вашему, религии делают лучше всего?

Ален де Боттон: Меня впечатляют цели, заложенные в религиозных основах. Они пытаются выработать правила хорошей жизни, мудрой жизни, праведной жизни. Они затрагивают серьезнейшие темы, и меня привлекают те стороны религии, в которых проявляется понимание того, что человеческая жизнь сложна, и каждому нужна поддержка и наставление. И религия пытается направить нас на путь, которым мы придем к лучшей версии самих себя.

Я люблю повторять, что не согласен почти со всеми религиозными представлениями о лучшем «Я», но меня восхищают религиозные устремления и системы, выстраиваемые на основе этих устремлений.

Шон Иллинг: Судя по всему, вы хотите изменить предмет разговора или, возможно, направить его в более продуктивное русло. К примеру, вы придумали термин «Атеизм 2.0». Что это означает?

Ален де Боттон: Этот термин должен дать альтернативу современному пониманию атеизма, провозглашенного такими людьми, как Ричард Докинз и Кристофер Хитченс, которые на самом деле поставили во главу угла атеизма вопрос о вере и неверии. И мне хотелось бы видеть атеизм, который отталкивается от предположения о том, что Бога не существует, и замечательно, что с этим мы уже разобрались.

Теперь давайте продолжим размышлять и спросим: Чему сейчас может научить вас религия и чем вдохновить? Это атеизм, который разделяет некоторые религиозные устремления, но не имеет никакого отношения к сверхъестественному.

Шон Иллинг: То есть вы хотите оставить все хорошее, что есть в религии, выбросив метафизический багаж?

Ален де Боттон: Я не хочу вообще ничего оставлять, поскольку не верю, что вы пойдете в церковь, если вы неверующий.

Я пытаюсь взглянуть на то, как религия судит о некоторых вещах, вызывая порыв вдохновения, которого всегда не хватает светской культуре и в котором она по-прежнему нуждается. Ведь давайте вспомним, как в 19-м веке в Западной Европе влияние религии значительно ослабло, и все решили, что это конец. Людям нужно было чем-то заполнить ту пустоту, которую раньше занимал Бог. Возникло множество парадигм, но мне кажется, что главным ответом стала культура.

И мы можем убедиться, что это так, просто взглянув на архитектуру библиотек, театров и университетов, которые были построены в эпоху религиозного упадка. Становится очевидным, что наши предки пытались заполнить пустоту, создавая храмы искусства, храмы культуры, храмы знаний, где сейчас мы можем собираться точно также, как когда-то собирались в храмах религии.

Шон Иллинг: Какова целевая аудитория этого нового атеистического бренда? На каких людей вы нацелены?

Ален де Боттон: Я обращаюсь к такому человеку, который не допускает для себя принятия религиозной веры, но и не заинтересован в нападках на религию, обвиняя ее в глупости, указывая на ошибки, недостатки и жестокость. Несомненно, все эти вещи существуют, но человек должен знать не только о них.

Я обращаюсь к тем, кого больше интересует то, куда податься с вопросами о высшем смысле или высшем предназначении. С точки зрения этики они спрашивают, как выглядит хорошая жизнь? Каковы мои обязанности перед окружающими? Что представляет из себя общество? Обсуждение подобных вопросов вы не увидите на вечернем ТВ, и они совсем не вписываются в общую атмосферу светской культуры.

Шон Иллинг: Такое чувство, будто бы наша современная технократическая культура вычищает подобные вопросы из общественной жизни. Является ли Школа жизни, расположенная в Лондоне, но действующая по всему миру, вашей попыткой поднять главные вопросы — как жить, как умирать, в чем суть добра и зла — в исключительно светском контексте?

Ален де Боттон: Многие размышляют над этими вопросами, и размышляют уже давно. Школу жизни отличает от них не то, что там об этом думают. Я думаю, отличает ее то, что это институт, а не просто один человек, который пишет книжку. А надо помнить, что модель интеллектуала, пишущего книжку о важных вопросах — это то, как секулярная культура подходила к этим высоким темам последние 150 лет.

Школа жизни пытается сказать: «Давайте создадим вокруг этого коллективное движение». В конце концов, в чем разница между одним писателем, пишущим книгу, и институтом?

Во-первых, количество людей. Во-вторых, сама идея физического пространства, где люди собираются, чтобы установить друг с другом личную связь. Еще смысл в долговечности, продолжительности проекта во времени. Мы хотим создать стабильный дом для этих идей.

Шон Иллинг: Я знаю, что вы подвергаетесь атаке с обеих сторон: религиозные люди говорят, что вы безбожник, а атеисты — что вы предали их идею. Как вы реагируете на них?

