В повести «Южное шоссе» 1967 года аргентинский писатель Хулио Кортасар предлагает воображению читателя образ жуткой пробки в пригороде Парижа. Автомобильный затор вынуждает водителей построить совершенно новое общество, в центре которого — неподвижные машины. В пробке, которая кажется вечностью, у многих возникает мысль: «Что будет, если…»

Фантастический мир произведений Кортасара зачастую позволяет исследовать глубокие вопросы бытия. В 1980 году писатель прочел курс лекций в Калифорнийском университете, в рамках которого поделился, что фантазия в его работах «стоит на службе реальности». Писатель поясняет:

Любимые мною в творчестве чудесное и невероятное помогают ярче и отчетливее изобразить окружающую нас реальность. 

Заигрывание с вымышленными образами ожидаемо от писателя-фантаста, но удивительно для научной среды. Оказывается, воображение может быть не менее полезно в освещении самых темных и загадочных областей науки, включая такие трудные для изучения темы, как черные дыры.

Сюжеты вроде глобальной пробки Кортасара на самом деле очень продуктивны в качестве мысленного эксперимента. «Что будет, если…» В физике мысленные эксперименты веками доказывают свою незаменимость, помогая выявлять слабые места у существующих теорий и порождать новые идеи.

Конечно, мысленные эксперименты отличаются от лабораторных. Обычно они формируются из выдуманных — порой даже фантастических — ситуаций в сознании ученого. Составляющими эксперимента могут стать демоны, духи или, скажем, гигантские чашки. Как мысленные эксперименты, всего лишь упражнения на воображение, помогают нам совершенствовать научные теории, особенно в современную эпоху высокопроизводительных вычислений в физике? Этот вопрос побудил меня открыть новую главу в собственных исследованиях. 

Несколько лет назад я отправилась в лыжный тур по Альпам с коллегой из Зальцбургского университета, философом и историком Равадом Эль Скафом. На лыжах я каталась плохо, зато с энтузиазмом поддерживала беседы о великих идеях в физике. В результате мы провели большую часть дня на террасе коттеджа, размышляя о роли мысленных экспериментов. Свои выводы мы позже описали в общей статье: в физике черных дыр мысленные эксперименты помогают выявлять и разрешать противоречия и порой несоответствия между различными теориями — так же, как это происходило на протяжении всей истории науки, включая революционные теории общей относительности и квантовой механики.

Более ста лет назад широко известный мысленный эксперимент помог найти уязвимое место в одном из ключевых законов физики. В эксперименте были задействованы воображаемые газы, дверь и, что весьма символично, демон. 

В 1867 году истинность второго закона термодинамики не подвергалась сомнению. Он гласит, что энтропия, то есть степень хаотичности, изолированной системы (будь то закрытая камера или Вселенная) неизменно возрастает, а тепло спонтанно передается от горячего к холодному, но не наоборот. Второй закон был и остается таким важным в том числе из-за целого ряда всеохватывающих следствий. Из него выводится как то, что, чашка горячего кофе рано или поздно остынет из-за неустойчивости перепада температур, так и то, что с течением времени мы можем только стареть, но не становиться моложе. 

Однако в том же году Джеймс Клерк Максвелл, основоположник статистической физики из Шотландии, задался вопросом, а что, если существовало бы некое создание, способное играть с молекулами газа? В его теоретическом эксперименте представлено маленькое существо, позже названное «демоном», которое без затрат энергии может направлять поток молекул газа через дверцу, разделяющую контейнер на две части. Представим, что демон может производить отбор молекул газа, достигающих дверцы, и он пропускает слева направо только те, что движутся быстро и создают тепло, а справа налево — только медленные, которые делают воздух холодным.

Таким образом, демон способен сделать одну часть контейнера холоднее, а другую — горячее. Важно, что в этом случае разница температур может возникать без затрат энергии, а энтропия уменьшаться. 

Вымышленный демон Максвелла позволил «пробить брешь» в одном из самых важных законов физики того времени, показав его ограниченность. А также, что даже более существенно, усомниться в простоте и предсказуемости природных процессов. Максвелл пришел к выводу, что второй закон термодинамики действителен лишь статистически.

Обнаружили бы мы возможные исключения из второго закона без помощи демонов? Возможно, но эти фантазии определенно помогли ученым прояснить содержание проблематичных аспектов. Как отмечает историк науки Химена Каналес в своей книге «Теневая история науки»: «Ученые использовали демонов, чтобы исследовать проблемы, проверять пределы возможного и лучше понимать окружающий мир».

Крайне сложно делать выводы о тех аспектах природы, которые нельзя исследовать опытным путем. Такова ситуация с относительно новой областью термодинамики черных дыр. Эта дисциплина стремится описать термодинамические свойства, например, температуру, черных дыр, известных в астрофизике как «области, из которых нет выхода». Даже самые выдающиеся ученые считают данную тему трудной для понимания. Мы не предполагаем, что происходит с энергией и энтропией в черной дыре, так как всё еще не можем заглянуть внутрь. Поэтому в таких областях мысленные эксперименты особенно важны. 

Как пишет философ физики, работающий над основами черных дыр, Эрик Кюриэл: «Почему мы вообще думаем, что черные дыры обладают энтропией? Наиболее полный ответ на этот вопрос содержится в серии мысленных экспериментов».

Чтобы лучше объяснить позицию философа, совершим путешествие во времени к истокам термодинамики черных дыр. В начале 1970-х годов выдающийся физик Джон Уилер решил бросить вызов своим аспирантам в Принстонском университете. Он обратился к ним: представьте, что вы держите чашку чая рядом с черной дырой. Что произойдет, если вместо того, чтобы выпить его, вы бросите чашку в черную дыру?

Ученый использовал этот простой мысленный эксперимент, чтобы выявить противоречие между вторым законом термодинамики и «теоремой об отсутствии волос», которая является гипотезой в общей теории относительности. Согласно теореме, черная дыра определяется только тремя хорошо известными параметрами: массой, угловым моментом и электрическим разрядом. Уилер выразил это фразой «у черных дыр нет волос», имея в виду, что вся остальная информация (например, о ее формировании) исчезает за горизонтом событий — границей наблюдаемого мира.

Проблема возникает, когда теорема об отсутствии волос сталкивается со вторым законом термодинамики в ситуациях, подобных той, что предложил Уилер. Если бросить чашку чая в черную дыру, термодинамика укажет на уменьшение энтропии за ее пределами. Однако, учитывая, что теорема не дает информацию об энтропии внутри, нельзя исключать возможность того, что в этом процессе может уменьшиться общая энтропия Вселенной. Это любопытно, поскольку означает, что нельзя отбросить вероятность нарушения второго закона термодинамики. Из-за сходства результатов с демоном Максвелла этот эксперимент иногда называют «демоном Уилера». 

Уилер стремился вдохновить студентов, предлагая невозможные ситуации, при которых второй закон термодинамики становится бессмысленным для наблюдателя или, как он говорил, «трансцендентным». Но идея заинтересовала не всех. Например, другой выдающийся физик Роберт Уолд, ученик Уилера в то время, признался, что первой его мыслью было: «Да уж! Хорошо, что мне есть чем заняться на работе!» Ироничный, но довольно трезвый взгляд для того времени.

Допущение «трансцендентности» второго закона было продиктовано не настоящими экспериментами в кабинетах ученых, а теми, что происходили в «лаборатории разума» и не могли случиться в реальном мире. Конечно, физически невозможно, чтобы чашка чая находилась вблизи черной дыры — гравитация не позволила бы! 

Итак, почему мы должны серьезно отнестись к мысленным экспериментам с их нелепыми чаепитиями и хитроумными демонами?

Джейкоб Бекенштейн, еще один знаменитый физик и ученик Уилера, преподал нам важный урок. В отличие от Уолда, он очень ответственно подошел к задаче, поставленной Уилером, и с разных сторон пытался оправдать действие второго закона.

Чтобы разрешить конфликт между теоремой об отсутствии волос и вторым законом термодинамики, он выдвинул предположение, что черные дыры обладают энтропией, пропорциональной площади их поверхности. Это новое определение энтропии черных дыр было основано на знаменитой «теореме о площадях», предложенной Стивеном Хокингом в 1971 году. В ней говорится, что площадь поверхности горизонта событий черной дыры увеличивается со временем. С помощью данного определения Бекенштейн сформулировал «обобщенный второй закон», согласно которому «сумма энтропии Вселенной и энтропии черной дыры не может уменьшаться». Получается, если бросить чашку чая в черную дыру, энтропия внутри возрастет, компенсируя энтропию за ее пределами. Второй закон, точнее его обобщенная версия, был спасен!

Вскоре после этого, в 1972 году, открытия Бекенштейна были опубликованы в его фундаментальном труде «Черные дыры и второй закон». Так родилась термодинамика черных дыр — теперь уже признанная дисциплина в физике, которая до сих пор не дает покоя современным ученым.

И всё это благодаря, казалось бы, обычной чашке чая.

Вскоре после лыжного тура с увлекательным собеседником Эль Скафом я посетила семинар по основам термодинамики, проходивший в окрестностях Миннесоты, в красивом доме с европейским дизайном. Там представил последние результаты своих исследований ведущий исследователь в области физики черных дыр в Принстоне — Хуан Мальдасена. В докладе он подчеркнул, насколько важны мысленные эксперименты для понимания этой области, так как исследовать ее физически и наблюдать напрямую просто невозможно.

После выступления я спросила Мальдасена напрямую: «Ваши выводы действительно опираются на мысленные эксперименты?» Он ответил без колебаний: «Почти на 100 процентов!»

Получается, это занятие полезно только в случаях, когда нельзя провести эксперимент на практике, как, например, с непостижимыми черными дырами?

В современной научной среде принято считать, что все фантастические сценарии в конечном итоге должны быть подтверждены физически. Эта точка зрения, вероятно, берет начало в эмпирической традиции, согласно которой знания о реальном мире получаются с помощью чувственного опыта.

Я согласна, что только факты могут окончательно разрешить противоречия, выявленные мысленными экспериментами. Но я также убеждена, что именно воображение позволяет нам ясно видеть несоответствия и конфликты между разными теориями на концептуальном уровне. Еще прежде чем появится задумка лабораторного эксперимента, мы можем задаться вопросом: «Что будет, если…»

В последние десятилетия всё больше философов науки стали обращать внимание на важные сходства между художественной литературой и наукой. К примеру, философ Роман Фригг в своей значимой статье «Модели и вымысел» утверждает, что научные модели имеют много общего с литературными образами. По его мнению, теории, касающиеся вымысла, помогают нам лучше понять, как работает наука. Фикция или даже фантазия могут служить инструментом для более глубокого понимания научных теорий и окружающего мира. Следовательно, граница между наукой и вымыслом не такая четкая, как может показаться.

Это удивительно близко ко взгляду самого Кортасара. В книге «Литературные занятия», основанной на его лекциях в Беркли, он отметил, что «литература — это искусство, сочетающее воображение и постулаты, фантазии и теории, правду и ложь». Ученые же, как мы привыкли думать, обитают в совершенно другом мире, который опирается на достоверность. «Но когда я узнал о принципе неопределенности Гейзенберга, — делится писатель, — я сказал себе: “Черт, да мы совсем не отличаемся друг от друга”».

По материалам Nautilus
Автор: Патрисия Палациос

Переводили: Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией. 

«‎Давай на примере „‎‎Звездных войн“», — Трейси Джордан просит Фрэнка Росситано  в эпизоде сериала «‎Студия 30», когда он пытается объяснить эффект «‎зловещей долины». Как говорит Фрэнк, людям нравятся пройдохи с доброй душой вроде Хана Соло (реального человека) и роботы вроде C-3PO (немного похожие на человека), но их пугают неестественно выглядящие компьютерные штурмовики (или нарисованный Том Хэнкс в «‎Полярном экспрессе»). Прошло более 10 лет с момента выхода этой сцены, а «‎Звездные войны» всё еще пытаются выбраться из «‎зловещей долины»: так, поклонники очень ждали цифровое камео молодого Люка Скайуокера в сериале «‎Мандалорец», но он, как и воссозданные цифровые копии молодой принцессы Леи и гранд-моффа Таркина из оригинальной трилогии «‎Звездных войн», выглядел пугающе нереалистично. 

Всё это — примеры так называемых дипфейков. Дипфейк — общий термин для искусственно обработанных или созданных изображений, видео или вообще чего угодно. Само название происходит от основы большинства методов создания дипфейков — глубоких нейронных сетей (англ. deep neural networks  —  прим. Newoчём). Глубокие нейронные сети лежат в основе технологий, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, например, систем распознавание лиц и голоса. А поскольку технологии развиваются стремительно и постоянно, дипфейки тоже прогрессируют. Дипфейковый Люк недавно снова засветился в сериале «‎Книга Бобы Фетта», спустя почти год после первого появления на экране, и на этот раз он выглядит очень реалистично. 

На данный момент одним из самых продвинутых инструментов создания дипфейков является генеративно-состязательная сеть. По сути, это две отдельные нейронные сети, которые соединены: одна из них генерирует фальшивые лица (генеративная часть), а вторая пытается отличить искусственно созданные первой сетью лица от реально существующих в базе данных. Тренируясь друг с другом, со временем обе сети развиваются в решении поставленной задачи (состязательная часть). Различающая часть со временем лучше отличает поддельные лица от реальных, а генеративная усложняет задачу первой, создавая всё более реалистичные подделки лиц. 

Всё это хорошо для небольшой генеративной сети. Хорошо и для фанатов «‎Звездных войн» и ныне бессмертного Люка Скайуокера. Но, возможно, плохо для нашего общества. 

Создание цифровых копий актеров для сериалов — затея относительно безобидная. Но возможность создавать убедительные дипфейки, например, мировых лидеров, может серьезно дестабилизировать общество. Провокационное и выпущенное в нужный момент дипфейковое видео может повлиять на проведение выборов, спровоцировать беспорядки или обострить отношения между странами.

Степень серьезности этой проблемы зависит от того, насколько развиты современные технологии дипфейков и как хорошо люди умеют отличать их от реальных изображений и видео. Для того чтобы ответить на эти вопросы, ученые провели два исследования, в которых попросили тысячи людей оценить подлинность реальных и поддельных изображений и видео. 

Самое свежее на данный момент исследование по данному вопросу провели психолог Софи Найтингейл из Ланкастерского университета и профессор Калифорнийского университета, специализирующийся на анализе цифровых изображений, Хани Фарид. В онлайн-эксперименте они попросили 315 участников разделить изображения лиц разных гендеров и рас на две категории — на реально существующие и искусственно смоделированные. В среднем общая точность составляла примерно 48%, хотя точность отдельных людей значительно варьировалась от 25% до 80%. 

