Прижав к уху телефон, я жду ответа. Адреналин зашкаливает, как у актера, отсчитывающего секунды до своей реплики. Глаза закрыты, дышу в такт гудкам.

После четвертого гудка трубку берет женщина. Я узнаю ее голос и чувствую, как понемногу исчезает скопившееся в костяшках пальцев напряжение. Широко открываю глаза и приступаю к выполнению своего плана.

«Привет, Зоуи, это Кевин, из надзора».

«Привет, Кев», — говорит она.

«Как делишки?» — спрашиваю я. Мой акцент, похожий на стук кулаком в окно, выдает жителя Филадельфии.

«Рак вернулся».

Мне больно это слышать. Я звоню Зоуи уже больше десяти лет, и она всегда невероятно меня выручает. Я рассчитываю на нее, когда мне требуется не просто выполнить свою работу, а сделать ее хорошо. Несмотря на то, что мы ни разу не виделись, я питаю к ней симпатию и считаю, что мы достаточно хорошо знаем друг друга. Мне ненавистна сама мысль о ее болезни и уходе из компании — одной из самых крупных финансовых организаций в мире. Кроме того, такой поворот событий значительно усложнит мою работу.

Мне нужно, чтобы она назвала мне имя, должность и номер телефона одного высокопоставленного сотрудника банка, а также имена и номера его подчиненных. Я немного спешу, но я не мерзавец. Сначала нужно послушать про ее болезнь.

«Мне очень жаль, Зоуи. Каков прогноз?»

«Ничего хорошего», — отвечает она.

Я уверен, что она хочет сказать что-то еще, и я наверняка знаю, что. Она признается, сколько ей осталось. Это понятно из пауз, которые она делает. После стольких лет работы по телефону я научился различать малейшие подробности, то, что говорят, не произнося при этом вслух, даже целые истории жизни в дрожании голоса, его колебаниях или паузах. 

«Слушай, у меня друг тоже начал вести обратный отсчет, и ничего, с тех пор уже пять лет прошло, а он в порядке, — говорю я. — Новые лекарства изобретают каждый день. Просто не сдавайся, они что-нибудь придумают».

«Я как раз сейчас новый препарат принимаю».

«Ну вот! Не беспокойся. Мы еще долгие годы будем вести эти беседы».

Я и правда верю в то, что говорю, и она это знает. Я слышу легкий смешок на другом конце провода.

Несколько лет назад, после развода, Зоуи  попыталась заигрывать со мной. Я был не против. Кроме того, это было бы неплохим подспорьем, когда мне снова понадобится помощь.

«У тебя есть кто-то?» — спросила она меня тогда.

«Сейчас нет».

«Ты бываешь в Далласе?»

«Нет, — ответил я. — По работе могу ездить только в столицы штатов для встреч с регулирующими органами. Дальше Остина ни ногой».

«На этих выходных у моей дочери будет турнир по софтболу в Остине. Ты еще будешь там в пятницу? Можешь задержаться. Было бы здорово наконец встретиться».

«Хотелось бы. Но я уеду сегодня вечером сразу после подписания документов — в другую столицу, к более-менее таким же бумажкам». 

«Вот черт, — воскликнула она. — Может быть, в следующий раз».

«Конечно».

Зоуи недолго была одинока. После того, как она повторно вышла замуж, наши разговоры сконцентрировались на моих унылых поездках, целью которых было угодить озлобленным работникам госорганов. Зоуи часто напоминает мне, что жизнь не должна крутиться вокруг одной лишь работы. 

«Надеюсь, я застану то время, когда ты сможешь чаще выбираться в люди», — говорит она.

«И я надеюсь», — отвечаю я, и мой тон подсказывает, что нам пора перейти к реальной цели звонка.

«Что тебе нужно, Кев?»

Я вздыхаю и называю имя топ-менеджера. Мне нужно знать всю его организацию сверху донизу, каждое имя вплоть до младшего аналитика, плюс местоположение и номер мобильного телефона каждого сотрудника. Зоуи знает, что я сейчас в командировке и у меня нет доступа к этой информации.

«Вау, — говорит она, просматривая имя во внутренней базе данных банка. — У него в подчинении больше 200 человек. Это займет целую вечность».

Зоуи читает мне все имена и должности. Дает точные описания деятельности каждой команды, номера телефонов и местоположение каждого сотрудника. У меня сводит руку, пока я в спешке криво всё записываю. Звонок длится больше часа, и под конец я искренне ее благодарю.

«Мне понадобится перерыв после такого, — говорит Зоуи. — Дико устала».

«Ты заслужила перерыв», — говорю я.

Зоуи знает, что моя деятельность крайне важна для того, чтобы наша многомиллиардная компания продолжала делать то, что делает, поэтому она выполняет мои просьбы снова и снова, год за годом, несмотря на то, что это никоим образом не связано с ее обязанностями. Несмотря на то, что на это уходят часы ее времени. Несмотря на то, что у нее нет полномочий делиться со мной этими сведениями. 

И, что важнее всего, несмотря на то, что совершенно все, что она обо мне знает и что я когда-либо говорил ей, — это ложь.

Я не Кевин — и я не работаю в надзоре.

Я не сотрудник компании Зоуи, и уж тем более не из руководящего звена.

Я никогда не встречал работников госорганов — злобных или не очень.

Я не сижу в аккуратном кабинете в блочном муниципальном здании в Остине. Я закинул ноги на стол в переоборудованном сарае для инструментов, который играет роль моего домашнего офиса в Малибу. Без рубашки, в шортах и шлепанцах, я смотрю на Тихий океан и вдыхаю знакомый соленый мускус, пока привычно манипулирую ею.

Я не одинок. Моя жена где-то в доме, занимается йогой.

Мой друг, переживший рак? Это на самом деле так. Любой хороший лжец знает: нужно вкинуть в разговор хотя бы один правдивый факт, чтобы он зацементировал собой всю выдуманную реальность.

А все эти внутренние данные о структурах отчетности, должностях и самых высокооплачиваемых сотрудниках? Одна из крупнейших в мире фирм по рекрутингу топ-менеджеров тайно наняла меня, чтобы украсть эти сведения. А все эти личные номера телефонов? Мой клиент собирается переманить работников, приносящих банку больше всего денег, сохранив при этом их солидные портфолио. На дворе конец 2006 года, и Уолл-стрит бурлит — по прогнозам, бонусы по итогам года будут на 10–25 процентов выше, чем в прошлом году, что принесет ведущим банкирам и трейдерам до $40 млн каждому.

Всё это говорит о том, что, казалось бы, безобидный телефонный звонок происходит в капиталистической экосистеме, определяемой возмутительным, неконтролируемым избытком — и, да, безудержным обманом. Мир корпоративного шпионажа сомнительный, но прибыльный, и я в нем — один из лучших.

Способности одной лишь Зоуи принесли мне сотни тысяч долларов за эти годы. 

«Что-нибудь еще, Кев?» — спрашивает она.

«Не, — отвечаю я. — На этом все. Спасибо еще раз. Устрой перерыв, ладно? Ты заслужила».

«Это правда», — говорит она.

Мы посмеиваемся и вешаем трубки.

Правда. Забавно.

***

На дворе конец 80-х. Я наконец набрался смелости переехать в Нью-Йорк, чтобы стать актером, разрушив мечты моего отца о том, чтобы я возглавил семейный автомобильный бизнес. Да, я сын продавца автомобилей, но всё куда серьезнее. Мой прадед торговал конными экипажами еще до изобретения машин, а затем стал одним из первых автомобильных дилеров Филадельфии. Мой дед возглавил этот бизнес, а за ним и мой отец. Следующим на очереди был я, но мне все эти лживые уловки продавцов казались неправильными, что вскоре обернулось чертовски иронично.

На Манхэттене жил брат моего соседа по общежитию, Пакстон «Пэкс» Фрид, и однажды он предложил показать мне город. Актер-музыкант среднего роста с копной каштановых волнистых волос, он всегда наряжался в черную кожаную куртку, как какой-нибудь крутой певец. Как-то Пэкс упомянул о своей новой работе по телефону. Он организовал мне интервью со своим боссом, Леоной, и я отправился в Верхний Ист-Сайд — район, который я прежде не посещал.

Леона показалась мне старой, хотя ей никак не могло быть больше 40. На ней были брюки с леопардовым принтом, яркая блузка с шелковым шарфиком в тон, безвкусные золотые украшения и слишком много косметики, что напомнило мне миссис Робинсон из комедии «Выпускник». Я особо не рисковал: надел костюм и галстук, в портфеле принес резюме. Я не уверен, чего она ожидала, но она посмотрела на меня так, как будто мой презентабельный вид произвел на нее приятное первое впечатление. 

«Хорошо выглядишь, — сказала она. — Как продавец автомобилей».

«А я и правда продавал автомобили, — ответил я с неловкостью. — Для компании моего отца».

«Я издеваюсь. Мне Пэкс рассказал».

Она провела меня в самую чистую квартиру, которую я когда-либо видел. Казалось, всё было белым и в идеальном порядке. Поверх коврового покрытия от стены до стены лежало что-то вроде мехового коврика (белый медведь, как я узнал позже). Каким бы ни был ее бизнес, он точно приносил прибыль.

«Я не думала, что ты такой… высокий», — Леона жестом показала мне сесть в в белое мягкое кресло по центру ковра. Я молился, чтобы не оказалось, что на своем пути из метро я наступил в собачий сюрприз.

«Пэкс говорит, ты бросил работу на отца, чтобы стать актером».

Я кивнул.

«Как он это воспринял?»

Этот вопрос немного сбил меня с толку. «Ну, не очень», — наконец ответил я.

«Почему ты хочешь быть актером?» — спросила она.

Я пустился в пространные рассуждения о том, как начал выступать в Пенсильванском университете и получал главные роли одну за другой. Объяснил, что первые успехи придали мне смелости переехать в Нью-Йорк.

«Это сложная жизнь, — сказала Леона. — Сложно зарабатывать. Сложно держаться на плаву. Об этом твой отец беспокоится». 

«Я могу сам о себе позаботиться».

Леона вздохнула. «Не сомневаюсь», — она встала и протянула мне руку на прощание. 

Она даже не спросила про мое резюме, которое я забыл достать. Вот так вот фантазия о Верхнем Ист-Сайде рассеялась, и я вновь оказался на грязных улицах центра Нью-Йорка, по-прежнему безработный. Пора было садиться на изысканную диету из макарон с сыром.

На следующий день позвонил Пэкс. Он сказал, что Леона нанимает меня со ставкой $8 в час и я должен сразу приступить к обучению. Я не мог в это поверить. Йо-хо-хо, Леона.

«Она всех берет, — быстро пояснил он. — Потому что никто не задерживается».

И только тогда до меня дошло, что Леона не спросила о моих навыках продажи, или работы по телефону, или вообще моих умениях. Также ни слова не было сказано о предстоящих обязанностях. 

***

На следующий день я отправился в Уильямсбург, район Бруклина, чтобы работать с тренером от Леоны — Дейдрой. В конце 80-х Бруклин был полной противоположностью Верхнему Ист-Сайду. Разгорелась эпидемия крэка. Вагон метро, на котором я ехал по Уильямсбургскому мосту, сохранил на себе следы граффити 70-х. Я нашел нужное здание и, обливаясь потом, поднялся на четвертый этаж. По пути до меня доносились крики из разных квартир. Я постучал в дверь 4С, и ее открыла милая девушка с потрясающими зелеными глазами. На ней было струящееся платье в цветочек. 

«Доброе утро, — сказала она с ирландским акцентом и широко улыбнулась. — Я Дейдра О’Конор. С одной «н», как пишут настоящие ирландцы».

«А я и не знал».

«Я американка, но оба родителя — ирландцы. А ты? Ирландец?»

«Неа».

«Вообще нет?» — она показалась встревоженной, как будто это могло помешать ей учить меня. 

«Я частично валлиец».

«О, — воскликнула она и вдруг снова повеселела. — Мне нравятся валлийцы. Они почти такие же славные, как ирландцы».

Она рассмеялась и показала мне свою квартиру, состоявшую из двух комнат: спальни и гостинной с ванной посреди помещения. 

«Будешь заниматься в моей спальне, — сказала она. — Пойдем».

В ее спальне. Это чем же это я буду там заниматься?

Дейдра усадила меня за небольшой письменный стол напротив кровати — точнее, лежащего на полу матраса. Она придвинула свой стул ко мне и протянула блокнот. 

«Во-первых, тебе понадобится имя».

«Зачем?»

«Перестраховаться. Ты же не можешь использовать свое настоящее имя. Что будет, когда прославишься?» — Дейдра спросила так, будто это гарантированно.

«Мне нужно фальшивое имя для продаж по телефону?»

«Мы не продажами занимаемся. Разве Пэкс не рассказал тебе?»

Пэкс ничего мне не рассказал, как будто боялся признаться людям, чем зарабатывает на жизнь.

«Мы получаем не подлежащую разглашению информацию от компаний с Уолл-стрит».

«Какого рода информацию?»

«Для начала, их органиграммы».

Я понятия не имел, что это. Похоже, для Дейдры это стало очевидно по моему выражению лица.

«Их организационные диаграммы, — сказала она медленно, как для человека с задержкой развития. — Ну, знаешь: кто кому подчиняется?» Дейдра достала из шкафа огромную красную книгу и распахнула ее: «Как-то так».

Это был своего рода справочник. Вверху каждой страницы находилось название банка или финансового учреждения, а под ним — список руководящих сотрудников и их должности.

«Мы собираем подобную информацию для фирмы Леоны по найму топ-менеджеров. Хедхантеры наших клиентов используют такие таблицы, чтобы выявить лучших людей и забрать к себе в компании».

«Зачем им мы, когда есть такие справочники?» — я указал на массивную книгу, в которой было не меньше тысячи страниц.

Она фыркнула: «Бесполезная книжка. Такие устаревают в ту же секунду, как оказываются напечатаны. Половина этих директоров ушли или сменили работу. На Уолл-стрит сверхконкуренция. Люди постоянно переходят на должности получше, часто благодаря нам. Тем не менее, такой справочник — неплохое начало, поэтому Леона покупает их. Эти имена помогают достичь нашу настоящую цель».

«А наша цель — это…?»

«Я покажу тебе, — она схватила мой блокнот и толкнула меня локтем, чтобы я встал со стула. — Всегда записывай свое имя, чтобы не забыть, кто ты». Она написала «Мейв» на обратной стороне страницы, взяла трубку, включила громкую связь и набрала номер из справочника».

«Ширсон Леман», — ответила оператор.

«Привет, как дела?» — спросила Дейдра–Мейв. Казалось, она слегка добавила в свою речь ирландский акцент.

«Хорошо. Чем могу вам помочь?»

«Я студентка по обмену из Ирландии, пишу научную работу. Вы, наверное, там не были?»

«Нет, но хотела бы побывать. Мои предки из Ирландии».

Дейдра посмотрела на меня и приподняла бровь. 

«Обязательно приезжайте. Я живу в Голуэйе. Спросите Мейв О’Ши».

Оператор рассмеялась. Резкий, деловой тон, которым она говорила вначале, исчез: «Чем могу помочь, Мейв?»

«В списке ваших сотрудников значится некий Кен Монахан?» — Дейдра указала мне на имя в справочнике, чтобы я понял, что она делала. 

Последовала недолгая пауза, пока оператор искала имя. 

«Да. Он из отдела банковских инвестиций». 

«Вы можете посмотреть, из какого именно подразделения?»

«Он директор слияний и поглощений». 

«Бог ты мой, именно об этом я и пишу работу. Можете посмотреть список работников этого отдела?»

«Могу. Это очень долго».

«Можете зачитать его мне? Пожалуйста? Я рассылаю опрос, и, если не получу достаточно ответов, работу не засчитают. А она важна для получения гражданства».

