Как Фридрих Ницше использовал идеи древних киников, чтобы изучить смерть Бога и понять природу морали.

Античная школа киников — эксцентричная модель для практического воплощения философии в жизнь. Диоген Синопский (ок. 404-323 гг. до н.э.) и его последователи пропагандировали независимость от мирских материальных желаний и суматохи эмоциональной жизни. Пресловутые бесстыдники, они прилюдно писали и удовлетворяли свои сексуальные потребности, подобно собакам (кинам), от которых их название частично и произошло.

Сам Диоген, как говорили, спал в бочке или лачуге на афинском рынке. Увидев, как юноша набирает воду в ладони, он выбросил свою деревянную чашку, обрадовавшись, что она ему больше не нужна. Когда Александр Великий заявил о себе: «Я, Александр — великий царь», Диоген ответил: «А я — собака Диоген».

Фридриха Ницше, изучавшего классическую филологию, киники и гораздо более поздние сведения о них из сборника рассказов «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского (не путать с Диогеном Синопским), привлекали задолго до того, как он покончил с академической карьерой ради противоречивых занятий публичной философией. «Диоген Лаэртиад» — так Ницше подписал себя в письме другу, когда ему было далеко за 20. Лаэртиад значит «сын Лаэртского» или буквально «родом от Лаэрция», то есть от Диогена Лаэртского. После огромной критической работы последних лет, явившей кинизм Ницше широкой общественности, стоит вновь задать два вопроса: насколько глубоким было это отождествление? И что философия Ницще могла обрести и рисковала потерять из-за этого отождествления?

Киник Диоген Синопский появляется в «Веселой науке» (1882) Ницше как der tolle Mensch («безумный человек») и провозглашает смерть Бога. Это каноническая сцена современной философии:

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!»  Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. «Он что, пропал?» — сказал один. «Он заблудился, как ребенок?» — сказал другой. «Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. «Где Бог? — воскликнул он. — Я хочу сказать вам это! Мы его убили — вы и я! Мы все его убийцы!»

Драма безумного человека похожа на трагикомический рифф из книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»: «Он [Диоген Синопский] зажег фонарь среди бела дня и расхаживал с ним, говоря: „Я ищу человека”». В вольном переводе  фраза «ищу честного человека» может оскорбить или спровоцировать любого, кто ее услышит. Ницше понимает радикализм античного источника: он вторит афоризму первых киников — нет человека, который совладал бы со знанием того, что значит быть человеком — но наделяет его актуальной проблематикой. Новый Диоген провозглашает смерть Бога, тем самым сокрушая систему верований, которая лежала в основе иудейско-христианской морали и обеспечивала систему культурных ценностей на протяжении сотен лет. Или, скорее, безумный человек требует внимания к тому, что должно произойти после осознания смерти Бога, ведь сама по себе «смерть Бога» вряд ли была новостью.

Позже в «Веселой науке» Ницше объясняет, о чем идет речь. Под фразой «Бог мертв» нужно понимать, что «вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия»: настало время для жизни не в вере, но в истине. Нео-кинический вызов заключается не в унижении давно утраченных метафизических достоверностей, а в новом утверждении, что разрушение старых моральных устоев влечет за собой незамедлительные изменения текущей жизни. «Не блуждаем ли мы словно в  бесконечном ничто?» — вопрошает безумный. «Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли среди бела дня зажигать фонарь?»

Поразительно, как Ницше возрождает фигуру древнего киника, однако не менее впечатляюще то, как сильно версия Ницше стилистически отличается от оригинальной. В то время как Диоген Лаэртский тяготел к краткости анекдота и не оставлял возможности для разночтений, Ницше — в пределах афоризма — болтливый, даже несдержанный: он едва ли не открыто заявляет, что его философские вопросы могут стать первоосновой для театральной постановки психологической трагедии.

Некоторые особенности античного текста остаются. Сюжет строится вокруг отдельного события, а повествовательная модель предполагает устный рассказ о проблеме, вызывающей интерес всего общества («Разве вы не слышали…?»). Ницше также сохраняет особое сочетание едва уловимого философского скандала и комедийного элемента, который оспаривает оправданность скандала, а также ставит под сомнение то, что само его [скандала] существование поможет нам понять действительность, в которой киник бросает вызов традиционным моральным принципам. Таким образом, общие характеристики текста Ницше в значительной степени согласуются с античным образцом, однако Роберт Пиппин в  книге Nietzsche, Psychology, and First Philosophy (2010) называет притчу о его безумце «весьма загадочной», в то время как рассказ Диогена Лаэртского о фонаре, зажженном среди бела дня, лишен подобной загадочности.

Загадочность во многом возникает из-за того, что киник выступает как олицетворение неустойчивой психики, ввергнутой в открытый конфликт, который с обеих сторон полон вопросов без очевидных ответов. Обращаясь к зрителям и придерживаясь мнения о себе как о просвещенном («многие» из них не «верят»), безумный человек кажется нелепым, театрально наигранным, провокационным. Пока он шествует, приковывая к себе внимание сотен глаз, его осыпают вопросами: «Он что, пропал?», «Он заблудился, как ребенок?», «Он спрятался?», «Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — которые были лишь едкими вариациями одной насмешки: где же он [безумный человек] пропадал? Скептицизм эпохи просвещения существует уже долгое время. Ты многое упустил! Комедия превращается в конфуз при прямом физическом столкновении, когда безумец врывается в толпу, «пронзая» ее своим взглядом. Обвинение в «убийстве» (к которому он также причастен) вынуждает насмешников замолчать, но далеко не ясно, какой ответ, кроме молчания, сейчас мог бы быть приемлемым. По его собственным словам, новый Диоген пришел слишком рано или слишком внезапно. «Деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали», — мысль безумного человека выдает отсутствие веры в силу философа, хотя его неверие не столь глубоко, как у Ницше.

Можно еще долго рассуждать о безумном человеке и его роли в «Веселой науке», но я хочу сосредоточиться на том, что этот знаменитый эпизод говорит об отношении Ницше к кинизму как форме сильно опосредованного философского самовыражения. Для Ницше кинизм был эксцентричным материалом, который предоставлял писателю-философу совокупность проверенных стилистических и интеллектуальных стратегий, включая стратегии понимания характера и границ авторской власти. С наводящей на размышления резкостью сестра Ницше, Элизабет Фёрстер-Ницше, заметила: «Нет сомнений в том, что мой брат пытался немного подражать Диогену в бочке: он хотел выяснить, насколько малым может обойтись философ». Смысл этих слов отчасти коррелирует с тезисами работы «Человеческое, слишком человеческое». Это важно помнить, ведь кинизм в интерпретации Ницше был далек от той сдержанности, которую он сам же и проповедовал.

Многочисленные философы, общественные моралисты, литературные писатели и культурные критики до и после Ницше прибегали к возможностям конфронтационного философского самоформирования по образу Диогена, однако никто не имел той же глубины и степени интеллектуальной включенности, которая была присуща Ницше. Со времен публикации революционного труда Генриха Нихуса-Прёбстинга в конце 1970-х годов было проведено множество исследований того, как кинизм влиял на стиль Ницше, формировал его приверженность борьбе с пессимизмом, побуждал искать пути к «веселости» и, возможно, даже определил манеру философствования Ницше — своего рода вызывающую, беззастенчивую прямолинейность, частично обусловленную положением философа как изгнанника (в случае Диогена — политическое изгнание из его родного Синопа; в случае Ницше — добровольный уход из академического сообщества).

Известно, что уже на заре своей филологической карьеры Ницше штудировал тексты Диогена Лаэртского. Много разговоров ходило о его увлеченности философией французских моралистов, в частности, Франсуа де Ларошфуко, Николя Шамфора и Жана де Лабрюйера,  которые считали себя идейными продолжателями кинической традиции. Все это подчеркивает несомненную значимость философии кинизма, но не объясняет какую практическую ценность находил в кинизме сам Ницше.

Природа кинизма — как античного образца, так и его современной модификации (где психология столь же важна, как и философия) — заключается в том, что провоцируемые им определения неустойчивы, ироничны и ограниченны. Находясь на периферии общепринятых представлений о морали, киник выставляет напоказ сознательную отрешенность или (возможно) отчуждение от общих целей, замыслов, устремлений других, следуя квазипрофессиональному (с точки зрения психологии,  укорененному в характере) призванию разоблачать иллюзии и самообман, поддерживающие устоявшиеся взгляды. Ницше больше, чем любой другой философ-критик, обратившийся к кинизму (включая Мишеля Фуко и Петера Слотердайка, которые ему многим обязаны), придает значение внутренним ограничениям кинизма. Когда Ницше воссоздает образ мыслей и речевую манеру Киника, он не то чтобы предлагает философскую модель (хотя временами так может показаться), а использует систему проверенных приемов, которые явно способствуют или же не способствуют реализации его авторского замысла.

Отсутствие античных источников в данном случае скорее преимущество, чем то, о чем стоит жалеть. Ницше язвительно отзывался о блеклости и глупости книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», на чтение которой потратил так много усилий. Он называл автора «скудоумным», «бесстыдным», «презренным», «легкомысленным», «самодовольным», «надменным». Хоть философ из Диогена Лаэртского и был никудышный (достоверность это утверждения под вопросом), анекдотичность его повествования сохраняет «дух» философии киников в том смысле, что позволяет избежать абстракции и систематизации. «Приобретенное» качество эпизода шествия безумного человека (с его временной удаленностью от происходящего, отсутствием авторской власти или полномочий делать больше, чем передавать слова других) — лишь унаследованная черта этой манеры  повествования. Это сводит на нет любую попытку добраться до сути эпизода и понять его полностью, но также ставит под сомнение «философское» притязание писателя/Ницше на то, чтобы указывать путь другим сквозь сокрытую во мраке столетий психологическую землю, которой является наша приверженность морали.

Ницше предельно четко показывает, что кинизм не может быть светом, за которым нам следует идти. В книге «Человеческое, слишком человеческое» Ницше замечает, что поиск человека требует фонаря, а затем задает вопрос – «Обязательно ли это должен быть фонарь киников?» — ответ на который интуитивно понятен. Но если сомнения все-таки остаются, как отмечает Нихус-Прёбстинг, книга «По ту сторону добра и зла» (1886) все разъясняет: Ницше красноречиво высказывается об ограничениях самоформирования киников. Кинизм, предупреждает он, это своего рода клоунада, «единственная форма, в которой пошлые души соприкасаются с тем, что называется искренностью». Исходным для киника было радикальное отрицание своих материальных потребностей, что создавало возможность счастья, но только если саму жизнь воспринимать с точки зрения животного (как собака или kunos). Диоген и ему подобные понимали «преодоление себя» как аскетическое проявление твердости перед лицом лишений, но не имели никакого понятия о трансформирующем «преодолении себя», а также не обладали тонким чувством прекрасного, которое характеризует «благородный» дух. Таким образом, лучшие отношения, которые «высший человек» может иметь с кинизмом, — стратегические: кинизм «поистине сокращает и облегчает его [философа] задачу [познания]», предполагает Ницше, хотя и продолжает опасливо ожидать неизбежного предательства внутренних ограничений кинизма:

Высшему человеку следует навострять уши при каждом более крупном и утонченном проявлении цинизма и поздравлять себя каждый раз, когда прямо перед ним заговорит бесстыдный скоморох или научный сатир.

Коротко говоря, будь настороже: кинизм — это образ действия  тех, кто слишком много взаимодействует со «средним» человеком и научился «признавать в себе животность, пошлость, „правило”». В стратегической перспективе подобная «искренность» может иметь свои плоды.

Наиболее очевидное применение, которое Ницше находит кинизму, помимо возрождения самого Диогена как непостоянного и маловразумительного общественного моралиста, — стилистическое. Пыл речи «так называемых киников» (используя выражение самого Ницше) становится существенным орудием его писательского арсенала, и ярче всего проявляется в самой поздней работе философа, в которой он использует всю полноту его «грубых — утонченных» вариаций. Речь такого рода теснее всего сосредоточена в сборнике эссе «Сумерки идолов» (1889) в разделе «набеги несвоевременного» (Streifzüge). Предлагаю ознакомиться с коротким отрывком из этого сборника, повествующим о недостатках других создателей философских и художественно-поэтических произведений:

— Данте, или гиена, стихотворствующая в могилах.

— Кант, или cant как интеллигибельный характер.

— Виктор Гюго, или маяк у моря безумия.

— Лист, или школа беглости — за женщинами.

— Жорж Санд, или lactea ubertas (лат. молочное изобилие), по-немецки: дойная корова с «прекрасным стилем».

Прием язвительной литании придает особую остроту едким нападкам Ницше на несметное множество философов и общественных моралистов от Сократа до Жан-Жака Руссо. Кинизм здесь поддерживает боевой дух прозы, которая обрушивается на все авторитеты. Философия Ницше стремится в будущее, которое будет свободным, «веселым», «значимым», предельно самоопределяющимся и недиалектическим. Оно гневно противится отравляющему, тошнотворному желанию цепляться за старый образ мыслей. (То, что само противление есть признание долга, безусловно, глубоко ницшеанская идея.)