В последующем эксперименте 219 участников выполняли то же задание, но, в отличие от первых, перед началом эксперимента им предоставили перечень признаков, по которым можно определить дипфейк, например, неподходящие серьги, разные уши или абсурдно тонкие оправы очков. После каждого ответа участники получали корректирующую обратную связь. «Обучение помогло, но не сильно,‎ — отмечает Найтингейл. — ‎Всё равно многие отвечали наугад». Средняя точность выросла лишь до 59%.

А как же те самые признаки дипфейков, которые люди учились различать? По мере того, как технологии развиваются, а дипфейки становятся более безупречными, эти признаки будут встречаться всё реже, считает Найтингейл. И мы вскоре вернемся к первоначальным показателям.

Но существует разница между изображением и видео. Одна из причин, почему до сих пор так сложно воссоздать правдоподобную цифровую копию Люка, состоит в том, что ей нужно показывать эмоции и говорить. Даже в «‎Книге Бобы Фетта» продюсеры четко понимали границы своих возможностей, часто вырезая из кадра лицо Люка в длинных диалогах. 

В декабре 2021 года команда исследователей Массачусетского технологического института и Университета Джонса Хопкинса во главе с Мэттом Грохом провела похожее исследование на умение людей отличать дипфейки, но предметом изучения стали видео. Они разработали сайт, на котором людям предлагалось оценить аутентичность реальных и дипфейковых видео, рандомно выбранных из архива, который Meta* подготовила для своего челленджа по распознавании дипфейков. Как и в эксперименте с изображениями, участникам предлагалось посмотреть видео и решить, реальное оно или искусственно смоделированное, а затем получить корректирующую обратную связь. Более девяти тысяч человек по всему миру самостоятельно нашли этот сайт и попытались отличить настоящие видео от цифрового фейка 67 тыс раз. Еще 6400 попыток нащелкали 304 участника эксперимента из разных стран, которых позвали исследователи. 

Средняя точность составила 66–72% в зависимости от группы участников — немного выше, чем в исследовании изображений, но стимулы в двух исследованиях во многом различались. Чтобы понять, насколько правдоподобны данные показатели, ученые сравнили результаты людей с результатами программы, разработанной специально для выявления дипфейков. На анализ ей предоставили те же видео, и в результате программа сумела обойти всех людей, достигнув точности в 80%.

Но это всё еще не лучший результат. Как же его получить? Сложить вместе суждения человека и компьютера. Для этого ученые попросили участников эксперимента оценить каждое видео еще раз. После первоначальной оценки участникам показывали вероятность дипфейковости видео, вычисленную компьютером, и спрашивали, не хотят ли они поменять свое мнение. В большинстве случаев мнение менялось. Средняя точность такой оценки оказалась немного выше, чем первоначальные показатели людей и компьютера по отдельности. Результаты этого исследования показали, что вместе человек и компьютер намного сильнее в распознавании дипфейков. 

Исходя из всего вышеизложенного, можно подумать, что человек безнадежно отстает в распознавании дипфейков. Но многие исследователи считают, что мы по природе своей профессиональные распознаватели лиц. Некоторые нейробиологи утверждают, что в нашем мозге есть отдельная область, отвечающая за обработку лиц. Как минимум ясно, что люди распознают лица иным способом, нежели любую другую визуальную информацию. Мы видим их повсюду: горные породы на Марсе напоминают очертания лица, фары и радиаторные решетки машин складываются в человеческие глаза и рот, а некоторые овощи нестандартной формы будто корчат гримасы. 

Именно эти наблюдения, по словам Гроха, стали стимулом их исследования: так как человеческий мозг обрабатывает лица особым образом, его не так просто обмануть дипфейками, в отличие от других видов дезинформации. А что же привносит компьютерная модель? Во-первых, в отличие от нас, ее визуальные системы ничем не ограничены. «‎Обработка слишком темного или размытого видео не представляет особой сложности для компьютера», — объясняет Грох. Это лишь один из примеров принципиальной разницы в восприятии человека и компьютера. Конечно, люди совершают ошибки, которые не совершает компьютер. Но иногда и компьютер ошибается там, где никогда не ошибется человек. Ошибки ИИ — обширная область исследований. Например, некоторые люди работают над так называемыми состязательными изображениями для систем машинного зрения: специальными изображениями, призванными ввести в заблуждение системы распознавания компьютера. Состязательным изображением может быть фото ящерицы, в правдоподобности которого модель распознавания уверена на 99%. Но затем, после замены нескольких тщательно отобранных пикселей, не заметных человеческому глазу, программа становится на 99% уверена в том, что на фотографии изображена улитка. 

Люди также легко подключают фоновые знания и контекст в свои рассуждения — компьютер так не умеет. В то же время, во время исследований этот навык не оценивается. Например, в случае с дипфейковым видео с Владимиром Путиным и Ким Чен Ыном, люди распознавали подделку с куда большим успехом, чем программа, которая была уверена в истинности представленного материала. 

Это яркий пример того, как люди могли принять во внимание такие факторы, как воспоминания о предыдущих высказываниях этих лидеров, звучании их голосов, или вероятность того, что они могут и не могут сказать в видео — все те вещи, которые неизвестны программе. 

Человеческое чувство такого рода контекста объясняет, почему даже самый безупречный дипфейк Люка в грядущем сезоне «‎Мандалорца» никого не обманет: все знают, что Марк Хэмилл уже не выглядит так, как раньше. 

Хотя в распознавании лиц люди довольно сильны, у нас есть и слабости в этой области. Найтингейл и Фарид провели еще один эксперимент, чтобы выявить, смогут ли участники интуитивно отличить дипфейки от лиц реальных людей. Они попросили 223 участников оценить по семибалльной шкале, насколько 128 лиц из предыдущей подборки заслуживают доверия. Дипфейковые лица набрали на полбалла больше, чем лица реальных людей. 

Найтингейл предположила, что причина такой разницы в уже хорошо известной науке склонности доверять более привычным и симметричным лицам: «‎Лица искусственно моделируются путем усреднения, — объясняет ученый. — Генеративно-состязательную сеть тренируют‎ с помощью большого количества изображений, реальных изображений и затем используют для искусственного моделирования лиц». Поэтому полученные лица выглядят обычными и симметричными — именно такими, каким мы склонны доверять. 

Возможно, оба исследования либо преуменьшают, либо преувеличивают серьезность проблемы. С одной стороны, в отличие от исследований, в нашей онлайн-реальности дипфейков гораздо меньше, чем реальных лиц, поэтому точность нашего восприятия гораздо выше, даже если мы будем считать реальным вообще все. Но, в отличие от исследований, в обычных условиях мы не так озабочены оценкой достоверности потребляемой информации. Это объясняет, почему многие люди теряют деньги из-за мошенников, использующих дипфейки.

Хуже того, наша способность отличать настоящее от фейка может вообще ничего не значить. Например, люди вполне в состоянии распознать фейк ньюс, но в социальных сетях они чаще всего делятся тем, что совпадает с их внутренними убеждениями, вне зависимости от того, правда это или фейк. Говоря о дипфейках, Грох заметил: «‎Если у человека при взгляде на дипфейк возникает эмоциональная реакция,  велика вероятность того, что он им поделится, а верит он в его правдоподобность или нет, уже неважно».

Могут ли разработчики и политики сделать что-нибудь, чтобы снизить риски от применения дипфейков? Найтингейл предложила разработать этические нормы для использования мощных технологий ИИ или создать специальные водяные знаки или встроенные идентификационные метки для алгоритмов дипфейков, чтобы их было проще распознать. Однако она считает, что есть и другие решения проблемы. «Вот почему я хочу донести идею о том, что в этом деле важно сотрудничество. Потому что я хочу, чтобы люди знали об этой проблеме», — заявляет ученая. 

«‎Выбрались ли мы из “зловещей долины”? — задает мне риторический вопрос Найтингейл. — ‎Кажется, мы просто оказались на другой ее стороне».

По материалам Nautilus 
Автор: Алан Джерн — когнитивный психолог и доцент психологии в технологическом институте Роуз-Халман, где он преподает социальное познание. 

Переводила: Аполлинария Белкина
Редактировала: Екатерина Кузнецова

Половина вашего генома возникла в результате инфицирования. При неблагоприятных условиях некоторые его части могут снова стать смертоносными.

Геном человека содержит огромное количество информации и около 22 тыс генов, но, строго говоря, не все они принадлежат человеку. 8% нашей ДНК состоит из остатков древних вирусов, а еще 40% — это повторяющиеся цепочки генетического кода, которые, как считается, также имеют вирусное происхождение. Эти обширные вирусные области — больше, чем эволюционные реликты: они могут быть глубоко вовлечены в широкий спектр заболеваний, включая рассеянный склероз, гемофилию и боковой амиотрофический склероз (БАС), а также некоторые виды деменции и рака.

Темная материя

В течение многих лет биологи плохо понимали, как работает эта связь — настолько плохо, что стали называть вирусную часть нашей ДНК темной материей в геноме. «Они не знали, что это было и для чего было нужно», — объясняет Молли Гейл Хэммелл, доцент лаборатории Колд-Спринг-Харбор. Стало очевидно, что связанные с вирусами участки генетического кода не участвуют в нормальном построении и регуляции организма. Но как они способствуют развитию болезни?

Прыгающие гены

Первая подсказка пришла от генетика-первопроходца Барбары Макклинток, которая большую часть своей карьеры проработала в лаборатории Колд-Спринг-Харбор. В 1940-х годах, задолго до расшифровки генома человека, она осознала, что некоторые участки нашей ДНК ведут себя как инфекция, проникшая в организм извне. Эти фрагменты ДНК могут перемещаться по геному, копируя и вставляя себя туда, где получится. Это вдохновило Макклинток назвать их «прыгающими генами». Изначально ее открытие вызвало споры, однако в 1983 году она получила за него Нобелевскую премию. Позднее генетики определили, что прыгающие гены происходят из вирусной части генома. Многие из этих генов оказываются безвредными или даже полезными. «Но некоторые из них — настоящие паразиты», — говорит профессор Хэммелл, — будто инфекции, встроенные в нашу собственную ДНК. Достаточно сбоя в  механизмах, которые обычно не позволяют генам прыгать и причинять вред, чтобы дать волю этим вредителям.

Бо́льшая часть исследований связи между прыгающими генами и болезнями сосредоточена на естественных молекулах в организме, которые обездвиживают гены, блокируя считывание или копирование их последовательностей. В последние годы Хэммелл и ряд других ученых сосредоточили свое внимание на некогда малоизученном белке TDP-43, который отлично цепляется за участки ДНК и скрывать их.

Препараты против ВИЧ подавляют прыгающие гены

Ави Нат, клинический директор Национального института неврологических расстройств и инсульта, помог привлечь внимание к TDP-43 около десяти лет назад. Изучая группу ВИЧ-положительных пациентов с симптомами, подобными боковому амиотрофическому склерозу, Нат обнаружил, что препараты, которые они принимали против ВИЧ, также улучшали их симптомы БАС. Он высказал предположение, что препараты, предназначенные для борьбы с вирусом ВИЧ, подавляли и вирусоподобную активность прыгающих генов.

Последующая работа Ната и других ученых подтвердила эту идею, идентифицировав конкретную группу вирусных реликтов, которые, по-видимому, были связаны с мертвыми нейронами в мозге пациентов с БАС. Исследование, проведенное биохимиком Вэньсюэ Ли, ныне работающим в Йельском университете, также показало, что изучаемые древние вирусы активно взаимодействуют с TDP-43.

В этот момент части головоломки начали вставать на свои места. Исследователи в области медицины уже знали, что почти все пациенты с БАС испытывают серьезный сбой в работе TDP-43, который вызывает накопление большого количества этого белка в их нейронах, где он образует токсичные скопления. Теперь выясняется, что TDP-43 может способствовать БАС другим способом: при дефекте этот белок больше не в состоянии сдерживать вредоносные прыгающие гены, убивающие нервные клетки.

За последние два года Хэммелл подтвердила, что нормальная форма TDP-43 подавляет вредную активность прыгающих генов у мышей и людей. Другие исследователи обнаружили, что неисправность TDP-43 также связана с некоторыми типами болезни Альцгеймера и деменции.

Но полного понимания этих процессов до сих пор нет. Хэммелл и Нат пока не могут сказать наверняка, вызывают ли прыгающие гены боковой амиотрофический склероз у некоторых пациентов или их активность является побочным продуктом того, как БАС прогрессирует. Но в любом случае перед исследователями стоит новая важная цель в лечении нейродегенеративных заболеваний: укрощение нечеловеческой части нашего генома.

По материалам Nautilus
Автор: Керри Арнольд

Перевела: Мария Травникова
Редактировали: Глеб Тягичев, Анастасия Железнякова

Ничто не помогает сконцентрироваться лучше, чем возникшая опасность. Примерно 40 лет назад в подобную ситуацию попал заслуженный журналист и комментатор Джон Хокенберри. Он так и не смог забыть произошедшее — по его словам, воспоминания о том случае проигрываются в памяти в режиме сильно замедленной съемки.

«Это произошло 38 лет назад, когда мы ехали по Пенсильвании. Я спал на заднем сидении машины, а когда проснулся, то обнаружил, что водительница спала за рулем, — вспоминал Хокенбери, выступая в инвалидном кресле на открытии Всемирного научного фестиваля в Нью-Йорке, посвященного восприятию времени. — Машина съезжала с дороги. Пассажирка на переднем сидении, как мне тогда казалось, очень медленно схватила руль и изо всех сил повернула его… машина сместилась вправо. Мы медленно врезались в ограждение, машина взлетела в воздух, и я нутром почувствовал, что скоро жизнь изменится навсегда».

Начальник пожарной охраны в отставке Ричард Гасауэй называет такое резкое замедление времени в стрессовых ситуациях тахипсихией, что грубо переводится как «быстрое мышление». «С этим явлением сталкиваются многие службы быстрого реагирования», — утверждает Гасауэй, основываясь на данных более ста интервью, которые он провел для своего исследования, блога и публичных выступлений, анализирующих экстремальные ситуации. Его предположение подкрепляет и личный опыт с тахипсихией, поэтому Гасауэй пришел к выводу, что это часть общей реакции организма на стресс. Она представляет опасность для служб быстрого реагирования, так как мешает правильно оценить обстановку и затрудняет процесс принятия решений.

Но существует ли тахипсихия на самом деле? Чтобы ответить на этот вопрос, Дэвид Иглман из Бэйлорского медицинского университета решил провести эксперимент. Вместе с коллегами он разработал «хронометр восприятия» в виде наручных часов, который показывает поочередно красные цифры и их негативы (красный фон с неподсвеченными пикселями в форме цифр) со скоростью выше порога, при котором мы воспринимаем переключающиеся изображения как слитную картинку. Такой порог называется критическая частота слияния мельканий или КЧСМ. Иглман предположил, что если напугать людей, их КЧСМ увеличится, и они, глядя на хронометр, смогут разобрать цифры на нем, так как будут видеть все словно в замедленной съемке.