Ален де Боттон: Честно говоря, меня это не особенно беспокоит, потому что критики будут всегда. Я бы сказал, что обычно в европейском контексте голоса со стороны религиозного сообщества дружелюбнее, потому что им пришлось смириться с массовым атеизмом. В США все несколько иначе. Я только относительно недавно полностью осознал крайне негативные коннотации слова «атеизм» в Америке, которых в Европе просто нет. И американским атеистам часто приходится отбиваться от обвинений в аморальности, чего никому на этой стороне Атлантики делать не приходится. Так что осознавать эти различия очень интересно.

Шон Иллинг: Я не верующий, но я уже критиковал некоторых так называемых новых атеистов. Недовольство мое вызвано тем, что они часто не задумываются всерьез о психологической привлекательности религии. Бог для них — вопрос сугубо эпистемологический. Но мы знаем, что эмпирические положения религии ложны, как минимум, со времен Коперника, и тем не менее религия живет. Очевидно, что дело не только в материальной истинности.

Есть люди вроде Ричарда Докинза, который говорит: «Мне плевать, дает ли религия людям покой и смысл, мне важна лишь ее истинность». Я понимаю эту точку зрения, но я не уверен, что это самый продуктивный способ мышления. И я это говорю как человек, разделяющий стремление отделить этические вопросы от религиозной метафизики.

Ален де Боттон: Полностью с вами согласен. Я лично с ним об этом говорил. Я думаю, что одна из интереснейших сторон религиозной веры — то, что она, очевидно, происходит из некоей уязвимости. Если вы не верите в Бога, причина ясна — потому что это истина.

Но если вы в другом лагере, то причина кроется в уязвимости. Источник — боль и уязвимость. Эта боль и уязвимость не исчезает, когда вы решаете, что ваша вера ложна. И вы все равно остаетесь с этим огромным вопросом, и я думаю, что именно уязвимость так меня поражает.

Здесь нам еще предстоит большая работа. Наше светское общество предлагает нам два ответа на вопрос смысла жизни. Первый — романтическая любовь, к этому у меня серьезные вопросы. Второй — карьера, профессия. Они нам преподносятся как источники мирского счастья, и оба связаны с множеством проблем, которые мы как общество еще, мне кажется, не до конца осознаем.

Шон Иллинг: В некотором смысле атеисты и верующие просто играют в разные словесные игры, и это раздражает, когда стараешься реально убедить в чем-то людей.

Если цель в том, чтобы убедить людей, что ощущение общности и причастности к чему-то высшему, достигаемое религией, можно достигнуть и без нее, какие вопросы должны задавать атеисты и какие аргументы они должны приводить?

Ален де Боттон: Я думаю, мы должны уделять особое внимание человеческим нуждам, которые удовлетворяет религия. Общность, например — невероятно мощная идея в религии. Это идея контакта с другими людьми в священном месте.

Это центральный вопрос нашей самоидентификации. Что есть нация, что есть общество, что есть группа, что значит жить в группе — это фундаментальные вопросы, и я думаю, что религия старается найти на них очень интересные ответы.

А еще есть моральная сфера. Что значит быть добрым? Какие к нам предъявлены требования? Что мы должны и кому? Как нам сдерживать свои худшие порывы, как поощрять лучшие?

Вы упомянули ощущение причастности к высшему. Как нам стремиться ввысь? Как нам достичь более щедрой, милосердной, вечной области нашего сознания? Религии давно занимаются этими вопросами, особенно религии Востока.

Шон Иллинг: Считаете ли вы, что религии лучше понимают эмоциональную структуру, чем современная наука? Я имею в виду, в частности, то, как религии используют риторику и повествование.

Ален де Боттон: Говорить «всегда» и «в любых случаях» было бы чрезмерным обобщением, но религии определенно демонстрируют отличное понимание этого вопроса. Например, религии хорошо осознают потребность повторения, к чему светская культура довольно глуховата. Они отлично осознают то, что греки называют «слабостью воли», это, по сути, когда мы теоретически во многое верим, но в повседневности это все в наших сердцах и умах мертво, потому что нам об этом не напоминают как следует.

Есть разница между теоретическим и активным знанием, и религии осознают эту разницу и очень стремятся делать определенное знание активным. И именно поэтому они постоянно все повторяют, постоянно заставляют нас что-то делать, чтобы эти теоретические идеи воплощались в жизнь.