Ее история звучала по-дурацки и неправдоподобно, и всё же оператор начала зачитывать имена. Дейдра встала, протянула мне ручку и дала знак, чтобы я записывал. Я кое-как запечатлел каждое имя, что заняло семь или восемь страниц, в то время как Дейдра бесшумно двигалась по комнате и потягивалась. 

«Это последнее», — сказала оператор после Ксавьера Зоуидиуса, или какого-то другого имени в самом хвосте алфавита. 

Дейдра вернулась к столу и наклонилась над моим плечом. От нее исходил приятный запах, который напомнил мне рекламу мыла «Ирландская весна». «Чуть не забыла, — сказала она. — В вашем справочнике есть должности?»

«Да».

«Можете пробежаться по ним быстренько? Это последнее».

Я заметил, что Дейдра стала говорить без акцента, но не знал, стоит ли предупредить ее об этом. 

Оператор снова прошлась по списку, на этот раз называя мне должности: управляющие директора и вице-президенты, партнеры и аналитики. Я слабо представлял, что они означали.

Когда оператор закончила, Дейдра подскочила к своему месту над моим плечом.

«Извините, но мне еще нужны телефонные номера. Обещаю, на этом все».

«Вы уже это говорили».

«Я знаю, но теперь обещаю».

Оператор дала мне все нужные номера телефонов людей из списка.

«Спасибо, оператор. Как ваше имя?»

«Коллин».

«Замечательное ирландское имя», — сказала Дейдра. 

«Вы же понимаете, мне нельзя было это делать».

«Да, спасибо. Мы, ирландцы, должны держаться вместе. Хорошего дня!»

Дейдра положила трубку и станцевала джигу, дополнив ее ирландским степом.

«Удивительно,» — прокомментировал я.

«Впечатляет, а? Эта информация стоит кучу денег».

«Нет, удивительно, что она купилась и выдала тебе всё это. Почему? Из-за того, что ты студентка? А, нет, потому что ты ирландская студентка? При всем моем уважении, твой акцент постоянно то появлялся, то пропадал. Я не понимаю, как она не заметила».

Дейдра перестала танцевать: «Она помогла мне, потому что ирландцы добрые. Валлийцам, похоже, эта идея чужда». 

«Я не пытаюсь тебя обидеть. Просто эта история сработала каким-то чудом. Тебе повезло, что оператор была ирландкой». 

Дейдра покачала головой, как будто я провалил свой первый экзамен: «Послушай, умник. Оператор — твой лучший друг. Я каждого спрашиваю про ирландские корни. Ты не представляешь, как много их находится. Иммигранты из Ирландии по сути построили этот город — вот почему они так стремятся помочь молодой ирландке, только прибывшей в Нью-Йорк. Я всегда ищу ирландские имена, когда звоню людям. Кстати, когда кто-то начинает давать информацию, он редко останавливается. Они уже не слушают твой акцент. Даже не помнят имя, которое ты назвал. Они под твоими чарами. Выбери себе в качестве псевдонима ирландское имя». Она погрозила мне пальцем: «Только веди себя получше, если возьмешь его».

Я тренировался с Дейдрой две недели, каждое утро добираясь на метро до ее квартиры в Бруклине. Затем я обнаружил, что у Леоны был другой работник, актриса и сценаристка по имени Энди, которая жила в двух кварталах от меня. Я был готов променять свое удовольствие от ирландской игривости Дейдры на отказ от долгой дороги, и Леона одобрила мой переход к Энди.

В мой первый день я сидел за кухонным столом, пока Энди готовила себе завтрак.

«Посмотрим, чему ты научился». Она поставила телефон на громкую связь. 

Притворяться во время телефонного разговора тяжело и без посторонних глаз. К тому же, поговаривали, что банк «Голдман Сакс», в который я звонил, весьма скуп на информацию. Пэкс говорил, разузнать о них хоть что-то — всё равно что ограбить Форт-Нокс. 

«Здравствуйте, меня зовут, э, Киран О’Шонесси», — начал я, совершив жалкую попытку имитировать ирландский акцент: вышло намного хуже, чем у Дейдры. «Я студент Нью-Йоркского Университета». 

«Кто?» — переспросил оператор. 

Я поднажал на акцент, затыкая за пояс лепрекона из рекламы хлопьев Lucky Charms. «Киран О’Шонесси. Я из Ирландии. Студент Нью-Йоркского Университета». 

«Нью-Йоркский университет? Я не понимаю. Кому вы звоните?» 

«Послушайте, как вас зовут?» В голове я как одержимый повторял «Изумрудный остров! горшочки с золотом!», чтобы настроиться на нужный акцент. 

«Мы не раздаем имен за коммутатором». 

«А, но я слышу у вас ирландский акцент». .

Акцент женщины был какой угодно, но не ирландский. Она повесила трубку.

Я сделал еще несколько звонков, используя тот же неубедительный сценарий, и ничего не получил. Ни имен, ни должностей, никаких данных. 

Трюк, который так здорово выходил у Дейдры и Энди, мне не давался. Я часами сидел на телефоне, получая по итогу три или четыре имени из группы, в которой числились дюжины сотрудников. С самого начала я знал, что должен быть другой способ, другая история, которая поможет мне достать сведения, столь нужные клиентам Леоны. 

Я снова пошел к телефону, но Энди остановила меня. 

«Расслабься. Найди свое амплуа». 

Ее слова очень походили на советы моего учителя актерского мастерства. 

«Послушай», — продолжила Энди. «Дейдре хорошо удается обучать, потому что она милашка. Но сейчас ты звучишь как ее жалкая копия. Я бы сказала, твой акцент был скорее шотландский, чем ирландский».

Она засмеялась, и, поскольку ее замечание было правдивым и смешным — я ужасно имитировал акценты — я засмеялся вместе с ней. 

«Знаешь, сколько актеров Леона нанимала на эту должность? Сотни. Каждый, кто видит ее рекламу, думает, как круто иметь подработку с гибким графиком. Знаешь, скольким из них удалось? Троим: мне, Дейдре и твоему другу Пэксу. Ты можешь стать четвертым. Но тебе нужно найти свой стиль. И да, придумай псевдоним покороче. Односложные имена обычно срабатывают лучше всего. 

Энди взяла телефон и включила громкую связь. Она связалась с тем же оператором, с которым я говорил ранее. 

«Простите за беспокойство», — заговорила Энди. «Я ассистент руководителя, который работает с вашей компанией. Я идиотка, потеряла рождественскую открытку с адресами, которые вы прислали». Ее голос едва не переходил в плач. «Меня уволят». 

«Мне очень жаль». Тон оператора, кажется, изменился. 

«И мне. Понимаете, у меня ребенок», — голос Энди стал хрипеть, как будто она и в самом деле плачет. 

«У меня самой двое». 

«Могу я попросить вас посмотреть одно имя? Гас Уолрейвен? Кажется, он из структурного финансирования». 

«Конечно, без проблем». Наступила короткая пауза, во время которой оператор искала в справочнике имя. «Нашла. Да, структурное финансирование». 

«На каком он этаже? Мне нужно для открытки». 

«На седьмом, но если вы отправляете что-то, вам потребуется внутренний почтовый код. У группы структурного финансирования это 7B36». 

«Вы спасли меня». 

«Была рада помочь». 

«Еще кое-что. Могли бы вы подсказать другие имена из рассылки?». 

***

Следующие десять лет моя актерская карьера развивалась скачками. Я получил несколько театральных ролей в Нью-Йорке и играл на одной сцене вместе с такими будущими звездами, как Джеймс Гандольфини и Калиста Флокхарт. Когда через несколько лет переехал в Лос-Анджелес, стал получать эпизодические роли на телевидении в сериалах «Мелроуз-Плейс» и «Скорая помощь». Мне всегда казалось, что звездный час поджидает где-то за углом. Когда меня показали в рекламе благодаря серии из «Сестер», в которой я убил Джорджа Клуни, мой друг актер позвонил из Нью-Йорка и сказал, что гордится тем, что я добился успеха в Голливуде. Я не стал упоминать, что после всех комиссионных и налогов мой актерский доход еле-еле помогал не скатиться за черту бедности. 

(картинка) 

Шпионаж — вот, что реально оплачивало счета. Работа со ставкой $8 в час, которой едва хватало на аренду в Нью-Йорке, превратилась в нечто большее. Как только я набрался опыта, ко мне начали обращаться другие компании, и я начал брать работу сразу у нескольких клиентов. Я понятия не имел, как они меня находили, учитывая, что я точно не рекламировал свои неэтичные и, ммм, скорее всего незаконные услуги. Но ведь это всего лишь работа; работа, которая помогала оплачивать счета, пока я ездил на прослушивания. Какой, блин, может быть вред от пары-тройки имен сотрудников этих неимоверно богатых компаний? Но мое хорошо оплачиваемое хобби становилось всё важнее и всё опаснее. 

Несколько лет назад я встретил Гардию, свою девушку. Она работала на звукозаписывающую компанию Мадонны, Maverick, и, вдобавок к своей природной дерзости, была живым воплощением Южной Калифорнии. Она даже играла в панк-рок группе скейтбордисток «Фурии». Гардию не смущала моя работа. Она видела, какие сделки проворачивают в музыкальном бизнесе, так что обман по телефону казался ей даже чем-то старомодным. 

Ей надоело быть ассистентом, которого не ценят, к тому же ей недоплачивали, поэтому после ссоры с боссом она решила работать со мной. Гардия быстро превратила мою подработку в процветающий бизнес. Она закупила шкафы для документов и разработала подробную систему хранения, печатала всю найденную информацию, чтобы она смотрелась профессионально и читабельно (у меня отвратительный почерк). Взяв на себя часть обязанностей, с которыми я не справлялся, Гардия помогла мне сосредоточиться на том, что мне удавалось лучше всего: обмане. 

Наш доход резко увеличился. Да еще как. 

Мы с Гардией переехали в съемный дом в Санта Монике, где оборудовали подвал под офис. Она даже пробовала делать фейковые звонки, но — так же, как и всем ее предшественникам, ей было сложно постоянно врать. 

На пороге нового тысячелетия в компьютерных системах и сетях по всему миру посеяла абсолютный хаос «проблема 2000 года», когда электронные календари не смогли совершить переход с 1999 на 2000 год. 

Хотел бы я сказать, что первый увидел потенциал в использовании этого компьютерного бага, но гением-первооткрывателем оказался старина Пэкс. В то время я жил в Санта Монике, а он в Нью-Йорке, но мы регулярно созванивались и сравнивали наши методы — точно так же, как работяги боролись за звание «продавец месяца» в старом автосалоне моего отца. 

«Придумал новый подлый трюк тысячелетия», — похвастался он как-то утром. «Говорю им, что я из IT, работаю над проектом 2000. Тут все хотят знать, когда мы всё исправим. Я рассказываю, что мы пашем днем и ночью, что каждую крупицу информации нужно вводить вручную. Никогда в жизни люди не давали мне информацию столь охотно. Они меня жалеют!» 

Пэкс был прав. Грядущая катастрофа 2000 оказалась золотой жилой. Мы собрали бесценные сведения, что позволило нам поднять показатели. В 1999 году я впервые в жизни заработал более $100 тыс.

Даже после роскошной свадьбы и медового месяца на Гавайях у нас с Гардией осталось достаточно денег на покупку дома. Я должен был быть счастлив, но мне было плохо, поскольку моя актерская карьера билась в конвульсиях. Я приехал в Лос-Анджелес с большой мечтой, которая сейчас совсем потухла. Хорошие роли иссякли, и теперь, если повезет, я получал работу во второсортных сериалах вроде «Отступник» или «Полицейские на велосипедах», которые подкрепляли мой статус актера второй или третьей лиги. 

За щемящим разочарованием от ускользающей мечты стать актером лежала суровая реальность: единственное, что мне оставалось, это шпионаж. Да, я был безумно хорош в этом деле, но, как ни крути, чувствовал себя шлюхой. 

Теперь на мне висел кредит, и я больше не думал о принципах законности или морали. Меня бесили одноклассники, которые получили степень магистра по бизнес-администрированию в Уортоне и хвастались своими миллионами. Я решил, что моей целью станут исключительно топ-менеджеры, которые зарабатывают нелепое количество денег — и в этом была некая поэтическая справедливость. Поэтому я ушел от Леоны, чтобы открыть собственную фирму по корпоративному шпионажу. Если внимательно отвечать на каждый звонок, то шансы на то, что за мной придут корпорации, останутся приемлемыми — или, по крайней мере, так я говорил себе, молясь на ночь. 

Ассистенты с Уолл-стрит получали почасовую оплату и уходили домой ровно в пять. После чего большинство руководителей отвечали на свои звонки сами. Вероятно, вы подумаете, что у них сложнее выудить информацию, но на деле они оказываются даже более легкими мишениями, чем их помощники. 

«Джим Кассел», — поднял трубку один из топ-менеджеров. Ребята с Уолл-стрит не утруждают себя приветствием или беседой, когда отвечают на звонки.

«Привет, Джим, это Том Чирико из налогового», — ответил я, используя реальное имя главы налогового департамента. «Партнер из Price Waterhouse был тут на этой неделе. Ты в курсе, что они проводят у нас аудит. Они достали билеты Никс против Рейнджерс и у них есть выход на чувака, который может достать места и на другие игры. Вы в институциональных продажах так пашете, что я решил, что вы заслужили получить их первыми. Что скажешь?» 

«Люкс? С выпивкой и питанием?»

Мало тебе бесплатных билетов.

«Да. Шикарный люкс».

«Круто! Какие игры?»

«Пока не знаю. Сначала нужно выслать им список. Скажи мне имена, сначала главных работяг. Мы же не посадим неудачников на первый ряд?»

Джим продиктовал имена команды, сначала ударников, что особенно ценно для моего клиента, раз они крадут у конкурентов только лучших сотрудников. 

«Кто еще? Не стесняйся. Чем больше будет имен, тем больше достану билетов».

«Что, и трейдеров можно?»

«Конечно, почему нет? Больше народу — веселее».

Джим назвал имена трейдеров, работников отдела продаж, исследовательского отдела и младших аналитиков. Попроси я, он дал бы имена уборщиков и подсказал, который из них лучше моет окна.

«Отлично»,— отозвался я. «Отзвонюсь тебе попозже по датам». 

Я почувствовал укол вины и даже страха по поводу того, что будет, когда билеты не придут, но напомнил себе, что человек на другом конце загребает бессовестную сумму денег, как и большинство людей из продиктованного им списка. 

Они и сами могут купить себе эти чертовы билеты.

К тому моменту шпионаж уже приносил внушительный доход, который продолжал расти. С 2002 по 2008 годы мой годовой заработок резко возрос — $204 тыс, $352 тыс, затем $498 тыс, $916 тыс, перевалил за миллион, и, наконец, почти $2 млн. Клиенты настолько отчаянно гонялись за неофициальными данными и грязными корпоративными тайнами, что готовы были платить всё больше и больше. Один из них как-то даже удвоил мой обычный гонорар и выплатил полную сумму на следующий же днем, когда я сказал, что занят и не смогу взяться за его заказ. 

Спрос на умы Уолл-стрита был так велик, что нередко несколько клиентов запрашивали одни и те же данные, что позволяло получать за одну и ту же работу вдвойне или втройне. Никогда не думал, что смогу получать такие деньги.

В 2005 году нам поступала куча заказов в области финансовых деривативов. Я даже не знал, что такое дериватив — не то чтобы это имело для меня значение. Вскоре я пришел к своей самой взрывной схеме — сценарий «отдел надзора». 