Частые сообщения людей с шизофренией о том, что они слышат голоса, может быть просто рациональной интерпретацией их расстройства восприятия времени.

Чтобы провести эксперимент, Иглман пригласил 20 человек в парк развлечений Zero Gravity Thrill в Далласе. Участников с хронометром на руке привязали к страховке; они должны были прыгнуть с аттракциона «Ничего кроме сетки» высотой 31 метр и приземлиться на нее. Всех попросили смотреть на хронометр в течение жутких 2,5 секунд свободного падения. Одна участница зажмурилась на все время прыжка и не смогла сообщить информацию.

Когда участники поделились результатами, выяснилось, что никто не смог различить цифры во время свободного падения. Однако когда их попросили оценить продолжительность собственного полета (воспроизведя его в памяти и зажав в руке секундомер), все отметили, что в среднем их падение длилось на треть дольше, чем прыжки людей, за которыми они просто наблюдали. Иглман пришел к выводу, что замедление времени в экстремальных ситуациях — это обман памяти, а не особенность восприятия. Одним словом, время ни для кого не замедлялось.

«В нормальных условиях мы опускаем большую часть информации, которая проходит через органы чувств, — объясняет Иглман. — Но в ситуациях, угрожающих жизни, мы запоминаем все. Каждая деталь остается в памяти. И так как мозг не привык получать столько информации разом, появляется ощущение, что события происходили гораздо медленнее».

Но что если на восприятие подопытных повлияла не опасная ситуация, а психическое или когнитивное расстройство? Иглман вместе с коллегами из университета и психиатрического центра округа Харрис (Хьюстон) попросили людей с шизофренией и из контрольной группы ответить, как много визуальных стимулов (букв, картинок и лиц) они могут воспринимать, глядя на быстро переключающиеся изображения на экране. Результаты позволили предположить, что «одна вспышка, которая для вас длится 100 миллисекунд, оказывается 120 миллисекундами для страдающего шизофренией». Эти 20 процентов разницы в скорости восприятия, считает Иглман, могут дать ложное представление о временной дисфункции на высоком когнитивном уровне. Например, это затрудняет отображение диалога с «внутренним голосом», который часто происходит у нас в голове. В этом случае частые сообщения людей с шизофренией о том, что они слышат голоса, может быть просто рациональной интерпретацией их расстройства восприятия времени.

Согласно межвидовому анализу животных, недавно опубликованному в журнале Animal Behavior, по показателям КЧСМ людей можно отнести к гораздо более широкой категории царства животных. В среднем КЧСМ людей составляет 60 мельканий в секунду — именно поэтому на телевидении используется такая частота кадров. Среди животных она варьируется от 6,7 мельканий у тростниковой жабы до 108 у белки и 240 у мясной мухи. В общем, чем быстрее метаболизм или меньше размер животного, тем больше его КЧСМ.

Рыба-меч — пришелец из другого временного измерения?

Различия в КЧСМ многое объясняют. Неудивительно, что так сложно прихлопнуть муху: имея КЧСМ в 240 мельканий, ей кажется, что ваша рука движется не быстрее улитки. А трюки птиц в воздухе, когда они летают сквозь густые заросли? С КЧСМ в 100 мельканий они видят окружающую среду со скоростью, недоступной человеку, что позволяет быстрее перестраиваться в воздухе.

Есть основания полагать, что восприятие времени играет решающую роль в естественном отборе. «Восприятие времени — это важная и недооцененная часть нишевых различий», — утверждает зоолог Эндрю Джексон из Тринити-колледжа (Дублин), один из авторов статьи в Animal Behavior. Когда холоднокровная рыба-меч ныряет на глубину в погоне за кальмарами, она повышает свою КЧСМ за счет притока теплой крови к глазам. «Это дает ей огромное преимущество, когда она начинает охотиться за неповоротливыми кальмарами в холодных водах, — утверждает Джексон. — В этом плане рыба-меч действительно пришелец из другого временного измерения… У кальмаров нет шансов». Люди не могут воспользоваться приемом с подогревом глаз и мозга, чтобы изменить КЧСМ: такая техника вызовет перегрев тканей, белки свернутся, и ваши клетки умрут.

Тем не менее Джексон полагает, что у всех нас КЧСМ немного отличается. Это могло бы объяснить разные черты характера, таланты, выборы и особенности восприятия. «Если у одного члена команды КЧСМ выше, чем у остальных, он быстрее реагирует на происходящее вокруг, — рассказывает Джексон. — Мне интересно, может ли это объяснить чувство, которое иногда возникает, когда ты занимаешься спортом? Например, играешь в футбол, чувствуешь себя на высоте и можешь промчаться мимо противника с ощущением, что темп игры почти что медленный для тебя».

Джексон планирует провести исследования, которые могли бы объяснить естественные различия в критической частоте слияния мельканий у людей, и каким образом она меняется в разных условиях. «Становится по-настоящему интересно, — добавляет Джексон, — влияют ли эти различия на повседневную жизнь».

Сейчас Джексон подает заявку на грант для исследования, изучающего эти вопросы. Если деньги поступят, он хотел бы набрать людей с быстрой реакцией, как, например, у Брюса Ли или Джеймса Леброна, и для кого КЧСМ выше среднего могла сыграть важную роль в их выдающихся достижениях. Что касается связи КЧСМ и когнитивных функций, Джексон признается, ему было бы интересно проверить, правда ли, что люди с низкой КЧСМ чаще пропускают едва заметные, но важные сигналы — например, выражения лиц. Есть и еще одно явление, которое ученый хотел бы исследовать: возможно ли увеличить КЧСМ с целью улучшить спортивные результаты или вылечить расстройства восприятия времени?

Исследователи предупреждают, что пока информации недостаточно, чтобы делать какие-то выводы по КЧСМ и тем более утверждать о существовании связи КЧСМ и субъективного восприятия времени. Но варьирующаяся КЧСМ среди животных и людей с психическими расстройствами вместе с изменчивостью восприятия времени заставляют глубоко задуматься: есть ли люди, которые, как рыба-меч, живут в другом временном измерении?

Оригинал: Nautilus
Автор: Айван Амато

Переводила: Ирина Черняева
Редактировала: Слава Солнцева

Дети унаследуют от вас не только гены.

Все наследуемые признаки живых организмов кодируются с помощью генов — так многие годы формулируется фундаментальный принцип генетики и эволюционной биологии. Однако эта аксиома всегда находилась в не самом приятном соседстве с результатами эмпирических исследований, которые никак в нее не укладывались. Благодаря открытиям последних лет количество несостыковок между теорией и наблюдениями выросло на порядок.

Классическая генетика различает понятия «генотип» (совокупность генов особи, которые могут быть переданы потомству) и «фенотип» (ее бренное тело плюс черты, которые сформировались под воздействием окружающей среды и опыта,— они потомству не передаются). Поскольку наследование осуществляется исключительно путем передачи генов, наследуемыми считаются только признаки, обусловленные генами. Однако вопреки противопоставлению генотипа и фенотипа ученые продемонстрировали, что даже в линиях генетически идентичных животных и растений накапливается наследственная изменчивость, что делает их восприимчивыми к естественному отбору.

При этом с помощью одних лишь генов пока не получается объяснить наследование болезней и сложных признаков, решить так называемую «проблему недостающей наследуемости» (missing heritability). Вдобавок к тому, что собственный генотип особи отвечает не за все имеющиеся у нее признаки, было обнаружено, что некоторые гены родителей влияют на потомство, даже если не наследуются. Более того, исследования на растениях, насекомых, грызунах и других организмах показывают, что среда обитания особи и условия ее жизни (рацион, температура, наличие паразитов, социальные взаимодействия) могут повлиять на наследуемость ее фенотипа. И не найдено доказательств того, что наш вид в этом отношении чем-то отличается.

Некоторые свидетельства явно указывают на возможность наследования приобретенных признаков. До изобретения Google это считалось столь же невероятным, как отправить из Пекина телеграмму на китайском языке, а в Лондоне получить уже ее перевод на английский. А в наши дни о таких феноменах регулярно сообщают на страницах научных журналов. И подобно тому, как радикально интернет и машинный перевод изменили человеческую коммуникацию, открытия в области молекулярной биологии переворачивают наши представления о том, что может передаваться от поколения к поколению, а что нет.

Перед современными биологами стоит колоссальная задача по обработке стремительно растущей массы открытий, противоречащих глубоко укоренившимся идеям. Чтобы убедиться в том, что между теорией и эмпирическими свидетельствами растет несоответствие, достаточно внимательно ознакомиться с любым обзором последних научных работ в области генетики, а затем прочитать вводную главу университетского учебника по биологии. Устоявшееся понимание наследственности, согласно которому признаки наследуются исключительно за счет генов, а окружающая среда и опыт влиять на этот процесс не могут, явно нуждается в корректировке.

Если изменения негенетического характера все-таки наследуются, необходимо признать, что они участвуют в процессе естественного отбора, а фенотип следующих поколений может изменяться без соответствующего изменения генотипа. Процессы такого рода не учитываются в стандартном генетическом определении эволюции, согласно которому от поколения к поколению изменяются только частоты аллелей генов. Это определение, введенное эволюционным генетиком Феодосием Добржанским не допускает того, что гены могут быть не единственным источником наследуемой изменчивости, а следовательно — не единственным сырьем, воздействуя на которое, естественный отбор вызывает в популяции фенотипические изменения.

Однако не лишним будет вспомнить, что Чарльз Дарвин знать не знал о том, что изменчивость бывает генетического и негенетического характера. Основной постулат дарвинизма гласит: действуя на наследуемую изменчивость внутри популяции, естественный отбор может приводить к изменению среднего значения признаков в каждом новом поколении, поскольку доля наследуемых признаков, наблюдаемая у большей части выжившего потомства, будет из поколения в поколение увеличиваться. Даже если учесть негенетические механизмы наследственности, в основополагающее уравнение Дарвина не требуется вносить никаких поправок.

Существование материнских эффектов — группы эффектов негенетического характера — настолько очевидно, что не вызывает сомнений уже несколько десятков лет. По определению материнские эффекты происходят, когда материнский фенотип влияет на фенотип потомства, и это влияние нельзя объяснить передачей потомству аллелей матери. К великому множеству факторов возникновения материнских эффектов относят: межпоколенное наследование эпигенетических изменений, структуру яйцеклетки, условия внутриутробного развития, выбор места кладки или рождения детенышей, изменение матерью среды, в которой живет потомство, а также влияние физиологических изменений в послеродовой период на поведение матери.

Некоторые материнские эффекты — это обычные следствия пережитого самкой состояния (например, пагубные побочные эффекты отравления, болезни или старения), другие же представляют собой стратегии заботы о потомстве, которые закрепились в процессе эволюции как эффективные средства для повышения репродуктивного успеха. Таким образом, материнские эффекты могут как улучшать, так и ухудшать приспособленность организмов, причем это справедливо не только для потомства, но и для самой матери.

До самого недавнего времени к материнским эффектам относились как к досадному неудобству, «ошибке» в генетических исследованиях, результату вмешательства окружающей среды. Но в одном генетики были уверены всегда: у большинства видов (в том числе у ключевых «модельных организмов», например, мух или мышей) от отцов потомство получает только аллели генов. Свежие исследования, однако, выявили многочисленные примеры отцовских эффектов у мышей, дрозофил и многих других видов. Может оказаться, что у видов, размножающихся половым путем, отцовские эффекты встречаются не реже материнских.

На потомство могут влиять среда обитания, полученный опыт, возраст и генотип обоих родителей. Фактор окружающей среды (будь то токсин или питательный элемент) может вызвать изменения в теле родителя, которые в свою очередь могут воздействовать на развитие детенышей. Как будет показано далее, деградация тела в процессе старения может затрагивать репродуктивные признаки и наследуемые генетические факторы, что также сказывается на развитии потомства.

Случаи, когда экспрессия родительского гена влияет на фенотип потомства, называют «косвенными генетическими эффектами». Название может сбить с толку, однако по сути это тоже эффекты негенетического характера, поскольку они происходят за счет передачи негенетических факторов. В частности, экспрессия конкретного гена родителя может повлиять на его отношение к потомству или изменить эпигенетический профиль других генов в клетках зародышевой линии. Таким образом, ген косвенно воздействует на развитие потомства, даже если сам потомству не передается.

Впечатляющий пример косвенного генетического эффекта можно наблюдать в одном исследовании на мышах. Вики Нельсон с коллегами скрещивала разные близкородственные линии мышей так, чтобы получить самцов, генетически идентичных за исключением Y‑хромосомы. Затем ученые попытались выяснить, влияет ли мужская хромосома самца на фенотип его дочерей. Вопрос кажется бессмысленным. Любой, кто не спал на уроках биологии, знает, что дочери не наследуют Y‑хромосому отца. Поэтому, согласно классической генетике, гены мужской хромосомы не могут оказывать влияние на потомство женского пола.

Тем не менее Нельсон с коллегами обнаружили, что разные Y‑хромосомы по-разному влияют на ряд физиологических и поведенческих признаков у дочерей. Более того, уровень влияния Y‑хромосомы был сравним с влиянием отцовских аутосом или X-хромосомы, которые дочерьми наследуются. Конкретный механизм этого процесса неизвестен, но есть предположение, что гены на мужской хромосоме каким-то образом изменяют цитоплазму спермы, эпигеном спермы или состав семенной жидкости. Это могло позволить генам Y-хромосомы оказать воздействие на развитие потомства несмотря на то, что эти гены не наследуются.

По всей видимости, некоторые материнские и отцовские эффекты развились в ходе эволюции, поскольку давали потомству преимущество для выживания в той среде обитания, в которой ему, скорее всего, предстояло жить. Классический пример «упреждающего» родительского эффекта — индукция (то есть включение) генов защитных механизмов у потомства особей, которые часто подвергались нападению хищников.

«Водяные блохи» (или дафнии) — маленькие пресноводные ракообразные, которые передвигаются в воде медленными рывками с помощью двух «вёсел» — длинных плавательных щетинок. Эти существа — легкая добыча для плотоядных рыб, насекомых и ракообразных. При обнаружении химических сигналов хищника у некоторых видов дафний на голове и хвосте появляются шипы. Из-за этого хищникам труднее поймать их и проглотить. Дафнии, которые чаще имели дело с хищниками, оставляют потомство, у которого шипы развиваются даже без воздействия химических сигналов. Чтобы не быть съеденными, в своем потомстве дафнии меняют даже темпы роста или особенности жизненного цикла.