Более важным, чем переработка образа античного киника или направление его стилистической энергии в нужное русло является иносказательный (аллюзивный) метод аргументации, который помогает всецело осознать генеалогию морали. «Человеческое, слишком человеческое», «По ту сторону добра и зла», первое издание «Веселой науки», а также «Странник и его тень» (1880), «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках» (1881)  и «К генеалогии морали» (1887) — во всех этих произведениях широко используется отличительный прием киников: осмеяние общепринятых моральных норм.

Когда в книге «Человеческое, слишком человеческое» нам сообщают, например, что «добро» и «зло» — лишь названия, которые мы дали проявлению власти («Тот, кто имеет возможность отплачивать добро — добром,  зло — злом… называется хорошим; тот, кто бессилен и не может отплатить, считается плохим».), или когда в «По ту сторону добра и зла» нам говорят, что «В конце концов, „любовь к ближнему” всегда является чем-то побочным … по отношению к „страху перед ближним”», разыгрывается классический прием киников: все то, что выглядит как добродетель или поведение, соответствующее моральным принципам, «обесценивается» в том смысле, что его общепринятая ценность снижается или «искажается» (поскольку подспудная аллюзия на вменяемую Диогену Синопскому фальсификацию монет побуждает нас постичь истинное положение вещей).

Основная трудность в понимании связана с метафорическим наполнением понятия «осмеяние». Маневр киников обнажает более ранний, едва ли не первобытный мотив наших поступков, который «приземленнее» общепринятого. «Как поступаем мы при виде человека вблизи нас?» — спрашивается в «Утренней заре»:

— Сначала мы смотрим на то, что из его поступков выйдет для нас; мы смотрим на него только с этой точки зрения. Это следствие мы принимаем за намерение его действий, и, наконец, приписываем ему обладание такими намерениями как бы в постоянное его качество, и называем его, например, «вредным для нас человеком». Тройное заблуждение, тройная старинная ошибка! Можно ли искать начало морали в этих мелочных выводах: «что мне вредно, то дурно (вредно само по себе)»; «что мне полезно, то хорошо (благодетельно, полезно само по себе)»; «что мне принесло вред один или несколько раз, то враждебно само по себе».

И завершается «Утренняя заря» часто цитируемым цветистым выражением, которое нередко превращают в своего рода эпиграф всего генеалогического проекта: «O pudenda origo!» («О позорное начало!») морали. В данном прочтении киника нравственная основа наших отношений с другими восходит или обращается к «отвратительным», так сказать, первобытным обоснованиям эгоизма.

Это очень похоже на неясное воззвание к чему-то не просто более «низменному», но и в некотором смысле более «естественному». Действительно, Ницше предлагает своего рода натуралистическую философию в качестве основы для понимания нашего вклада в мораль. Специалист по генеалогии Ницше, как отмечает Брайан Лейтер в Nietzsche on Morality (2002), глубоко «заинтересован в понимании „природы вещей” такой, какая она на самом деле есть, а не той, что предлагает некая произвольная интерпретация». Цель исследователя, делает вывод Лейтер, «критическая, а не позитивная». Повторяющееся напоминание о «постыдном начале» способствует достижению этой цели: оно «приносит ощущение умаления понятий, которые расценивались исключительно положительно, и подготавливает почву для их критического восприятия». «Редуктивный» дух повествования ошибочен (Бернард Уильямс кратко представляет этот тезис в своем введении к «Веселой науке»), но при должном контроле  он может помочь пошатнуть закоснелые устои.

Как и во многих работах Ницше (в том числе в эпизоде с безумным человеком), то, что устанавливает равновесие между критической и позитивной целью является своего рода литературным излишком в манере подачи. На свой страх и риск читатель обычно недооценивает значение фарсового элемента повествования. Подражая голосу возмущенной общепринятой нормы («O pudenda origo!» — латынь добавляет остроты в эту мешанину), «Утренняя заря» просит критической осторожности как раз тогда, когда условный читатель может быть предрасположен воспринять историю происхождения моральных ценностей наполовину буквально. Подобно «старинной ошибке» — что мне вредно, то дурно — высказывание касательно более современного «стыда» нужно читать с иронией.

Пиппин не ошибается в том, что стратегия «срыва покровов» находит свое начало еще в моралистской традиции Ларошфуко и других мыслителей, и в этой связи также отмечает расхожее требование философов-скептиков о «ясности в отношении человеческих слабостей и недостатков». Однако скептицизм Ницше отличается от скептицизма Ларошфуко тем, что он приправлен склонностью к подражанию, которая находится за границами рассудочного понимания ясности того, что есть мораль и откуда она берется, и нацелен на саму ясность.

Чрезмерность в осуждениях предостерегает от заблуждения, с которым Ницше постоянно сталкивает себя и нас: склонности философов «возводить умственные способности во главу угла». «Старинная ошибка!» «Не намного лучше суждений животных!» «Мелочные выводы!» Нам особо и не нужны все эти увещевания, но такие гиперболические ремарки создают стилистическую близость между путанностью морали (и того, как она овладевает нами) и распутывающей деятельностью философии Ницше, который стремится сделать нас внимательнее к моральным нормам и самой философии. Таким образом, Ницше пытается насторожить нас против неподвижности унаследованных моральных норм, а также против любых утверждений, которые он, как философ, мог бы сделать, чтобы избежать заблуждений перед открытием ценностной перспективы, которую мы могли бы назвать «истиной»

Только так мы можем лучше всего понять, что значит для Ницше «немного» подражать Диогену в поисках философской практики, которая позволила бы обходиться малым. Наконец, самый важный вопрос, который можно задать о столь стратегическом виде кинизма, — это не «как далеко эта философия может зайти?», а «где ее предел?» А предел ее там, где находится самоуспокоенность, к которой философия кинизма изначально стремится. Это значит, что следует быть крайне осмотрительным, ведь сам кинизм (старый, хорошо узнаваемый, склонный скорее интересовать и привлекать комиков, чем шокировать и отвращать широкую общественность) рискует стать не инструментом, а хитроумным приспособлением. Тогда о нем следует забыть, как однажды позабыли о фонаре безумного человека.

По материалам Aeon
Автор: Хелен Смолл, профессор английской литературы в Оксфордском университете и научная сотрудница Пемброк-колледжа в Оксфорде.

Переводили: Мария Елистратова, Екатерина Егина
Редактировали: Дмитрий Пятаков, Слава Солнцева

Я не понимала, почему маленькие задачи в списке дел выглядели такими невыполнимыми. Ответ оказался одновременно и легче, и сложнее, чем я ожидала.

«Я собирался зарегистрироваться для голосования на выборах в 2016 году, но когда я попытался это сделать, было уже поздно, — объясняет свой последний провал журналисту New York Magazine 27-летний Тим. — Ненавижу рассылки; они заставляют меня переживать». Тим назвал причины, по которым он, как и 11 других миллениалов из интервью, скорее всего не будет участвовать в промежуточных выборах 2018 года. «По сути, нужно сделать немного: заполнить форму, отправить ее, прийти в специально отведенное место в определенный день. Но такие задачи становятся сложными, если я не испытываю энтузиазма в их отношении».

Тим также признался, что друзья помогли ему с регистрацией, и он планировал пойти на выборы 2018 года. Но его объяснение — даже учитывая, что сама проблема, по его словам, вызвана СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) — вызвало тенденцию среди миллениалов утопать в неспособности выполнять, казалось бы, базовые вещи. Повзрослей, говорят все вокруг. Жизнь не так сложна. «Вот как выглядит конец света, — написал в Twitter Мэтт Фуллер, репортер Huffington Post, — Это не взрыв, а кучка миллениалов, которые не знают, как отправлять письма».

Похожие оправдания отражают суть поколения: мы избалованы, считаем, что все нам должны, ленивы и терпим неудачи во «взрослении» (англ. adulting) — слово, придуманное миллениалами для обобщения задач самодостаточного существования. «Взрослением» часто оказывается изумление жизненной реальностью: нужно платить по счетам и ходить на работу; нужно покупать еду и готовить ее, если ты хочешь есть; действия влекут за собой последствия. Взрослеть сложно, потому что жизнь сложная — или, как предостерегает своих читателей статья в Bustle, «все кажется сложным, если ты решил смотреть на вещи под таким углом».

Миллениалы любят жаловаться на других миллениалов, создающих им плохую репутацию. И хоть я распылялась насчет проблем 27-летнего парня с почтой выше, я и сама была ярким представителем тенденции, развившейся в последние пять лет, которую я называю «беспорядочным параличом». Я ставлю задачу в планы на неделю и месяцами переношу из одной недели в другую.

Все дела были легкими: заточить ножи, отнести обувь в ремонт, зарегистрировать пса для нового удостоверения, отправить подписанный экземпляр своей книги, записаться на прием к дерматологу, отдать книги в библиотеку, пропылесосить машину. Пачка писем — одно от близкого друга, другое от бывшего студента, интересующегося, как у меня дела — могла пустить корни в папке входящих, которую я использовала как альтернативу списку задач, и дошло до того, что стала называть ее «папкой стыда».

Не то что бы я бездельничала все остальное время. Я публиковала рассказы, работала над двумя книгами, готовила, организовала переезд в другой конец страны, планировала путешествия, выплачивала долги за обучение, регулярно тренировалась. Но как только дело доходило до обыденности, среднего приоритета, вещей, которые не делали работу проще или лучше, я избегала их.

Мой стыд от этих обязанностей растет с каждым днем. Я напоминаю себе, что моя мама всегда занималась такими делами. Нравились ли они ей? Нет. Но она их делала. Так почему я не могу сделать того же — особенно когда все задачи, на первый взгляд, выглядят легкими? Я поняла, что почти у всех дел есть общий знаменатель: выгоду получаю я, но это никак не улучшает жизнь. Они требуют больших усилий без той же отдачи и парализуют меня — также, как регистрация на голосование парализовала миллениала Тима.

Тим и я не одиноки в этом параличе. Мой партнер был настолько озадачен многоступенчатым, невероятно (и целенаправленно) запутанным процессом заполнения формы возврата страховки за еженедельную терапию, что не заполнял ее месяцами — это съело больше тысячи долларов. Знакомая рассказала про посылку в углу комнаты, которую не распаковывала больше года. Друг рассказал о тратах в сотни долларов на вещи, которые ему не подошли, потому что некогда было вернуть. Беспорядочный паралич, беспокойство от почты — разные проявления одних и тех же проблем.

За последние два года я игнорировала предостережения — от редакторов, семьи, коллег — что могу выгореть. Казалось, что с выгоранием сталкиваются работники скорой помощи, высокопоставленные адвокаты, журналисты, занимающиеся расследованиями. Я же продолжала работать, выполняла другие дела — конечно, я не выгорела.

Но чем больше я разбиралась с беспорядочным параличом, тем больше проявлялось признаков выгорания. Выгорание — не то, что лечится отпуском. Оно не ограничивается работниками стрессовых должностей. И это не временный недуг: это состояние миллениалов. Это наша обычная температура. Это наша фоновая музыка. Это положение вещей. Это наши жизни.

Это осознание заставило меня пересмотреть собственные переживания. Почему я не могу сделать эти неважные дела? Потому что выгорела. Почему я выгорела? Потому что приняла идею, что я должна работать все время. Почему я усвоила эту идею? Потому что все и вся в жизни подкрепляли эту идею — явно и косвенно — начиная с детства. Жизнь всегда была трудной, но много миллениалов не подготовлены к конкретным вещам, поэтому она стала сложной для нас.

И что теперь? Нужно больше медитировать, договариваться о большем количестве выходных, делегировать обязанности партнеру, заботиться о себе и поставить таймеры на социальные сети? Другими словами, как я могу настроиться на выполнение бытовых дел и, в теории, вылечить выгорание? Миллениалам уже исполнилось тридцать, а они продолжают задаваться этим вопросом и все еще не могут найти ответа. Может быть, дело еще и в постановке вопроса.

За последнее десятилетие слово «миллениалы» использовалось для описания или отнесения того, что правильно и неправильно с молодыми людьми, но в 2019 году миллениалы стали окончательно взрослыми: самым молодым 22 года; самым старшим, как мне, около 38. Мы больше не беспомощные подростки; мы взрослые лбы, и проблемы наши системны, а не мимолетны.

Большинство черт, приписываемых миллениалам — черты отдельной группы людей, преимущественно белых, по большей части из среднего класса, рожденных с 1981 по 1996 год. Но даже если вы миллениал, выросший не в привилегированных условиях, на вас повлияли социальные и культурные сдвиги, сформировавшие поколение. Наши родители — смесь младших из беби-бумеров (родившиеся в 1940 – 1960 гг. — прим. Newoчём) и старших из поколения Икс (родившиеся в 1960 – 1980 гг. — прим. Newoчём) — вырастили нас в период относительной экономической и политической стабильности. Как и с предыдущими поколениями, есть ожидание, что следующее будет лучше — с точки зрения здоровья и финансов — чем предыдущее.