Мне предстояло узнать, что люди, занимающиеся соблюдением нормативных требований, внушали страх другим сотрудникам фирмы. Из-за чего даже самые грубые помощники проявляли нерешительность. Никто не хотел оказаться в черном списке — корпоративной версии оруэлловской «полиции мысли», которая была постоянно начеку при малейшем намеке на рискованное или недобросовестное поведение. Такая ситуация давала мне стратегическое преимущество. Обратной стороной было то, что почти все сотрудники отдела контроля были юристами лучших учебных заведений — именно теми типами, которые могли, хотели и уже пришли бы за мной. До того, как эти суперюристы перебрались на Уолл-стрит в погоне за большими деньгами, они работали в государственном секторе, занимаясь борьбой с мошенничеством в Комиссии по ценным бумагам и биржам или в Федеральной резервной системе. Теперь, когда я активно выдавал себя за них, у них было более чем достаточно стимулов и ресурсов, как профессиональных, так и личных, чтобы выследить меня и надрать мне зад. Такие названия, как «Отдел защиты от инсайдерских угроз», «Отдел наблюдения» или «Отдел по борьбе с финансовыми преступлениями», пугали меня до смерти.

Однажды я получил письмо из Швейцарского инвестиционного банка после того, как в порыве отчаяния по глупости сообщил номер своего факса. Любезная секретарша предложила выслать нужную мне информацию, но вместо этого пришло письмо с отказом от сотрудничества от заместителя руководителя юридического отдела фирмы в США, который предупредил, что если я еще раз позвоню, то он сообщит об этом властям.

Один из самых страшных случаев произошел, когда мы с Пэксом работали над особенно сложным заданием, при этом находясь на разных побережьях. Он позвонил мне в панике.

«Они пришли за мной!», — всегда спокойный голос Пэкса дрожал. «Вычислили мой дом». 

«Что? Кто?»

«Копы. Сосед сказал, они ломились в дверь. Они сообщили арендатору, что ищут меня. Меня посадят», — он едва дышал. 

«Эй, спокойнее. Где ты сейчас?»

«В квартире. Они были здесь час назад. Мы разминулись».

«Положи трубку и позвони мне из автомата». 

Моя подготовка к прослушиванию, которое должно было состояться после обеда, вдруг потеряла всякое значение. Если власти нашли Пэкса, значит, они прослушивали его звонки. Если они прослушивали его телефон, значит, у них есть и мой номер. Я знал, полиция или федералы могут появиться у меня дома в любую секунду. Прежде чем я начал паниковать, телефон снова зазвонил, я ответил.

«Я сдамся», — сообщил Пэкс.

«Не будь идиотом, погоди. Давай всё обдумаем». 

Тут я вспомнил адвоката, который однажды предупредил нас, что наши дела в «темно-серой» зоне закона. Он предупредил, что вполне возможно, что обиженная корпорация, которой надоело терять своих топ-менеджеров в пользу конкурирующих фирм, что обходится ей в десятки миллионов, а то и миллиарды долларов, может подать на нас в суд за кражу имен, которая привела к этим потерям. Поскольку для получения информации мы с Пэксом использовали телефон (а также мошеннические приемы), мы могли быть обвинены в федеральном мошенничестве, что каралось крупным штрафом или тюремным заключением сроком до 20 лет. Если нарушение затрагивало финансовое учреждение, то возможное наказание возрастало до $1 млн и 30 лет лишения свободы. Очевидно, каждый звонок, сделанный нашими тупыми задницами, можно было рассматривать как отдельное преступление! Мы с Пэксом сделали тысячи таких звонков. Мы вполне могли сесть в тюрьму до конца своих дней.

Пока Пэкс готовился к побегу, ему пришло голосовое сообщение. Оно было не от полиции, а от следователей «Sprint», телефонной компании, на чьи базы он в последнее время покушался.

«Они сказали, им известно, чем я занимаюсь». 

«Даже не думай им перезванивать, — кричал я. — Наверняка ты кому-то насолил, и они позвонили в свою службу внутренней безопасности. Эти следователи не имеют права разговаривать с тобой, — сказал я, — тем более арестовывать. Не обращай на них внимания. Они просто пытаются тебя напугать».

Я сам не верил в то, что я говорил, но мне нужно было, чтобы поверил Пэкс. Для его же блага — и, возможно, для моего. 

Следующие дни я весь извелся, пока ждал от Пэкса вестей. Когда я мылся, замечал, как в руках оставались пряди волос. 

Через неделю я вернулся с прослушивания и увидел, что мой телефон звонит не переставая.

«Чувак», — это был Пэкс. «Они думают, я компьютерный взломщик, тот, за которым охотятся Секретная Служба и ФБР».

«Кто?»

«Кевин Митник».

Я вспомнил, что летом читал о нем статью. Митника называли «Дартом Вейдером» хакерского мира, «хакером темной стороны» и угрозой национальной безопасности. Митник добывал пароли и коды, чтобы взламывать корпорации и получать доступ к коммерческим секретам на миллиарды. Я уверен, что один подслушанный телефонный разговор с моим запаниковавшим другом дал понять следователям, что у Пэкса нет ни должных навыков, ни смелости — он не может отмазаться от штрафа за парковку, не говоря уже о том, чтобы руководить всемирной хакерской операцией. В конце концов Митник был пойман, арестован как внутренний террорист и помещен в одиночную камеру. Я же продолжал работать с пляжа в Малибу и больше никогда не брался за заказы, связанные с данными телефонных компаний.

Но вывести шпионаж на новый уровень было заманчивой авантюрой. Я дошел до того, что стал выдавать себя за генеральных и исполнительных директоров крупнейших публичных компаний мира, причем не только на Уолл-стрит. Технологические, фармацевтические, потребительские компании, промышленные гиганты, даже оборонные подрядчики по всему миру — все они стали жертвами моих уловок. Многие из тех, за кого я себя выдавал, постоянно мелькали в качестве приглашенных экспертов на телеканалах CNBC и Fox Business. Некоторые даже входили в состав президентских комиссий и консультативных комитетов. Я звонил им и прослушивал исходящие сообщения голосовой почты, изучая их интонации и тембр голоса. Ни у кого из них не было акцента, что оказалось для меня большой удачей. Действительно, все они звучали (и выглядели) практически одинаково. Несмотря на весь риск, я выбирал их именно из-за общественного статуса. Если люди верили, что я большая шишка, то уже ничего не скрывали: нераспроданные сведения о продукции, планы и стратегии на будущее, внутренние рейтинги лучших сотрудников — я мог узнать все, что хотели знать мои клиенты. Действительно, большинство людей были потрясены тем, что им удалось дозвониться до генерального директора, как будто они удостоились редкой аудиенции у короля. Они восхищались, льстили, буквально отдавались мне. Не помню, сколько раз они говорили: «Не могу поверить, что правда говорю с вами». А мне так хотелось ответить: «И не стоит (верить)». 

Годами я обманывал людей и делал большие деньги — до того дня, когда ребята из IT-индустрии не придумали штуку под названием LinkedIn, которая вывела в общий доступ ту информацию, за которую мне столь щедро платили.

(картинка) 

Разумеется, существует особо конфиденциальная и ценная информация, которую нельзя вот так просто получить онлайн. И, если компании хотят ее получить, они нанимают корпоративного шпиона вроде меня. Спустя столько лет у меня остались свои источники, в том числе самый давний из них, Зоуи. Не так давно я снова позвонил ей. 

«Привет, это Кевин, как дела?» — прочирикал я, когда она взяла трубку. 

«О, привет, Кевин, это Дебби», — я не узнал ее голос, внутри меня всё упало. Прежде чем я всерьез задумался о причине ее отсутствия, Дебби добавила: «Я позову Зоуи. Она тут рядом». 

Фух. Но теперь я действительно заволновался. До этого момента никто не отвечал вместо нее по ее номеру. Я взмолился о том, чтобы это не предвещало ее ухода из фирмы. 

«Снова ты», — ответила Зоуи, взяв трубку.

«Соскучилась?»

«Ничуть», — она засмеялась. «У меня есть своя работа, знаешь ли». 

«Пожалуйста. Я знаю, ты любишь, когда я звоню». 

«Неужели?»

«Благодаря мне ты понимаешь, что твоя работа не так уж дерьмова». 

«Это правда», — ответила она. «Я бы никогда не смогла быть, как ты. Не выдержала бы давления». 

«Поверь, тебе это не нужно». 

Тут я понял, что, нетипично для себя, произнес факт. 

Зоуи замолчала. У меня возникло плохое предчувствие, что она вот-вот скажет что-то очень плохое. 

«Рак разросся», — выдавила она. «Он у меня в костях, в печени».

«Эй», — я опешил. «У тебя был рак со времен нашего знакомства. Ты никуда не денешься, даже не думай об этом». 

Кажется, к ней вернулось самообладание. «Сейчас я на экспериментальной оральной химии. Врачи говорят, она помогает».

«Вот видишь? А Дебби знает?»

«Да. Она меня заменит. Я часто пропускала работу, так что они наняли ее». 

Тут всё сошлось. Я переживал, что случится после ее ухода, потому что с ней исчезнет и мой легкий доступ к информации, но оказалось, что она обучает замену, потому что скоро умрет. 

«Она знает о тебе, — продолжила Зоуи, явно пытаясь меня успокоить. «Я сказала, что время от времени ты будешь запрашивать информацию и, скорее всего, звонить со скрытого номера. Еще я сказала, что ты один из моих любимчиков в компании». 

Настала моя очередь задыхаться.

Мы с Зоуи никогда не встречались. С какой стати она обо мне так заботится? Я так искусно лгал, что каким-то образом убедил Зоуи в том, что являюсь человеком, достойным ее дружбы, ее похвалы. Но тогда я был еще и профессиональным слушателем, причем делал это искренне и вдумчиво. Возможно, в отличие от других людей, которым она доверяла, во время наших разговоров я действительно создавал эффект присутствия, как будто мы были партнерами по сцене. Я находил способы утешить ее. Искренне старался помочь. Всегда ее смешил. Отчаянно хотел, чтобы у нашей пьесы был счастливый конец, а не эта заезженная фатальность в третьем акте.

«Я дам тебе ее прямой номер», — сказала Зоуи. «Если вдруг меня не будет». 

Я промямлил что-то неразборчивое. Не знал, что сказать. Зоуи приводила дела в порядок. Предоставить мне новую ищейку было одним из таких дел, маленький жест с ее стороны, который имел огромное значение для меня. Любые слова утешения, которые я мог бы ей предложить, звучали бы так же фальшиво, как имя, которым я представлялся все эти годы. 

Она продиктовала номер Дебби. «Я буду скучать по тебе, Кев». 

В любом случае, я знал, что это наш последний разговор, что скоро я буду звонить Дэбби, потому что не смогу справиться с мыслью о надвигающейся смерти Зоуи — о которой я искренне переживал — и всё это, притворяясь кем-то, кем я не был. 

Сложно быть искренним, когда ты постоянно обо всем врешь. 

«Что ты хотел?» — спросил Зоуи. 

Раз это наш последний разговор, я решил играть по-крупному. 

«Мне нужны все имена из инвестиционного банка». 

«Америки?»

Уходить надо красиво. «Всего мира». 

А это, без шуток, около тысячи имен. Я думал, она взорвется, скажет, что это слишком даже для нее. 

«Что ж», — ответила она, —  тогда лучше приступим прямо сейчас». 

Эта история — адаптированный отрывок из книги Роберта Кербека Ruse: Lying the American Dream from Hollywood to Wall Street.

По материалам Narratively
Автор: Роберт Кербек
Иллюстрации: Джилл Хизбин
Редактура: Брендан Шпигель и Ной Розенберг

Переводили: Екатерина Лобзева, Эвелина Пак
Редактировала: Софья Фальковская

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Мое первое четкое воспоминание: я сижу в темной больничной палате.

Я знала: что-то не так. Со мной что-то не так. Однако не могла определить, что именно. Затем поняла: левая часть лица ничего не чувствует. На стене передо мной висел телевизор, но с ним тоже что-то было не так. Экран дублировала его призрачная копия: она была повернута где-то на 15 градусов, а ее края растворялись в стене, выкрашенной выцветшей кремовой краской. Дело в телевизоре или во мне?

Мать с медсестрой — обе в халатах — зашли в палату откуда-то слева, застав меня врасплох.

— Ты же моя девочка, — сказала мама, подойдя к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

Почему она такая спокойная? Почему не волнуется? Принимая во внимание бессистемную инвентаризацию палаты, которую я только что провела, мне, наверное, следовало бы задать ей эти вопросы или же поднять шум. Устроить скандал. Вместо этого я неуверенно ответила: «…хорошо». Я немного боялась, что у нее сейчас тоже появится призрачный наклонный двойник. Когда я была маленькой, мама всегда подолгу жаловалась на то, как ей сложно с моим старшим братом, склонным закатывать истерики и чуть что биться головой об пол. Затем мама поворачивалась ко мне и говорила: «А вот с тобой так просто. Ты спокойная. Никогда не капризничаешь». Похоже, в этом плане всё осталось по-прежнему. Я хотела спросить маму, что случилось — и где я нахожусь. Но вместо этого провела рукой перед собой — ожидая новых поворотов в истории моего состояния здоровья — и спросила: «А сейчас?»

Но не успела мама ответить, как в палату вошел новый персонаж. Его я не узнала. Довольно молодой — вроде как моего возраста — гладко выбритый, чувственные губы на мальчишеском лице, на голову нахлобучена бейсболка. Выглядел он как вечно озадаченный малыш: губы чуть приоткрыты от удивления и любопытства.

— А сейчас у тебя физиотерапия, — ответил он.

Справа на сцену выступила физиотерапевт — блондинка с каре. В руке она держала блокнот, на шее у нее болтался ламинированный бейджик. Стоило ей зайти, как медсестра вышла — в палате и так уже хватало народу.

Физиотерапевт пододвинула к краю кровати ходунки-опоры (их еще называют роллаторами) и жестом попросила меня подняться на ноги. Сперва мои движения напоминали персонажа в сырой анимации. Я потянулась к ручке роллатора — и промазала. Призрак ходунка неуклюже двоился в направлении, помеченном мной в голове как «неверное» — ошиблась ли я? Вторая попытка. Да, ошиблась.

— Вы в порядке? Готовы встать? — спросила физиотерапевт.

Расставив ноги на ширине плеч и цепляясь за роллатор, я вскарабкалась в вертикальное положение — и это еще сильно сказано. С моими трясущимися конечностями, согнутыми коленками и простертыми вперед руками я бы, наверное, легко вписалась в группу пилатеса для пожилых, но вот 25-летнюю женщину, каковой себя считала, напоминала мало. Всё вокруг, включая меня саму, казалось знакомым, но в то же время чужим — как прочитанная книга, на которую случайно наткнулся и теперь заново знакомишься с содержанием. Жутковатое чувство дежавю, мой собственный эффект «зловещей долины» — вроде знакомо, но не совсем.

— Ну, пойдемте, Брук, — физиотерапевт переключила внимание на мою маму и неизвестного парня. — Мы вернемся через 45 минут.

Врач провела меня по длинному коридору со множеством палат и пациентов. Каждые несколько метров она останавливалась и ждала меня, с неизменной улыбкой терпеливо наблюдая за тем, как к ней ползет рак-отшельник из мультфильма.

— До лифта уже совсем чуть-чуть, — сказала врач, возвращая меня к реальности. Я внезапно поняла, что не могу выполнять одновременно несколько задач: стоило мне задуматься о чем-то, как мои ноги тут же останавливались.

Господи боже, подумала я, Мы еще даже не пришли, а я уже выдохлась.

Наконец мы доплелись до лифта, и я зашла внутрь по команде физиотерапевта.

— У меня такое чувство, что я вас знаю, — просипела я немногим выше, чем слабенькая струйка газа на плите. Мой предсмертный хрип складывался в слоги и умудрялся образовывать слова.

Поначалу я не была уверена, услышала ли она меня вообще. Ее спина, по-прежнему обращенная ко мне, была неподвижна, словно причудливо застывший кристалл. Затем врач повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом. Когда двери лифта с грохотом закрылись, она глубоко вздохнула.

— Меня зовут Линда.

— Женщину, с которой встречается мой дед, тоже так зовут.

Рот Линды сжался в тонкую линию, но взгляд смягчился.

— Я знаю. Мы с вами заново знакомимся вот уже как две недели.