Значительная часть религиозной жизни — это жизнь ритуалов. И в этом большое отличие ее от светской культуры, которая дает индивиду ощущать все по собственному календарю и собственным внутренним импульсам.

Шон Иллинг: Общинный аспект религии это определенный плюс, но есть в нем и проблемы. С одной стороны, он дает нам общность, сплоченную высшими идеями и общими практиками. С другой стороны, это по сути племенное мышление на новом уровне. Вбивается метафизический клин между «своими» и «чужими», и границы между этими группами проводятся максимально резкие.

Как вы думаете, возможно ли воссоздать общинный аспект религии без этого по определению племенного компонента?

Ален де Боттон: Ну, я думаю, что нужно помнить, каковы наилучшие черты религии, и понимать, что им можно найти светские альтернативы. Религии, например, напоминают нам о том, что все мы люди, независимо от расы и географических границ. Эти черты есть у христианства, есть у буддизма.

Проблема племенного мышления, безусловно, имеется, но я думаю, что в своем лучшем проявлении религии просто показывают чужака в ином свете. Они предлагают нам универсальный способ мышления, умственный космополитизм. Это можно воспроизвести и вне религии.

Церкви, синагоги и мечети считаются безопасными прибежищами, где не может происходить то, что происходит снаружи. Они становятся местами, где чужака приветствуют, где то, что осуждается снаружи, становится приемлемым, и в этом смысле религия играет роль своеобразного хозяина, который знакомит людей друг с другом, очеловечивая их в глазах друг друга.

Мне кажется, это очень ценное свойство, потому что светская современность анонимна. Она построена на идее анонимности, на том, что семья очень важна, любимый человек очень важен, а для всего остального каких-то форм привязанности не существует.

Шон Иллинг: Похоже, что вы твердо стоите на том, что не наука, а что-то другое сменит религию в мире без Бога. Какой будет эта альтернатива?

Ален де Боттон: Говоря общо, я думаю, что ее сменит культура, и в этом смысле я очень традиционный светский человек 19 века. Я просто думаю, что нужно изменить то, как мы представляем себе культуру, как мы ее воспринимаем.

Изменение нашего видения культуры — то, чем я уже занимался и в шутку, и более серьезно. Например, я написал книгу «Как Пруст может изменить вашу жизнь», и интересно то, что Пруст, когда писал свою знаменитую книгу «В поисках утраченного времени», довольно много думал о религии и определенно был одним из тех людей 19 века, которые считали искусство преемником религии. Он это очень явно излагал, и я его понял именно так.

Но такое прочтение Пруста не одобряется. И я подвергся серьезной критике со стороны многих профессиональных исследователей Пруста, не за что-то конкретное, что я написал, а за саму природу этого проекта. Люди просто не могли поверить, что я возьму писателя из литературного канона и буду его воспринимать как источник смысла жизни.

Мы так не читаем в модернистской традиции, и тем не менее, именно так создавались многие величайшие произведения искусства. Так что нам нужно не столько создавать какую-то другую культуру, сколько быть более верными изначальным стремлениям, порождавшим эти произведения.

То, что мы этого не делаем — поразительное слепое пятно нашей культуры.

Автор: Шон Иллинг.
Оригинал: Vox.

Перевели: Кирилл Козловский и Никита Пинчук.
Редактировал: Артём Слободчиков.

Мы с мамой сели напротив медсестры хосписа в нашем доме в Колорадо. Это было в 2005 году, когда моя мама завершила лечение метастатического рака груди. За один-два месяца до этого она могла каждый день брать с собой собаку на прогулки в горах или отправиться с отцом в путешествие в Австралию. Но тогда она была измождена; болезнь, химиотерапия и болеутоляющие вымотали ее.

Мама сама, с одобрения врача, приняла решение перестать гнаться за все спадающим эффектом от химиотерапии; она же попросила его связаться с хосписом. Тем не менее, мы не были готовы к такому вопросу. Слегка шокированные, мы с мамой обменялись взглядами. Но все же, сильнее всего мы чувствовали облегчение.

На протяжении шести с половиной лет лечения она обращалась к двум терапевтам, шести онкологам, кардиологу, нескольким радиологам, медсестрам в двух отделениях химиотерапии и хирургам в трех разных клиниках, — никто, насколько я знаю не говорил с ней о смерти.

На то есть причина. «Грубо говоря, за две недели до смерти, примерно в этот период, человек становится слишком слабым или все время дремлет, или погружается в полубессознательное состояние. Так что у него нет возможности поделиться с нами тем, что он чувствует», — рассказывает Маргарет Кэмпбелл, профессор сестринского дела в Университете Уэйна, десятилетиями работавшая в сфере паллиативной терапии. Представление о смерти основывается, как правило, на том, что видит семья, друзья и врачи, а не на том, что на самом деле чувствует умирающий.