Межпоколенная индукция защитных механизмов также наблюдается у растений. Ростки растений, переживших встречу с растительноядными организмами (например, с гусеницами), приобретают способность выделять неприятные на вкус химические вещества или получают предрасположенность к быстрой мобилизации защитных механизмов в ответ на химические сигналы растительноядных. Индуцированные таким образом механизмы могут сохраняться несколько поколений.

До сих пор неизвестно, как именно самки дафний запускают развитие шипов у потомства, но некоторые адаптивные родительские эффекты реализуются путем передачи потомству конкретных химических соединений. К примеру, моль вида Utetheisa ornatrix употребляет в пищу бобовые, в клетках которых синтезируются пирролизидиновые алкалоиды. Самок привлекает запах самцов, у которых этих веществ в избытке. В качестве «свадебного подарка» самцы при спаривании передают самке вместе с семенной жидкостью часть своего токсического запаса. В теле самки алкалоиды впитываются в яйца, придавая плоти потомства горький вкус.

Родители также могут подготовить потомство к тем или иным социальным условиям и наиболее вероятному образу жизни. Пустынная саранча (Schistocerca gregaria) — яркий тому пример. Эти насекомые могут переключаться между двумя совершенно непохожими фенотипическими фазами — серо-зеленой «одиночной» и черно-желтой «стайной». В стайной фазе для саранчи характерны пониженная плодовитость, укороченная продолжительность жизни, увеличенный мозг и склонность собираться в рой, в котором эти насекомые могут мигрировать на большие расстояния и уничтожать огромные площади растительности. При контакте с крупными скоплениями других особей саранча быстро переключается с одиночной фазы на стайную.

Плотность популяции, в которой находилась самка до спаривания, — это главный фактор, определяющий фазу, в которой появится на свет ее потомство. Интересно, однако, что полный набор фенотипических изменений накапливается на протяжении нескольких поколений, что говорит о кумулятивном характере этого материнского эффекта. Судя по всему, за его реализацию отвечают вещества, передающиеся потомству через цитоплазму яиц и/или выделения добавочных желез, которыми яйца покрыты. Не стоит исключать и роль эпигенетических изменений в клетках зародышевой линии.

Следует заметить, что опыт родителей не всегда благотворно влияет на способность потомства к выживанию. Причин этому немало: родители могут неправильно трактовать внешние стимулы, а среда обитания может меняться слишком быстро. В результате родители иногда подстраивают признаки потомства под несуществующие условия. Например, если самки дафнии вызовут развитие у потомства шипов, а хищники так и не появятся, потомство заплатит цену за развитие и ношение шипов, но не получит от этого признака никаких преимуществ. В таких случаях упреждающие родительские эффекты могут нанести потомству вред. Более общий принцип состоит в том, что потомство сталкивается с необходимостью учитывать как непосредственные внешние стимулы, так и фенотипические признаки, переданные родителями и заточенные под конкретные условия. Наилучшая стратегия развития будет определена тем, что из этого набора окажется полезнее и надежнее.

Хотя упреждающие эффекты могут оказаться безрезультатными, они все-таки считаются полезными при естественном отборе. Однако во многих случаях родительские эффекты не помогают приспособиться к окружающей среде, а совсем наоборот. Стресс может повредить не только организму, но и его потомкам. Например, исследование Кэти МакГи, Элисон Белл и их коллег из Иллинойского университета показало, что потомки самки колюшки, подвергавшейся ложным нападениям хищника, медленно учились и не могли вести себя соответствующе при встрече с настоящими хищниками. Таким образом, вероятность погибнуть у них была выше, чем у потомства самок, не испытывавших стресс. Это напоминает негативные последствия курения во время беременности. Корреляционные исследования групп людей (как и эксперименты на грызунах) дали следующие результаты: вместо того, чтобы развивать сопротивление плода к заболеваниям дыхательных путей, курение матери изменяет внутриматочную среду, что может вызвать у ребенка предрасположенность к ухудшению дыхательных функций и астме вдобавок к уменьшению веса при рождении, психологическим расстройствам и прочим проблемам.

Также у всех организмов, от одноклеточных грибов до человека, пожилые родители производят болезненное или недолго живущее потомство. Хотя передача генетических мутаций через гены усиливает «эффект возраста родителей», негенетическая наследственность, похоже, играет более значительную роль. Таким образом, хотя некоторые виды родительских эффектов и представляют собой развитые механизмы для улучшения приспособляемости, становится ясно, что другие их виды передают патологии и последствия стрессов. Такого рода наследственность можно сравнить с опасными генетическими мутациями с той лишь разницей, что они проявляются при определенных условиях.

Предполагается, что если родительские эффекты могут иногда давать опасные последствия, потомку необходимо выработать способы для уменьшения вреда (возможно, через блокирование некоторых видов родительской негенетической информации). Это может произойти, даже если требования к приспособляемости родителей и потомков совпадают, ведь передача неверных сигналов или патологий неблагоприятно скажется и на тех, и на других. Как отмечали Дастин Маршалл, Тобиас Уллер и другие ученые, требования к приспособляемости родителей и потомков редко совпадают, поэтому родительские эффекты могут иногда оказываться почвой для конфликта между родителями и потомками.

Особи отбираются по принципу распределения ресурсов таким образом, чтобы максимально увеличить приспособляемость. Если особь собирается за всю свою жизнь произвести больше одного потомка, то ей приходится решать, как разделить ресурсы между всеми. Например, самки могут увеличить репродуктивный успех рождая больше потомков, даже ценой меньшего вклада в каждого из них. Но, так как каждый потомок выигрывает от получения большего количества ресурсов от своей матери, такие «эгоистичные» материнские намерения сказываются на потомстве и могут спровоцировать противодействие, которое и позволит потомку получить больше ресурсов.

Еще больше ситуацию осложняет тот факт, что интересы матери и отца также могут отличаться. Например, как отметил Дэвид Хейг, отцы часто получают преимущество, помогая потомкам в получении дополнительных ресурсов от матери, даже если это пагубно скажется на приспособляемости матери. Это происходит потому, что каждый раз, когда самец имеет возможность завести потомство от нескольких самок, каждая из которых будет спариваться с другими самцами, лучший выход для самца — эгоистично пользоваться ресурсами самок на пользу своих потомков. Такие противоречия между родителем и потомком, матерью и отцом по поводу родительского вклада — потенциально важная, но слабо изученная область в эволюции негенетической наследственности.

Из всех бесчисленных факторов, которые составляют окружающую среду животного, для приспособляемости, здоровья и многих других свойств особенно важен рацион. Возможно, это мало кого удивит, но оказывается, что рацион может серьезно влиять на организмы в нескольких поколениях. Один из авторов этой статьи изучал влияние рациона на жизнедеятельность мух-нереид вида Telostylinus angusticollis, обитающих в разлагающейся коре деревьев вдоль восточного побережья Австралии.

Самцы нереид разительно отличаются друг от друга: в обычном скоплении насекомых на стволе дерева можно одновременно обнаружить и двухсантиметровых гигантов, и пятимиллиметровых карликов. Однако когда мух вырастили в лаборатории на одинаковом рационе, оказалось, что все самцы были примерно одного размера. Это означало, что в дикой природе такое различие обусловлено условиями окружающей среды, а не генетикой. Другими словами, личинки, которым удалось найти богатый на питательные вещества источник пищи, вырастают в крупных особей; те же, кому повезло меньше, становятся маленькими.

Но передаются ли эти серьезные различия в фенотипе самцов следующим поколениям? Чтобы это выяснить, мы вырастили особей разного размера. Рацион одних состоял из пищи, богатой питательными веществами, а рацион их «братьев» был более скудным.

Полученных крупных и маленьких особей мы затем спаривали с самками, которые были выращены на одинаковом рационе. Измерение потомков показало, что крупные самцы производили более крупных потомков, нежели их маленькие «братья». В ходе дальнейших исследований мы выяснили, что этот негенетический отцовский эффект, возможно, регулируется веществами в семенной жидкости. Однако, так как самцы T. angusticollis передают очень малое количество спермы (на несколько порядков меньше, чем другие виды насекомых), этот эффект, похоже, не связан с передачей питательных веществ от самцов к самкам или к их потомкам.

Недавно мы обнаружили, что похожий эффект может распространяться в том числе и на потомство других мужских особей. Описанным выше образом Анджела Крин выращивала крупных и мелких самцов и спаривала каждую женскую особь и с крупными, и с мелкими самцами. Первое спаривание происходило, когда яйцеклетки еще не созрели, а второе — через две недели после созревания, когда яйцеклетки покрывались непроницаемой оболочкой. Вскоре после второго спаривания самки откладывали яйца, после чего ученые собирали потомство, чтобы определить отцовство с помощью генотипирования. Во-первых, яйцеклетки мух можно оплодотворить, только когда они созрели, поскольку сперматозоиды проникают через специальное отверстие в оболочке яйцеклетки. Во-вторых, маловероятно, что сперма задержится в женской особи на протяжении двух недель.

Исходя из этих двух факторов, мы не были удивлены, что отцами почти всего потомства были те самцы, которые участвовали во втором спаривании. Мы обнаружили весьма любопытный факт: размер тела потомства связан с питанием, которое получал первый партнер матери, когда он был в личиночной стадии. Другими словами, потомство было больше, если мать впервые спаривалась с самцом, который хорошо питался во время своей личиночной стадии развития, даже если этот самец не стал отцом этого потомства.

Мы провели отдельный эксперимент. Он исключил вероятность, что самки меняют свой материнский вклад в яйца исходя из того, как они оценивают первого самца визуально и с точки зрения феромонов. Так, можно сделать вывод, что первый самец влияет на развитие эмбрионов от другого самца, поскольку молекулы из семенной жидкости первого самца проникают в незрелые яйцеклетки самки (или любым другим образом побуждают самок менять материнский вклад). Такие эффекты, не связанные с родством, но передающиеся по наследству (Август Вейсман назвал их телегонией) активно обсуждались в научной литературе до появления менделевской генетики, однако ранние доказательства телегонии были не убедительны.

Наше исследование впервые за много лет подтвердило, что такие эффекты возможны. Телегония выходит за рамки наследственности, которую мы обычно понимаем как вертикальную передачу признаков от родителей детям. Несмотря на это, она поразительно наглядно демонстрирует потенциал негенетического наследования, что попирает менделевское учение о наследственности.

Существует множество доказательств того, что у млекопитающих питание родителей может влиять на потомство. Чтобы выяснить, как недоедание сказывается на здоровье, в первой половине 20 века проводилось экспериментальное исследование питания на крысах, которое включало в себя ограничение белка и других основных питательных веществ. В 1960-х годах исследователи с удивлением обнаружили, что самки крыс, которые во время беременности испытывали недостаток белка, давали более болезненное потомство со сниженной массой тела, относительно небольшой массой мозга и уменьшенным числом нейронов. Такие крысы хуже справлялись с тестами на интеллект и память, причем этот эффект сохранялся и у их собственного потомства.

В последние годы исследователи изучают влияние чрезмерного или несбалансированного питания. Чтобы лучше понять феномен эпидемии ожирения у людей, ученые используют в качестве экспериментальных моделей крыс и мышей. Стало известно, что как материнское, так и отцовское питание влияют на развитие потомства и его здоровье. Некоторые такие эффекты связаны с эпигенетическим перепрограммированием эмбриональных стволовых клеток матки. Например, было показано, что у крыс диета с высоким содержанием жиров уменьшает пролиферацию гемопоэтических (кроветворных) стволовых клеток. Также было установлено, что питание матери, насыщенное донорами метильной группы, способствует пролиферации нейрональных стволовых клеток у эмбрионов. В ходе экспериментов было обнаружено, что у крыс насыщенное жирами питание отца вызывает сниженную секрецию инсулина и толерантность к глюкозе у дочерей. Более того, доказано, что такие эффекты наблюдаются и у людей.

Иными словами, уровень знаний человечества в области расширенной наследственности на данный момент напоминает то, на какой стадии развития находилась генетика в 1920-х или молекулярная биология в 1950-х годах. Мы знаем достаточно, чтобы понять, насколько мало мы знаем и сколько трудностей еще предстоит преодолеть. Однако единственный вывод, который уже не вызывает сомнений — в биологии наступают интересные времена, поскольку предположения Гальтона, которые почти сто лет задавали тон как эмпирическим, так и теоретическим исследованиям, оказались во многом неверны.

Еще много лет ученые будут заняты эмпирическими исследованиями: им предстоит выяснить, как работает негенетическое наследование, как оно влияет на экологию и эволюционный процесс. Для этого им потребуются новые методы исследования и оригинальные эксперименты. У теоретиков есть не менее важная задача — упорядочить полученные знания и предсказать, в каком направлении будет развиваться наука. Что касается практического применения новых знаний в медицине и здравоохранении, теперь совершенно ясно, что мы не просто «пассивно передаем то, что получили от природы», потому что данная природой наследственность, которую мы передаем своим детям, формируется в том числе под влиянием нашего образа жизни.

Оригинал: Nautilus.
Авторы: Рассел Бондуриански и Трой Дэй.
Иллюстрации: Веданти Сикка.

Переводили: Александр Иванков, Мария Елистратова, Вероника Чупрова.
Редактировал: Сергей Разумов.

Компьютерную программу со склонностью к геноциду мы с моим коллегой Джоном Миллером создали в кабинете Университета Карнеги-Меллон.

Это не входило в наши первоначальные планы. Мы не изучаем расы или войны. Мы пытались понять, как возникают примитивные формы сотрудничества. Для этого мы создали устройства, которые жили в воображаемом обществе, и заставили их играть друг с другом в одну известную игру. Она провоцирует сложное социальное поведение так же эффективно, как банановое пюре привлекает фруктовых мошек.

Игра называется «дилемма заключенного». Существует множество вариантов, но их суть одна: двум преступникам нужно решить, молчать или дать показания. Если оба дают показания, то оба получают серьезный срок. Если же они молчат, то избегают наказания. Но если один выбирает дать показания, а другой молчит, то в более выгодном положении оказывается тот, кто сдал своего напарника.

Эта игра достаточно неопределенная для политической философии, но строгость ее правил подходит для задания компьютерной симуляции. Как инструмент для математического анализа человеческого поведения это эквивалент наклонной плоскости для Галилея или росткам гороха для Менделя.

Присоединитесь ли вы к протесту или будете скромно стоять рядом? Будете ограничивать производство товаров, чтобы держать цены на высоком уровне, или собьете цену, чтобы заполнить весь рынок своими продуктами? Возьмете ли вы всю работу в исследовательской группе на себя или оставите ее другим?