К счастью, после того неприятного случая с телевизором мои воспоминания перестали улетучиваться. К сожалению, со времени моего попадания в больницу уже прошло несколько недель, некоторые из которых я провела в коме. Мне начали рассказывать разные версии того, что произошло. Некоторые из них были правдой, другие, как я со временем поняла, выдумкой.

Однажды, вскоре после того, как я перестала забывать Линду-физиотерапевта, ко мне в больничную койку залез тот самый парень в бейсболке и с детским лицом. Назовем его Стэнли. Я встревожилась, но почему-то возражать не стала — даже когда Стэнди нагнулся к моему уху и прошептал: «Я всем рассказываю, что мы встречаемся».

— А, ну хорошо.

Такое вроде уже было? Он, кажется, и прежде называл себя моим парнем. Сколько раз он так делал?

— Хорошо, — передразнил он и включил реалити-шоу «Голые и напуганные».

— У меня лицо ничего не чувствует.

— Да, ты уже говорила.

— Экран телика двоится.

— И это ты тоже уже говорила.

— Что случилось?

Стэнли склонил голову набок, словно удивленный пес, и задумался — по крайней мере, мне так показалось. Может, он за меня волновался. Может, его беспокоило мое здоровье.

— А что ты помнишь? — спросил он.

— Ты переехал ко мне. 

Я знала, что это произошло, хотя еще мгновение назад и не отдавала себе в этом отчета. Но я вспомнила эту деталь и поняла, что знала Стэнли. Но в каком качестве? Он назвал себя моим парнем, но я в это не могла поверить — отношения уж точно не были романтическими. Я ему вроде с чем-то помогла?

И без того круглые глаза Стэнли теперь напоминали плошки. Он поджал губы и опустил взгляд.

— Ты разрешила пожить у тебя какое-то время, — Стэнли сделал паузу. — Это последнее, что помнишь? Ты не знаешь, что делала в тот день?

— Какой день?

Стэнли раздраженно выдохнул. Он картинно покачал головой и закатил глаза.

— В тот день, когда вы с Кэсси забрались на секвойю около трейлерного парка и ты упала почти с восьми метров.

По словам мамы, в первые дни после госпитализации, когда Стэнли заходил в больничную палату и представлялся врачам и медсестрам моим парнем, я вскидывала руку в картинном подражании Ванне Уайт (ведущая американской телевизионной игры «Колесо фортуны» — прим. Newочём) и восклицала: «Похоже, у меня есть парень!» После этих слов в голове у присутствующих раздавался добродушный смех соведущего Уайт, Пэта Сейджака.

Я довольно рано вспомнила, что Стэнли никогда прежде не называл себя моим парнем.

Но стоило мне затронуть тему, как Стэнли заявлял, что раньше не понимал, чего хотел, но, когда я была на грани жизни и смерти, он наконец-то разобрался в своих чувствах. Я всему этому не очень верила, хотя мои воспоминания и были смутными.

Однако Стэнли приходил ко мне каждый день, и я начала думать, что его чувства и правда изменились. Я была прикована к кровати, навещали меня только врачи, которых я знала постольку-поскольку, и родственники, которых я лишь смутно узнавала, поэтому было приятно порешать с кем-то в палате головоломки, даже если порой я и не сразу могла вспомнить, кто этот человек.

Другие мои друзья, заглядывавшие в больницу, относились к Стэнли настороженно, но его настойчивые заявления о праве на присутствие и роли в моей жизни подавляли любые возражения, которые приходили в голову даже моему лучшему другу Сэму. С мамой же мы редко обсуждали мою любовную жизнь. Большую часть времени, проведенного мной в больнице, она заливала тревогу алкоголем и не подвергала сомнению версию Стэнли. Позднее мама сказала, что ей казалось, будто я хотела, чтобы он был рядом.

После выписки из больницы мне всё еще приходилось ходить с костылем, а в памяти то и дело обнаруживались дыры. Специалисты медицинского центра Санта-Клары настояли на том, чтобы я уехала в инвалидном кресле, так что на нём меня и подкатили к машине Стэнли. По его словам, мы с ним решили, что он переедет со мной в Сан-Диего. Я о таком разговоре не помнила, но поверила Стэнли, хотя в голове всё и шумело.

Семь часов на машине до Северного округа Сан-Диего — и я призналась маме, что не хочу жить со Стэнли. Последний упорно намекал, что ему нужно остаться в доме моих родителей, однако мама прямо сказала, что жить он с нами не будет.

В итоге Стэнли устроился работать рекрутером и поселился неподалеку от нашего дома. По будням, придя с работы, он втихую заходил к нам через боковые ворота. Однажды поздней осенью, через два месяца после моей выписки из больницы, Стэнли зашел на задний двор, когда я просматривала сообщения на Facebook, которые накопились за время пребывания в стационаре.

Я только закончила болтать с Кэсси (настоящее имя изменено) — Стэнли и я подружились с ней еще в университете. Мы переписывались на Facebook, и, просматривая нашу беседу, я увидела старое сообщение, которое она отправила еще во время моего пребывания в больнице — я почему-то его пропустила.

— Пока валялась в Санта-Кларе, пришло сообщение от Кэсси, — проинформировала я Стэнли, не отрывая глаз от экрана. — Я рассказала ей, как ты шутканул, сказав, что моей дырявой памяти лучше и не зашиваться, а Кэсси ответила: «Может, не хочет, чтобы ты о чем-то вспомнила?»

Я засмеялась. Стэнли — нет.

— Что здесь смешного? — обиделся он и отобрал у меня ноут. Садиться не стал. — Зачем ты ей это написала? Ну вот зачем? — Стэнли отпихнул от себя ноутбук и схватился за голову. 

— Да расслабься, — проворчала я, опершись на стол со стулом, чтобы встать на ноги. Повернувшись к Стэнли, добавила: «Не понимаю, чего ты завелся».

— Ты не… не… — Стэнли был в таком бешенстве, что не мог даже связать два слова.

Вместо того чтобы просто уйти или же зайти в дом, я стояла и смотрела, как он заикается и краснеет, пока наконец к Стэнли не вернулся дар речи. И какая же это была речь!

— Да что с тобой не так? Я тут из кожи вон лезу, пытаюсь помочь — не бросил, когда все думали, что умрешь или что слюни теперь пускать будешь, постоянно был рядом, пока не было ясно, поправишься или нет. Я даже сейчас рядом, хотя ты… да ты глянь на себя, — Стэнли сделал передышку, махнув рукой на мои короткие волосы и босые ноги.

У меня словно голос отшибло, и я отшатнулась к стеклянным раздвижным дверям на кухню. В голове промелькнула мешанина разрозненных слов, но с языка так ничего и не слетело.

— А ведь ты можешь навсегда такой остаться! И вместо того, чтобы рассказать Кэсси, как я тебя поддерживаю, ты пишешь ей это? Почему ты не сказала, как я о тебе заботился — приводил в порядок, водил на стрижку и эпиляцию лица, на тебя ведь просто смотреть было омерзительно.

Говоря всё это, он надвигался на меня, пока мы уже не были нос к носу. Стэнли продолжал махать руками. Мне кажется, он хотел схватить меня за плечи, но передумал. Только когда он поднес дрожащие руки к моему лицу, я поняла, что и сама дрожу.

Стэнли отдернул руки и издал звук, похожий на смесь страдальческого стона и раздраженного вопля. Он выскочил из кухни моих родителей, как школьник, закативший истерику. Я услышала только, как за ним захлопнулись ворота.

Позже Стэнли делал вид, будто ничего не произошло — я затронула тему только один раз пару дней спустя, но он уперся, утверждая, что не знает, о чем я говорю.

За два с лишним года до того, как очнуться в больнице, я начинала учебу на третьем курсе Калифорнийского университета в Санта-Крузе. Всех иногородних студентов старше 22 лет, которые перевелись из других учебных мест, поселили на втором этаже общежития. Оно стало пристанищем для всех, кто не пошел в вуз после окончания школы. Однако нам наконец удалось набрать достаточно академических кредитов, чтобы поступить в университет. Как же мы праздновали!

Первая ночь после заселения: во всех комнатах открыты двери, люди снуют туда-сюда, фотографируются, в руках пластиковые стаканчики с домашним вином от соседки Кэсси. Все, кроме меня. Я сижу за дешевым деревянным столом, задвинутым к моей двухъярусной кровати без первого яруса, пью виски и слушаю музыку, играющую из колонки, подключенной к телефону через USB.

— Том Уэйтс никого не бесит? — прокричала я куда-то в толпу людей, собравшихся в моей комнате. — Ну ладно, тогда его и будем слушать.

Из танцующей массы вылез невысокий парень в голубой бейсболке с лихо приподнятым козырьком. На взгляд ему нельзя было дать и 20 лет.

— Мне нравится Том Уэйтс, — сообщил он. — Я Стэнли.

— Дай угадаю, — перебила я, — ты фанатеешь по Rain Dogs. Классно, конечно, но мы будем слушать настоящую музыку.

Позже Стэнли рассказал о своем первом впечатлении обо мне: я сижу, закинув ноги на стол, пью виски прямо из бутылки и разглагольствую о Томе Уэйтсе. Стэнли решил, что я стерва. Я же сказала, что мысленно записала его тогда в невоспитанные засранцы. Но первое впечатление не помешало Стэнли затем каждый день стучать в мою дверь и предлагать пойти погулять в лес или покататься на горном велике. Оно не помешало мне делать глоток моего неизменного виски и отвечать: «Лады».

Мы не были вместе, но и не были не вместе. Еще до того, как мы переспали, Стэнли стал проводить всё время со мной и прекратил встречаться с другими женщинами, с которыми у него были отношения. К концу первого семестра мы переспали несколько раз, познакомились с семьей друг друга на День благодарения и так и не обсудили наши отношения. Я тогда думала, что это необязательно. Мне казалось, у нас джентльменское соглашение и нам нужно одно и то же: близость без обязательств.

Мы с Кэсси, хотя и жили в одном коридоре, особенно не общались — за исключением времени, которое проводили вместе за бутылкой. К концу года все в общежитии разъехались кто куда. Кэсси переехала в трейлерный парк университета Санта-Круз — тот самый, неподалеку от которого я упала с дерева год спустя, — а я сняла комнату в старом викторианском доме на улице Мишн, вблизи от Лорел-стрит и центра города.

Какая-то часть меня была уверена, что Стэнли больше не будет околачиваться у моей двери, ведь мы больше не жили в паре метров друг от друга. Но, конечно же, Стэнли поселился в квартире на Лорел-стрит и вечно стучал в мое окно с крыльца, не сводя с меня больших карих глаз, когда я выглядывала в просвет жалюзи, чтобы посмотреть, кто пришел.

В один прекрасный день Стэнли, сидя возле окна за компьютерным столом, который достался мне вместе со съемной квартирой, поднял тему, о которой нам еще говорить не доводилось и которую я со всеми избегала. Со знакомыми, завсегдатаями баров, друзьями… неважно, к кому из них принадлежал Стэнли.

— Как ты потеряла девственность? Я помню, когда свою потерял…

Хоть убейте, если бы вы меня спросили, как же Стэнли потерял девственность, я бы не смогла ничего ответить. Я перестала слушать после первого же вопроса.

— Ты в порядке?

Добродушное любопытство Стэнли застало меня врасплох.

— Да, я просто… задумалась.

— Ты не выглядишь так, будто всё в порядке.

Он подошел и уселся возле меня на двуспальной кровати съемной квартиры. На покрашенной в белый деревянной раме покоился совершенно обычный матрас, не мягкий и не слишком жесткий. Стэнли недоверчиво уставился мне прямо в глаза, как бы предлагая подтвердить то, до чего, как я уже видела, он догадывался. Так я и сделала.

— Это не по моей воле произошло.

— Ты помнишь его имя?

И я его произнесла впервые за почти 10 лет. Я не знаю, какую реакцию Стэнли я желала увидеть. Не знаю, что он должен был сделать — кивнуть, может? Спросить, не хочу ли я выпить? Боже, как же хотелось выпить. Предыдущей ночью я вылакала весь виски, что стоял у кровати, и у меня не было времени дойти до алкогольного магазина до того, как заявился Стэнли. Но я точно знаю, что не хотела, чтобы он сделал то, что сделал.

В ту же секунду он пересел за компьютер и открыл Фейсбук.

— И это случилось в Сан-Диего? Хорошо, сейчас посмотрим.

И потом он начал щелкать по профилям и бормотать себе под нос: «Нет, слишком молодой. Точно не он. Хм… только переехал в этот район — не подходит. Ты не знаешь его фамилии?» Стэнли посмотрел на меня и убрал руки от компьютера.

В тот момент мне не хватило словарного запаса, но сейчас я могу описать, что чувствовала — смятение, дезориентацию, потрясение. Я слышала слова, понимала их, но голова оставалась пустой. Ощущения походили на туннельное зрение, но будто наоборот — всё расширялось,  в поле зрения было слишком много всего, ничто не имело смысла. Глаза слезились от того, что всё казалось переэкспонированным и не хватало деталей.

Я не заметила, как он снова оказался возле меня на кровати или как он взял мою безжизненную ладонь, которую я держала на коленке. Но я услышала, как он сказал: «Я думаю, люди слишком много значения придают истории сексуальных отношений окружающих».

А потом он нежно меня поцеловал и мы занялись сексом, на матрасе, который можно было бы посчитать твердым, мягким или просто обыкновенным. Но любви в этом не было — он меня жалел. После он утверждал, что ему было не всё равно, что со мной, но он не желал быть вместе, не мог состоять в отношениях. И я отнеслась к этому с пониманием, потому что — как мне казалось — кто бы захотел быть со мной?

Никто про это между нами не знал, но я уверена, что та свобода действий, которую я дала Стэнли, несмотря на границы, которые он нарушил — из-за его реакции на правду, которую я так боялась — выглядела как любовь.

Месяцы спустя после того, как я выписалась из больницы, память медленно, но верно возвращалась. Я всё вспомнила — то, как встретила Стэнли и какими были наши отношения до того, как всё случилось. Но вопросы всё еще оставались. Недостающие части пазла — например, как я могла позволить всему этому случиться.

— Я не могла сказать тебе раньше, — заявила Кэсси, — потому что думала, что ты его любишь. Как я могла сказать тебе, что Стэнли сделал?

Этот разговор с Кэсси случился еще до того, как я упала с дерева, и я вспомнила его по мере того, как ко мне постепенно возвращалась память. Спустя почти семь месяцев после того, как я покинула общежития, мы сидели за столиком на веранде Kresge Café Калифорнийского университета в Санта-Крузе, где мы частенько встречались, чтобы поболтать об Амири Бараке или Джине Тумере из нашей группы по поэзии. Это случилось уже во время второго года обучения в университете, «старшего года», во время которого мы с Кэсси стали проводить время вместе регулярно и (относительно) трезво. У Кэсси был свободный электив, и я предложила ей ходить на пары поэзии вместе.

Кэсси потерла левую руку правой, но смотрела мне в глаза.

Она сказала, что это случилось в выходные перед Днем Поминовения, когда мы всё еще жили в общежитиях для студентов, которые перевелись из других университетов. Чуть больше полугода перед нашей встречей в Kresge Café. В День Поминовения у одного из сожителей в общежитии был день рождения, и все отправились праздновать на пляж Коуэлл-Бич — все, кроме меня. Они ушли до того, как я вернулась из… Где я была? Не знаю. Где-то болталась пьяная. Как обычно.

Кэсси рассказала про костер на пляже. Но потом она и Стэнли побежали в лес набрать хвороста. Она рассказала, как Стэнли положил ей руку на плечи, так же, как он и со мной это делал. Кэсси такой жест странным не показался, да и я не ожидала бы от нее какой-то особой реакции — когда он мне клал так руку, это выглядело скорее как жест привязанности к своему «бро», а не романтическому партнеру. Но всё изменилось, когда она упала.