Но миллениалы выросли, и прогноз оказался ложным. С финансовой точки зрения большинство из нас сильно отстают от собственных родителей в таком же возрасте. У нас меньше накоплений, недвижимости, стабильности и больше, намного больше учебных долгов. «Величайшее поколение» пережило Депрессию и закон о правах военнослужащих; у бумеров был золотой век капитализма; поколение Икс столкнулось с либерализацией и перераспределением благ в экономике. А миллениалы? У нас есть венчурный капитал, но мы пережили кризис 2008 года, падение среднего класса и рост достояния 1% самых богатых американцев, устойчивый распад профсоюзов и стабильную занятость на полный рабочий день.

Американский бизнес стал эффективнее, прибыльнее, а следующее поколение должно быть конкурентоспособным. Мы не можем просто показать диплом, получить и сохранить работу, которая позволит уйти на пенсию в 55. В смене поколений миллениалам нужно улучшать себя, чтобы оставаться лучшими работниками.

И процесс начался очень рано. В книге «Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials» Малкольм Харрис высказывает огромное количество способов, с помощью которых наше поколение обучается, адаптируется, натаскивается и оптимизируется для работы — сначала в школе, затем через среднее образование — начиная с совсем младшего возраста. «Риск-менеджмент раньше был частью бизнеса, — пишет Харрис, — а сейчас это главная стратегия воспитания детей». В зависимости от возраста эта идея применима к тому, что родители нам разрешали и запрещали (играть на «опасных» детских площадках, гулять без телефонов, ездить без взрослого в машине) и каким образом они позволяли делать что-либо (учиться, изучать, питаться, играть).

Харрис указывает на методы, которые мы сейчас считаем стандартными, как на «оптимизацию» детской игры, часто называемые «интенсивным воспитанием». Бег по окрестностям превратился в контролируемые игры. Неструктурированный детский сад стал дошкольным. Дворовые салочки превратились в строго организованные лиги. Свободная энергия (диагностированная как гиперактивность) стала регулируемой и пропиталась лекарствами.

Мое детство пришлось на конец 1980-х и начало 1990-х, и меня лишь частично затронула такая воспитательная система. В большей степени потому, что я жила в сельском городке в Северном Айдахо, где таких организованных мероприятий почти не было. Я проводила перемены на площадках с (очень опасными!) качелями и каруселями. Я носила шлем, чтобы кататься на велосипеде или скейтборде, но мы с братом были единственными, кто так делал. Я не проходила стажировки в старшей школе или колледже, потому что они еще не были обязательным условием для любого опыта. Я играла на фортепиано для развлечения, а не для будущего. Я не ходила на подготовку к SAT (экзамен на проверку критических способностей, популярен в США и Канаде при поступлении в бакалавриат — прим. Newочём). Я ходила только на занятия по подготовке к AP (экзамен с углубленной профильной подготовкой к вузам, колледжам — прим. Newочём) и подавала документы в колледжи (на бумаге, от руки!), руководствуясь брошюрами и краткими описаниями в книге «Лучшие колледжи».

Но это было началом конца этой точки зрения — на воспитание, детский досуг, выбор колледжа. И не только среди богатых, образованных, типичных навязывающихся родителей. Вдобавок к «интенсивному воспитанию» родителям миллениалов также свойственно «неусыпное внимание», которое, как описывает социолог Линда М. Блюм, определяется «упорной материнской бдительностью и защитой ребенка в его одиноком нравственном поиске».

Недавние исследования показали, что «неусыпное внимание» присуще всем, независимо от расы и социального класса. Состоятельная семья из пригорода может вкладываться в ребенка, чтобы тот попал в университет Лиги Плюща, в то время как в Филадельфии мать, не имевшая возможности поступить в университет, работает ради своей дочери, чтобы та первой в семье смогла получить высшее образование. Цели разные, но контроль, отношение, оценка рисков и действия на пути к цели очень схожи.

Только после окончания университета я начала замечать результаты на практике. Четыре года выпускники и аспиранты жаловались, что все студенты младших курсов — ботаники. Они даже по вторникам не тусят! Я смеялась над постоянным «Что за молодежь пошла, вообще ни о чем, мы намного круче были». И только годы спустя, вернувшись в университет в качестве преподавателя, я осознала, насколько сильно отличалось отношение этих студентов к учебе. Невыносимые парни и девчонки-модняшки никуда не делись, но и они были намного прилежнее, чем те, с кем училась я. Они меньше пропускали занятия. Неукоснительно соблюдали расписание. На электронные письма отвечали в любое время. Но при этом они постоянно тревожились и чуть в обморок не падали от одной только мысли о выпуске, а творческие задания и вовсе ставили их в тупик. Всю жизнь им кто-то указывал верную дорогу, и теперь это должна была делать я. Они в некотором смысле боялись.

Любой выпускник в той или иной степени боится будущего, но их страх был другого рода. На лето после выпуска мы с одногруппниками устроились кто куда: я на ранчо к товарищу, одна из подруг сидела с детьми, друг уехал в Новую Зеландию работать на ферме, кто-то подался в инструкторы по плаванию, а потом по лыжам. Мы не считали первое место работы важным. Это был просто этап на извилистом пути к Работе всей жизни.

Мои же студенты были убеждены, что их первая работа после университета не только определяет направление в карьере, но и представляет серьезную ценность для всей последующей жизни. Одна девушка десятками рассылала запросы на стажировку и стипендии, но все безрезультатно. Тогда я предложила ей заняться чем-нибудь несерьезным, пока устроиться куда угодно и понять, что интересно, а чем она заниматься точно не хочет. Мое предложение было встречено воплями. «Что я скажу родителям? — спрашивала она. — Мне нужна крутая и интересная работа!»

Подобные ожидания полностью отражают амбициозные планы миллениалов: найти работу, которую одобрили бы родители (стабильную, достойно оплачиваемую, «хорошую»), которая впечатлила бы сверстников (в «крутой» компании) и которая бы помогала в достижении внушенной конечной цели всей этой детской оптимизации — интерес к тому, чем занимаешься. Неважно кем быть — профессиональным спортсменом, SMM-менеджером в Патагонии, программистом компании-стартапа или партнером юридической фирмы. Важно соответствовать этим трем критериям.

По крайней мере в теории это так. Что же происходит, когда миллениал отправляется на поиски карьеры несбыточной мечты и начинает «взрослеть», а реальность оказывается совсем отличной от обещанного?

Как и у большинства старых миллениалов, мой карьерный путь был отмечен двумя финансовыми катастрофами. В начале 2000-х, когда многие из нас поступали в университет или приходили на первое место работы, лопнул пузырь доткомов. Последовавший финансовый обвал был менее масштабным, нежели кризис 2008 года, но количество рабочих мест сократилось, а акции интернет-компаний взлетели, что косвенно повлияло на миллениалов, которые рассчитывали на денежную помощь родителей во время учебы. В 2003 году я окончила университет и переехала в Сиэтл. Прожить там все еще можно было, но высококвалифицированный труд нужен был далеко не всем. Я работала няней, соседка по квартире — продавцом, одному из друзей пришлось заниматься оформлением ипотечных кредитов, как их стали называть позже.

Два года в роли няни были тяжелыми — работа до невозможности скучная, и на дорогу в одну сторону уходил час — но только тогда я и не ощущала психологического истощения. У меня был мобильный телефон, но я даже смс-ки отправлять не могла. Почту я проверяла один раз в день с компьютера в комнате соседки. Так как на работу я устроилась через агентство, в договор входили оплата медосмотра, больничного и оплачиваемый отпуск. В год я зарабатывала $32 000, за съемную квартиру платила $500. У меня не было долгов ни за обучение, ни за машину. Накопить много не удавалось, но на кино и кафе хватало. Мою работу нельзя было назвать интеллектуальной (забота о двух младенцах), но я хорошо с ней справлялась, а график был четко определен.

Два года прошли, и мои друзья массово отправились продолжать обучение. Мы подавали документы в докторантуру, юридические, медицинские, архитектурные академии, в магистратуру, на программы MBA. Мы не жаждали новых знаний. Мы жаждали стабильной работы среднего класса, и получить ее по общему, необязательно верному, мнению можно было только, получив степень выше бакалавра. Пока мы учились, а микропоколение за нами оканчивало университеты и отправлялись на рынок труда, ударил кризис 2008 года.

В разной степени кризис отразился на всех, но для миллениалов он имел основополагающее значение. Он навсегда определил наше место на рынке труда. Более опытные и только что потерявшие работу претенденты заполнили нишу для начинающих, которая раньше всегда была готова принять недавних выпускников. Мы не могли найти работу, а если и могли, то только временную, низкооплачиваемую, или в «шарашкиных конторах». В итоге кто-то вернулся к родителям, кто-то снимал комнату с товарищем на пару, кто-то продолжил учиться. Мы пытались наладить свою жизнь. Все же мы умели решать проблемы и помнили, что достаточно работать упорнее, и все получится.

С виду все действительно получилось. Экономика восстановилась. Большинству удалось съехать от родителей. Работу нашли. Но вот финансовую безопасность найти не удалось. Так как образование — в магистратуре, в бакалавриате, в колледже, удаленно — выставлялось как лучший и единственный способ выжить, многие после окончания обучения остались с кредитами, выплатить которые были не в состоянии. Хуже всего пришлось тем, кто учился в коммерческих вузах, где средняя стоимость 4 лет обучения составляла $39 950, а перспективы были еще более безрадостными.

Я продолжила учиться в магистратуре, а долги росли и копились. Как и большая часть нашего поколения, я их оправдывала тем фактом, что это единственное средство достичь конечной цели и получить 1) «хорошую» работу, которая 2) выглядит таковой или правда крутая и 3) которая позволит заниматься интересным мне делом. В моем случае постоянная работа преподавателем медиаведения. Раньше основным вариантом бесплатного обучения было получение ученой степени: параллельно с занятиями можно было работать ассистентом преподавателя. Зарплаты хватало на жизнь и на снижение долга университету.

Ситуация начала меняться в 1980-х. Особенно это коснулось государственных вузов из-за урезания бюджета. Зарплата ассистента была намного меньше зарплаты постоянного преподавателя, поэтому университеты не просто оставили аспирантуру, но и расширили ее, чтобы, несмотря на сокращающееся финансирование достойно платить работающим студентам. Тысячи аспирантов вцеплялись в идею работы преподавателем. И чем меньше становился академический рынок труда, тем больше мы работали. Мы не пытались сломать систему, ведь нас не так воспитывали. Мы пытались ее победить.

Я никогда не считала систему справедливой. Я знала, что победить ее сумеют совсем немногие. Я просто верила, что приложив достаточно усилий, смогу стать одним из счастливчиков. Понадобились годы, чтобы осознать истинные последствия такого взгляда на жизнь. Я усердно училась, но, как и у всех старых миллениалов, ожидания от рынка труда не совсем оправдались. Мы четко разграничивали работу и отдых и любили говорить: «Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Именно в университете я научилась работать как миллениал, то есть постоянно. Моим новым девизом стала фраза «Все хорошее плохо, а все плохое хорошо»: то, от чего надо бы получать удовольствие (свободное время, отдых), ощущалось как нечто плохое, потому что я чувствовала вину за безделье. А «плохое» (постоянная работа) ощущалось как хорошее, потому что я делала то, что, по моему мнению, и следовало делать, если хочешь добиться успеха.

Вероятно, в магистратуре труд студентов нещадно использовали, но мы объединялись в профсоюзы и платили нам достаточно для того, чтобы окончить обучение без долгов. Предоставлялась существенная медицинская страховка, а количество учеников в группах было адекватным. Но все изменилось в докторантуре в Техасе, штате с «правом на работу», где профсоюзы, если и существовали, то не имели никакой власти. Зарплаты хватало на оплату жилья в Остине, а на все прочее оставалось $200. В группах могло учиться до 60 человек, а занятия приходилось вести в одиночку. Кредиты среди моих знакомых не брали только те, кому помогали родители или партнеры, имеющие «настоящую» работу. Большинство же взваливало на себя долги ради особого права приготовиться к отсутствию карьерных возможностей. Выбора не было: работай или проиграешь.

И мы брали кредиты с гарантией от государства, что если после выпуска мы пойдем работать в сферу государственных услуг (например, преподавать в университете или колледже) и в течение 10 лет будем вовремя платить проценты, то оставшуюся сумму нам простят. В прошлом году — когда закончился 10-летний срок и студенты могли попросить о списании долга — только 1% заявлений получил положительный ответ.

Когда мы говорим о долгах миллениалов, то имеем в виду не только тот факт, что из-за платежей они не могли участвовать в таких американских «институтах», как владение недвижимостью или покупка бриллиантов. Речь также идет об эмоциональном давлении от осознания того, что все, что нам говорили, и все, во что мы поверили, что «оно того стоит» — стоит кредитов, тяжелой работы, всей самоорганизации — все это неправда.