Наша модель была проста. Компьютеры, разработанные для принятия решений и ограниченные в аргументации, играли в эту игру в виртуальном мире снова и снова. Мы были не предвзяты: награждали тех, чья стратегия работала, и наказывали тех, чья провалилась. Успешные стратегии передавались следующему поколению. Так мы в некоторой степени смоделировали культурную эволюцию и присущие ей изменения.

Также мы снабдили компьютеры простейшим языком, чтобы они могли думать на нем, и достаточными ресурсами, чтобы накапливать и использовать опыт. В каждом «поколении» два компьютера сражались друг с другом многократно. Так происходит и в жизни: взаимодействуя, мы постоянно принимаем решения и сталкиваемся с их последствиями. У нас была такая модель мира: два Робинзона Крузо соперничают между собой на необитаемом острове.

Когда мы запускали развитие этих маленьких обществ, то ожидали, что, согласно общему мнению, оптимальной стратегией для решения «дилеммы заключенного» будет принцип «око за око». Компьютер, который играет так, изначально склонен к сотрудничеству, однако мстит каждый раз, когда другой компьютер своим решением наносит ему вред. Око за око — это закон чести: относись к другим хорошо до тех пор, пока они не дадут тебе причину относиться плохо, и умей прощать.

Уже когда мы взглянули на результаты наших симуляций (стратегии в них могли развиваться в произвольном направлении), то увидели нечто совершенно иное. После хаоса на раннем этапе одна машина внезапно превзошла все остальные и захватила этот выдуманный мир на сотни поколений. Потом все так же внезапно рухнуло, и мир погрузился в хаос конфликтов, пока этот цикл не начался снова. Археологи подобного мира сделали бы вывод об эпохах процветания и кратких периодах упадка.

Вместо осмотрительного поведения и поступательного развития, которые понятны нам, в нашей модели общества начало происходить что-то бессмысленное и странное. Однажды вечером мы составили графики и поняли, в чем дело. Взяв за основу поведение игроков, машины-лидеры создали некое правило, с помощью которого они научились распознавать, копирует ли другой компьютер их действия.

Поначалу компьютеры давали другой машине определенный паттерн (например,«сотрудничество, отказ, отказ, сотрудничество, отказ, сотрудничество»). Если их оппонент ответил сотрудничеством на сотрудничество и отказом на отказ, то компьютеры переключались в режим постоянного сотрудничества. Так оба компьютера получали выгоду.

Горе тем, кто не понял, как это работает. За любое отклонение от ожидаемой последовательности ответов оппоненту объявлялась тотальная война. Такая реакция похожа на атаку цифрового террориста-смертника: она приводила к уничтожению обоих машин.

Так как последовательность ответов слишком сложно обнаружить случайно, потомки главенствующих машин — единственные, кто получал выгоду от бескорыстного сотрудничества в дальнейшем. Все остальные уничтожались, включая тех, кто использовал стратегию «око за око». Так продолжалось до тех пор, пока не накапливалось достаточно ошибок в правилах предыдущего поколения.

Из-за ошибок в правилах одна главенствующая машина больше не могла распознать другую. Они стали уничтожать друг друга так же, как делали это раньше с машинами-чужаками. Все это напоминает аутоиммунное заболевание в масштабах популяции.

Пока правила работали, мы обозначали их как «шибболеты» по названию племенного геноцида, упомянутого в Ветхом Завете (Книга Судей Израилевых):

И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «Позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: «Не Ефремлянин ли ты?» Он говорил: «Нет». Они говорили ему: «Скажи “шибболет”», а он говорил: «Сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, заколали у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи.

Шибболеты — распространенное явление в человеческой культуре вообще и в конфликтах в частности. Во время Гражданской войны в Финляндии тех, кто не мог верно произнести «yksi» («один»), определяли как русских. Туристы в центре Манхэттена сразу же выдают себя, если произносят название улицы Хаустон-стрит как Хьюстон — город в Техасе (в английском языке эти слова пишутся одинаково — прим. Newочём).

В нашем случае компьютеры использовали шибболеты для контроля за населением настолько эффективно, что неугодные выжить не могли. Даже после завершения эры прах наследовали не кто иные, как их потомки. Слепая рука эволюции нашла простое, хотя и чрезвычайно жестокое решение.

Социальная обстановка была неблагоприятной. Мы снабдили компьютеры ограниченным количеством ресурсов для решения задачи. Как два полностью беспристрастных механизма ведут себя во время конфликта, если каждый из них осознает факт беспристрастности другого? По своей природе два рациональных существа, столкнувшись с одной и той же проблемой, будут действовать одинаково. Учитывая это, каждый из них решит сотрудничать, но отнюдь не из альтруистических побуждений. Каждый из компьютеров понимает, что если он выберет обман, то же сделает и другой. И пострадают оба.

Все многообразие можно ограничить двумя полюсами. На одном из них стоят наши компьютеры для минимальных вычислений. Они выступают как исходные пункты для развития культуры, которая, как выяснилось, в конечном счете сводится к жестокому трайбализму (замкнутость и враждебность группы по отношению к окружающим — прим. Newочём). На другом полюсе находится неизбежное взаимодействие абсолютно здравомыслящих участников.

Если люди крайне рассудительны или, по крайней мере, находятся на пути к этому, то есть повод для оптимизма. Возможно, Фрэнсис Фукуяма думал так же, когда в 1992 году публиковал свою теорию о конце истории. И хотя истоки доводов Фукуямы можно найти в работах немецких философов 19 века вроде Фридриха Ницше и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, мы сформулируем их так: «Достаточно сложная модель человеческой жизни окончится в рациональном, либерально-демократическом и капиталистическом строе, который будет противостоять отдельным группам врагов».

В своих рассуждениях Фукуяма опирался не только на философские размышления, но и на анализ актуальных событий: падение коммунистического режима, развитие радио и телевидения, открытие границ и стремительное повышение уровня цен на бирже.

Сегодня сочинение Фукуямы выглядит как памятник мечтам предыдущего поколения (одна из глав книги называлась «Победа видеомагнитофона»). Сейчас культуры развиваются, но гармонии в этом, кажется, нет. Хаос 21 века очень напоминает это искусственное моделирование. Спустя два десятилетия после терактов 11 сентября даже западные либеральные демократии готовы рассмотреть негативные модели человеческого поведения и учесть намного более пессимистичные, чем Фукуяма.

Один из этих ученых — Карл Шмитт. Он считал, что элемент обсуждения в демократии — лишь прикрытие для более авторитарных форм правления. Похоже мыслит и Роберт Майклс. В своих работах по политическому неравенству он рассматривает демократию как временный этап эволюции общества, которая приведет к правлению небольшой элитарной группы людей.

Интеллектуалы разных политических взглядов все яснее видят, что сама возможность рационального политического порядка — это фантазия. Шибболеты начинают выполнять свои обязанности, чтобы определять расовые, национальные и религиозные ограничения, поэтому снова становятся неустранимыми чертами политической жизни.

Между этими взглядами, равно как и между соответствующими компьютерными симуляциями, лежит непреодолимая пропасть. Искусственные модели примитивны, жестоки и далеки от рациональности. Эти агенты созданы мной и Джоном Миллером как настроенные на сотрудничество рационалисты, которые, по мнению Фукуямы, ждут нас в конце истории. Как бы то ни было, эти модели внушают оптимизм.

Ученые, связанные с Институтом по изучению машинного интеллекта (Machine Intelligence Research Institute — MIRI) в Беркли, исследовали поведение рациональных, но ограниченных в ресурсах моделей, способных прочесть исходный код друг друга.

На первый взгляд, подобная прозрачность должна разрешить вопрос сотрудничества: если я могу предсказать поведение оппонента на основе его исходного кода, вероятно, я решу, что жульничество не оправдывает себя. Но что, если код моего противника сможет спрогнозировать мою симуляцию, мое поведение и попытается воспользоваться этим знанием? Без идеально симметричной рациональности эта проблема ведет к крайним искажениям мысли.

Некоторые модели «бестиария» MIRI могут напомнить ваших знакомых. К примеру, бот-кооператор (CliqueBot) просто сотрудничает со всеми, кто наделен тем же исходным кодом. Его доверия заслуживают лишь те, чей код слово в слово совпадает с его программой. Напротив, бот-беспристрастность (FairBot) игнорирует внешние различия и смотрит глубже, чтобы убедиться в готовности оппонента к сотрудничеству. Он считает так: «Если я докажу, что противник будет сотрудничать со мной, то я тоже буду».

Как же эти машины ладят друг с другом? В то время как полноценное решение представляет собой парадокс регресса, исследования по прогнозированию машинного поведения в дилемме заключенного несколько утешают. Оказывается, что что сотрудничество хотя бы возможно, даже среди ограниченных в ресурсах игроков.

Например, бот-беспристрастность распознает других таких ботов, даже если их исходный код отличается, поэтому разнообразие и кооперация достижимы, по крайней мере, если интеллект достаточно высок.

Даже склонные к геноциду модели крайнего полюса жестокости могут обнадежить. Они появились из глубин микросхемы и были смоделированы на сверхмощном компьютере в Техасе. У них не было биологического оправдания. Возможно, и нам не стоит искать оправданий.

Если поведение настолько всеобще, что отразилось и на компьютерных симуляциях, то нам стоит не бояться и идеализировать, а «лечить» его, как мы поступаем с онкологией или гриппом.

Что если мы воспринимали бы трайбализм как естественный сбой любой когнитивной системы, кремниевой или углеродной? Воспринимали бы в качестве универсальной истины или неизбежного греха, а как нечто преодолимое?

Саймон ДеДео — доцент Университета Карнеги Меллона, где он возглавляет Лабораторию общественного мнения, и внештатный профессор Института Санта-Фе.

Автор благодарит Институт имени Алана Тьюринга за оказанное гостеприимство летом, когда была написана эта статья.

Оригинал: Nautilus.

Автор: Саймон ДеДео.

Переводили: Варвара Васильева, Вероника Чупрова, Анна Василенко.

Редактировал: Сергей Разумов.

В течение нескольких недель я изучал, что науке известно о силе харизмы. Почему у некоторых людей она несомненно есть, а у других — нет? Почему мы так легко поддаемся ее влиянию? Харизматичные люди нас очаровывают, и рядом с ними мы чувствуем себя великолепно. Они могут вдохновить нас на успех. Но могут и представлять опасность. Они используют харизму для своих целей, чтобы укрепить свою власть, чтобы манипулировать другими.

Ученым много известно о харизме. Харизматичные люди раскрепощают наши эмоции и могут отключить наш рациональный разум. Они гипнотизируют нас. Но согласно исследованиям, человек не просто обладает харизмой. Мы создаем ее своим собственным восприятием, особенно когда чувствуем себя уязвимыми в политически напряженное время. Я расскажу вам об этих исследованиях и приведу мнения нейроученых, психологов и социологов, их проводивших.

Но сначала я хочу рассказать вам о популярном некогда проповеднике, который на протяжении десятилетий очаровывал священными словами Иисуса прихожан в церквях по всей Америке. Потом он разуверился и теперь проповедует счастливую жизнь без Бога. Аспекты харизмы, ставшие объектом исследования для ученых, для Барта Кампало — неотъемлемая часть жизни.

Я впервые прочел о неверующем с недавних пор Камполо в The New York Times Magazine в прошлом декабре. «В высшей степени экстраверт, он великолепно выступал перед толпой и непринужденно вел личные разговоры, находя язык с каждым — от завсегдатаев загородных клубов до обездоленных, которых он часто кормил у себя дома», — писал Марк Оппенхаймер. Его отец — Тони Камполо, один из звездных американских евангелистов последних 50 лет, наставлявший Билла Клинтона во время скандала с Моникой Левински и по сей день продолжающий подталкивать людей к идеям Иисуса о любви и искуплении.

Кто знает больше о том, что харизма может и очаровывать, и обманывать, чем сын проповедника, пустившийся во все тяжкие? Камполо, который в свои 53 года на добровольной основе наставляет молодых людей в качестве «священника-гуманиста» в Южно-Калифорнийском университете, не разочаровал. Он был удивительно откровенным и очаровательным, энергичным и проницательным, совсем как, ну, евангельский проповедник.

Немецкий социолог начала 20 века Макс Вебер писал, что харизма — это качество, которое отличает определенного человека от «обычных людей» и заставляет других относится к нему как к «обладателю сверхъестественных, сверхчеловеческих или, по крайней мере, особенно исключительных способностей или качеств». Такие качества, по Веберу, «не свойственны обычному человеку, им приписывается божественное происхождение или они воспринимаются как образцовые, и на их основе индивид считается лидером».

Камполо с давних пор знал это. «Я был убежден, что харизма шла непосредственно от бога. Она была подарком. Начав терять веру, я прошел все стадии вероотступничества на пути к ереси, я медленно утрачивал способность верить во все это». Он начал проповедовать, что, возможно, люди рождаются с харизмой, что она не является чем-то сверхъестественным, что ее можно применять по своему усмотрению. «Вы можете использовать ее, чтобы затащить девушку в постель, или склонить людей к алтарю Иисуса, или продать кому-то страховку», — размышляет Камполо. Более того, это качество можно, по крайней мере частично, развить и усовершенствовать.

Именно это мне и рассказал Джон Антонакис, профессор, занимающийся вопросами организационного поведения, и глава программы докторантуры по менеджменту в Лозаннском университете, годами изучавший харизматичных ораторов. «Харизматичному поведению можно научить», — объяснил он. Антонакис выявил то, что он назвал «Приемами Харизматичного Лидерства» (ПХЛ), которые включают в себя все — от метафор и рассказывания историй до таких невербальных методов общения, как открытая поза и оживленные, характерные жесты в ключевые моменты. Как показал в своей работе Антонакис, применяемые в комплексе приемы повлияли на результаты 8 из 10 последних президентских выборов. «Чем больше человек используют приемы харизматичного лидерства, тем скорее его будут воспринимать как лидера», — объяснил он. (Здесь можно прочесть его анализ ПХЛ, которыми пользуется популярный телевизионный проповедник Джоэл Остин.)

Тони Камполо овладел всеми этими приемами. В 1970-х и 1980-х Барт Камполо с отцом пересекли страну на голубом разбитом Dodge Coronet, читая проповеди, где могли. Камполо восхищался харизмой своего отца в действии: «Мой папа был одним из самых харизматичных людей в мире. Я знал черных проповедников и людей, как мой отец, которые могут все: шептать так, что ты не можешь не слушать, шутить, потом рассказать душещипательную историю и закончить пылким порицанием. Он работает со всем спектром эмоций.»

Одни из самых важных уроков Барт получал после проповедей старшего Камполо. Отец спрашивал, что он заметил, что сработало, а что нет, и почему. Например, как понять настрой публики?