Она рассказала, как они споткнулись о бревно и упали. И тогда Стэнли стал срывать с нее штаны и ртом лезть в… Не могу опять об этом говорить.

— Я сказала, чтобы он прекратил, и он перестал, — ее голос затих, как будто она должна была простить его за этот изначальный порыв, раз уж он так покладисто выполнил ее желание после.

— У меня… твою мать, слов нет…

— Вот почему я не хотела тебе рассказывать, — прошептала Кэсси. — Я не хотела, чтобы ты меня за это ненавидела.

— Нет-нет-нет-нет-нет, — слова посыпались у меня изо рта и останавливаться не собирались. Может, она поняла бы, если я сказала бы «нет» достаточное количество раз. — Нет-нет-нет. Я зла не на тебя — ты ничего не сделала. На него. Он гребаный монстр.

И я жутко разозлилась на себя в тот момент. Потому что не спала, хоть и была пьяна, когда они вернулись. Все потопали наверх продолжать вечеринку, но Стэнли затащил меня в свою комнату и потом — к себе в кровать. После того, что сделал на пляже.

Когда Кэсси мне всё это рассказывала, Стэнли уже несколько месяцев учился за границей. Ни она, ни я ничего от него не слышали в то время. От общих друзей я знала, что у него была какая-то там девушка.

Через месяц после признания Кэсси Стэнли оставил комментарий на публичной странице трейлерного парка Калифорнийского университета, сообщества, в котором состояла и Кэсси. Позже друг Кэсси запостил ужасающий ответ на его сообщение: «В нашем сообществе мы обойдемся без насильников, спасибо».

Что, разумеется, заставило Стэнли позвонить мне — впервые за девять месяцев с тех пор, как мы последний раз разговаривали.

— Что она там обо мне болтает? — завизжал он.

— Не совсем понимаю, о ком или о чем ты.

— Не притворяйся, блин, тупой — о Кэсси. Это случайно получилось. Я остановился. Что она там людям рассказывает?

Я вздохнула и постаралась ответить спокойным тоном.

— Что бы ни случилось, очевидно, ее это ранило глубже, чем ты думал.

— Тебя изнасиловали, — ответил Стэнли. Прозвучало больше как обвинение, чем простой комментарий; похоже было на обвинение.

Я ничего не ответила, и он продолжил:

— Ты знаешь, что такое реальное изнасилование. Так что скажи ей. Прямо сейчас позвони ей и обязательно скажи. Тебе надо ей рассказать, как это в реальности происходит — как там его звали? Строитель, который зашел к тебе в комнату, подмял под себя и сказал не кричать, и потом сунул свой гребаный…

— Эй, эй, хорош, — мне не нужно было подробное описание той сцены. — Поняла я, поняла. Господи.

И так как куда проще сбросить собственную боль на кого-то еще, чем зализывать кровоточащие раны внутри самой себя, я позвонила Кэсси и сделала самое худшее, что вообще могла сделать в жизни: сказала ей, что всё могло быть и хуже.

— Кэсси, — мой голос надломился, когда я ей всё рассказала и подвела итог, — То, что Стэнли сделал, было неправильно, но он остановился.

За месяцы после комы все эти воспоминания хаотично возвращались ко мне волнами. Я вспоминала и убеждала себя, что не может такого быть и я что-то путаю, что я неправа. Стэнли при любом упоминании прошлого уходил, хлопнув дверью, и возвращался на следующий день как будто ничего не случилось, что делало всё только сложнее.

Но я, наконец, позвонила Кэсси к концу января 2016 года, спустя пять месяцев после того, как переехала назад в Сан-Диего. Хотелось бы мне сказать, что смелости я набралась на месяц раньше, как только поняла, что Стэнли не хотел, чтобы я вспоминала определенные вещи. Но как я могла сказать ей, что всё вспомнила, что воспоминания вернулись, а Стэнли всё еще был со мной?

— Кэсси? — тихо спросила я, когда услышала голос на другом конце телефона. Я стояла на заднем дворе дома родителей — в единственном месте, где я могла побыть одна.

— Брук! Как здорово снова с тобой говорить. Ну ты как? Что случилось?

Я обо всем ей рассказала: о Санта-Кларе, о Стэнли, и о том, что я точно не знала, что случилось.

— Я позвонила Стэнли сразу как только тебя забрала скорая, — медленно ответила Кэсси, — я подумала, что он бы точно связался с твоей семьей. Больнице пришлось искать информацию о твоих родителях? Почему Стэнли им не позвонил?

Непонятное предчувствие закралось мне в грудь, а кожа стала холодной и влажной. В Сан-Диего стояла типичная январская хмурая погода, но холодной ее не назвать.

— В ту ночь, —  произнесла она, — мы забрались на самый верх, как минимум метров на 25, и ты была очень в себе уверена — мы шутили — а потом ты вдруг посмотрела на меня и сказала: «Мне нужно вниз. Прямо сейчас». И потом ты рванулась вниз. Я думаю, что тебе жизнь спасло то, что ты перед падением спустилась на ветку пониже.

— И, — начала я и тут же остановилась, чтобы сглотнуть — в горле пересохло — и медленно села на бетонную веранду, — и это все, что случилось?

— Ну, — добавила Кэсси, — когда я узнала, что Стэнли всё еще с тобой в Сан-Диего, я подумала, что это странно. Перед тем, как забраться той ночью на дерево, ты мне говорила, как его ненавидишь. Ты заставила его купить себе билет на самолет прямо перед тобой — чтобы убедиться, что он по-настоящему улетает. Он только-только перевез всё свое барахло в твою комнату, когда его аренда кончилась, и ты хотела, чтобы он свалил.

— Кэсси, — слабым голосом ответила я.

— Хорошо, конечно, что вы между собой всё уладили. Это просто было, ну знаешь, странно.

Это было правдой; мои опасения оправдались.

Стэнли и я действительно были вместе, но эти отношения давно закончились, и — как обычно — Стэнли использовал меня, стоило мне только подумать, что я от него избавилась. Когда он вернулся с учебы за границей, он остановился у меня примерно на неделю и настоял на том, чтобы я выступила посредником между ним и Кэсси. (Так я и сделала, и она сказала, что не станет выдвигать обвинений.) Он нашел свое собственное жилье, но потом весенний квартал кончился, и его субаренда тоже; он весь свой хлам перевез ко мне в комнату. Я протестовала, но он настоял. Я всё говорила ему, что он просто должен вернуться домой, но он продолжал настаивать, снова и снова, что ему необходимо было остаться и убедиться, что «Кэсси ничего не сделает». 

Я всё еще ничего не помню о той ночи, когда упала с дерева, но Кэсси сказала, что я заставила его купить билет на самолет на моих глазах — чтобы убедиться, что он точно улетит.

Закончив разговор, я осталась сидеть на земле снаружи. Я чувствовала себя тупой; такой я и оказалась. Стэнли убеждал меня, что оказывал мне услугу, что я в нем нуждалась. Но на самом деле это он нуждался во мне. Всё еще беспокоясь из-за того, что случилось с Кэсси и его репутацией, он использовал меня, чтобы убедить всех вокруг, что он хороший человек.

Спустя неделю после разговора с Кэсси я пекла печенье. Напрягать мозги, вспоминая рецепт, меры ингредиентов, порядок их смешивания, тренировать мелкую моторику во время этого смешивания — всё полезная практика. Мой трудотерапевт сказал, что это тоже часть реабилитации.

Стоя возле раковины, моя мама покачивала в руке бокал шампанского; она сказала, будто читая заклинание из другого измерения:

— На третий день твоей комы Стэнли сказал мне, что нам нужно просто позволить тебе умереть.

Мои руки с банкой арахисового масла и слишком большой ложкой замерли над миской с сахаром и маслом. Я оставила свое занятие, чтобы посмотреть на маму, прикрывая один глаз – пытаясь справиться с двоением, которое появилось из-за повреждения затылочной доли.

Мама избегала моего взгляда. Она добавила:

— И он постоянно сидел и пытался подобрать код твоего телефона — он отчаянно хотел в него залезть, — затем мама пожала плечами. — Но казалось, будто ты хотела, чтобы он был рядом…

— Когда я была в коме? — спросила я.

Мама проигнорировала меня и сказала:

— Стэнли заверил меня, что он знал тебя и знал, чего бы ты хотела.

Даже зная это, зная, что для него моя жизнь ничего не значила, я была слишком слабохарактерной, чтобы заставить его уйти. Стэнли всё продолжал приходить в дом моих родителей каждый день, убеждая меня, что надо перестать уделять внимание реабилитации разума и вместо этого заняться тем, чтобы сделать мой внешний вид более привлекательным. Он частенько отвозил меня в салоны эпиляции, куда можно было приходить без записи, и поручал им сделать мое лицо гладким, «менее отвратительным».

— Я просто хочу снова уметь думать, — шептала я после.

— Лучше уже, скорее всего, не будет, — отвечал он, — тебе надо больше о себе заботиться. У тебя серьезная конкуренция.

Эта его одержимость внешней эстетикой кончилась тем, что он отвез меня на небольшую гору Калавера, что на востоке Карлсбада, и стал уговаривать меня бежать на вершину.

— Моя физиотерапевт сказала, что без нее мне не стоит заниматься тяжелыми физическими нагрузками… мое тело пока еще не может регулировать температуру.

Стэнли наградил меня презрительным взглядом и прошипел:

— Мой отчим — физиолог, я знаю, о чем говорю. Мне кажется, ты на самом деле не хочешь выздоравливать.

На полпути к вершине Калаверы мое двойное зрение еще сильнее ухудшилось — не думала, что это вообще было возможно, — и я почувствовала, как желчь поднимается по пищеводу. Опустившись на одно колено, я уперлась руками в грязную тропу, и меня вырвало.

— Мой отец никогда мне не делал поблажек, — медленно прошептал Стэнли, как будто это странным образом объясняло его действия.

Остаток пути вниз мы прошли пешком.

— Я думаю, нам нужно расстаться, — одним прекрасным днем наконец-то сказал Стэнли.

— Делай, что считаешь нужным, — ответила я.

Мы сидели в тайском ресторане в торговом центре. Я недолго проработала в ресторане напротив менеджером, когда мне только-только исполнилось 18. Этот ресторан снесли и вместо него построили другой, Red Lobster.

— Ты что, не расстроилась? — он изучал мое лицо. — Хотела бы остаться вместе? Ты будешь по мне скучать.

Про себя я подумала, кого он пытался убедить.

— Да, можем и вместе остаться… хоть ты и пытался меня убить.

Стэнли отшатнулся, будто ему только что дали пощечину. Его женственные губы разжались, нижняя челюсть отвисла.

В порыве ярости Стэнли опрокинул свою чашку с чаем. Она и так была почти пуста. Эта ярость показалась мне картинной, а удар по чашке — театральным. У меня начинала болеть голова. Я просто хотела, чтобы кто-то был со мной честен — моя мама, Стэнли, да кто угодно, кто был рядом. Все хотели только защитить себя за мой счет. Каждый раз, когда мысль «но как же я?» пролетала в голове, я чувствовала себя ребенком.

— Я просто имел в виду, если бы до такого дошло — что ты бы овощем осталась!

Он махал руками и хлопал губами — как и всегда, когда пытался что-то доказать. Я, наконец, остановилась на Биккере — он выглядел как Биккер из «Маппетов».

— Если бы ты стала овощем, твоя мама просто посадила бы тебя навсегда в подсобку, и ты бы там слюни пускала! Посмотри на себя — у тебя же даже своей кровати нет, а они уже на протяжении месяцев забирают твое пособие по инвалидности.

Это в какой-то мере было правдой. Как только соцобеспечение заключило, что у меня инвалидность, они стали выдавать мне $775 в месяц — сумма основывалась на моих прошлых налоговых декларациях и истории трудоустройства. Но я решила отдавать деньги родителям: страховка покрыла большую часть медицинских расходов, но мама прилично потратилась на отели, пока она была в Сан-Диего. Я вручила отцу карточку, куда приходили выплаты по инвалидности, и сказала: «За все, что я натворила».

Пока я это объясняла, губы Стэнли дрожали в ошарашенном «О». Но его ужас и недоумение меня только разозлили: я всё это ему уже говорила. Он это знал — или должен был знать. Он вообще меня слушал?

— И что, ты так и сказал? — выпалила я в ответ, едва сдерживаясь.

— Что сказал?

— «Если до этого дойдет»?

— Да мне и не нужно было. Было очевидно, что я имел в виду.

На той же неделе Стэнли ушел.

Он позвонил мне в феврале 2017 года, больше года спустя.

К тому времени я получила степень бакалавра, пройдя все оставшиеся курсы в Калифорнийском университете в Сан-Диего, и начала работать сезонными сменами помощником по производству в одной академической издательской компании. Я сама ездила на поезде на работу. Операция на глазах исправила мое двойное зрение, и мне больше не приходилось закрывать один глаз или носить на нем повязку. На бумаге выходило, что я нормальный, полноценный взрослый человек, и никто не спрашивал про мою странную походку или про то, почему я не могла писать от руки.

Не будучи уверена в том, стоит ли мне принимать звонок от Стэнли, я наблюдала, как его имя появилось на экране телефона и пропало, когда так и не ответила. Через месяц — не знаю, то ли любопытство меня взяло, то ли я надеялась на какое-то объяснение или хотя бы извинения — я позвонила ему сама.

— Я удивлен, что ты мне звонишь, — сказал Стэнли вместо приветствия. — Я был под грибами, побывал в очень темных уголках своего сознания и позвонил тебе, потому что знал, что мне от этого станет лучше. Как думаешь, я в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Кэсси.

— Для того, кто ни в чем не виноват, ты точно ведешь себя как человек с нечистой совестью.

— Да блин, Брук, я ничего не сделал!

— Ты сорвал с нее штаны…

— Я НЕ СРЫВАЛ С НЕЕ ШТАНЫ. Я ИХ СПУСТИЛ.

— Пуговицу расстегнул?

— Чего?

— Пуговицу на ее штанах расстегнул?

— Не знаю. Какая, нахрен, разница?

— Большая. Большая во всем этом разница. Ты меня пытал больше двух лет — ты это понимаешь? Кэсси за два месяца до моего несчастного случая сказала, что то, что ты сделал — это просто жесть, но она не станет пытаться отомстить. А потом… а потом ты лгал моей семье и друзьям, рассказывая, что ты мой парень, чтобы создать видимость этакой жалостливой истории для выдуманной ситуации, в которой ты якобы оказался — чего взаправду не было. Но вот то, что со мной случилось, произошло взаправду. Всё — вся моя жизнь, вся жизнь. А для тебя вся моя жизнь ничего не значила… ты…

— Вау, — в изумлении прервал меня Стэли. — Твоя речь — ты говоришь реально хорошо. А раньше ты едва два слова связать могла. Ты…

— Ты! — проорала я в ответ. — Ты всё время пробовал мои нервы на прочность. Перебивал меня. Кричал на меня, пока я не начинала трястись. Я, — тут мой голос дрогнул; я — разом — почувствовала боль, сожаление, стыд и угрызения совести. — Когда тебя не стало в моей жизни, я столько всего добилась, — я продолжила почти шепотом, — столько всего… если бы тебя никогда со мной не было… если бы ты не заставил меня восстанавливаться по-твоему… — я затихла.

— Ты не можешь меня в этом винить — я переживал период жизни…

— Нет, — во мне было достаточно решимости, чтобы заткнуть Стэнли. — Никакого периода в жизни у тебя не было. Ты очень плохо поступил с Кэсси. И со мной — ты наверняка замедлил прогресс, которого я могла бы добиться. И я никогда этого не узнаю. Прощай, Стэнли. 

Кэсси не ненавидит меня, хотя должна. По крайней мере, так я думаю.

Мы смогли увидеться наяву в 2017 году, а потом говорили по телефону летом 2019-го. Несмотря на всё, что произошло, у нее всё хорошо, и она понимает, как Стэнли эмоционально манипулировал мной, чтобы держать меня на коротком поводке. Она проявила ко мне снисхождение, которое я не готова пока позволить сама себе.