Джеймс Халленбек, специалист по паллиативной терапии Стенфордского Университета, часто сравнивает умирание с черными дырами. «Мы можем заметить влияние черных дыр, но заглянуть внутрь невероятно трудно, если не невозможно. Их огромная сила притяжения все возрастает, по мере того как к ним приближаешься.
А когда проходишь „горизонт событий“, законы физики, по всей видимости, меняются»

Что человек чувствует во время смерти? Несмотря на рост количества исследований смерти, настоящий, физиологический опыт умирания — последние несколько дней, последние несколько моментов — остается тайной, покрытой мраком. Медицина еще только начинает заглядывать за «горизонт».

До начала прошлого столетия почти все умирали быстро. Но современная медицина резко изменила то, насколько долгим может быть конец жизни. Теперь американцы, имеющие доступ к медицинским услугам, постепенно умирают от затяжных болезней, например, на последней степени рака, от осложнений диабета или психических расстройств, а не, скажем, быстрой смертью из-за аварии. По последним подсчетам центров по контролю заболеваний, в большинстве случаев американцы умирают от сердечных заболеваний, рака или хронических легочных заболеваний.

Приблизительно в последние дни жизни у тех, кто умирает постепенно, наступает финальная, скоротечная стадия, которую называют «активное умирание». В течение этого времени, как Халленбек пишет в своей книге «Перспективы паллиативной терапии», руководстве по подобной терапии для врачей, люди начинают терять желания и чувства восприятия в определенном порядке. «Сначала уходят голод и жажда. После них человек теряет способность говорить, потом зрение. Последними обычно пропадают слух и осязание».

«При некоторых обстоятельствах боль неизбежна. Пациенты, дожившие до глубокой старости, просто угасают, и ничто не причиняет им боль» — рассказывает Кемпбелл. При заболеваниях, обычно ассоциирующихся с сильной болью, смерть не обязательно мучительна. Большинству умирающих от рака для комфорта необходимы обезболивающие, как отметила профессор, и медикаменты обычно действуют. «Если они проходят хороший, полноценный курс обезболивающих, они могут умереть мирно».

Когда больные ослабевают настолько, что уже не могут самостоятельно кашлять или глотать, из их горла начинают слышаться странные звуки. Хотя они могут быть очень тревожными, и кажется, что человек страдает, для умирающего это не так, как говорят врачи. На самом деле, исследователи уверены в том, что данный симптом, который часто называют предсмертным хрипом, на самом деле безболезненный.

В конечном счете, мы не можем понять, насколько страдает человек перед смертью, ведь обычно в течении последних дней или часов жизни человек перестает узнавать окружающих, и сознание постепенно покидает его. «Вообще мы считаем, что если мозг человека находится практически в коматозном состоянии, или его реакция ухудшена, восприятие, то как он все ощущает, тоже может снизиться» — рассказывает Дэвид Хуэй, онколог и специалист по паллиативной терапии, который занимается изучением признаков приближающейся смерти. «Человек может даже и не осознавать, что происходит».

Спустя неделю или две после нашего разговора с медсестрой, мама пришла в то состояние, когда в сознание она приходила редко. Когда она просыпалась, вместе с ней просыпалась только базовая часть её организма: та её часть, которая отвечала за то, чтобы двигать ногами, дойти до ванной, на автомате почистить зубы и помыть за собой раковину. Впервые ее разум отвернулся от собственных детей и мужа.

Мне бы хотелось заглянуть в ее мысли. Я хотела узнать, что представлял из себя ее разум. Ухаживать за человеком, который никак на тебя не реагирует, это все равно, что пытаться узнать, есть ли кто дома, пытаясь заглядывать в окна сквозь плотные шторы. Она сейчас спит, дремлет, переживает нечто сверхъестественное? Не утратила ли она рассудок?

У большинства умирающих людей «мозг вместе с телом пытается жертвовать теми участками, которые менее критичны для поддержания жизнедеятельности», — объясняет Дэвид Ховда, руководитель научно-исследовательского центра травм головного мозга Калифорнийского университета. Он сравнивает процесс старения с чередой поломок: люди теряют способность к сложному планированию, обучению новым моторным навыкам — и наконец, что оказывается более значимым, их реакции замедляются.