«Вы пытаетесь понять, кто в аудитории самый проблемный, — объяснил Камполо. — Допустим, вы выступаете перед студентами, и на последнем ряду сидит группа спортсменов. Если вы не установите с ними связь, они все время будут вам мешать». Поэтому прежде чем идти выступать, стоит подойти назад, к потенциальным бедокурам. «Можно спросить: „Почему ты выбрал эту школу? Как ты здесь оказался?“ Вы стараетесь расположить их к себе еще до того, как выйдите на сцену». Или можно обратиться к ним во время выступления, устанавливая зрительный контакт, говоря с ними напрямую.

Камполо привел еще один пример: «Однажды мы с отцом пошли на большой музыкальный фестиваль, там на склоне холма было, наверное, десять тысяч человек. Повсюду летали фрисби, было тяжело не отвлечься. Шумно было так, что, что бы ты ни делал, толпа не только тебя, но и сама себя не слышала. Отец сказал: „Трудно придется“. А затем: „Я выйду и начну с серьезной, эмоциональной истории. Если я начну с шуток, они не будут смеяться, поскольку они не услышат, как другие смеются. В таком пространстве надо отказаться от юмора и стремиться к эмоциональному отклику. Можно заставить их задуматься, но не развеселить“».

По словам Камполо, у его отца был талант к лидерству. Но он точно знал, откуда этот талант взялся. По его словам, как и любой другой известный своей харизмой лидер, его отец отчаянно хотел нравиться людям.

«Долгое время мой отец был духовным наставником Билла Клинтона», — рассказал Камполо. «Они с Клинтоном были хорошими друзьями. Однажды мы с отцом были в Вашингтоне и он сказал: „Я собираюсь к президенту, хочешь со мной?“ Все говорят, что, когда ты в одной комнате с Клинтоном, кажется, что ты единственный человек на планете. Благодаря такой способности, его харизме, ты чувствуешь, будто он действительно видит тебя, чувствует твою боль. И он, и мой папа потеряли отцов в раннем детстве. Я считаю, что это может сделать людей очень неуверенными в себе. Часто кажется, что таким мужчинам нужны бурные овации каждые 10 минут, чтобы чувствовать себя нормально. Вот откуда берется эта харизма. Она связана с эмоциональным строением человека».

Тем не менее, харизма состоит из двух частей. Это отношения, складывающиеся между харизматичным человеком и его окружением, которое на него реагирует. Огонь вспыхнет только тогда, когда на хворост попадет искра. Харизма, направленная на собственное отражение, не существует. Но добавьте зрителей — и будет вам шоу.

Катализатором при этом выступают эмоции. В 2005 году издательство «Science» опубликовало статью профессора Александра Тодорова из Принстонского университета. Он показывал добровольцам фотографии двух конкурирующих кандидатов на должность конгрессмена и просил оценить их компетентность, опираясь исключительно на внешность. Они выносили свой вердикт буквально за пару секунд, и с точность до 70% отдавали предпочтение именно тому кандидату, который выигрывал на выборах.

«Мы решаем для себя, даже не обмолвившись с человеком словом, обладает ли он такими важными для нас чертами, как способность нравиться людям или профессионализм. Оказывается, мы запрограммированы делать подобные выводы не задумываясь», — делится своим открытием Тодоров. При помощи функциональной магнитно-резонансной томографии ученый продемонстрировал, что такие моментальные выводы эмоционально затратны, этот процесс связывают с работой мозжечковой миндалины, примитивной мозговой структуры, в основном отвечающей за реакцию «бей или беги».

Йохен Менге, занимающийся вопросом организационного поведения в Кембриджском университете, определяет эмоциональное влияние харизмы как «эффект благоговейного страха». Он выдвинул эту идею, когда в 2008 году, будучи аспирантом, отправился в Берлин на предстоящее выступление Барака Обамы. Он надеялся, что сможет чуть лучше понять, в чем заключается магическая сила харизмы. Когда Обама взбежал на сцену и объявил, что он не просто гражданин Америки, а гражданин мира, он заворожил и самого Менге. На несколько минут Йохен забыл, зачем он там был — из ученого он превратился в последователя.

Он огляделся и пришел в восторг. Во всех научных трудах о харизме, которые он прочел, говорилось, что лидеры заставляли людей вокруг испытывать положительные эмоции. Но толпа, окружающая его, не была ни оживленной, ни энергичной. Люди были как будто застыли на месте, завороженные. После окончания речи, женщина, стоявшая рядом с Менге, чрезвычайно восторженно говорила, как это было «поразительно», «чудесно» и «невероятно». И все же, когда Менге попросил ее назвать три качества этой речи, которые ей особенно понравились, она не смогла назвать ни одного.

В своем выступлении на конференции TED Менге объяснил, что харизматичные лидеры погружают нас в благоговейный транс. «И так как мы столь сильно восхищаемся ими, мы сдерживаем собственные эмоции в инстинктивном порыве продемонстрировать уважение, подтвердить статус их превосходства», — рассказывал Менге.

Воспроизведя «эффект благоговейного страха» в лабораторных условиях — добровольцам предлагалось представить и описать харизматичных личностей, а затем просмотреть эмоционально окрашенное видео — Менге продемонстрировал нечто очень глубокое. В то время, как внешние эмоциональные проявления могли быть подавлены, эмоциональные переживания «благоговеющих» людей были столь же сильны, как и у тех, кто избежал этого влияния. Они просто блокировали их, бессознательно проявляя уважение. Психологам уже давно известно о том, что при подавлении эмоциональных проявлений они не просто усиливаются — это причиняет сознанию человека вред.

Менге выяснил, что студенты намного чаще уверены, что могут с точностью до слова процитировать отдельный отрывок речи тех ораторов, которые прибегали к техникам харизматичного выступления, пробуждающего эмоции, в отличие от речей тех ораторов, которые говорили прямолинейно, без харизмы. И тем не менее, письменное тестирование показало, что последователи харизматичных ораторов помнят намного меньше, чем те, кто отдавал предпочтение менее ярким выступлениям. И даже если предоставлялся шанс обсудить выступление оратора вместе с ним самим где-нибудь в кафетерии, студенты практически никогда не подходили к скучному докладчику, но почти всегда следовали за харизматичными.

Это нисколько не удивляет Ричарда Бояциса, изучающего организационное поведение, психологию и когнитивистику в университете Кейс Вестерн Резерв. При помощи ФМРТ Бояцис и Энтони Джек, эксперт по экспериментальной психологии, доказали, что речь эмоциональных ораторов воспринималась таким нейронным проводящим путем, который называется СПРРМ — сеть пассивного режима работы мозга. Эта сеть соединяет многочисленные области мозга (в том числе миндалевидную железу) и связана с мечтательностью, размышлениями об окружающих и о прошлом. Интересно, что зачастую её активность находится в обратной связи с работой той системы, которая отвечает за аналитическое мышление, включая функции регуляции, планирование, логическое рассуждение, внимательность и принятие решений. «Проблема состоит в том, что две эти сети практически не пересекаются. Напротив, они подавляют друг друга», — рассуждает Бояцис.

Некоторые ученые обнаружили, что за способностью харизматичных людей отключать у окружающих логическое мышление стоит нечто сродни гипнозу. А особенно сильно это проявляется в тех случаях, когда люди относятся к ним как к «лидерам».

В 2011 году группа датских исследователей под руководством Уффе Шьюдт, нейробиолога из Орхусском университете, изучила работу мозга людей, испытывающих практически самую крайнюю степень воздействия харизмы — исцеление верой. В этом они попросили поучаствовать 18 добровольцев, молодых христиан, среди которых была принята традиция интерцессии (в основном, из движения пятидесятников). Все они утверждали, что твердо верят в существование людей с даром исцеления. Также они обратились к 18 нерелигиозным добровольцам, которые не верили в Бога и со скепсисом относились к утверждениям о целительной силе молитвы.

Обе группы добровольцев прослушали 18 различных молитв, которые зачитывали три разных диктора и должны были сказать, кем были эти дикторы: не христианами, христианами или христианами, известными своими способностями к исцелению. В качестве дикторов выступали ничем не примечательные прихожане, которых попросили прочесть шесть случайно выбранных молитв.

Исследователи обнаружили явственные различия в мозговой активности в зависимости от предположений относительно говорящего. Если слушающий считал, что говорящий — не христианин, то на вопросы, касающиеся христианства, остро реагировали аналитические области мозга, однако их активность стремительно падала, если слушающий верил в целительные силы говорящего. Подобные изменения отсутствовали в группе атеистов. Исследователи проводили параллели со сходным экспериментом, участники которого находились под гипнозом. Они отметили, что если гипноз работал, он следовал за «отключением» большой части лобной доли — что по большому счету передавало функции управления в руки гипнотизеру. В дальнейшем они обнаружили, что «чем больше у участников-христиан снижалась активность регулирующих и общественных когнитивных сетей, тем выше они оценивали харизму диктора».

Шьюдт связал результаты своих исследований с теорией «структуры предикативного кодирования». По своей сути мозг — устройство по распознаванию образов, которое постоянно занимается прогнозированием. Наше восприятие — сочетание настоящего чувственного восприятия и наших ожиданий, которые появляются в форме этого бессознательного прогнозирования. Пока полученная информация совпадает с ожиданиями, мозг продолжает «тарахтеть». Когда происходит диссонанс, мозг вмешивается, чтобы внести коррективы. Но когда мы находимся рядом с людьми, которые, как мы верим, обладают особыми силами или способностями, — и мы приняли безоговорочное решение, что они достойны доверия — мы, кажется, бессознательно снижаем активность аналитического мышления.

«Когда вы находитесь в предвкушении встречи с богом или же в присутствии эксперта по части харизмы или религии, вы верите в правдивость всего, что происходит. Это может привести к тому, что, переживая определенный опыт, вы не будете подвергать его сомнению или проверкам», — говорит Шьюдт

Если харизма это искра, а податливая аудитория — хворост, подходящая цепочка мировых событий способна полностью раскрыть взрывной потенциал харизмы. В своей книге «Харизма в политике, религии и СМИ» Дэвид Абербах концентрируется на ключевых моментах истории, которые подготовили плацдарм для перевернувших мир событий, спровоцированных харизматичными лидерами.

«Харизма проникает вглубь общества, достигая вещей не самых очевидных. Дело в том, что существуют непредсказуемые элементы в жизни страны или группы людей, и когда наступает время особых разочарований, некоторые личности, которые не смогли бы получить такую возможность раньше, выходят на первый план. Они обязательны для борьбы с кризисом. То, что происходит внутри общества, дополняет то, что происходит снаружи», — рассказал мне Абербах.

Харизматичный лидер, как говорит Абербах, «освобождает человека от давления стресса. Становясь частью группы при таких обстоятельствах, человек чувствует себя более защищенным. Но при этом предполагается и его уязвимость. Если человек уверен в завтрашнем дне, ему не требуется спасение, ему не нужен „клей“ харизмы. Но когда он ущемлен, он привязывается к харизматикам. При определенных обстоятельствах это может быть очень опасно».

Абербах, известный ученый, работающий в университете Макгилла и Лондонской школе экономики, приводит говорящие примеры: Фраклин Рузвельт и Адольф Гитлер, две стороны одной исторической монеты. Они оба вышли на первый план во время Великой депрессии, взращенные на почве страхов того периода. Их примеры показывают, каким глубоким может быть влияние одной харизматичной личности.

«В образе Рузвельта концентрировалась способность давать отпор неприятным обстоятельствам. Он так жил и мог повести страну вперед, чтобы и она смогла сопротивляться. Как человек, он мог представлять группу. Он был харизматичен в этом смысле. И я думаю, что в этом и есть вся суть. Нация или группа ищет человека, который смог бы представлять их в конкретное время, и это происходит бессознательно», — пояснял Абербах.

В случае с Гитлером, продолжал Абербах, «услышав его, многие люди испытывали облегчение. Это часто забывается, потому что в кадрах кинохроники его часто изображают как буйного сумасшедшего. Но, на самом деле, своими речами они переносил людей в другой мир, показывал им другую жизнь, где они были едины с Германией, испытывали гордость за свой народ, чувствовали агрессивную надежду на будущее».

Гитлер, добавляет Абербах, предоставлял людям «козла отпущения — удобное средство, чтобы внушить чувство превосходства сломленному народу, что также дает возможность обвинить кого-то другого в собственных бедах. Это освобождает от личной ответственности, снимает камень с души тех, кто этой ответственностью обременен. Люди хотели забыться, они мечтали о трансформации в условиях кризиса. Потому кризис и харизма так связаны между собой».

Ученые сходятся во мнении, что харизма может захватить нас на эмоциональном уровне. Они также соглашаются с тем, что преждевременные выводы и подсознательные страхи можно преодолеть. В своем бестселлере «Думай медленно… решай быстро» психолог и нобелевский лауреат Даниел Канеман, описывает два параллельных цикла решений. Интуитивная система мозга работает намного быстрее рациональной системы. При этом интуитивная подвергается влиянию бессознательных факторов, которые основываются на ограниченном личном опыте и тенденциях, что приводят к иррациональным страхам. Однако более медлительная рациональная система, находящаяся в центре префронтальной коры, может служить в качестве мощного препятствия для бессознательных тенденций — когда мы останавливаемся, чтобы проанализировать их.

Это то, что Барт Камполо хотел сказать о харизме напоследок: мы можем научиться не поддаваться ей.

«Харизму невозможно искоренить. Нельзя защитить людей от демагогов, убив всех демагогов. Людям нужно объяснять, как работает харизма, чтобы они понимали, в каких случаях она используется во благо, а когда — во вред. Я всегда воспринимал харизму как огонь. С его помощью дом можно обогреть, но можно и сжечь дотла».

Адам Пиоре — автор книги «Строители тела: внутри науки о конструировании человека».
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Оля Кузнецова, Наташа Очкова и Александр Поздеев.
Редактировали: Артём Слободчиков и Настя Железнякова.

Вам когда-нибудь случалось очутиться в расположенном на большой высоте месте и почувствовать непреодолимое желание прыгнуть? Именно это чувство одним прекрасным днем испытала Джудит Данкоф, стоя посреди моста «Обманный путь» — узенькой двуполосной перемычки, связывающей между собой два островка к северу от Сиэтла. Последуй она этому порыву — и ей была бы гарантирована смерть на дне океана.

Джудит — писательница, известная в литературном мире своими полетами фантазии — не ощутила в себе резкого порыва покончить с собой, у нее никогда не было таких желаний. Конечно, она, как и многие, побаивалась высоты, но в тот момент, как ни странно, она не испытывала этого страха, хотя «Обманный путь» считается одним из самых страшных мостов в мире. Хлипкая бетонная конструкция тянется над остроконечными верхушками холмов и, как говорят, болтается из стороны в сторону в ветреную погоду. Лишь поставленные в далеком 1935 году перила отделяют пассажиров от бурлящих под мостом мутных вод океана.