Я не знаю, где Стэнли и что он решил делать со своей жизнью. Надеюсь, он покопался в себе, но это сомнительно. Цепкая хватка культуры изнасилования делает честный самоанализ в подобного рода мужчинах практически невозможным.

Мои физические дефекты всё еще составляют повседневную часть моей жизни, но я смогла принять свою инвалидность. По иронии судьбы травма несчастного случая, восстановление и новая идентичность в качестве инвалида бледнеют на фоне губительного влияния Стэнли. Я с подозрением отношусь ко всем романтическим партнерам и не доверяю мотивам, которыми якобы руководствуются другие. Я недоверчива и злопамятна. Я хожу на терапию, чтобы понять, какая часть моего скепсиса имеет под собой основания, а какая — чистая паранойя. Даже когда я знаю, что что-то — правда, когда мне скрупулезно предлагают доказательства, мне всё равно всё кажется ненастоящим и неискренним.

Несмотря на это, я построила шаткие романтические отношения — может, термин «романтическая ситуация» больше подойдет — со старым другом, который живет на другом конце страны. Я думаю, что это всё, на что я способна, и сейчас мне больше ничего и не нужно. Может, это еще изменится, но пока я благодарна за свои когнитивные способности, за мотивацию вести трезвую жизнь и за то, что на мне не лежит груз ответственности за чью-то эмоциональную стабильность — возиться со своей вполне достаточно.

По материалам Narratively
Автор: Брук Нисли
Иллюстрация: Джеки Феррентино

Переводили: Елизавета Яковлева, Артем Белов
Редактировала: Софья Фальковская

Совершенно незнакомые люди без раздумий платили мне тысячи долларов за межатлантическую контрабаду белокурых волос Они соглашались на тайные встречи под эстакадами — наверное, у меня был самый необычный дополнительный заработок в мире.

Я никогда не думал, что стану частью тайного мира «русских волос», в котором самые богатые и красивые люди города ценят шелковистые светлые локоны молодых славянок дороже золота. Я всегда считал, что рожден быть интеллектуалом, а не торгашом.  За плечами все-таки Колумбийский университет в Нью-Йорке и карьера журналиста в Восточной Европе. Когда-то я был главным редактором русскоязычной версии Playboy. Потом почти 10 лет работал выпускающим редактором модного журнала B.East. Во время финансового кризиса 2010 года он обанкротился, и я остался без гроша в увядающем Киеве. В Украину меня убедил приехать местный олигарх, чьи обещания по поводу выгодного капиталовложения и ребрендинга оказались такими же пустыми, как и казна страны. Мне было 40. Я был одинок и еще полон сил. И кризис среднего возраста требовал отчаянных мер.

Я подумывал снова заняться журналистикой, но перспективы умирающей профессии меня совсем не привлекали. Я выгорел и был готов окончательно порвать со своим безденежным прошлым. Вольная, но коррумпированная столица Украины была раем для предприимчивых ребят. Киев был полон эмигрантов, заключающих сомнительные сделки, чтобы заработать себе на роскошную жизнь в городе, где каждый любит выпить и, как говорят, живут самые красивые женщины в мире. Один мой приятель из Дании продавал древесину из украинских лесов в Скандинавию, а знакомый выходец из Нью-Йорка обещал украинцам «помочь» получить грин-карту и брал за это огромные деньги. Я был сломлен и разочарован. Я устал быть самым умным, но самым бедным парнем. И я решил попробовать заняться каким-нибудь бизнесом.

Мне попалась статья в The Guardian, в которой говорилось о бешеном спросе на накладные пряди для наращивания из русских волос. Я был заинтригован. Один мой друг из Штатов продавал украинское подсолнечное масло и постельное белье через Alibaba, он предложил и мне попробовать эту площадку. Я разместил объявление и назвал свой аккаунт WhiteRussianHair, с отсылкой к известному коктейлю. Я написал, что продаю великолепные русские светлые волосы, взял картинки из интернета и в итоге оформил свою страницу не хуже, чем остальные продавцы на сайте. Тогда я еще ничего не знал о париках и прядях для наращивания. Я понятия не имел, в чем разница между «русскими», «индийскими» и «китайскими» волосами, о которых писали на других сайтах. Мне это казалось не столь важным.

Меньше чем через неделю со мной связались представители престижного салона из Мельбурна. Владелец сказал, что его уже обманывали недобросовестные продавцы.  Он ищет того, кому можно доверять. Его очень удивило то, что я американец, но живу в Украине, и он согласился перевести $15 000 за первый заказ.

Давно я не видел таких больших денег! Как-то раз водка Absolut заплатила столько же за рекламу на задней обложке журнала, в котором я работал, только его еще нужно было напечатать и распространять по всей Европе. В сравнении эта сделка с волосами казалась выигрышем в лотерею!

Оставалось только достать эти волосы.

Я прошелся по салонам красоты в Киеве, спрашивая, есть ли у них «девственные русские волосы». Но в ответ я получал лишь недоуменные взгляды. Местные понятия не имели, что такое «девственные волосы», да и я тоже. Но во многих салонах продавались очень светлые волосы, они красовались в стеклянных витринах, словно мясо в гастрономе. В конце концов я купил блестящие светлые волосы у одной пожилой парикмахерши с начесом. Она предложила мне бесплатную стрижку. Такая сделка показалась мне выгодной, и я купил у нее пять килограммов волос и решил отправить их в Австралию через FedEx.

Однако, когда я пришел в отделение, мне сказали, что нельзя отправлять волосы без документа о том, что на них нет вшей. Мне пришлось искать эпидемиологический институт в Киеве, чтобы отдать волосы на экспертизу. Милые старушки в белых лабораторных халатах, которые, вероятно, работали там с советских времен, тщательно проверили каждую прядку и только после этого выдали мне сертификат о том, что волосы можно перевозить.

Этот заказ принес мне почти $5 000, которых вполне хватало на то, чтобы несколько месяцев жить в Восточной Европе на широкую ногу. Меня воодушевил размер суммы и то, с какой легкостью она мне досталась. За несколько недель до этого я думал устроиться редактором в Kyiv Post (украинская еженедельная англоязычная газета, издаваемая в Киеве — прим. Newoчём) на небольшой оклад. Но за один день на волосах мне удалось заработать столько, сколько я получил бы в редакции за несколько месяцев.

Австралиец, однако, был разочарован. Ему нужны были «девственные русские волосы», а не те, что я ему отправил. К «русским волосам», как они их называют, относятся волосы из России и близлежащих славянских стран, включая Украину. В индустрии наращивания волос они считаются самыми лучшими. По мнению одного эксперта, такие волосы являются лучшими благодаря генетике, образу жизни и питанию. Это «золотой стандарт» в мире волос. И слово «девственные» в данном случае означает «прямо с головы, неокрашенные и неосветленные». В мире, где белокурые локоны долгое время считались показателем статуса, «девственные русские волосы» отлично продаются по высокой цене.

Волосы, которые я отправил австралийцу, не были ни русскими, ни девственными. Это были «китайские волосы». И они были хорошенько осветлены: внешний слой кутикулы удалили, а затем покрасили в блонд. Они были настолько повреждены, что уже через несколько месяцев спутались бы и стали похожи на щетину. Это совсем не то, чего так хотели элитные салоны и их богатые клиенты.

Но вместо того, чтобы потребовать возврат, австралиец перевел мне еще больше денег и попросил еще пять килограммов. Это было ужасно странно. Я проработал писателем и журналистом почти 20 лет, докопаться до правды всегда было моей миссией. Но теперь я понял, что есть кое-что поважнее — доверие. Правда — это нечто абстрактное, а доверие — сознательное решение. Австралийский бизнесмен решил довериться мне, что само по себе было чудом. Он поставил собственные деньги на это решение. Его доверие было ценнее любой правды, которую я мог бы рассказать ему о себе.

Я чувствовал, что просто не могу разочаровать его во второй раз. Я подошел к вопросу как профессиональный журналист-расследователь — нашел в украиноязычном интернете всё, что мог, о «русских волосах», просмотрел все сайты салонов, предлагавших «девственные волосы», а затем посетил их, чтобы проверить качество товара. Большинство салонов за баснословные деньги продавали такие же крашеные азиатские хвосты, которые я купил в первый раз.

В конце концов я наткнулся на двух торговцев волосами. Эти мужчины в спортивных костюмах легко могли уболтать на что угодно. Худощавый и напряженный Вячеслав и пузатый и веселый Владимир. (Все имена, упомянутые в статье, выдуманы.) У них было огромное количество бочек с великолепными чистыми натуральными русскими волосами, ожидающими своего часа в подвале в бедной части города на левом берегу Днепра, вдали от золотых куполов церквей в центре Киева.

В помещении пахло осветлителем и дешевым шампунем, а сами торговцы выглядели так, как будто постоянно ошиваются у «Макдональдса» на вокзале. Но внешний вид обманчив. Продавая волосы, эти парни деньги гребли лопатой, у каждого был свой Porsche Cayenne. И хотя профессионалами они не были, их « бiзнес» процветал, ведь этот товар хотели заполучить все.

Эти белокурые пряди густых натуральных волос были настолько гладкими и шелковистыми, что многие мужчины, с которыми мне довелось посотрудничать, проводя по ним руками, испытывали поистине сексуальное наслаждение. Я сам слышал, как взрослые мужики тихо вздыхали и даже хихикали, словно озабоченные подростки. Если честно, когда я впервые потрогал эти великолепные волосы, то сделал то же самое. Я просто водил по ним рукой, с блаженной улыбкой глядя на Славу.

«В Москве самые лучшие цены на такие волосы, там их можно продать даже выгоднее, чем в Америке, — похвастался Вячеслав. — Мы туда постоянно на выставки ездим».

«Люблю Москву, — ответил я. — Работал там когда-то журналистом».

Вячеслав подмигнул и подошел ко мне поближе, несмотря на то, что подвальная студия и так была очень тесная.

«Тогда ты наверняка знаешь, что в российской столице лучшие проситутки в мире».

Волосы на продажу шли не из самой Москвы, а из небольших городов на границе между Россией и Украиной. Бедные женщины продавали свои «девственные» белокурые пряди, чтобы их перепродали в большом городе.

Несмотря на то, что тогда я всё еще очень мало знал о волосах, я понял, что локоны в том сыром подвале — это то, что я искал. Они были очень красивые и очень редкие. Их, подобно черной икре и белым трюфелям, нельзя просто сделать где-то фабрике. Белые женщины должны их вырастить — на своих головах. 

Иронично, что белые (по крайней мере, бедные славяне) в этот раз были не эксплуататорами, а наоборот. Человеку вроде меня, выросшему в колонизированной и разграбленной европейцами Индии, этот факт в некотором смысле придавал сил. Конечно, всё это казалось неправильным и даже кощунственным, но мой внутренний писатель был увлечен и, несмотря на голос совести, получал удовольствие, продавая светлые волосы.

Теперь, когда у меня были самые лучшие волосы в мире, я создал сайт whiterussianhair.com. Удивительно, но покупатели нашлись довольно быстро. Мне, как бывшему журналисту и американцу (я родился и вырос в Индии, но моя мать родилась в Пенсильвании), было довольно легко очаровать потенциальных клиентов из Австралии, Америки и Европы. Я свободно говорил на английском, и этого было достаточно, чтобы выделяться среди конкурентов.

Вскоре я связался с несколькими клиентами из Нью-Йорка, однако они опасались мошенничества и не хотели заказывать через интернет. Поэтому я решил передать товар лично и отправился в Нью-Йорк, спрятав несколько килограммов волос среди джинсов и свитеров в чемодане.

В первый раз я даже не задекларировал волосы в аэропорту. Мне повезло, что багажом не заинтересовалась таможенная служба. Я чувствовал себя наркокурьером, который успешно провез товар. Впрочем, это было недалеко от правды. В ту первую поездку некоторые клиенты оказались такими же хитрыми, как наркоторговцы в фильмах. Один из них ворвался в мою арендованную квартиру и с жутким видом долго нюхал и трогал волосы, а потом предложил совершенно смешную цену. Услышав отказ, он также стремительно выбежал.

«Ты пожалеешь об этом, — угрожал он, сплюнув на лестнице. — Я знаю нужных людей».

Еще был производитель париков из Израиля с козлиной бородкой. Он ходил босиком по своей огромной квартире в Мидтауне и был очень похож на Зохана. Когда я дал понять, что предложенная цена меня совершенно не устраивает, он спокойным голосом заявил, что волосы «слишком дорогие».

К счастью, в Нью-Йорке все-таки были истинные ценители натуральных волос. Одним из моих первых клиентов стал известный производитель париков итало-американского происхождения. У него был свой салон в Верхнем Ист-Сайде. Он сразу же взял меня под крыло и, даже не торгуясь, купил бо́льшую часть той партии.

«Товар у тебя что надо! — сказал он. — Не тот отстой, который остальные пытаются впарить, выдавая за русские волосы».

Тони был настоящей звездой в мире париков. Его признание многое значило для начинающего торговца волосами. О Тони писали в The New York Times, он обслуживал представителей высшего класса Нью-Йорка, состоятельных людей, которые лишились волос из-за химиотерапии, и тех, кто просто хотел шикарно выглядеть на свадьбе или другом важном мероприятии. Цены за великолепные парики ручной работы, которые он продавал, начинались от $5 000 за штуку.

Возможно, его стоило бояться, но серая щетина, мятая черная футболка и бруклинский акцент придавали Тони обезоруживающее обаяние. Он походил на тех бандитов старой закалки из фильма «Славные парни». Я упомянул это сходство.

«”Славные парни“, говоришь? Знал я таких парней из Куинса. Эти придурки могут прострелить тебе ногу просто так!»

Позже мы перекусили дешевыми сэндвичами с пастрами в греческой закусочной. Тони рассказывал истории, которые происходили с ним за годы в индустрии «русских волос».

«Я знал одного русского парня, у которого гараж в Бруклине был полностью забит волосами, — сказал он с восторгом. — Когда я пришел туда, я увидел несколько сотен коробок из-под обуви, доверху набитых самыми длинными и шелковистыми волосами, которые только можно себе представить. Думаю, он был из КГБ или что-то в этом роде».

Тони громко хмыкнул и постучал пальцами по столу.

«И они были невероятно дешевыми! За килограмм всего пара сотен долларов! Надо было просто купить всё, что у него есть, потому что потом он сбежал в Бразилию или куда-то еще в Южную Америку».

В конце встречи Тони предложил мне продавать волосы через его бутик. Это была огромная честь для меня, я ответил, что подумаю и свяжусь с ним.

Мы попрощались. Это был солнечный осенний день в Нью-Йорке, я радостно шел по Второй авеню. Недавно я начал встречаться с Еленой, прекрасной тихой и скромной украинкой. Взволнованный после встречи с Тони, я позвонил ей в Киев, чтобы рассказать о нем.

Я обналичил чек от Тони и поехал на метро в Сохо, чтобы потратить деньги в бутиках в центре города. Когда я допил свое победное пиво в одном из баров на Спринг-Стрит, мне позвонил еще один изготовитель париков и потребовал встретиться прямо сейчас.

«Тони ужасно нахваливал твои русские волосы, — выпалил он, едва переведя дух. — У тебя остались еще?»

Я покраснел. Ощущать себя нужным в Нью-Йорке было чем-то новеньким для меня. Все мои предыдущие воспоминания о городе были пропитаны бедностью и безденежьем. Старенькие квартиры, которые я снимал с кем-то где-то в Бруклине, да редакторы, вечно страдающие от сокращений бюджета.

Зарабатывать писательством было мечтой всей моей жизни, но теперь работа в журнале казалась мне старомодным и безумно скучным занятием. Разве писатели не должны были быть провокаторами и бороться с предрассудками? И почему тогда этот сомнительный бизнес был больше пропитан духом протеста?