Но осознание становится еще более мучительным от наблюдения как будто крутой, интересной и достойной жизни других в интернете. Все мы знаем о «нереальности» того, что видим на Facebook или в Instagram, но это не значит, что мы себя из-за этого не осуждаем. Я считаю, что миллениалы в соцсетях завидуют не столько предметам и вещам, сколько впечатлениям и опыту, тому, что заставляет человека написать в комментарии: «Хотел бы я жить так же». Вызывающая зависть смесь времяпрепровождения и путешествий, домашних питомцев и детишек, необитаемых земель и вкусной еды кажутся не только желанными, но как будто привносят баланс и удовлетворение в жизнь без угрозы эмоционального выгорания.

И хотя собственно работа редко попадает под прицел камеры, она всегда присутствует. Иногда работа отражается на фотографиях, но там она выглядит как нечто веселое, забавное и всегда приносит удовольствие и адекватные деньги. Но большую часть времени именно от этого и бежишь: ты уже достаточно потрудился, чтобы наслаждаться жизнью.

То, что мы видим в ленте социальных сетей — в частности, Instagram — зачастую является результатом упорного труда. Фото и видео, вызывающие наибольшую зависть, представляют собой воплощение фразы «кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Однако для большинства из нас публикации в социальных сетях — это лишь средство повествования о собственной жизни или же то, какой мы хотим ее видеть. И когда в реальности что-то, что предположительно должно приносить нам удовлетворение, на деле не утоляет наши желания, мы имитируем это удовлетворение при помощи социальных сетей, выставляя свою жизнь напоказ.

Для многих миллениалов присутствие в LinkedIn, Instagram, Facebook или Twitter также стало неотъемлемой частью профессиональной жизни. Идеальными примерами являются так называемые инфлюенсеры, чей заработок и благосостояние целиком зависят от публикаций в соцсетях. Нередки также случаи, когда социальные сети используются работниками умственного труда (людьми, которые обрабатывают информацию) как средство создания и монетизации личного бренда. С помощью Twitter журналисты не только узнают о работах коллег, но и формируют репутацию, которую впоследствии можно использовать. С помощью LinkedIn работники не только распространяют резюме и строят профессиональную сеть общения, но и публикуют статьи, которые подтверждают их состоятельность (их бренд!) как менеджера или предпринимателя. Миллениалы, конечно, не единственные, кто таким образом использует социальные сети, однако именно мы задаем тон этому явлению.

Личный бренд — очень правильный термин, поскольку он отражает сущность миллениала как продукта своего времени. Подобно ребенку, не разделяющему работу от отдыха, мы тратим свободное, «нерабочее» время на оптимизацию и насаждение этого бренда, фиксируя каждое свое наблюдение и впечатление. Популярность смартфонов превращает такое поведение во что-то распространенное и вполне обычное. В первые дни существования Facebook приходилось делать фотографии с помощью фотоаппарата, затем загружать их на компьютер и лишь затем публиковать в альбомах. Теперь же смартфон выполняет функцию высококачественной камеры, всегда готовой запечатлеть любой момент вашей жизни — на фото, коротких видео, в постоянно обновляющихся историях в Instagram — и облегчающей нашу работу по презентации себя общественности.

Однако смартфон постоянно связывает нас с нашей «реальной» работой. Электронная почта и приложения вроде Slack делают работников доступными даже после того, как те покидают физическое рабочее место, и заставляют их работать вне рамок «с 9 до 6». Попытки ограничить труд рабочими часами не встречают одобрения, поскольку миллениалам важнее быть доступными 24/7, нежели меньше работать.

«Нас поощряют разрабатывать способы и стратегии поиска новых мест, где мы смогли бы эффективно работать. Эффективность является нашей жизненной целью, мы — поколение людей, рожденное стать идеальными производственными машинами», — пишет Малкольм Харрис, автор бестселлера «Kids These Days».

По мнению социолога Арне Каллеберга, такая эффективность предположительно должна была обеспечить нам более безопасные условия, более высокую оплату труда и, возможно, больше свободного времени. Проще говоря, лучшую работу.

Но чем больше и эффективнее мы работаем, тем хуже становятся наши рабочие места: более низкая заработная плата, худшая система бонусов и вознаграждений и безопасность труда. Наше рвение быть эффективными не сдерживается низкими зарплатами, наша стрессоустойчивость и стабильность не делает нас более ценными работниками. Наша приверженность работе, как бы ее ни эксплуатировали, на деле даже упрощает эту эксплуатацию. Мы миримся с работодателями, которые не заботятся о своих работниках, потому что не имеем других вариантов. Мы не уходим. Мы усвоили, что недостаточно усердно работаем.

Вся эта оптимизация достигает высшей точки в преобладающем для миллениалов состоянии, не зависящего от социального класса, расы и страны проживания — выгорании. Выгорание официально было признано психологическим диагнозом в 1974 году, когда психолог Герберт Фройденбергер применил его к случаям «физического или психического разрушения, вызванного переутомлением или стрессом». Выгорание существенно отличается от истощения, хотя и связано с ним. Истощение означает достижение финальной точки, когда вы не в состоянии двигаться дальше, в то время как выгорание означает достижение этой точки и принуждение себя продолжать идти в течение многих дней, недель, лет.

Но что еще хуже, удовлетворение от выполненной работы — сдачи сложнейшего экзамена или завершения длительного проекта — так и не наступает. «Истощение, испытываемое при выгорании, сочетает в себе неистовое желание довести работу до конца и мучительное ощущение того, что это невозможно. Нас постоянно одолевают беспокойство и множество отвлекающих факторов, которые невозможно свести на нет, — пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на этом вопросе. — Вы чувствуете истощение, когда исчерпали все свои внутренние ресурсы, однако не можете избавиться от нервной необходимости продолжать работать».

В своей работе о выгорании Коэн осторожно намекает, что как явление оно не ново. Он утверждает, что «меланхоличная усталость от жизни» упоминается в книге Экклезиаста, диагностируется Гиппократом и считается свойственным для эпохи Ренессанса состоянием, сопровождаемым чувствами потерянности и непостоянства. В конце 1800-х годов пациенты с диагнозами «неврастения» или «нервное истощение» отстают от «темпа современной индустриальной жизни». Выгорание отличается своей интенсивностью и распространенностью: это не синдром, затрагивающий лишь отдельных людей, а перманентное состояние миллениалов, которое приобрело пугающие масштабы.

Выгорание настигает всех: людей, которые пытаются свести концы с концами, совмещая работу в сфере обслуживания с подработкой в Uber и уходом за детьми. Начинающих бизнесменов, которые пользуются привилегиями шикарных обедов и бесплатной прачечной и тратят больше часа на дорогу до работы. Преподавателей, которые берут четыре дополнительных класса, пытаясь выжить на талонах на питание и в то же время опубликовать свой научный труд, чтобы в конце концов устроиться на достойную работу. Художников-фрилансеров, которые работают по свободному графику без медицинского обслуживания или оплачиваемого отпуска.

Один из способов понять механизм выгорания миллениалов — внимательно изучить индустрии, которые пришли в упадок из-за нашего поколения. Нас не интересуют бриллианты — потому что мы либо вступаем в брак поздно (если вообще делаем это) либо нашей финансовой стабильности недостаточно для покупки кольца ценой в два оклада. Нас не интересует антиквариат — потому что старые вещи станут для нас обузой, мешающей мобильности и финансовому благополучию. Мы променяли спокойный прием пищи в ресторанах на фаст-кэжуал, потому что наше поколение будет тратить деньги либо на что-то стоящее огромных очередей (кронаты! знаменитый на весь мир барбекю! японская лапша!) либо на что-то, что только повысит нашу эффективность.

Даже такие хобби миллениалов, как занятия спортом, говорят о страсти к самосовершенствованию и оптимизации. Одежда вроде леггинсов может показаться неопрятной для наших родителей, однако для миллениалов они идеальны: в них можно перейти сразу от занятий йогой к конференции по скайпу, а заодно и забрать ребенка из школы. Мы используем сервисы вроде Fresh Direct и Amazon, потому что они позволяют нам экономить время для большего количества работы.

Именно поэтому, когда критики миллениалов утверждают, что мы ленивы и умеем лишь эксплуатировать свои права, это так расстраивает нас. Мы так усиленно боремся за то, чтобы не тратить время на прием пищи, что заслуживаем такие привилегии, как удаленная работа (чтобы мы могли жить в доступных городах), адекватное медицинское обслуживание или достойные пенсии (так что мы теоретически сможем прекратить работать за некоторое время до смерти). Нас называют нытиками просто за то, что мы честно говорим о том, сколько мы работаем или насколько мы измотаны этим. Однако поскольку переработки не очевидны — потому что поиск работы теперь означает бесконечный поиск на LinkedIn, потому что «сверхурочные» теперь означают ответ на электронные письма в постели — масштабы нашего труда часто игнорируются, а условия ухудшаются.

В конце концов, все наши мучения предаются забвению. Тревожное состояние и выгорание подвергаются лечению, и тем не менее, это считается недостойным, ведь вы могли потратить это время на работу. Наши бабушки знали, что взбивание масла и ручная стирка — это труд. Однако в наше время планирование недельного питания для семьи из четырех человек, составление списка продуктов, поиск времени для совершения покупок, а затем готовка и уборка одновременно с полным рабочим днем — это лишь материнство, а не тяжелый труд.

Типичное для миллениалов выгорание по-разному проявляется среди женщин, особенно с семьями. Частично это связано с тем, что женщинам приходится работать «в две смены»: отрабатывая полный рабочий день, они приходят домой и выполняют работу по дому. Недавнее исследование показало, что современные работающие матери тратят столько же времени на уход за детьми, сколько домохозяйки в 1975 году. Разумно было бы предположить, что когда женщина работает, домашний труд уменьшается или равномерно распределяется между партнерами. Однако социолог Джуди Вайцман обнаружила, что в гетеросексуальных парах весь труд по дому в основном ложится на женщину.

При этом выгорание вызывается не теми задачами, которые могут быть легко распределены между домочадцами — мытьем посуды или складыванием постиранного белья. Это больше связано с тем, что французская художница Эмма называет «психологической нагрузкой», или сценарием, при котором один человек в семье — чаще всего женщина — играет роль «лидера проекта по управлению домашним хозяйством». Она не только выполняет все хлопоты по дому, но и держит в уме график всего домашнего хозяйства. Она помнит, что надо купить туалетную бумагу, ведь она закончится через четыре дня. Она несет ответственность за здоровье семьи, содержание дома, насыщенность сексуальной жизни, поддержание эмоциональной связи со своими детьми, уход за престарелыми родителями, оплату счетов, приветствие соседей и отправку поздравительных открыток другим семьям. Она за полгода планирует семейный отдых и следит за тем, чтобы собаку регулярно выгуливали.

Женщины рассказывали мне, что комиксы Эммы, которые стали достаточно популярны, часто приводили их в слезы: их труд никогда не встречал признания. Для миллениалов же планирование семейной жизни и досуга стало похоже на бесконечный список: семейные выходы теперь должны приносить впечатления, приемы пищи должны быть здоровыми, домашними и веселыми, тела должны быть идеальными, лица — без морщин, одежда должна быть красивой и модной, сон должен быть регулярным, отношения должны быть здоровыми, новости должны быть прочитаны, дети должны получать достаточное количество внимания. Родительство для миллениалов, как говорится в недавней статье New York Times, беспощадно.

Все медиа, которые нас окружают — от нового шоу Мари Кондо на Netflix до инфлюенсеров в социальных сетях — говорят нам, что наше личное пространство должно быть оптимизировано так же, как мы сами и наша карьера. Результатом становится не просто утомление, а полное выгорание, которое не покидает нас ни дома, ни на работе. Самый распространенный рецепт от всех бед — «уход за собой». Купи себе маску для лица! Займись йогой! Скачай новое приложение для медитации! Однако это очередная многомиллиардная индустрия, целью которой является не облегчить выгорание, а лишь оптимизировать вашу жизнь все больше и больше. По крайней мере, в своей современной форме уход за собой утомителен, он является не решением проблем, а новым их источником.

«Миллениалы рассматривают взрослую жизнь не как состояние, а как некую последовательность действий, — утверждает автор статьи в Elite Daily. — Таким образом, быть взрослым означает выполнять набор действий из списка, который никогда не заканчивается». «Я изо всех сил пытаюсь наслаждаться Рождеством в этом году, — недавно написала одна женщина в Facebook. — У меня двое маленьких детей (6 месяцев и 2 года), и пока мы веселились, читали рождественские книги, пели песни, гуляли по окрестностям и любовались огнями, я лишь почувствовала, что выполняю необходимый список дел. Я чувствую себя уставшей и измученной. Ищу поддержки или совета».

Это один из самых трудно передаваемых признаков выгорания: вещи, которые должны приносить нам удовольствие, превращаются в список задач и тонут в общем потоке обязательств, которые должны быть выполнены определенным образом. Конечным результатом является то, что все радостные и торжественные события приобретают горечь тревоги и беспокойства. Может быть, моя неспособность сделать что-то хорошо связана не с моей ленью, а с тем, что я слишком старалась.