Ничто из этого не пришло на ум Данкофф, также не подозревавшей, что у этого моста репутация места, вызывающего желание прыгнуть. Она словно очутилась во сне: как бы наблюдая за собой со стороны, представила, как она встает на перила, а затем ныряет вниз. Джудит была настолько выбита из колеи, что ей пришлось присесть прямо на пешеходной части моста, чтобы не прогнать мысли о прыжке. «Больше всего в этом чувстве меня пугала осуществимость идеи. Я чувствовала себя немного по-дурацки. Я подумала: „Это еще откуда взялось?“»

Кажущееся иррациональным желание прыгнуть с большой высоты довольно распространено: половина опрошенных одного из исследований заявили, что им случалось испытывать это чувство. Оно настолько озадачивает, что эта проблема занимала многие пытливые умы — от Жан-Поля Сарта (в книге «Бытие и ничто») до анонимных участников длинных обсуждений на Reddit. Французский философ считал данную наклонность моментом экзистенциальной правды, демонстрирующей свободу выбора между жизнью смертью; пользователь ramp_tramp называет «тупым, бл*дь, чувством» эмоции, которые он испытал, когда ему пришлось чуть ли не приклеиться к дальней стене атриума 14-этажного отеля, потому что он «до смерти боялся каким-то образом случайно спрыгнуть».

Сартр называет это чувство L’Appel du Vide, или «зов пустоты». Это французская экстравагантность в выборе слов (фр. «appel» — «призыв», — прим. Newочём) или пустота действительно может призвать вас покончить с собой? Недавние исследования душевного равновесия, страхов и когнитивной деятельности показали, что «глас бездны» вполне реален и обладает определенной силой. Оказывается, высота — не то, чем кажется.

Традиционные теории связывают неадекватные реакции на раздражители — высота, змеи или вид крови — с эмоциональными проблемами, негативным мышлением, тревожным типом личности или посттравматическим синдромом. «В случае со страхами и фобиями психологи любят говорить, что вы испытываете страх либо потому, что у вас нет механизмов психологической адаптации, либо из-за своей тревожности, — объясняет Карлос Коэльо, автор новаторского исследования проблем акрофобии, или боязни высоты. — Но откуда появляется тревожность?»

Когда речь идет о страхе высоты, дело не только в том, что он является отражением наших прошлых тревог, как считалось раньше. Само устройство мест, расположенных на большой высоте, побуждает в нас смешение чувственного восприятия, кинестетики тела и состояния души. «Мы воспринимаем наши ощущения как истину: видеть значит верить», — заявила Джанин Стефануччи, профессор когнитивных исследований и нейробиологии в Университете Юты. Она изучает, как эмоции, возраст и физическое состояние тела человека влияют на способ его взаимодействия с пространством — в особенности когда речь идет о большой высоте.

Проведенные ей исследования опровергают трюизм «видеть — значит верить». Участники эксперимента Стефануччи считают, что фекалии на столе (на самом деле — кучка растопленного шоколада) ближе к ним, чем на самом деле; в то же время им кажется, что длина дощечки, через которую им предлагали перейти, меньше, чем она была в действительности. Другие исследователи также обнаружили, что испытуемые ошибались в оценке времени, проведенного ими со змеей или пауком, но правильно оценивали время взаимодействия с бабочкой или кроликом.

Страх может также объяснять, почему люди по-разному воспринимают показатели высоты и расстояния. Чтобы понять специфику этих оценок, давайте представим, что мы стоим на балконе высокоэтажного здания, совсем близко к перилам. Взгляните на круг, нарисованный на земле под балконом, затем переведите взгляд на перила, и так до тех пор, пока они не начнут казаться расположенными на том же расстоянии, как и отмеченное на земле место. Готово! Вы только что сопоставили вертикальное и горизонтальное расстояние.

Но это не точно. Участники исследований зачастую неверно оценивали вертикальное расстояние: некоторые преувеличивали реальное расстояние на треть или даже вдвое. Однако в большинстве случаев у людей нет проблем с оценкой горизонтального расстояния. Преувеличенное восприятие вертикального расстояния способствует увеличению страха перед высокими зданиями: Стефануччи и ее коллеги выявили, что люди, испытывающие наибольший страх высоты, также склонны сильнее всего переоценивать вертикальные расстояния, что, в свою очередь, раздувает страх и создает петлю обратной связи (совокупность взаимосвязанных логических причинно-следственных отношений, которые вызывают усиление или ослабление условий или поведения в рамках системы — прим. Newочём ).

«Многие люди, узнав о наших исследованиях, спрашивают, что хорошего в том, что кто-то неадекватно оценивает вертикальное расстояние. Я отвечаю, что это зависит от многих факторов, — рассказывает Стефануччи. — Иногда не помешает отойти немного подальше от края».

Карлос Коэльо выдвинул предположение, что причина, по которой крутые обрывы также провоцируют похожие на морскую болезнь синдромы, кроется во внутренних противоречиях между нашей зрительной системой и вестибулярным аппаратом. Представьте, что в вашем мозгу существует определенный механизм управления, реагирующий на изменения в гравитации и движение. Он представляет собой систему жидкости в трех ушных каналах. К примеру, когда мы находимся на борту корабля и ощущаем качку, вестибулярный аппарат решает, что мы двигаемся, однако мы считаем, что мы остаемся неподвижными, поскольку движется лишь корабль, на котором мы плывем. Это противоречие выражается на физиологическом уровне в возникновении рвотных позывов. (Если закрыть глаза, станет немного полегче.)

Что-то схожее происходит и в случае с крутыми обрывами. По словам Гэри Кокса, биографа Сартра, вполне вероятно, что горный перевал в Пиренеях, наподобие того, где любил отдыхать философ, мог послужить вдохновением для его знаменитой концепции «зова пустоты», сформулированной в книге «Бытие и ничто». Вид цепочки гор, кажется, тянется до самого горизонта. Учитывая, что в горах очень мало надежного пространства для движения, визуальная система и вестибулярный аппарат вступают в жесткое противоречие.

Людям, больше полагающимся на свое зрение, сложнее поддерживать баланс движения, что еще сильнее увеличивает испытываемый ими страх высоты, поскольку вертикальное расстояние способствует снижению горизонта видимости.

Некоторые люди могут испытывать сложности с контролем положения тела, который требует наличия мышечной силы и ловкости. В своей лаборатории Коэльо измеряет степень контроля над положением тела по тесту Ромберга, напоминающему проверку водителя на трезвость: испытуемого просят пройти какое-то расстояние, стараясь держаться максимально ровно и прямо. Чтобы пройти усовершенствованную версию теста, встаньте босиком на ровную поверхность, чтобы левая нога находилась перед правой, скрестите руки на груди и закройте глаза. Теперь постарайтесь сохранять эту позу на протяжении двух минут. Звучит легко, да? Большинство людей выдерживают лишь несколько секунд. Средний показатель по лаборатории Коэльо составил около 40 секунд. Те немногие испытуемые, сумевшие продержаться 2 минуты, меньше всего боялись высоты.

Сложности, возникающие из-за этих факторов, — ложное восприятие вертикального расстояния, низкая степень контроля над положением тела в пространстве, слабая связь с вестибулярным аппаратом, переоценка высоты и проч. — провоцируют появление акрофобии, или страха высоты — одной из наиболее часто встречающихся фобий, которой подвержен каждый двадцатый. Впрочем, в отличие от страха змей, пауков или крови, акрофобия может способствовать возникновению парадоксальной реакции: импульс встретиться со своим страхом лицом к лицу и прыгнуть.

Каким бы сложным ни был страх высоты, объяснить стремление прыгнуть еще сложнее. Дженнифер Хеймс, профессор клинической психологии из Университета Нотр-Дам, специализирующаяся на исследовании суицидального поведения, окрестила внезапное стремление прыгнуть «феноменом высоты». В опубликованном в 2012 году исследовании Хеймс и ее коллеги выявили, что около половины из 431 испытуемого, никогда не предпринимавших суицидальных попыток, испытывали желание прыгнуть с большой высоты. (75% людей, пытавшихся покончить с собой, испытывали это чувство.) Хеймс предполагает, что появление подобных стремлений исходит из ложного восприятия сигналов, которые посылают в наш мозг «системы безопасности» организма. Наша система страха, включающая в себя миндалевидное тело и прочие участки мозга, посылает сигнал в префронтальную кору. Ваше сознание отметит сигнал, но не будет знать, чем он был вызван.

Возможно, ваш мозг никогда бы не стал анализировать, почему прикосновение к горячей конфорке обжигает руку, но вам уж точно интересно, почему от одного взгляда на открывающуюся перед вами пустоту вы автоматически подаетесь назад. Потому что эта пустота — совершенно другое дело. По словам Хеймс, вы задаетесь вопросом: «Почему я отошел подальше? Я же просто физически не могу отсюда упасть. Тут стоят перила, получается… мне захотелось прыгнуть».

Эту теорию также подтверждает наблюдение, что люди, наиболее часто испытывающие желание прыгнуть (и при этом не демонстрирующие предрасположенности к суициду) также больше всего подвержены тревожности, включая беспокойство относительно реакций своего тела на те или иные раздражители. Эти реакции проявляются в избыточном потовыделении, ускорении сердечного ритма, головокружении и появлении дрожи в коленях, что также является распространенным симптомом страха высоты. Ваша персональная интерпретация этих ощущений определяет разницу между паникой, если вы думаете: «Боже, я сейчас умру», — и восторгом, если вы любитель острых ощущений. «Это очень субъективный процесс», — объясняет Коэльо, особенно если речь идет о сигналах, получаемых от вестибулярного аппарата. «То, как вы интерпретируете вестибулярные сигналы, зависит от вас в большей степени», чем интерпретация сигналов зрительной системы, поскольку она функционирует на подсознательном уровне. Люди, наиболее склонные к тому, чтобы прыгнуть, также больше прочих волнуются о прочих жизненных трудностях — к примеру, они боятся сойти с ума.

Впрочем, данный вид тревожности не соотносится с желанием прыгнуть, которое испытывали имеющие суицидальные мысли участники проведенного Хеймс исследования. До сих пор не удалось установить, отражается ли в их желании шагнуть в пустоту скрытое желание покончить с собой или же дело в неправильно воспринятых сознанием сигналах безопасности. «Это неплохая тема для следующего исследования», — заявила Хеймс.

Альтернативное объяснение стремлению прыгнуть было предложено Адамом Андерсоном, нейроученым из Корнелльского университета, использующим томографию головного мозга, чтобы предопределять поведение и эмоции человека. Андерсон полагает, что «феномен высоты» вызван склонностью людей принимать рискованные решения в момент опасности. «Люди более склонны к риску, когда оказываются в опасной ситуации, — объясняет Андерсон. — Они испытывают судьбу в попытке избежать худшего».

В случае с высотой этим рисковым решением становится идея прыгнуть. «Учитывая, что мне самому не очень комфортно на большой высоте, я воспринимаю землю как безопасное пространство», — рассказывает Андерсон. Конечно, это звучит как бессмыслица, поскольку прыжок неминуемо привел бы к смерти, однако наше подсознание (включая практику негативного подкрепления и обесценивания будущего) больше концентрируется на краткосрочной перспективе. «Страх высоты и страх смерти могут оказаться не настолько уж и родственными, как нам всегда казалось, — объясняет Андерсон. — Мы справились с основной проблемой страха высоты: желанием прыгнуть. Теперь перед нами встает проблема страха смерти. Выражаясь метафорически, они будто ФБР и ЦРУ, отказывающиеся делиться друг с другом информацией по оценке риска».

Наше косвенное и отложенное осознание возможности смерти также подверглось изучению в ходе исследования по картированию мозга «Экзистенциальная нейробиология», проводившегося немецкими программистами из Оснабрюкского университета и Института биологической кибернетики Общества Макса Планка. Проанализировав результаты томографии семнадцати студентов, они обнаружили, что мысли о смерти приводили в действие отделы мозга, связанные с ожиданием тревожности, а не самой тревожностью. Другими словами, наш мозг предпочитает эмоционально абстрагироваться от идеи смерти.

Эти теории объединяет наблюдение, гласящее, что воля к жизни — и предчувствие смерти — сталкиваются и перемешиваются на большой высоте. В каком-то смысле открывающаяся нашему взгляду пустота словно оказывает на нас дополнительное влияние. Чувство тошноты, возникающее на краю обрыва, как считал Сартр, представляет собой «головокружение свободы» — момент, когда люди свободно рассматривают имеющиеся у них опасные возможности действий. «В этот момент мы становимся словно одержимы идеей прыгнуть, — объясняет Кокс в своей книге „Путеводитель экзистенциалиста по смерти, вселенной и небытию“. — Нам кажется, что пустота притягивает нас к себе, но на самом деле нас скорее подталкивает наша собственная свобода, сама мысль о том, что мы всегда можем выбрать легкий путь и расстаться с жизнью».

Очень сложно — или даже невозможно — понять, какая из этих теорий объясняет поведение людей, которые действительно решают прыгнуть. За два года до того, как Данкофф оказалась на мосту «Обманный путь», 25-летний молодой человек заорал «Яхууу!» и бросился вниз с того же самого моста. Он говорил своим приятелям, что прыгал с мостов и повыше, однако, судя по всему, он умер еще в полете, а позже, оказавшись в воде, был затянут в водоворот, бесследно поглотивший его тело. Он вошел в число 400 человек, погибших в результате прыжка с этого моста с момента его постройки в 1935 году. Почему он это сделал? По глупости, по пьяни, из тайного стремления покончить с собой или осуществляя свой экзистенциальный выбор?

Вспоминая свои собственные переживания, Данкофф не склонна верить, что ее приманила лежащая за перилами пустота. По ее словам, она скорее помогла ей отойти подальше. «Я испытывала чувство, противоположное головокружению — острое желание летать», — поделилась она со мной, добавив, что это экстатичное внетелесное переживание напомнило ей о детских снах, в которых она могла летать. Данкофф выработала свою «высотную теорию»: по ее словам, импульсивное желание прыгнуть отражает традиционную концепцию коллективного бессознательного. Эта ситуация дословно повторяет события мифа об Икаре, чьи самодельные крылья сгорели, когда он подлетел слишком близко к солнцу.

Так что нас предупреждали. Но не все слушают, как показывает расцвет опасных видов спорта, связанных с прыжками с большой высоты — тот же бейсджампинг, например — когда люди прыгают с высоких сооружений с парашютом или в вингсьюте с поздним раскрытием парашюта. У этого развлечения большое число летальных исходов: около 50–100 смертей на 100 000 прыжков, что существенно превосходит средний по США уровень самоубийств: 13 на 100 000 человек, в особенности учитывая, что многие прыгают больше одного раза.