Тем вечером я встретился со старым другом, писателем Питером Люгером. Я поделился с ним своими мыслями за стейком и несколькими бутылками итальянского красного в портхаусе. Питер согласился со мной. 

«Ты настоящий гений! Продаешь русские волосы за большие деньги, пока мы пишем статейки по ставке доллар за слово!» — воскликнул он.

И он был прав: большие деньги сейчас крутятся в IT, а не в культуре, поэтому большинству писателей приходится хорошенько подсуетиться, чтобы что-то заработать. И речь не только о писателях. На одну зарплату в США не проживешь. У меня был один некогда знаменитый друг, он работал военным фотографом, снимал в Чечне, Афганистане, Боснии, Ираке и Сирии. Сейчас он выращивает помидоры на своей ферме в Теннесси, чтобы хоть как-то увеличить свой заработок. Один профессор кинематографии продавал редкие книги и фильмы на eBay, чтобы оплатить обучение своего сына. Некоторые встали на темную дорожку государственной пропаганды и гострайтинга, чтобы поддерживать привычный образ жизни в дорожающем Нью-Йорке. Подработка особенно популярна среди миллениалов. Кто-то танцует стриптиз по выходным, другие толкают марихуану после рабочего дня. Иметь дополнительный заработок стало почетно, это своего рода протест против системы, которая благоволила богатым и эксплуатировала всех остальных.

Теперь и у меня был дополнительный доход. Я успешно торговал волосами. Мой бизнес процветал благодаря тщеславию меньшинства, готового платить огромные деньги за шелковистые парики и наращивание волос. На меня смотрели с завистью и осуждением. Один друг совмещал карьеру музыканта, о которой он всегда мечтал, с бесперспективной работой корпоративного пиар-менеджера. Он сказал, что тоже хотел бы продавать волосы, чтобы больше времени уделять музыке. Никогда бы не подумал, что торговца частями человеческих тел будут встречать с распростертыми объятиями в барах Нью-Йорка. Дух времени начала 2010-х, охвативший Америку, был действительно странным.

Моим последним клиентом в ту первую поездку была известная хасидская изготовительница париков из Уильямсбурга, района в Бруклине. Раввины как раз запретили использовать парики из индийских волос, которые часто носили ортодоксальные еврейские женщины. Волосы брали из индуистских храмов. Индусы бреют головы, чтобы получить божье благословение, а храмы затем продают эти волосы компаниям. Раввины посчитали это кощунством. И спрос на более дорогие парики из славянских волос значительно возрос.

Эстер работала в скромном жилом доме с облицовкой из коричневого песчаника на юге Уильямсбурга. Она поприветствовала меня в своей гостиной, окно которой выходило на улицу, но весь вид загораживала огромная, больше телевизора, золотая менора (золотой подсвечник на семь свечей, древнейший символ иудаизма — прим. Newoчём). Эстер было за 90, она больше походила на манекен, чем на живого человека, и почти не шевелилась, пока вокруг нее суетились мужчины с пейсами в черных костюмах. Ее кожа была мертвенно белой и морщинистой, а большая голова с идеально уложенным черным париком казалась слишком большой для ее маленького тела. Она сразу же начала рассказывать историю: в юности ее освободили из Освенцима, потом она бежала в Будапешт, где и научилась делать парики, чтобы хоть как-то заработать. В шестидесятых Эстер переехала в Америку и открыла собственный бизнес.

«Я как-то приезжала в Россию, в девяностых. Искала во-о-олосы, — сказала она скрипучим голосом с типичным восточноевропейским акцентом и свойственными ему слишком твердыми согласными и раскатистым «р». — Суровые были времена, повсюду была мафия, нам повезло вернуться живыми».

«Где о-они?» — вдруг спросила она, прервав свой монолог.

Я понял, о чем она, и разложил волнистые хвосты на большом черном обеденном столе. Все столпились вокруг и возбужденно говорили на идише. Волосы завораживали — впрочем, как и всегда.

«Прелестно», — пробормотала Эстер, проводя старыми руками по нежным волосам. Она поднесла локоны к лицу и глубоко вдохнула их запах.

«Настоя-я-ящие, — наконец сказала она. — Сколько их у вас, молодой человек? Я куплю все».

Она указала на невысокого полноватого мужчину с седой бородой.

«Обсудите детали с Леоном», — сказала она и медленно вышла из комнаты.

Когда мы спустились вниз, где уставшие сотрудники сосредоточенно делали парики, пришивая волосок к волоску, Леон начал внимательно проверять волосы.

«Эти волосы слишком тонкие», — сказал он, с недовольным видом отбрасывая хвост в сторону. Постепенно осталось меньше килограмма волос, да к тому же ему хватило наглости потребовать снизить цену.

«А как же Эстер? — удивленно спросил я. — Ей понравились волосы, она хотела купить все».

Он громко фыркнул и перемешал бумаги на столе.

«Эстер — старая женщина, потерявшая связь с реальностью. Она не имеет ни малейшего понятия, как вести дела, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали все, кто находился в комнате. — Я купил контрольный пакет в ее компании, и только благодаря мне она еще не развалилась».

И только когда снова появилась Эстер и начала его уговаривать, он неохотно достал чековую книжку.

С чувством облегчения я покинул их и сел на поезд до Манхэттена, где я мог потратить золотишко, вырученное за локоны златовласок.

После удачной первой поездки я стал летать в Нью-Йорк несколько раз в год, чтобы снабжать ненасытных клиентов русскими локонами, которые покупал в основном у Владимира и Вячеслава. В мире русских волос было много денег и много покупателей из разных стран. Богатые и серьезные, они, словно члены тайного общества, не собирались пускать в свой бизнес кого попало. Но мой подвешенный язык всегда помогал мне найти одного-двух новых покупателей почти при каждом визите. Вскоре у меня появилось много постоянных клиентов, каждый из которых жаждал быть первым, кому я продам свежую партию. 

Первым делом я всегда продавал волосы италоамериканке Леоноре, владелице элитного салона по наращиванию волос на Манхэттене. Мы познакомились через общих друзей, и она стала одним из моих самых надежных и прибыльных клиентов. Леонора работала с голливудскими звездами и была готова платить большие деньги за лучшие из лучших «русских волос». Она с готовностью отдавала более $5200 за килограмм, что делало их дороже икры в ресторанах Нью-Йорка. Она всегда расплачивалась новенькими хрустящими стодолларовыми купюрами, которые после долгих полетов Международными авиалиниями Украины буквально пахли Америкой.

Леонора выглядела бесподобно. Ее длинные темные локоны были просто безупречны, иногда она делала наращивание из купленных у меня волос. Красота Леоноры поддерживала иллюзию о том, что парикмахеры служат высшей цели и воплощают в жизнь роскошные американские мечты, которые вдохновляли мир.

Но наши встречи были не такими роскошными. Я садился в ее черный Range Rover, тайно припаркованный под переходом недалеко от Вест-Сайд-Хайвей. Как и все остальные, кто покупал русские волосы, она не хотела, чтобы кто-то знал, у кого она их берет. Поэтому мы всегда встречались тайком, словно женатые любовники. Иногда Леонора приводила своего кузена Карло, из-за чего наши встречи напоминали сцены из фильмов про гангстеров.

На ее деньги я мог позволить себе нормально жить в Нью-Йорке. Она обычно покупала волосы не менее чем на $10 000, что с лихвой покрывало все мои расходы на перелеты, дорогие обеды со старыми друзьями и походы по магазинам. Затем я встречался с Тони, он всегда покупал несколько килограммов. И только потом я продавал волосы остальным по списку.

Волосы стали пропуском в прежде закрытый для меня мир. До того как я начал этим заниматься, я не был в Нью-Йорке больше 10 лет. Этот город был слишком дорогим для издателя журнала, который едва сводил концы с концами. Я потерял веру в то, что смогу найти здесь свое место. Я помню только бесконечные трудности. Но теперь мои старые друзья и знакомые журналисты снова вспомнили про меня, и в Нью-Йорке я чувствовал себя как дома больше, чем в провинциальной Украине.

Я наслаждался Нью-Йорком и каждый раз с нетерпением ждал очередной поездки. Мы недавно обручились с Еленой. Она мечтала жить за городом, в доме, окруженным лесом и белыми березками. Она очень устала от шума и грязи большого города. Но мне нравилась та свобода, которую я обрел благодаря своему делу. Я возвращался в Украину и писал статьи, играл в покер в прокуренных подпольных клубах, путешествовал по Европе вместе с Еленой и забывал о волосах до тех пор, пока не приходило время снова ехать на Манхэттен, чтобы заработать.

Но жизнь не стоит на месте. У Тони был сын Марк, который предпочел «скучному» бизнесу отца плохо оплачиваемую карьеру журналиста. Старик познакомил нас, надеясь, что я смогу вразумить его сына-идеалиста. И мы, как коллеги-писатели, которые оба любили выпить, быстро подружились (благо, в барах Вест-Виллиджа нашлось достаточно виски). Марку особенно понравился мой подход к продаже «уродских» париков как к дополнительному доходу. И это заставило его изменить свое отношение к бизнесу. Как и я в свое время, он быстро столкнулся с финансовыми трудностями журналиста. Он загорелся идеей открыть в Нью-Йорке салон, в котором будут продаваться эксклюзивные волосы из России и других стран. Тони быстро согласился стать младшим партнером и предоставить начальный капитал. 

«Я просто хочу, чтобы мой сын был успешным и смог когда-нибудь заработать на собственное жилье, — сказал он. — Надеюсь, дело моей жизни не умрет одновременно со мной».

Мы составили контракт и открыли компанию, в которой мы с Марком были равноправными партнерами. Я всё еще скептически относился к тому, чтобы полностью посвятить себя этому бизнесу, но Марк тоже был писателем, и мы пообещали друг другу, что журналистика и творчество всегда будут для нас на первом месте.

Я прилетел обратно в Украину в предвкушении Дня благодарения, на котором за праздничным ужином я надеялся убедить Елену переехать в Нью-Йорк. Но совершенно внезапно произошло нечто немыслимое, и всё изменилось.

В многострадальной Украине случилась кровавая революция.

Всё началось, когда студенты прошли маршем на площади Независимости в Киеве в знак протеста против решения Виктора Януковича отказаться от курса сближения с Европой и начать развивать более теплые отношения с Россией. В последующие дни ОМОН избивал протестующих, многие были госпитализированы. Именно это бездушие и высокомерие власти и взбесило украинцев. В следующие выходные сотни тысяч человек вышли на улицы, выступая за евроинтеграцию. Они разбили лагерь в центре города, требуя от властей заключить новое соглашение с Европой и снять с поста пророссийского президента.

Это были неспокойные времена. Мои друзья-журналисты из Москвы и других мест, с которыми мы последний раз виделись в девяностых, начали приезжать в украинскую столицу. Я освещал революцию для нью-йоркского портала Daily Beast. Мне нравилось снова быть в роли иностранного корреспондента. Днем я находился в гуще событий среди оппозиционных граждан на Майдане, а вечером пил в барах со старыми друзьями беззаботной юности.

Во время идеалистической революции мой бизнес показался мне еще более негуманным и нечестным.

На тот момент я прожил в Украине уже более пяти лет и поэтому понимал главную причину революции — люди устали постоянно быть в поиске работы, устали искать способы выкрутиться, устали от унижений, которые непременно сопровождают жизнь в бедной постсоветской стране, всё еще находившейся под контролем «циничного русского медведя». Украинцы больше не хотели давать взятки и мириться с коррумпированной системой. Они просто хотели работу с приличной зарплатой и жить так же свободно, как их соседи в Восточной Европе. Меня заразила их преданность идеалам, и я решил, что тоже хочу нормальной и более осмысленной жизни.

Внезапно продавать волосы стало невозможно. После революции и кровопролитной войны с русскими сепаратистами на востоке страны новые волосы перестали привозить. Большая часть волос, которые я покупал у Вячеслава и Владимира, были из степей на границе с Россией. Там когда-то давно жили казаки и защищали южные границы от турок и кавказских разбойников. Теперь же там стояли русские танки, а те, кто раньше собирал волосы, вместо ножниц взяли в руки автоматы Калашникова.

«Теперь наш бизнес под контролем сепаратистов, — грустно сказал Слава. — И мы продаем китайские волосы».

Оставшись без волос, я лишился своей силы, словно Самсон. Возвращаться в Нью-Йорк без них не было смысла, поэтому я с головой ушел в написание статей и даже начал работу над книгой об Украине. Я снова сосредоточился на журналистике и в итоге стал украинским корреспондентом в Politico. Я позвонил Марку и сообщил, что с салоном ничего не выйдет.

Через несколько лет я все же попробовал снова продавать волосы. В окрестностях Киева появились неплохие волосы, и я полетел в Нью-Йорк в надежде снова сорвать куш. Но я был слишком наивен, думая, что никто не займет мое место. Украина стала союзником Америки, поэтому получить визу теперь было гораздо легче, и рынок заполонили более голодные конкуренты. Ходили слухи, что продавать волосы стали даже украинские генералы со связями. Когда я встретился с Тони, он лишь покачал головой и сказал, что в последнее время его буквально завалили волосами.

«Теперь минимум раз в неделю какой-нибудь паренек в кожаной куртке из Одессы или Киева приходит с мешком хороших волос. Всё не так, как раньше, теперь их слишком много», — сочувственно сказал он.

Леонора любезно согласилась купить несколько хвостов, но даже она в этот раз потребовала скидку. Остальные волосы я продал бруклинским изготовителям париков по цене, ниже закупочной.

Меня должно было настигнуть моральное опустошение, но вместо этого я испытал облегчение. Мой дополнительный заработок стал мейнстримом и больше не привлекал меня. Меня вдохновили жители Украины, которые вступили в войну ради мечты о достойной жизни. И я захотел дать отпор бесконечному количеству продавцов чего угодно, что уже стало символом трамповской Америки. Я решил вернуться к тому, с чего начинал — я снова стал писателем, который горит своей идеей и всё еще верит в силу слова.

У меня уже были заготовлены отдельные пряди хорошей истории, осталось только заплести их в красивую косу. Избавиться от клише, замаскировать парочку неудобных деталей, добавить бликов в виде инсайтов, отрезать лишние куски, оттенить всё цветом и подкорректировать огрехи. А затем продать ее тому, кто предложит самую высокую цену, в надежде, что моя история будет гораздо более впечатляющей, чем самый великолепный парик из лучших русских волос.

По материалам Narratively
Автор: Виджай Махешвари — журналист и писатель. Вырос в Индии, окончил Колумбийский университет в Нью-Йорке и даже некоторое время поработал на Уолл-стрит. Затем он переехал в Восточную Европу. Несколько лет работал журналистом и редактором в известных изданиях, написал книгу. 

Переводила Юлия Самойлова
Редактировали: Александра Листьева, Анастасия Железнякова

«Я поняла: нужно бежать, пока экстремизм меня не разрушил».

Мне было 14, когда мне впервые разрешили посмотреть телевизор. На экране разлетались стекла, корежило металл, в небо поднимались языки пламени. Самолет сбил башню в Нью-Йорке. Вся страна застыла, в ужасе наблюдая, как люди выпрыгивали из окон на встречу верной смерти, пока рушились знаковые сооружения. Террор окутал нацию. 

Начинался Апокалипсис?

Теракты 11 сентября шокировали всех, но для меня более шокирующим было то, что в нашем доме включили телевизор, и изображение из внешнего мира просочилось в наше закрытое общество. Наш Пророк всегда предсказывал, что Америка, Вавилонская Блудница, ощутит гнев Божий, и нашел в падении башен тому подтверждение. Но даже ради этого включать телевизор было неслыханно. 

Я родилась и выросла в стенах коммуны религиозного движения «Дети бога». Моя мама, тоже выросшая в этой секте, родила меня в 15 лет на Филиппинах, где жила вдали от своих родителей и моего отца, но всегда окруженная кем-то из культа. Отец состоял в другой коммуне, в другой стране, был женат на другой женщине. 