Существует несколько подходов к решению исходной проблемы беспорядочного паралича. Множество задач, которые ставят миллениалов в ступор, всего лишь не позволяют достичь максимальной эффективности при их выполнении, либо потому что они по-прежнему остаются аналоговыми (почтовое отделение), либо потому что компании сами оптимизировали свою работу и работу сотрудников таким образом, чтобы для клиентов весь процесс протекал максимально напряженно (все, что связано со страховкой, оплатой счетов или подачей жалобы). Иногда такие недостатки не случайны: чем сложнее подать заявление на возмещение расходов, тем меньше шансов, что кто-то это сделает. Это же относится и к возвратам.

Другие задачи кажутся сложными из-за слишком большого количества вариантов выполнения — явление, известное как «усталость от принятия решений». Я очень часто переезжала из-за работы и ненавидела процесс поиска семейных врачей, стоматологов и дерматологов на новом месте. Найти врача — и не просто врача, а того, кому подходит ваша страховка и кто принимает новых пациентов — может показаться легкой задачей благодаря сервису Zocdoc, но количество вариантов может поставить в тупик. Ведь в совершенно новом городе не так много друзей или членов семьи, от которых можно было бы получить рекомендации.

Другие задачи просто скучные. Я выполняла их слишком много раз. А вознаграждение от их выполнения слишком маленькое. Скука с рутиной обычно ассоциируется с физическим трудом и/или работой на конвейере, но они распространены и среди работников умственного труда. Как отмечает Кэролайн Битон, обстоятельно написавшая о миллениалах и трудовой деятельности, развитие «интеллектуального производства» попросту «перенесло монотонность с тяжелого машиностроения на цифровые технологии… Мы привыкаем к современным рабочим задачам, которые при высоком уровне напряженности все же являются предсказуемыми. А поскольку стимулы не изменились, мы перестаем чувствовать мотивацию. Последствия неоднозначны. С одной стороны, каждое повторяющееся действие причиняет все большую боль, словно в китайской пытке водой; с другой — мы все меньше вовлекаемся в процесс».

Мое нежелание отвечать на милое личное сообщение на Facebook является следствием огромного количества онлайн-раздражителей внимания: призыв прочитать статью, призыв продвигать мою собственную деятельность, призыв остроумно ответить на комментарий или защититься от троллей или лайкнуть фотографию ребенка родственника.

Для ясности: я не считаю ни одно из приведенных объяснений освобождающими от ответственности. Они не выглядят как существенные или разумные причины, чтобы не делать то, что, как я знаю, мне хочется или нужно сделать. Но дурацкие, нелогичные решения являются симптомом эмоционального выгорания. Мы начинаем вести себя саморазрушающе или спасаемся избеганием, только бы не выполнять ничего из своего списка дел. Это позволяет объяснить одну из жалоб на миллениалов об их рабочих привычках: они поздно приходят, пропускают смены, они как призраки на работе. Некоторые люди, которые ведут себя подобным образом, действительно могут просто не знать, как взяться за дело и целиком погрузиться в него. Но гораздо больше шансов, что они плохо работают из-за большого количества выполняемых задач — особенно если при этом они находятся в условиях нестабильного финансового положения.

Новое научное исследование, проводившееся на протяжении последних лет, показало «огромную когнитивную нагрузку» на тех, кто не уверен в своем финансовом положении. Жизнь в бедности сродни потере 13 баллов IQ. Миллионы миллениалов в США живут за чертой бедности; миллионы других находятся прямо на этой черте, едва балансируя, часто работая в нескольких местах дополнительно, и при этом у них ничего не остается на своего рода подушку безопасности, которая могла бы снизить эту когнитивную нагрузку. Жить в бедности — значит иметь очень маленькую пропускную способность для принятия решений, «хороших» или нет; решений, которые мы принимаем как родители, работники, партнеры, граждане. Чем стабильнее наша жизнь, тем больше вероятность, что мы примем решения, которые привнесут еще больше стабильности.

Однако стабильность не является тем словом, которым мы описываем современную американскую жизнь. В зависимости от вашего вероисповедания, иммиграционного статуса, этнической принадлежности и сексуальной ориентации, скорее всего, избрание Дональда Трампа внесло еще меньше стабильности в ваше будущее, безопасность и занятость. Здравоохранение и страхование других существовавших ранее случаев постоянно под вопросом и/или под угрозой, так же как и женские репродуктивные права. На горизонте маячит война с Северной Кореей. Мы никогда раньше не воспринимали социальные сети и смартфоны как что-то настолько токсичное и настолько необходимое. Нашим главным опасением насчет крайне нестабильной ситуации на фондовом рынке является то, как ее характер повлияет на нашу ежедневную занятость. Планета умирает. Демократия подвержена серьезной угрозе. Взрослые американцы чувствуют себя на 39% тревожнее, чем год назад. А что такое тревожность, если не состояние, вызванное жизнью в таких условиях?

Эксперты то и дело повторяют, что «это ненормально», но единственный для нас способ выживать день за днем — это нормализовать события, угрозы, потоки информации, расходы, ожидания от нас. Эмоциональное выгорание не является каким-то местом, которое можно посетить и вернуться; это наше постоянное место жительства.

В своей работе об эмоциональном выгорании психоаналитик Коэн описывает клиента, который пришел к нему в крайне тяжелом состоянии: он представлял собой типичного ребенка-миллениала, натренированного для достижения идеальных результатов, что принесло свои плоды, когда он получил высокую должность в банке. Он всегда все делал правильно и продолжал поступать так и на новом месте. Однажды утром он проснулся, отключил свой будильник, перевернулся на другой бок и не пошел на работу. Он больше никогда не ходил на работу. Он был «заинтригован тем, что увольнение никак его не волновало».

Если бы это был сценарий фильма, то этот мужчина переехал бы на остров, чтобы заново открыть хорошее в жизни, или осознал, что ему нравится работать с деревом и открыл свой магазин. Но именно такой вид волшебных решений способствует широкому распространению эмоционального выгорания среди миллениалов. Вы не излечите его, поехав в отпуск. Вы не избавитесь от него с помощью лайфхаков вроде «ноль писем в папке „Входящие“», или используя приложение для медитации по 5 минут каждое утро, или готовя в воскресенье еду на неделю для всей семьи, или начав вести ежедневник по системе Bullet Journal. Вы не исцелите его, прочитав книгу «Парься меньше, живи больше». Вы не измените свое состояние отпуском, раскрасками для взрослых, «стрессовой выпечкой», техникой Помодоро или заливая чертовы хлопья на ночь.

Проблема всестороннего и всепоглощающего эмоционального выгорания заключается в том, что не существует выхода из него. Вы можете обеспечить лишь более быстрое его протекание. Вы не сможете распознать его как зарождающуюся простуду и начать принимать лекарство. Лучший способ обращаться с ним — это, прежде всего, признать, что это не проходящий недуг, а хроническое заболевание, и осознать причины его возникновения и характеристики. Вот почему люди, с которыми я общалась, испытывали такое облегчение, читая комикс «Психологическая нагрузка», и почему чтение книги Харриса стало таким успокаивающим для меня: они не оправдывают наше поведение или чувства. Они просто точно описывают эти чувства и модели поведения — а также более крупные системы капитализма и патриархата, которые способствуют их возникновению.

Чтобы надлежащим образом описать эмоциональное выгорание миллениалов, необходимо признать многообразие реальности, в которой мы живем — мы не просто выпускники школ, родители или работники умственного труда, но все это одновременно — чтобы осознать статус-кво. Мы по уши в долгах, работаем все больше часов и на большем количестве работ за все меньшую плату и все меньше ощущаем себя в безопасности, изо всех сил стараясь достичь того же уровня жизни, что и наши родители, действуя в условиях психологической и физической нестабильности. И все это сопровождается утверждениями, что если мы немного поднапряжемся, то личные заслуги будут признаны, и мы заживем припеваючи. Болтающаяся перед нами морковка — это мечта о том, что список дел закончится, или хотя бы станет выполняемым.

Но действий отдельных людей недостаточно. Личный выбор сам по себе не спасет планету от смерти или не заставит Facebook прекратить нарушать наше право на неприкосновенность частной жизни. Чтобы достичь этого, необходима смена системы взглядов. Это объясняет, почему все больше миллениалов начинает придерживаться взглядов демократического социализма и вступать в союзы: мы начинаем понимать, что нас беспокоит, и это нельзя уладить кислородной маской для лица или беговой дорожкой.

До или вместо революционного свержения капиталистической системы, как мы можем надеяться уменьшить или предотвратить — вместо временного приостановления — эмоциональное выгорание? Изменения могут прийти со стороны законодательства, или из-за коллективных действий, или в результате продолжения феминистской пропагандистской деятельности, но было бы глупо ожидать их от самих компаний. Наша способность выгореть и продолжить работу — наша самая большая ценность.

В процессе написания этой статьи я организовывала переезд, планировала поездку, забирала рецепты от врача, гуляла с собакой, старалась делать физические упражнения, готовила ужин, пыталась участвовать в рабочих чатах, постила фотографии и читала новости. Я вставала в 6 утра, чтобы писать, упаковывала контейнеры с едой на ланч, падала в кровать в 9 вечера. Я была на беговой дорожке списка дел: одна чертова задача за другой. Но когда я заканчиваю эту статью, я чувствую что-то, что я не чувствовала уже очень давно: облегчение. Я чувствую себя замечательно. Я что-то чувствую — что я не чувствовала, завершая дела, какое-то время.

Есть еще вопросы, которые нужно решить дальше. Но впервые я ясно вижу себя, характеристики своей трудовой деятельности и причины моего выгорания. И это не чувствуется как затягивающая пучина. Нет чувства безнадежности. Это не проблема, которую я могу решить, но реальность, которую я могу осознать, система взглядов, через которую я могу понять свои действия.

В своей работе о бездомности социальный психолог Девон Прайс сказал, что «лень», по крайней мере в том смысле, в котором большинство из нас себе представляют, просто не существует. «Если поведение человека для вас не имеет смысла, то это потому, что вы не упускаете часть их контекста. Вот так просто». Мое поведение было бессмысленным для меня, потому что я упускала часть своего контекста: эмоциональное выгорание. Мне было слишком стыдно признать, что я нахожусь в этом состоянии. Я слишком много воображала о себе, чтобы поддаться ему. Я сузила свое определение выгорания, чтобы мое поведение и симптомы не попадали под него. Но я ошибалась.

Я думаю, у меня есть некоторые ответы на определенные вопросы, которые заставили меня начать писать эту статью. Ваши, возможно, немного или существенно отличаются. У меня нет плана действий кроме того, чтобы быть более честной с собой о том, кто я, что я не делаю и почему, и постараться отделить себя от идеи, что все хорошее — плохо, а все плохое — хорошо. Это не задача для выполнения и не строчка в списке дел, даже не предновогоднее обещание. Это взгляды на жизнь, и на то, какую радость и смысл можно извлечь из нее, не просто оптимизируя, а проживая. Что, другими словами: это подлинная жизненная работа.

Оригинал: BuzzFeed News
Автор: Энн Хелен Петерсен

Переводили: Екатерина Егина, Вера Баскова, Мария Киселева, Мария Елистратова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Сидячий образ жизни нас убивает — нужно добавить физическую активность в обычную жизнь, а не надеяться на спортзал.

Сейчас то время года, когда из-под кровати извлекают треники, а гантели — из нижнего ящика стола. В январе Google фиксирует максимальное количество запросов, связанных с физической активностью. Многие даже гуглят «упражнения за столом» и «тренировки на ходу», если некогда обновить абонемент в спортзал.

У большинства из нас непростые отношения с физическими упражнениями. Данные из Великобритании и США показывают, что люди постоянно им сопротивляются. Наступает новый год, и мы надеемся, что у нас хватит заряда вести себя по-другому и регулярно заниматься спортом, хотя в душе мы понимаем, что ничего не выйдет. С чего нам хотеть упражняться?

Чего мы ждем от физической активности? Мы все знаем, что она нужна, но сотни миллионов человек не могут заставить себя заниматься. Возможно, проблема заключается в самой ее сути.

Упражняться означает двигать мускулами и конечностями ради определенной цели, обычно чтобы привести себя в форму. Для большинства из нас это лишь одна из опций, пункт в длинном списке ежедневных дел, среди которых родительские обязанности и зарабатывание денег на кусок хлеба. Поскольку прежде всего упражнения нужны нам самим, это дело проще всего отложить на потом. В конце рабочего дня миллионы из нас предпочитают ленивый отдых вместо того, что все признают полезным — тренировок.

Разные виды фитнеса похожи на диеты: если бы хоть какой-то работал, их бы не развелось так много. Кроссфит, очень интенсивная групповая тренировка с использованием свободных весов, приседаний, подтягиваний и тому подобных вещей, существует менее 20 лет. Сайклинг, активная тренировка на стационарных велосипедах, появилась около 30 лет назад.

Еще за 10 лет до этого была безумно популярна аэробика, хотя многие из ее высокоэнергичных упражнений существовали давно. (Пастельный кошмар джазерсайза все уже забыли, и это к лучшему).