Все это напоминает нам, что мы не должны особо тревожиться о том, что нам становится тревожно на большой высоте, говорит Коэльо. «Опаснее, если вы не боитесь. Отсутствие страха приводит многих людей к смерти. Они не идут к доктору и умирают».

Джессика Сэйджел — удостоенный ряда премий журналист, доцент журналистики Нью-Йоркского университета и бывший корреспондент Chicago Tribune. Ее материалы выходят в The New York Times, National Public Radio, Salon и прочих изданиях.

Автор: Jessica Seigel.
Оригинал: Nautilus.

Перевела: Влада Ольшанская.
Редактировали: Настя Железнякова и Роман Вшивцев.

Вот кое-что, чего вы, вероятно, не делали этим утром. Посмотрите в зеркало и спросите себя: «Не мудак ли я?»

Вопрос выглядит разумно. В этом мире, по-видимому, есть настоящие мудаки. И многие из них, скорее всего, имеют очень высокое мнение о собственных моральных качествах, или, как минимум, неплохое. Они не воспринимают самих себя как мудаков, потому что это самоосознание дается непросто.

Психолог Симин Вазир из Калифорнийского университета в Дейвисе доказывает, что мы стараемся хорошо оценивать свои черты, когда эти они одновременно оценочно нейтральны (в том смысле, что иметь такие черты ни хорошо, ни плохо) и непосредственно наблюдаемы.

Например, люди стремятся знать, разговорчивы ли они. Быть разговорчивым более-менее нормально и более-менее нормально быть молчаливым, и в любом случае ваш уровень разговорчивости более чем доступен для оценки любым наблюдателем. Оценка своей разговорчивости, как правило, сильно коррелирует с оценкой коллег и объективными измерениями. Креативность, с другой стороны, гораздо менее нейтральная черта — кто не хотел бы приписать себе это качество? — и гораздо менее доступная для прямого определения. Следуя модели Вазир, мы обнаруживаем очень слабую корреляцию между оценкой собственной креативности, оценкой коллег, и попытками психологов объективно измерить эту черту.

Вопрос «на самом ли деле я мудак с раздутым самомнением?» совершенно не является нейтральным для оценки, поэтому у вас будет явное стремление к желаемому ответу: «нет, конечно же нет!». Мудацкое поведение также не является и непосредственно наблюдаемым, поэтому у вас будет достаточно пространства для переинтерпретации доказательств в стиле: «ну, возможно я был немного сердит с этим кассиром, но она сама заслужила это, забыв налить двойную порцию в мой большой стакан».

Высокообразованные люди, кстати, тоже не защищены от пристрастных размышлений. Напротив, недавнее исследование Дэна Кахана из Йельского университета показало, что образованные люди с развитой рефлексией могут быть особенно умелы в рационализации уже существующих убеждений — например, интерпретируя сложное доказательство необходимости контроля за оборотом оружия в манере, которая укладывается в их политические взгляды.

По моим подозрениям, между мнением людей об их уровне мудачества и его истинным уровнем корреляции нет. Некоторые особо непокорные мудаки могут осознавать, что они — мудаки, но другие же видят себя красавцами первого сорта. Некоторые из настоящих лапочек могут осознавать, насколько они лапочки, в то время как другие слишком сильно занижают свои моральные характеристики.

Есть и другая проблема в самоосознании мудака: у нас нет окончательного понимания сути мудачества — пока что, по крайней мере. Не существует официального научного термина, который вмещал бы в себя полный спектр обычного применения слова «мудак», подходящего и к парню, который бессовестно подрезает тебя в пробке, и к учителю, который между делом унижает своих учеников, и к сотруднику, который превращает любое совещание в поле битвы.

Наиболее близко к «мудаку», среди различаемых наукой типов личности, находится «темная триада» нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Нарциссы ценят самих себя сильнее, чем окружающих людей, что, явно или неявно, делают и мудаки. И все же, нарциссизм это не совсем мудачество, потому как он также включает в себя стремление быть в центре внимания, что свойственно не всем мудакам. Личности с макиавеллианскими чертами обычно относятся к людям как к инструменту, который они могут использовать для достижения своих собственных целей, что делают и мудаки. И опять-таки, это не совсем мудачество, потому как макиавеллизм включает в себя осознанный цинизм, в то время как мудаки часто не осознают своих корыстных устремлений. Люди с психопатией эгоистичны и бессердечны, как и мудаки, но они также склонны к импульсивным рискованным поступкам, в то время как мудаки могут быть расчетливы и избегать риска.

Другая близкая концепция — концепция засранца, недавно описанная философом Аароном Джеймсом из Калифорнийского университета в Ирвайне. По теории Джеймса, засранцы — это люди, которые позволяют себе наслаждаться особыми преимуществами перед другими людьми как чем-то само собой разумеющимся. Несмотря на то, что это довольно близко к мудачеству, опять же, это не совсем одно и то же. Человек может быть мудаком, демонстрируя высокомерное и оскорбительное поведение, даже если это не позволяет ему получить особого преимущества.

Учитывая такое количество указателей на пути, что же должен сделать потенциальный мудак, заинтересованный в правильной самооценке?

Первый шаг к решению — яснее определиться с тем, что значит быть мудаком. Я полагаю, что мудачество должно стать категорией, достойной отдельного научного исследования. Слово «мудак» — меткое и полезное. Оно охватывает очень реалистичный феномен, который не может быть объяснен никакой другой психологической концепцией. Мудаки — это люди, которые виновны в неспособности оценивать перспективы окружающих, рассматривая их как инструменты, которые нужно использовать или как дураков, с которыми нужно разобраться, а не равных по уму и нравам. Чтобы быть мудаком, нужно быть в своем роде невежественным — не понимающим ценности других, достоинств их идей и планов, пренебрежительным к их желаниям и верованиям, беспощадным к их кажущимся слабостям. Блеск народной мысли, называющей определенных людей мудаками в том, чтобы подчеркнуть нехватку этих качеств.

Мудаки видят мир через очки, которые затеняют личности других людей. Официант в ресторане — не потенциально интересный человек с неповторимой личностью, историей жизни и набором качеств, на которые вы могли бы положиться. Вместо этого он лишь инструмент, подающий вам обед, или придурок, на котором можно выместить злость. Люди, стоящие перед вами в очереди в Starbucks, безличны и незначительны. Стоящим на социальной лестнице ниже вас не хватает ваших талантов, и они заслуживают грязной работы.

Чтобы заострить нашу концепцию мудачества, важно также определить противоположность мудака: лапочку. Может, вы знаете одного-двух таких людей — обычно внимательных к нуждам и желаниям других, чутких к их мыслям и предпочтениям, уступчивых в конфликтных ситуациях и подозревающих, что вина лежит на них, а не на другой стороне. Представьте, что выворачиваете мудацкие очки наизнанку, превращая их в очки-лапочки — очки, которые делают особенно четкими ценность, интересность, важность и неповторимость людей вокруг.

Возможно, нет чистых мудаков или чистых лапочек. Несколько десятилетий психологических исследований подтверждают, что когда доходит до больших, обширных личностных тестов, почти все оказываются неоднородными и подверженными множеству изменчивых факторов. Но где ваше место в спектре от мудака до лапочки, в каких аспектах, ситуациях, с какими людьми? Может, ничто так не определяет ваш нравственный облик так, как градус мудачества. Это ваши базовые манеры по отношению к окружающим людям.

Такое определение поможет нам увидеть два препятствия на пути к осознанию себя как мудака. Первое: как только некто начинает волноваться о собственном мудачестве, оно моментально исчезает. Если вас колет страх и стыд за то, что вы могли некрасиво с кем-то поступить, благодаря этим самым уколам, вы осознаете правомерность интересов и ценностей этого человека, видите его как личность, перед которой у вас есть моральные обязанности, а не как инструмент или придурка. Вы, хотя бы на мгновение, снимаете свои мудацкие очки.

Таким образом, чаще других волнуются о том, что они вели себя как мудаки, как ни странно, именно лапочки — это те, кто подойдут к вам извиняться, краснея от стыда за свое не-такое-уж-и-ужасное поведение. Напротив, нет ничего более чуждого для полного мудака, чем извиняться, краснея от смущения.

Конечно, если вы будете себя успокаивать этой идеей, думать: «Хм, раз уж я волнуюсь о том, что могу быть мудаком, и читаю статью в журнале на эту тему, я могу в самом деле не быть мудаком!» — и отбросите волнения, ваше мудачество потенциально может вернуться на место.

Другое типичное препятствие в осознании своего мудачества состоит в неспособности мудака слушать. Возможно, один из самых важных путей к моральному самоосознанию — прислушиваться, будучи неподдельно открытым, к критике вашей морали другими людьми. Мудаку это сделать нелегко. Так как мудак чаще всего не считает других за равных, заслуживающих интеллектуального и морального уважения, он редко принимает конструктивную критику. Зачем принимать всерьез то, что сказал придурок? Зачем взаимодействовать с их критическим мнением о вас? Скорее всего, мудак или не согласится с критикой, контратакует, наговорит ерунды и умчится в бешенстве, или улыбнется и воткнет нож поглубже.

В данном отношении, другие моральные пороки не настолько трудно поддаются осознанию. Нечестность, например, не блокирует понимание человеком обвинений в нечестности. Собственная жадность не особо влияет на способность человека понимать, что кто-то другой, возможно, повел себя как жадина. Но затыкать голос собственной совести — природная способность мудаков.

Если сущность мудачества заключается в том, что они не способны принимать во внимание интересы других людей, это говорит о том, что есть неочевидный путь к самоосознанию: смотреть не на себя, а на других людей. Вместо того, чтобы смотреть в зеркало, отвернитесь от зеркала и обратите внимание на цвета, в которые окрашен остальной мир. Вас окружают дураки и незначительные личности? Люди с плохим вкусом и глупыми желаниями? Скучные, недостойные вашего внимания люди? Люди, которых можно быстро оценить, если применить к ним всю ту же широкую и негативную мерку — придурки, чванливые снобы, пустоголовые тусующиеся дети, самодовольные говнюки, и, куда же без них, мудаки?

Если мир обычно кажется вам именно таким, у меня для вас плохие новости. Кажется, это вымудак. Для большинства людей мир выглядит совсем не так, да и мир на самом деле не такой. У вас искаженное видение. Вы не замечаете индивидуальность окружающих вас людей и их потенциал.

Я обрисовал видение сквозь мудацкие очки довольно утрированно, но его аспекты, как мне кажется, знакомы каждому из нас, за исключением самых безнадежных лапочек (у которых, вообще-то, достаточно своих проблем, так как их очень легко поглощают желания и мнения других людей). Все мы порой ведем себя как мудаки.

Но как часто вы впадаете в мудачество? Раз каждый из нас отчасти мудак, а отчасти лапочка, где находитесь вы в этом спектре? Вы можете, оглядываясь назад, попытаться вспомнить, как часто вы обнаруживали самих себя в мудацких очках. Но, к сожалению, это не тот тип размышлений, в котором люди хороши. Память избирательна: мы стремимся вспомнить или несколько очень ярких ситуаций, или те, которые подтверждают уже имеющуюся точку зрения, или те, которые выставляют нас в лучшем свете (или, среди особенно самокритичных людей, в худшем). Если вы действительно хотите точно измерить уровень вашего мудачества, у меня есть два научных подхода.

Один из них заключается в использовании на себе методов выборки переживаний, которые были впервые разработаны психологами Расселом Хёрлбёртом из Университета Невады в Лас-Вегасе и Михаем Чиксентмихайи, в настоящее время работающим в Университете Клермонт Градуэйт. Поставьте случайный сигнал или любой другой внешний сигнал, и, когда он звучит, отмечайте каким образом вы думали о вещах. Возможно, вы не слишком хороши в оценивании собственного опыта, и, может быть, вы будете склонны к рационализации лести к самим себе, но, хотя бы по прошествии некоторого времени, вы соберете репрезентативный образец.

Второй подход — это попытаться развить в себе что-то вроде безоценочного осознавания: концепции из азиатских медитативных практик. Недавно психолог Эрика Карлсон из Университета Торонто предложила тренировку такого типа осознавания в качестве способа распознания в себе самых сложных в этом плане черт (вроде мудачества) — тех, которые распознать легко, а наблюдать или отчетливо распознать — сложно. Смысл этой практики заключается в том, чтобы как можно менее субъективно относиться к собственному потоку опыта. Предположение Карлсон заключается в том, что если это войдет в привычку, мы сможем получить более широкую и репрезентативную основу для дальнейших суждений о наших личностях.

И хотя эмпирические исследования безоценочного осознавания пока что находятся в зачаточном состоянии, есть доказательства ее связи с самопознанием. Например, Эмбер Эмануэль и ее коллеги из Университета Кент Стейт выяснили, что участники эксперимента, которые, как сообщалось, хорошо умели оценивать свое ментальное состояние, с большей точностью предсказывали свою эмоциональную реакцию на президентские выборы в США. Кристина Хилл и Джон Апдеграф, оба тоже из Университета Кент Стейт, выяснили, что высокая предрасположенность к безоценочному осознанию в людях коррелировала со способностью лучше ориентироваться среди едва различимо разных позитивных и негативных эмоций во время изучения их опыта.

Не знаю, насколько реалистично ожидать, что много людей сколь-нибудь серьезно отнесутся к выборке переживаний или тренингу по безоценочному осознаванию, со вниманием к улучшению самопонимания собственных моральных характеристик, как не знаю и того, насколько успешным подобный тренинг мог бы быть в конечном счете. Позвольте мне закончить более скромным предложением: вспоминайте эту статью иногда в течение дня, когда вы окружены другими людьми — может быть, во время ланча, или на совещании в отделе, или на вечеринке, или на многолюдной площади. Обратите внимание на людей вокруг вас. Они дураки и орудия манипуляции, или же искрятся интересной индивидуальностью? Говоря иначе, отметьте, надеты ли на вас мудацкие очки.

Все мы иногда смотрим через мудацкие очки. Но мы не застряли в таком видении мира. Я полагаю, что только немного рефлексируя на этот счет, мы можем — большинство из нас, хотя бы на мгновение — увидеть, чего лишено подобное восприятие.

И это единственный способ снять мудацкие очки.

Автор: Эрик Швицгебель профессор философии Университета Калифорнии в Роверсайде и автор книг Perplexities of Consciousness и (в соавторстве с Р.Т. Хёрлбуртом) Describing Inner Experience? Proponent Meets Skeptic.
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Денис Чуйко, Илья Силаев, Полина Пилюгина и Артём Слободчиков.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Роман Вшивцев и Евгений Урываев.