К 14 годам я ни разу не была в школе, мне не позволялось читать ничего, кроме Библии Короля Якова (перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году — прим. Newочём) и религиозных текстов нашей секты. Я никогда играла в спортивные игры и даже не могла похвастаться регулярными прогулками в одиночестве. 

Члены секты верили в Иисуса, любовь, братство и в надвигающийся Апокалипсис, в котором мир погибнет от пожара и обратится в пепел. «Дети бога» были частью «Движения Иисуса» конца 1960-х годов, и большинство её первых членов пришли из хиппи. За 40 лет существования ее лидер провел своих беспрекословных последователей через тернии религиозной проституции, физического и сексуального насилия над детьми и разных форм религиозной изоляции и экстремизма, заверяя их, что они являлись «истинными» посланниками бога. 

Четыре поколения женщин в моей семье были завербованы Дэвидом Бергом, называвшим себя «Пророком последних дней». Моя прабабушка пожертвовала этому «новому религиозному движению» деньги и землю. Ее дочь пошла ва-банк, пожертвовав своей свободой и свободой своих дочерей и впоследствии внучек, чтобы построить «Истинную божью армию конца света». 

11 сентября мы остановились в Сан-Диего на пути между Мексикой и Бразилией. Помню, как застыла на месте, увидев по телевизору хаос, разруху и смерть. Хотя у всех нас было американское гражданство, мы всегда считали США страной, слишком порочной для жизни. Последующие несколько недель наши лидеры твердили, что 11 сентября стало ниспосланной на Штаты божьей карой за все ее ошибки и — самое главное — за отрицание Пророка последних дней. Я не была в этом уверена. 

Люди называли «Детей бога» культом, но мы не принимали такого титула. Считалось, что нам промыли мозги, но в это я никогда не верила. Члены секты второго и третьего поколения, как я, например, были интеллигентными, веселыми, оживленными подростками, которым нравилось петь, танцевать и возносить господа. Мы могли убедить любого в истинности Библии — нам часто приходилось делать это на улицах, когда мы просили милостыню и вербовали прохожих. Поговаривали, что мы подвергались насилию. Да, это так, но с самого детства нас учили, что избиения — это проявление божьей любви, как и периоды принудительной изоляции, которые были призваны приблизить нас к Иисусу. Сомневаться в словах Пророка было не принято. Он учил нас, что секс — это не грязно, будь он в браке, вне брака и даже с детьми, а мы внимали и верили. Осознавая, что мир может не понять наших верований, мы целенаправленно изолировали себя от общества. 

После терактов 11 сентября в новостях то и дело мелькали сообщения о предполагаемом психическом состоянии террористов — радикальных приверженцев религии. Слушая это, я стала понимать то, что не могла понять за годы тотальной изоляции: мы ничем не отличались от террористов, просто они были адептами другой разновидности религиозного экстремизма на международной арене. Я прекрасно могла понять этих людей, их полную приверженность идее, отстраненность и стремление окружить себя единомышленниками. Я даже могла понять их готовность пожертвовать своей жизнью. 

Когда я услышала, как «христиане» вокруг меня молятся, благодаря бога за его праведный гнев и наказание нечестивых, я поняла, что нужно выбираться из секты, пока экстремизм не разрушил меня изнутри. Я пообещала себе, что к 15 годам я сбегу. Я знала, это будет непросто. Я была сектанткой уже в третьем поколении: мои родители, бабушки и дедушки, тети и дяди — все были последователями этого культа. Но было несколько родственников, которые не состояли в «семье». Всю жизнь меня учили, что полицейские — наши враги, что школа учит неправде, что все американцы порочны. Никто из моих знакомых никогда не работал на нормальной работе, не жил один, не ходил в школу. Как я могла в одиночку начать обычную жизнь в 15 лет?

Мне нужно было залечь на дно, дождаться подходящего момента, продумать план. Поэтому я продолжала молиться и улыбаться. Я верила, что смогу выжить за стенами секты. Мне просто нужно было найти выход, и в конце концов мне в этом помог экстремизм. В автократии, где нет места разногласиям, где нельзя ставить под сомнение авторитет лидера, где за любое отклонение от правил грозит отлучение от церкви, мой путь побега вскоре стал ясен: мне не нужно будет сбегать, если я заставлю их исключить меня. Мне только нужно было приготовиться оставить всё и всех, кого я знала. 

* * *

Сердце выскакивало из груди, мысли путались, когда я планировала свой первый акт неповиновения — тайком выкурить сигарету. Мне нужно было сделать что-то, что докажет мою независимость, мою способность самой принимать решения. Так как бог не наказал меня сразу, я осмелела. Во время вербовки в Мексике я уверяла всех, что не говорю по-испански (конечно, это была очевидная ложь). Когда меня оставляли присматривать за младшими, я сбегала на свидания с местными мальчишками среди ночи. Таким образом я быстро заработала репутацию проблемного подростка. Но самым крупным моим проступком стало желание учиться в школе. 

Я знала, что лидеры обсуждали, что со мной делать. Я поняла это, когда ко мне стали подсылать «крутых» 20-летних служителей культа, чтобы те наставили меня на путь истинный. Обычно «проблемных подростков» быстро отлучали, это было обычным делом, но мои родители были известными последователями, а я оставалась самой старшей участницей секты третьего поколения. Они боялись, если станет известно о моем уходе из «семьи», сработает эффект домино.

Я никогда не была близка с матерью, хотя технически прожила всю жизнь рядом с ней. Пока она работала и ухаживала за детьми, я жила в общежитиях с детьми моего возраста. Оставаясь наедине, мы обсуждали только темы, разрешенные в секте. Но время от времени она меня удивляла и учила думать по-другому. Когда мне было 3, я сидела за букварем, а она говорила мне: «Всё, что нужно тебе в жизни — чтобы кто-то научил тебя читать. Остальному ты сможешь научиться сама». Это оказалось прекрасным советом, так как, по сути, только чтению меня и научили. 

После того, как я произвела фурор, сбежав из коммуны, чтобы увидеться с обычными детьми, мама снова удивила меня. Мы с ней отправились на прогулку туда, где нас никто не услышит. Глядя сверху вниз на свои потертые кожаные сабо и одежду не по размеру, я призналась, что хотела сбежать, но испугалась неизвестности. Должна ли я остаться в Мексике, чтобы дальше служить культу? Это по крайней мере не так страшно, как США, средняя школа и самостоятельная жизнь. Она молча выслушала меня, затем крепко обняла, ее длинные русые волосы щекотали мою щеку. Она сказала: «Я уже обо всём позаботилась. Мне разрешили увезти тебя в Техас. Будет непросто, но ты умница, ты со всем справишься». В свои 30 лет с 7 детьми и 7 внуками, без образования и поддержки, без понимания самой себя, она хотела для меня другой жизни. Мне лишь оставалось решить, какой. 

Когда я ушла, ворота коммуны захлопнулись для меня навсегда. Я оставила позади всё, что знала о жизни. Мои мать и отчим, за которого она вышла замуж, когда я еще была маленькой, благодаря своему высокому положению в культе выбили мне на путешествие немного денег. Родителям позволили вывезти меня во внешний мир и даже помочь мне обустроиться, но мы все знали, что я никогда не смогу вернуться в коммуну, даже просто заехать в гости. Я потеряю семью, я буду отступницей. Когда мы уезжали, я оглянулась и посмотрела на бетонные стены, окружавшие большой дом на улице Дель Греко в Гвадалахаре, Мексика. Я знала, что больше не увижу этот дом. Снаружи он выглядел вполне обычно, красивые цветы бугенвиллеи скрывали правду, скрывающуюся за ними. Они назвали это отлучением, я — свободой. 

Родители увезли меня в Техас, к одной из старших дочерей отчима, которая ушла из культа несколькими годами ранее. Сама находясь не в лучшем состоянии, она была совершенно не обязана мне помогать, хотя мы и были связаны семейными узами. Она согласилась приютить меня. Перед отъездом родителей я попросила у мамы $20, но у нее самой не было ни копейки. Они уехали, а я долго смотрела им вслед без гроша в кармане. Я чувствовала себя свободной, мир казался полным возможностей, но в то же время я ощущала одиночество, страх и злость на то, что никто никогда не учил меня, как устроен реальный мир. 

Когда я пришла в местную среднюю школу, ее сотрудники не знали, что со мной делать. По их словам, меня не существовало. Я стояла прямо перед ними, но у меня не было ни единого документа, чтобы удостоверить личность. Потребовались недели посещений окружной школы, руководство которой не могло представить себе 15-летнего подростка без каких-либо документов. Наконец они нашли для меня место и зачислили в класс изучения английского как второго языка. Меня, маленькую белую блондинку Даниэллу «из Мексики» без родителей. В первый же день, стоя в переполненном школьном коридоре, наблюдая, как 4000 школьников снуют туда-сюда, я осознала: я не из другой страны, я из другого мира. 

* * *

В средней школе мне было непросто, как и всем обычным подросткам. Затем я поступила в колледж и стала приходить к себе настоящей. Впервые я оказалась в среде, которая побуждала к поискам ответов на вопросы, к обсуждениям. Я изучала литературу, логику и историю. Меня восхищал мир, о котором раньше я ничего не знала. Всё это время я чувствовала себя самозванкой, которая незаконно проникла в эту страну. Выступая с прощальной речью на выпускном, я призвала своих однокурсников принять их будущее, хотя сама до сих пор не могла говорить о своем прошлом. 

Сбежав из секты и придумав себе новую личность для школы и колледжа, я была благодарна США. Полученное образование дало мне ощущение твердой земли под ногами, которую никто не может отнять. За шесть лет я превратилась из растерянного нищего подростка в человека, у которого есть выбор. Мое представление об Америке сменилось с «Вавилонской блудницы» на «страну возможностей». За это я хотела ее отблагодарить. Картины 11 сентября навсегда засели в моей памяти как день, когда я стала американкой. Потому я вступила в армию США, расценив 3-летнюю службу как лишь малую часть того, что я могу отдать взамен полученных образования и свободы. 

Нельзя подготовиться к тому, что будет на курсе молодого бойца. Сначала 72-часовая дорога без сна, наполненная бесконечным ожиданием в аэропортах и на станциях, километрами в автобусах с такими же ничего не понимающими новобранцами. На базу мы приехали посреди ночи, где нас встретили крики сержантов в коричневых широкополых шляпах. Весь курс состоит из построений, отжиманий и криков. Жесткая система и тотальный контроль были слишком хорошо мне знакомы. Я невольно задалась вопросом: «Неужели я снова в секте?»

Когда первый шок прошел, я легко подстроилась под новую жизнь. Строгость и структура армии вскоре стали вполне удобными — еще одна организация диктовала мне, что и когда делать и как себя чувствовать. Командная структура казалась привычной. Предельная сосредоточенность на идеях и действиях — в порядке вещей. Между людьми была любовь и некая связь. У нас были общие ценности и устремления. Мы собирались вместе, мы пели, мы маршировали. Мы звали друг друга братьями и сестрами. 

Школа офицерского состава была примерно такой же. Цель была проста — пройти через 12 недель лишений и дедовщины, чтобы получить звание. Попутно мы изучали психологию людей: нас учили, как мотивировать, управлять, контролировать. Вскоре меня заслали в Афганистан в качестве лейтенанта американской армии. Никто не знал моей истории, я прошла подготовку в качестве офицера военной разведки — эксперта в изучении групп, сообществ и культур, который, меняя точки зрения, способен вычислять планы противников. 

* * *

Я была одной из дюжины солдат, столпившихся вокруг рации в Кандагаре. Каждая наша частичка наполнялась страхом и ужасом, пока мы слушали, как погибают наши сослуживцы. Радиоволны передавали неистовые крики и чудовищные взрывы. 

Официально я должна была работать в штабе, занимаясь разведывательными операциями, — собирать важную информацию и передавать ее нужным людям. Меня также готовили к боевым действиям в рамках особой программы, в которой женщин объединяли в специальные группы для прицельных наземных боевых действий. Слушая рацию, я представляла, как мои друзья погибают в этих горячих песках, напуганные и загнанные. Это моя патрульная группа попала в смертельную ловушку. 

Мы перешли к действиям, забыв о чувствах и вспомнив о тренировках. Необходимо было отслеживать вражескую активность, планировать оперативные ответные действия и по дороге собирать останки бойцов, чтобы отправить их на родину. У каждого была своя роль, которую нужно было выполнять, несмотря на бесконечные заявления о гибели сослуживцев. Я не могла позволить себе думать о них — ни о Джоне, ни об Османе, ни о Миллсе, ни о ком-либо еще. У меня было дело. Дело, к которому меня готовили. Так меня учили — действовать без чувств, без вопросов. Это стало моей новой реальностью. 

Вернувшись в штаб, мы продолжили разведывательные операции, параллельно вспоминая 10 бойцов, которые помогли нам выжить. Мы знали их имена, и каждое из них было как пощечина. Меня поразило чувство потери и сочувствия 10 семьям, которых ждут, возможно, самые темные дни в жизни. Из-за действий повстанцев 10 человек больше никогда не вернутся домой. Их жизни были унесены религией, а семьи разрушены самодельной взрывчаткой — бомбой, напичканной религиозными идеями. 

В этот момент я почувствовала себя загнанной в угол. Прошло 8 лет с тех пор, как я покинула секту, где все мои мысли и действия держали под контролем самыми вопиющими способами. Сейчас я была в другом, далеком от того мире, но снова должна была подчиняться командованию, как и мои друзья, беспрекословно слушать и выполнять приказы. В тот день подчинение приказам забрало их жизни, а я засомневалась, что хоть кто-то верит в нашу миссию. Люди вокруг называли погибших ребят героями, называя их жертвами ради победы, но всё, что видела я сквозь слезы, — они погибли без права на самостоятельное решение, подчиняясь приказам. Я была окружена людьми, слепо следовавшими идеологии, готовыми погибнуть ради убеждений. То, что раньше казалось мне наполненным смыслом, стало пустым и бесцельным, пугающим. С меня было достаточно, нужно было снова уходить. 

Во время службы в армии и после нее сослуживцы и ветераны раз за разом спрашивали меня: «Зачем, сбежав из одной секты, ты примкнула к другой?». Они всегда говорили это с усмешкой в голосе, скрывающей недоверие. Конечно, мне и самой казались странными мои поступки, как будто не я выбирала свой путь, а он сам выбирал меня. Часто мне кажется, что я не могу жить без группы людей вокруг. Но опять же, разве не все мы такие?

Жизнь в секте была непростой, и, будь у меня возможность, я бы выбрала другую дорожку. Но хотя другим сложно представить, каково жить в абьюзивной и изолированной среде, у меня до сих пор есть глубокая прочная связь с другими отлученными последователями. 

Мои сослуживцы поняли это, потому что между нами было нечто похожее. Мы все скрипя зубами прошли через строгий режим курса молодого бойца, через болезненное становление, и это изменило наше сознание. Наши случайно собранные группы стали такими сплоченными командами, что каждый готов был закрыть собой другого от пуль. Мы не обращали внимания на боль и страх, потому что у нас была высшая идея. Даже чувство ностальгии связывало нас так, как ничто другое во внешнем мире не связывает никого. 

Сегодня я продолжаю искать группы и сообщества, так как осознаю свою потребность в крепких связях с другими людьми, к общей идеологии. Я нашла с себя в группах по легкой атлетике, волонтерских организациях, и в родительском комитете при школе моей дочери. Я научилась использовать свою любовь к обществу, чувство безопасности в группе для того, чтобы найти и сфокусироваться на миссии, которая меня наполняет. 

По материалам Narratively
Автор: Даниэлла Янг — бывший капитан армии США, первая из женщин, участвовавших в наземных сражениях с женскими отрядами сухопутных войск. 
Иллюстрации: Джеки Феррентино

Переводила: Аполлинария Белкина
Редактировала: Анастасия Железнякова