Еще раньше случилась революция бега, которая началась в США в начале 1960-х. «Инструкция для бегунов», опубликованная в 1963 году фондом Oregon Heart, представляла собой буклет на 200 слов, в котором послевоенную боязнь сидячего образа жизни предлагалось победить с помощью вдохновляющей и доступной физической активности, ведь «бег чуть сложнее, чем ходьба».

Популярность бега набирала силу в течение нескольких лет, достигнув апогея во второй половине 1980-х, но он по-прежнему остается популярной формой физической активности. Только теперь им занимаются еще и в группах.

Тренировки, так популярные в 1950-х, по сути, ими не были. Прибор с пульсирующей лентой обещал покупателям, что они без труда сбросят вес, если их животы агрессивно растрясут. Эффекта не было, но подобные устройства продаются и по сей день.

Тогда даже была своя причудливая мода — теплые гетры, трико, лайкра. Неужели наша одержимость фитнесом обречена оставаться заложницей проходящих «волной» увлечений? Может, спорт — это причуда?

***

Мы как вид все больше ведем сидячий образ жизни, и это уже давно не новость. Промышленность и технологии избавили нас от физического труда, но создали сложности для человеческого тела.

Анализ прочности и плотности костей, проведенных на образцах, взятых от останков первобытного человека, показал, что на протяжении сотен тысяч лет в жизни человека было гораздо больше движения, чем сейчас. И задачи по выживанию предъявляли к телу ощутимые требования: добыть еду, найди воду, отправиться на охоту, построить хижину, сделать орудия труда и спастись от хищников. Останки говорят нам о том, что многие доисторические люди были сильнее и стройнее современных олимпийцев.

Сто лет назад, когда жизнь уже стала значительно проще, чем у наших прародителей, за покупками все равно надо было ходить, полы — скрести, дрова — рубить, стирать руками. Современная урбанистика не требует от человеческого тела таких серьезных усилий. Сложно пройти нужное количество миль в городах, построенных для машин, где пешеходы на втором месте. Окружающая среда не позволяет нам двигаться так, как раньше, из-за причин, связанных с мотивацией, безопасностью и доступностью.

Технологические инновации привели к бесконечному избавлению от простых движений. В 1940-х годах люди выносили ковер во двор, чтобы там выбивать его в течение 20 минут. И вот спустя несколько десятилетий мы покупаем робот-пылесос, который будет скользить по комнатам, заказываем покупки на дом, ставим посуду в посудомойку, закидываем одежду в стиральную машину с функцией сушки, восхищаемся самоочищающейся плитой, подбрасываем в камин порубленных автоматом дров, достаем себе молоко из холодильника или вставляем капсулу в кофемашину. Все эти устройства и сервисы каждый день делают движение чуть менее доступным для нас.

Когда мы сталкиваемся с очередной упрощающей жизнь новинкой, то думаем о том, сколько усилий она нам сохранила. Раньше нужно было потратить 200 калорий, чтобы почистить ковер, а на активацию робота-пылесоса уходит 0,2 калории — активность сократилась в тысячу раз, но ей на смену ничего не приходит. Никто, покупая очередной девайс, не думает о том, чем ему заменить то движение, которого он лишился.

Современная работа тоже сохраняет нам энергию. К концу 19 века рынок труда начал значительно меняться. Во второй половине столетия офисные клерки стали самой быстрорастущей группой. Британская перепись 1841 года показывает, что офисной работой занимались 0,1% трудоспособного населения. К 1891 году их число увеличилось в 20 раз и продолжило расти. Недавнее исследование, проведенное в США, показало, что 86% от всей рабочей силы сегодня занимаются сидячей работой.

Ленивый образ жизни приводит к тому, что наши кости истончаются, а мускулы становятся слабее, что само по себе не страшно, однако приводит человечество к другим глобальным проблемам. Недостаток движения ведет к двум самым частым причинам смерти — болезням сердца и инсультам, от которых, по данным ВОЗ, умирает около 17 млн человек в год.

Трекеры активности типа Apple Watch и Fitbit (ему в этом году исполнится 10 лет) попытались изменить это царство сидячего образа жизни. Широкая распространенность таких гаджетов может заставить людей двигаться больше, но именно технологии создали проблему недостатка движения, и с одной их помощью ее не решить.

В докладе Академии медицинских королевских колледжей 2015 года Exercise – the Miracle Cure (Физическое упражнение – чудесное исцеление) говорилось о том, что регулярные занятия спортом на 30% снижают риск возникновения инсульта, некоторых видов рака, депрессии, инфаркта и деменции. Вероятность развития рака толстой кишки уменьшается на 45%, а остеоартроза, гипертонии и диабета 2 типа — на колоссальные 50%.

В таком случае упражнения — не причуда, возможность или дополнение к загруженному стилю жизни. Они помогают нам выжить. Но чтобы они начали приносить пользу, придется полностью изменить подход.

***

Доклад побудил врачей советовать пациентам регулярные занятия спортом. Человеку, несомненно, требуется постоянная физическая активность, однако современный мир всеми силами пытается у нас ее отнять. Основные характеристики современной жизни — улучшение, упрощение и максимальная эффективность. Примерно таким же образом медицина мотивирует население заниматься спортом, обещая грандиозные результаты, ради которых не придется нарушать распорядок занятой сидячей жизни.

Любой исследующий в этом году схемы упражнений обнаружит, что правительство советует «по крайней мере 2,5 часа в неделю заниматься ездой на велосипеде или быстрой ходьбой, 2 и более раз проводить силовые упражнения, при которых бы задействовались все основные группы мышц (ноги, бедра, спина, живот, грудь, плечи и руки)».

Если 2,5 часа (30 минут 5 раз в неделю) — для вас слишком много, а данные показывают, что для большинства ситуация именно такова, согласно другой программе достаточно и 10 минут активности в день. Отделение общественного здравоохранения Англии запустило кампанию Active10. Суть ее в том, что 10 минут быстрой ходьбы в день «считается упражнением» и «может снизить риск развития таких серьезных заболеваний, как болезни сердца, диабета 2 типа, деменции и некоторых видов рака».

Еще меньше времени требуется для выполнения высокоинтенсивной интервальной тренировки (ВИИТ), которая подразумевает комплексы по 20 секунд активных усилий несколько раз в неделю. Похоже, существуют серьезные аргументы в пользу эффективности непродолжительных анаэробных затрат энергии — быстрого бега или езды на велосипеде, за которыми следует краткий период восстановления. Интервальная тренировка улучшает чувствительность к инсулину и циркуляцию кислорода и увеличивает мышечную массу. Однако доктор Мартин Джибала,один из первых исследователей ВИИТ и кинезиолог, беспокоился, что, несмотря на все преимущества, тренировка требует «крайне высокого уровня мотивации субъекта», так как предельное напряжение неприятно и может привести к головокружению, тошноте или травмам. «Из-за предельной природы упражнения, — писал ученый, — сомнительно, что основная часть населения может безопасно или практично использовать данный метод».

Хотя все три вида упражнений эффективны по-своему и у каждого есть сторонники и приверженные последователи, ни один не является идеальным решением проблемы поддержания человеческого тела «в форме». Но дело не в самих упражнениях, а в том, что мы обычно делаем в промежутках между всплесками активности.

Влияние на здоровье, оказываемое сидячим образом жизни, настолько же серьезно, насколько всеобъемлюще и узнаваемо. Тревожность, депрессия, заболевания сердца, рак толстой кишки и груди, диабет 2 типа, повышенное давление, ожирение, остеопороз, остеоартрит и лидер среди всеобщих проблем со здоровьем — боль в спине — вызываются сидячим образом жизни.

Предполагается, что для нормальной работы тела нам необходимо сжигать калории в течение всего дня, а не благодаря коротким выбросам. Очевидно, что периоды застоя плохо сказываются на человеческом теле, а пара упражнений всегда лучше, чем ноль. Вопрос не в типах упражнений, а в нашем подходе к ним и к тому, что мы от них ожидаем. Мы знаем, что взаимоотношения человека и упражнений в основном факультативны и вторые являются приложением к сидячей жизни, что само по себе вызывает множество проблем. Пока физическая активность отделена от реальной жизни, мы будем находить причины для того, чтобы ей не заниматься.

Неважно, насколько низко опускаются ожидания исследователей, с каждым годом несправившихся становится все больше. Опрос отделения общественного здоровья Англии прошлого года показал, что люди в Англии становятся настолько неактивны, что 40% населения в возрасте от 40 до 60 лет в день быстро ходят менее 10 минут. Причин множество, но все они связаны с понятием упражнения и разницей между короткими выбросами бега или езды на велосипеде и постоянной низкоуровневой физической активностью. Если мы вернемся к истокам упражнений, то увидим, почему их выполнение до сих пор является для нас проблемой.

***

Упражнения появились одновременно с появлением свободного времени. Мы связываем это с промышленной революцией, но на самом деле все началось намного раньше. Когда несколько тысяч лет назад человек стал вести оседлый образ жизни и возводить постройки, в городах появились первые иерархии и пропасть между господином и слугой. Если человек принадлежал к элите, физическим трудом вместо него занимались другие. У господ появлялось время, которое стали называть свободным. Упражнения появляются и здесь, из-за отсутствия баланса в труде населения. С тех пор и держится мощная связь между упражнением и неравенством.

Состоятельные мужи древней Греции, за которых всю работу выполняли рабы и которым делать было особо нечего, придумали «гимназии» — открытые пространства в черте города, где они могли раздеться донага и веселиться в свое удовольствие, соревнуясь в выдуманных дисциплинах, чтобы поддерживать форму на случай войны.

Позже и римляне отметили ценность упражнений. Цицерон, римский политик и законовед, говорил: «Одни лишь упражнения поддерживают бодрость ума и духа». Плиний Младший, писатель и также законовед, высказывался: «Удивительно, как физические упражнения заостряют ум». Как и их греческие товарищи, эти римляне обладали привилегиями и богатством. Они понимали, что хоть рабы и выполняют всю работу за них, упражнения и физическая активность крайне необходимы для долгой и здоровой жизни.

После греков и римлян упражнения практически исчезли из западной культуры. И в нормальном виде появились не раньше 18 века, когда отсутствие активной деятельности для определенного класса людей стало проблемой. В 1797 году в журнале Monthly Magazine был опубликован патент на «Гимнастикон» за авторством Френсиса Лаундса. Тренажер представлял собой статическую раму, в которую садился человек, вращал руками вал, а ногами крутил педали. В статье говорилось: «Если по определенным причинам вы не можете выйти из дома, то тренажер окажется одинаково полезным и для здорового и для больного. Торговец, занятый подсчетами, и студент, занятый чтением или письмом, могут, не отвлекаясь от своих дел и приложив немного усилий, поддерживать нижние конечности в постоянном движении». Ручка на нижнем валу хитроумного устройства была установлена таким образом, чтобы при необходимости ребенок мог поворачивать колесо и сохранять ценную энергию пользователя.

В начале 20 века среди людей, не имеющих возможности тратить физическую энергию, популярностью стала пользоваться калистеника. На первых страницах романа Э.М. Форстера «Говардс Энд» (1910) нам представляют семью Уилкокс, когда те выходят из дома и направляются в сад. Они нувориши, смотрят на мир практично и по большей части у них на него аллергия. Посетитель описывает сцену в письме: «Выходит Иви и начинает делать какие-то гимнастические упражнения на агрегате, который прикреплен к сливе-венгерке — здесь всему найдут применение, — говорит „вжих-вжих“ и возвращается в дом». Похоже, бездеятельность, как и сенная лихорадка, повышает их авторитет в глазах общества.

В 1831 году Journal of Health дал калистенике следующее определение: «Рациональное, методичное и регулярное использование упражнений, наиболее подходящих для развития физической силы у девушек без ущерба моральным качествам». Применение калистеники необходимо, так как «девушки не обладают такой же свободой в выборе упражнений, как мальчики, а их традиционные развлечения и занятия вне школы скорее нефизического характера».

Поскольку современный образ жизни лишил нас физической активности, которая помогала оставаться здоровыми нашим предкам, вернув ее обратно, можно улучшить свои социальные связи.

Любые групповые спортивные занятия, помимо положительного влияния на физическое и психическое здоровье, дают нам почувствовать, что мы принадлежим к группе людей с общими взглядами и ценностями. Когда люди собираются в тренажерном зале или спортивном классе, они как минимум занимаются общим делом, что обеспечивает выживание вида, точно так же, как у древних греков.

***

Если спорт продлевает жизнь, то можно предположить, что до глубокой старости удастся дожить, став профессиональным атлетом. Но это не так. Олимпийцы живут дольше в среднем на 2,8 года, показывает исследование 2012 года. Посвятив жизнь спорту и упражнениям, вы сможете выиграть время, однако, включившись по полной в олимпийский образ жизни с диетами и здоровыми привычками, вы можете обнаружить, что дополнительные 2,8 года жизни не такая уж щедрая компенсация.