«Когда мозг начинает изменяться и умирать, это стимулирует в нем различные участки, и один из них это зрительная система, — объясняет Ховда, — и в такие моменты люди начинают видеть свет»

Недавние исследования подтверждают, что обострения чувств, которые испытывают некоторые люди, соответствует тому, что мы знаем о поведении мозга в процессе умирания. Джимо Борджигин, нейроученый из Университета Мичигана, впервые заинтересовалась этой темой, когда проводила другие эксперименты и заметила нечто странное в мозге умирающих животных: за несколько мгновений до смерти нейрохимическая активность внезапно возрастала. Ученым уже известно, что нейроны продолжают функционировать даже после смерти, но это было нечто иное. Нейроны вырабатывали новые вещества и в больши́х количествах.

«Многие выжившие после временной остановки сердца описывали поразительный опыт, который они пережили в бессознательном состоянии, — говорит Борджигин, — они видели огни и, по их словам, испытали переживания, казавшиеся реальнее, чем сама реальность». Она поняла, что предсмертный выброс нейрохимикатов может объяснить это явление. Борджигин и её команда решили провести эксперимент. Они ввели обезболивающее шести крысам, а затем остановили их сердца. «И внезапно все участки мозга синхронизировались», — рассказывает она. Мозговые волны крыс усилились на всех частотах, кроме того, возник эффект когерентности — электрическая активность различных участков мозга проявлялась согласованно.

«Если вы занимаетесь чем-то, что требует концентрации внимания, пытаясь определить значение слова или вспоминая чье-то лицо — что требует высокого уровня когнитивной активности, вызывающей такой же эффект, — говорит Боржигин, — эти показатели легко отслеживаются при изучении сознания у бодрствующих людей. Так что мы предполагали, что когда вы встревожены или возбуждены, мозг усиливает те же самые параметры. Так все и было».

В последние пару недель, когда большую часть времени разум моей матери блуждал где-то далеко, они иногда поднимала руки и ощупывала пальцами невидимые предметы. Однажды я схватила ее руки и спросила, что она делает. «Убираю все прочь», — ответила она, мечтательно улыбаясь.

Состояние полусна-полубодрствования является нормальным для умирающих людей. Исследователи, возглавляемые Кристофером Керром в хосписе неподалеку от Буффало, Нью-Йорк, изучили сны умирающих людей. Большинство пациентов, 88 процентов, видели как минимум один сон или видение. И эти сны, как правило, отличались от их привычных сновидений. К примеру, они выглядели четче и реалистичнее.

«Часто предсмертные сны пациентов были настолько яркими, что продолжались при бодрствовании, и пациенты переживали их, как часть реальности», — сказано в отчете об исследовании в «Журнале паллиативной медицины»

72 процента пациентов видели во сне людей, которые уже скончались. 59 процентов описывали сны, в которых они собирались в путешествие. 28 процентов заново переживали важные события прошлого. (Пациентов опрашивали каждый день, и одни и те же люди часто описывали несколько видений).

Сны большинства пациентов были спокойными и позитивными. Исследователи отмечают, что сны часто помогали справится со страхом смерти. «Превалирующей характеристикой предсмертных снов и видений являлось чувство персональной значимости, что часто оказывало сильный эмоциональный эффект», — говорится в отчете. В свои последние часы жизни, когда пациенты перестают есть и пить, после того, как они теряют зрение, «большинство пациентов закрывают глаза и готовятся уснуть», — говорит Халленбек, специалист по паллиативному уходу из Стэнфорда. «С этого момента … мы может только предполагать, что происходит на самом деле. У меня складывается впечатление, что это не кома, как считают многие родственники пациентов и врачи, но что-то наподобие сна».

Точно отследить тот самый момент — когда человек переходит в это состояние, или даже когда он начинает умирать — очень непросто.

Так же было и в случае с моей матерью. Однажды ранним утром пошел снег, я и двое ее друзей сидели с ней в библиотеке, куда мы переместили ее, чтобы нашлось место для больничной кровати. Она казалась умиротворенной, и в мягком утреннем свете мы стояли вокруг кровати, слушая ее скрипучее дыхание.

Она не делала никаких драматичных жестов и никаким образом не дала понять о том, что собирается нас покинуть. Она не открыла глаз и не присела внезапно. Она сделала последний, чуть более громкий вздох, и умерла.

«Это похоже на надвигающийся шторм, — говорит Халленбек, — волны усиливаются. Но сможете ли вы уловить тот самый момент, когда волны вдруг стали сильнее? … Волны вздымаются выше и выше и уносят человека в морские пучины».

Автор: Дженни Дир.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Наташа Очкова и Никита Пинчук.
Редактировал: Артём Слободчиков.