В действительности самые спортивные и здоровые люди на планете никогда не ходили в спортзал. Эти люди, с крайне хорошим самочувствием и крайне долгой продолжительностью жизни, живут в так называемых «голубых зонах» — регионах, где образ жизни приводит к удивительному долголетию. Термин придумали двое демографов, Джанни Пес и Мишель Пулен, когда собирали информацию о кластерах долгожителей на острове Сардиния и обводили места с самой долгой продолжительностью жизни голубым фломастером. Поскольку кластеры долгожителей часто расположены в географически удаленных местах (в том числе в отдельных частях Окинавы, Коста-Рики и Греции), есть вероятность, что долгая жизнь передается по наследству с удачным набором генов. Но знаменитое исследование датских близнецов показало, что долгая продолжительность жизни передается с генами «лишь относительно». За многие годы изучение долгожителей из «голубых зон» показало, что их привычки также способствовали долгой жизни. В них входило многое, от чувства принадлежности к группе и отсутствия табачной зависимости до растительной диеты. В списке факторов особенно бросается в глаза отсутствие спортивных тренировок.

Я съездил на Сардинию, чтобы встретиться с Песом и больше узнать о его работе. У него есть личные причины интересоваться долголетием. Его дядя был супердолгожителем (прожил более 110 лет). Годы, которые Пес провел, изучая эту тему, были хорошими, в отличии от того периода, когда он по 24 часа в сутки проводил в доме престарелых (в «голубых зонах» Сардинии таких заведений нет). Исследование, проведенное геронтологами из Бостонского университета, показало, что 10% супердолгожителей проживают три последних месяца своей жизни без старческих болезней.

В разговоре со мной Пес несколько раз подчеркнул, что диета и окружающая среда — важные компоненты долголетия, а вот сидячий образ жизни — его враг. Исследование, которое ученый проводил с коллегами, показало, что важны не тяжелые тренировки, которые у нас ассоциируются со спортом, а равномерная трата энергии в течение всего дня. Супердолгожители, с которыми он работал, всю жизнь проходили в день по несколько километров и крайне мало работали за столом.

Недавно Пес изучал рабочих в сардинской коммуне Сеуло (население около тысячи человек). Он обнаружил группу женщин, которые работали сидя, но дожили до долгих лет.

Они работали на ножных швейных машинах, а значит, сжигали достаточно калорий для того, чтобы оставаться активными и достичь долголетия. (придуманный Френсисом Лоунденсом «Гимнастикон», который работает по тому же принципу, что и швейная машина, перестает выглядеть таким уж смешным и кажется неплохим решением для офисных сотрудников.)

Несмотря на то, что в здравоохранение год за годом инвестируются триллионы, в странах с высокими доходами (такими, как Великобритания и США) остаются регионы, где продолжительность жизни остается такой же низкой, как в 1960-х. В одном из беднейших районов Лондона Тауэр-Хамлетс средняя продолжительность жизни мужчин составляет всего 61 год, женщин — 56 лет.

На данный момент эксперты сходятся на том, что продолжительные периоды с небольшой физической активностью дают хороший результат. 10 тысяч шагов в день — неплохая идея, но 15 тысяч шагов ближе к той дистанции, которую преодолевали наши доисторические предки и сардинские долгожители.

Для тех из нас, кто не может переехать на Сардинию и стать пастухом, медицинский журнал «Lancet» в 2016 году опубликовал статью, в которой утверждалось, что «достаточное количество физической активности средней интенсивности (например, 60-75 минут в день) устраняет повышенный риск смерти из-за сидячего образа жизни».

Поэтому, даже если мы ходим в спортивный зал утром в субботу, отсутствие движения в любое другое время все равно может нанести вред нашему телу. Низкие и средние по темпу физические упражнения дают лучшие результаты. Похоже, что высокоинтенсивные тренировки, как у атлетов, влияют на метаболизм и скорость обновления клеток и могут даже, с учетом всех других факторов, ускорить процессы старения.

Всевозможные трекеры активности на втором десятилетии своего существования становятся все более навороченными и, без сомнения, найдут новые способы сдвинуть нас с места. Сейчас они могут только замерять то, что мы уже сделали сами, а не упущенные нами возможности. Скорее они привлекают наше внимание к движению, чем к его отсутствию.

***

Спустя два века попыток нам пора признать, что глобальная спортивная стратегия не заработает, пока тренировки остаются только дополнением к рабочему дню. Они становятся больше похожи на личную прихоть.

Рекомендации правительства по продвижению спорта и тренировок в Великобритании и других странах не работают. Эти схемы не актуальны, потому что мы пытаемся заставить людей отказаться от свободного времени, которого мало, ради требующих дополнительных усилий действий.

Скорее мы должны вдохновлять людей каждый день делать выбор в сторону более здорового образа жизни. Нужно предложить модели поведения, при которых тренировки не потребуются.

Городская застройка, дающая больше возможностей проводить время на воздухе, станет ключом для перемен. В то же время каждый из нас может подумать о том, как вернуть в жизнь ту физическую активность, которую у нас забрали технологии.

Год назад у меня закончился договор аренды на машину. Мой стаж — более 30 лет за рулем, но после всех тревожных исследований о современном образе жизни, которые я изучил, я никак не мог его продлить. Сейчас я прохожу пешком гораздо больше, чем раньше. Без машины дорога в спортзал занимает у меня 70 минут в обе стороны. Теперь тренировки стали не так уж и нужны, и я отказался от абонемента.

Я пробовал и другие вещи. Пользоваться стоящим столом, но из сардинского исследования Песа я выяснил, что проблема не в сидячем положении, а в отсутствии движения. Стоять на одном месте ненамного лучше, чем сидеть.

«Гимнастикон» тоже возвращается. Его реинкарнацией стал стол с беговой дорожкой, предназначение которого — заставить офисных работников постоянно двигаться. С точки зрения здоровья идея кажется классной, но не очень практичной. Покупка менее комфортного рабочего кресла будет также эффективна, если заставит вас сидеть на месте поменьше.

Не нужно покупать абонемент в спортзал в этом году. Исследования демонстрируют, что тренировки не решают проблему с нехваткой физической активности, особенно учитывая, что и сами могут вызывать проблемы. Спасением может стать движение: нужно вспомнить и вернуть те простые действия, которые современная жизнь забирала у нас век за веком.

Оригинал: The Guardian
Автор: Выбарр Креган-Рид

Переводили: Екатерина Кузнецова, Мария Елистратова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Можно ли считать насекомых неразумными «философскими зомби»? Пристальное изучение их поведения и настроения говорит об обратном.

Пес Рене Декарта, месье Гра, частенько сопровождал французского философа 17 века во время задумчивых прогулок и был предметом его нежного обожания. В целом же о внутреннем мире животных Декарт был невысокого мнения. «Животные не общаются подобно нам не потому, что у них нет нужных органов, а потому, что мыслей нет», — писал он в одном из писем в 1646 году.

Последователи Декарта утверждали, что сознание — уникальное свойство человека, доступное ему, быть может, благодаря языку, который позволяет общаться и соотносить во времени воспоминания, ощущения и планы. С этой точки зрения (которой и сегодня не без оговорок придерживаются в некоторых кругах), животные суть не более чем хитроумные автоматы с набором заложенных поведенческих программ, которые запускаются в ответ на определенные триггеры.

Сторонники механистического подхода к пониманию природы животных часто приводят в пример пчел и муравьев. Ученые давно знают, что эти насекомые не могли бы строить продуманные жилища, защищаться от врагов и обеспечивать своих детей едой, не обладай они широким поведенческим набором. Но до сих пор многим кажется приемлемым считать пчел и муравьев «рефлекторными машинами», не обладающими внутренним представлением о мире и способностью предугадывать даже ближайшее будущее. Считается, что при отсутствии внешних стимулов и внутренних триггеров (например, голода) разум насекомого пуст, а мозг отключен. Насекомые приравниваются к «философским зомби» — гипотетическим существам, полагающимся на рефлексы и алгоритмы без осознания происходящего.

Но, возможно, проблема не в том, что у насекомых нет внутреннего мира, а в том, что они не могут нам об этом рассказать. Нам трудно приоткрыть окно в их разум. Быть может, мы ошибочно приписываем мозгу животных машиноподобные свойства просто потому, что понимаем механизм работы машин, при этом имея лишь фрагментарные и несовершенные знания о том, как обрабатывает, хранит и извлекает информацию даже самый простейший мозг.

Тем не менее известно уже немало признаков наличия подобного сознанию явления не только у людей и высших приматов, но и у насекомых. Не все данные получены в ходе специальных опытов по изучению сознания: многие из них копились в литературе десятки и даже сотни лет, а их истинная значимость оставалась без должного внимания.

На основе этих данных несколько биологов (прежде всего, Ева Яблонка из Тель-Авива и Эндрю Баррон из Сиднея) и философов (Питер Годфри-Смит из Сиднея и Колин Кляйн из Канберры) предполагают, что подобные сознанию явления развились не так поздно, как мы считали ранее. Скорее это древнее эволюционное приобретение, и появилось оно в Кембрийский период около 500 млн лет назад.

Мы полагаем, что эволюционно сознание — это адаптация, которая помогала подвижным организмам решать проблему извлечения значимой информации через органы чувств. В постоянно меняющейся и лишь в некоторой степени предсказуемой среде сознание может решать эту проблему лучше бессознательных механизмов. Сознание выполняет массу функций, среди них: ориентация во времени и пространстве, способность к самоузнаванию, прогнозирование, эмоции, нисходящая обработка сенсорной информации (восприятие объекта целиком с опорой на предыдущий опыт — прим. Newочём). В статье Animal Minds (1992) американский зоолог Дональд Гриффин писал: «Условия окружающей среды разнятся так сильно, что если бы в мозгу животного было запрограммировано оптимальное поведение во всех возможных ситуациях, ему бы потребовалась слишком длинная инструкция».

У пчел, например, есть своего рода язык, с помощью которого они передают точные координаты источников питания. Это язык танца: вернувшись с добротного цветочного участка, пчела-разведчица исполняет на вертикальных сотах в темноте улья повторяющуюся последовательность движений. Остальные пчелы внимательно за ними следят. Сначала преуспевшая добытчица проходит несколько сантиметров вперед по прямой, затем по полукругу налево — назад к исходной точке, еще раз пробегает по той же прямой и снова поворачивает к началу, но уже вправо. Продолжительность прохода по прямой сообщает другим пчелам расстояние до источника пищи (одна секунда танца примерно равна одному километру полета до цели). Движение относительно направления силы тяжести отвечает за движение относительно Солнца: например, если пчела бежит вверх, другие пчелы понимают: лететь надо к Солнцу (если вниз — от него).

Это открытие в 1945 году принесло австрийскому этологу Карлу фон Фришу Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Само по себе такое общение не указывает на наличие сознания и не требует его. Однако десять лет спустя один из студентов Фриша, Мартин Линдауэр, пристально всмотрелся в пчелиный улей ночью и обнаружил, что некоторые пчелы рассказывают о местонахождении богатых пищей мест, найденных накануне. До полуночи они «говорили» о местах, где побывали прошлым вечером, а за несколько часов до восхода «обсуждали» те, что посетили прошлым утром.

Эти пчелы извлекали пространственные воспоминания без всякого контекста, в то время, когда не было возможности добывать пищу и, следовательно, не было потребности в общении. Смысл этих действий неясен. Возможно, они просто «подумали» об этих местах среди ночи. А может, общение — это способ закрепить пространственную информацию в памяти. Впоследствии ученые обнаружили, что таким образом во время глубокого сна воспоминания пчелы о вчерашнем дне улучшаются. Может быть, пчелы не только думают и «общаются», но и видят сны?

Главный вывод из открытия Линдауэра заключается в том, что пчелы способны думать о положении в пространстве в «автономном режиме», а также без внешнего влияния связывать эти места со временем суток. Это было бы невозможно, если бы воспоминания пчел вызывались воздействием окружающих стимулов в сочетании с голодом или иными внутренними триггерами. Таким образом, пчелы обладают по крайней мере одним из признаков сознания: ориентацией во времени и пространстве.

Еще одна базовая особенность биологического сознания — самоузнавание. Оно лежит в основе способности отличать себя от других объектов, а также способности планировать, концентрировать внимание, хранить воспоминания о конкретных событиях и представлять себя на месте другого существа. Такие способности демонстрируют многие животные, например, человекообразные обезьяны и представители семейства врановых.

Без мало-мальски развитого самоузнавания животные не смогли бы отличать сигналы, поступающие из внешнего мира, от сигналов, поступивших в результате осознанных действий. Представьте, что изображение на сетчатке внезапно наклоняется на 45 градусов. Если это результат намеренного наклона головы, все в порядке. А вот если головой вы не двигали, то, возможно, вы в эпицентре землетрясения и лучше бы бежать.

Считается, что животные видят разницу между этими двумя сценариями благодаря так называемой «эфферентной копии». Эфферентная копия — это внутренний сигнал о последствиях совершённых действий, позволяющий отличать изменения, вызванные собственными движениями, от изменений вследствие внешних сил. В нормальных условиях при осознанном повороте головы животное ожидает, что окружающая среда будет двигаться привычным образом. Это позволяет предугадывать, что произойдет в результате того или иного действия или намерения.

Ранние версии теории об эфферентных копиях выдвигались еще в 19 веке, но впервые термин появился в работах немецких биологов Эриха фон Гольста и Горста Миттельштедта, которые начали изучать мух. В одном из экспериментов 1950 года они инвертировали сигнал с левого и правого глаз мухи, воспользовавшись довольно грубым (и жестоким) методом: тонкую шею мухи повернули на 180 градусов, а затем приклеили голову на место вверх тормашками. Теперь, когда насекомое поворачивало направо или налево, поступающие сигналы оказывались противоположны ожидаемым. (Изображение не переворачивалось вверх дном, потому что экспериментальная среда состояла из вертикальных прямых. Так что в этом смысле для мухи ничего не изменилось.) Лишенная способности предвидеть результаты собственных действий, муха вела себя беспорядочно. Авторы сделали вывод: «В результате наблюдаем явный крах ЦНС!» Похоже, когда голова находится в нормальном положении, насекомое получает еще один ключевой компонент сознания: способность предугадать, что произойдет в результате его собственных движений. Это позволяет ему двигаться и принимать решения эффективно.

Есть и свидетельство того, что насекомые не просто обладают встроенной «инструкцией». Экспериментаторы проверили эту гипотезу, поручив насекомым задачи, с которыми их предки столкнуться никак не могли. Более 200 лет назад слепой натуралист Франсуа Юбер (работавший с женой Мари-Эме Люллен и слугой Франсуа Бюрненом) высказал предположение о том, что пчелы при строительстве сот демонстрируют способность к прогнозированию.

Пока пчелы занимались созданием сот (которые обычно располагаются в горизонтальной плоскости), команда Юбера поместила на пути строительства стеклянные панели (на стекло воск крепится плохо). Корректирующие действия пчелы начали задолго до того, как добрались до стекла. Они развернули всю конструкцию на 90 градусов, чтобы прикрепить соты на ближайшую деревянную поверхность. По всей видимости, пчелы сделали вывод из сложившейся ситуации и попытались избежать неоптимального результата.

Однажды зимой команда ученого обнаружила, что несколько сот с верхней части улья упали. В холодное время года пчелы обычно находятся в состоянии покоя. Строительство сот приостанавливается, активность снижается, чтобы запасов еды хватило до весны. Однако в этой ситуации пчелы не только вернулись в активное состояние, чтобы восстановить упавшие соты восковыми подпорками и перекрытиями, но и усилили крепление других сот на стеклянной поверхности — вероятно, для того, чтобы похожая неприятность не произошла снова. Если такая предусмотрительность будет подтверждена экспериментально с помощью современных методов и на выборках большего размера, то это будет напрямую указывать на наличие сознания. В описанном случае предусмотрительность распространяется далеко за пределы ближайшего будущего.

В недавней работе изучалась способность шмелей использовать орудия: насекомым требовалось переместить маленький шарик в определенное место, за что полагалась сладкая награда. Шмели использовали социальное обучение — наблюдали за «экспертами». Первые увидели, что для получения награды можно переместить один из шариков (самый дальний от центра) в центральную зону. Позже, когда эксперимент проводился без экспертов, наблюдатели выбирали не самый дальний от центра, а самый ближний к нему. Его выбирали даже в том случае, когда ближайший шарик был черного цвета, а не желтого, который насекомые видели во время тренировки. Что важно, сами наблюдатели ранее с шариками не взаимодействовали (то есть для обучения методом проб и ошибок возможности не было). Результаты показали, что шмели не просто повторяли выученное, а на ходу улучшали стратегию, использованную «экспертом». Предположим, что они понимали ценность результата своих действий («шарик в нужном месте»).

Значит, пчелы могут не только планировать, но и представлять? Они совершенно точно могут ассоциировать визуальную информацию (например, от цветка) с нектаром. Но не факт, что в их сознании возникают маленькие изображения цветов. В исследовании 2017 года рассматривались искусственные нейронные сети, смоделированные на основе мозга пчелы. В их состав были включены два простых детектора признаков — два вида нейронов, каждый из которых особенно чувствителен к линиям и границам объектов, идущим в определенном направлении. Эти алгоритмы способны распознавать сложные структуры, например, круг, разделенный на четыре части, в каждой из которых под разным углом располагаются полосы. Пчела может сохранять в памяти эти сложные структуры, просто запоминая сигналы от нейронов. Всю картинку ей хранить не нужно.

Однако недавний эксперимент показал, что пчелы действительно способны вспоминать детали структуры, даже когда самой структуры рядом нет. Пчел сначала обучали различать два типа искусственных цветов, которые на вид были одинаковыми, но обладали «невидимым узором»: в них в форме круга или креста были проделаны отверстия, которые затем снабдили запахом. Пчелы смогли различить эти формы с помощью усиков. Что самое удивительное, если экспериментатор делал круги и кресты видимыми, пчелы сразу же узнавали изображение, которое ранее было представлено лишь неосязаемым ароматом. Это может указывать на то, что пчела не просто распознает изображения, опираясь на данные с детекторов зрительной системы, в ее мозгу возникает образ наблюдаемой формы.

Пчелы также проявляют оптимистичные и пессимистичные настроения. В рамках испытаний пчелам сначала показывали, что один стимул (голубой цвет) связан с получением сладкой награды, а другой (зеленый) нет. Затем они сталкивались с промежуточным стимулом (в данном случае бирюзовым). Удивительно, но если перед этим они получали неожиданную награду (крошечную капельку сахарного раствора), то на такой неопределенный стимул они реагировали с оптимистичным настроем «стакан наполовину полон». Но если сначала пчеле пришлось пострадать от чего-то неожиданного и неприятного, то на промежуточный стимул она отвечала в пессимистичной манере «стакан наполовину пуст».

Значит, помимо сознания у насекомых может быть и настроение. Психотропные препараты доступны не только людям. Насекомые тоже могут подвергаться их воздействию. Ингаляционная анестезия, препараты, подавляющие аппетит, депрессанты и галлюциногены производятся различными растениями и грибами. Это не только случайные побочные продукты бимолекулярных процессов, но и защита от растительноядных организмов. Но это не единственная их функция. Известно, что пчелы предпочитают цветы, в нектаре которых содержится небольшое количество никотина.

Молекулярный биолог Галит Шохат-Офир из Университета имени Бар-Илана (Израиль) и ее коллеги выяснили, что плодовые мушки, лишенные возможности спариваться, для борьбы со стрессом целенаправленно ищут спирт, который широко представлен в природе в составе забродивших фруктов. Можно предположить, что в царстве животных широко распространено намеренное «регулирование ощущений» или даже «регулирование настроения», что подтверждает гипотезу о наличии у них субъективного опыта. Важно исключить альтернативные объяснения: поведение может изменяться через непосредственное влияние на передачу нервных импульсов или пищеварительную систему. Тем не менее влияние психотропных веществ на насекомых — многообещающее направление для будущих исследований. Ведь зачем организму искать вещество, изменяющее сознание, если сознания нет?

Единственный аргумент против гипотезы о наличии сознания у насекомых состоит в том, что их мозг слишком мал. Но на момент написания статьи биологический индикатор сознания у человека, так называемый «нейронный коррелят сознания» (НКС), еще не был выявлен. Поэтому человек не может в качестве аргумента приводить отсутствие у насекомых человеческого НКС. Но мы точно можем сказать, что нервная система насекомых далека от простоты. Мозг пчелы состоит всего из миллиона нервных клеток (что очень мало в сравнении с мозгом человека, в котором их 85 млрд), однако некоторые нейроны имеют настолько сложную разветвленность, что могут соперничать со взрослым дубом. В мозгу пчелы может образовываться до миллиарда синапсов (соединений между нейронами, которые формируются с приобретением опыта). С точки зрения разнообразия строительных блоков, одна только зрительная система даже самой простой плодовой мушки состоит из более чем 150 типов нейронов. Для сравнения: в человеческой сетчатке их менее ста. «Зоологи, анатомы и психологи, несомненно, недооценили насекомых, — писал лауреат Нобелевской премии, нейробиолог Сантьяго Рамон-и-Кахаль в своих мемуарах начала 20 века. — В сравнении с сетчаткой этих на вид бесхитростных обитателей животного мира, сетчатка птиц или высших млекопитающих представляется чем-то топорным, грубым и, как это ни прискорбно, примитивным».

Помимо сложности, мозг насекомых обладает и другими психологическими свойствами, без которых невозможно сознание. У рефлекторных машин поток информации должен идти от органов чувств к механизмам, отвечающим за контроль движений. Но у насекомых действует слишком много нисходящих процессов: нейроны посылают сигналы из центральной части нервной системы в периферическую.

Нисходящие процессы участвуют в работе явлений, похожих на внимание. Внимание позволяет животным фокусироваться на важных стимулах (например, знакомых цветах, если это пчела) и не обращать внимания на другие (например, незнакомые цветы). Нейробиолог Бруно ван Свиндерен из Квинслендского университета решил это проверить. Он поместил пчел в виртуальную реальность, которой они могли управлять, и измерил их мозговую активность. Структура нейронной активности, которую обнаружили его коллеги, отвечала за фокусировку внимания на том или ином объекте. Также ученые заметили, что выбору того или иного стимула предшествуют вполне определенные состояния мозга. Для изучения сознания особый интерес представляет любая активность, возникающая «внутри мозга», то есть в отсутствие внешних стимулов или отдельно от них.

Команда ван Свиндерена также установила, что мозг мухи испускает несколько типов волн, в том числе во сне. Подобно человеку, у которого фазы глубокого и быстрого сна сопровождаются электрическими колебаниями разной частоты, у мух в разные фазы сна активность мозга неодинакова. Мозг насекомых никогда не «отключается». Похоже, как и пчелы, мухи видят что-то вроде снов.

Биолог Льюис Хелд из Техасского технологического университета считает, что для явно отличных друг от друга структур, выполняющих одни и те же функции (например, глаз), характерна так называемая глубокая гомология. Вместо того чтобы рассматривать эти явления как примеры конвергентной эволюции, при которой признаки возникают независимо, Хелд и его коллеги обнаружили свидетельства существования общей генетической основы, которая порождает эти признаки во всем разнообразии форм. Мы, например, не наследуем ноги и глаза ни от насекомых, ни от общего с ними предка. Общий предок человека и мухи — неизвестный безногий червь кембрийского периода. Однако и у человека, и у мухи есть голова, грудная клетка, желудок, ноги и органы чувств.

Есть объяснение получше: от общего предка мы по крайней мере частично унаследовали генетические модули и программы развития, отвечающие за указанные признаки. Это наблюдение относится и к мозгу. Анатомические и функциональные сходства между «центральным комплексом» мозга насекомого и «базальными ядрами» позвоночных поразительны и указывают на их общее происхождение. Дефекты в этих системах приводят к двигательным нарушениям, ухудшению памяти, дефициту внимания, эмоциональным расстройствам и беспокойному сну. По мнению Баррона и Кляйна, центральный комплекс — подходящий кандидат на роль носителя субъективного опыта у насекомых.

А что можно сказать о наличии сознания у более примитивных существ, не относящихся к животным? В середине 19 века Чарльз Дарвин написал о наличии у нечеловекоподобных существ не только эмоций и морали, но тяги к красоте и использование последней при половом отборе. Дарвин предположил, что планарии (плоские черви), у которых есть центральная нервная система, должны обладать и некоторой формой сознания. В книге «Способность к движению у растений» (1880) он продолжил свою мысль и сравнил мозг животного и зародышевый (или стержневой) корень растения. Последнему, чтобы закрепиться на подходящем месте или добраться до наилучших источников питания, необходимо каким-то образом опробовать и оценить разные варианты.

Этой гипотезой недавно начал заниматься биолог Франтишек Балушка из Боннского университета, но аргументы в пользу наличия сознания у растений куда слабее аргументов в пользу его наличии у насекомых. Части растений могут двигаться, стебли могут виться и сгибаться, но сами растения передвигаться не могут. Для большинства задач им нет необходимости ориентироваться в пространстве — а это мы считаем обязательным для развития способности к отделению себя от окружающего мира.

Прежде чем мы припишем наличие сознания всем животным без исключения, нужно устранить еще одно замечание. Оно заключается в том, что человеческое поведение зависит от подсознательных процессов, о которых мы часто не подозреваем. На наши поступки в удивительной степени оказывают влияние стимулы, которые мы не осознаем. Более того, было обнаружено, что «принятие решения» не предшествует нашим действиям и не происходит параллельно, а следует за ними спустя некоторое время. Согласно некоторым интерпретациям, это значит, что сознание никак не влияет на поведение, что это эпифеномен. Возможно, мозг сам собирает и оценивает окружающие стимулы и информацию из памяти, рассчитывает наилучшее поведение и делает выбор за нас, инициируя действие. Если сознание на самом деле безучастно, утверждение о том, что оно необходимо животным для жизни, несостоятельно. А может, то, для чего сознание необходимо нам, у них уже полностью автоматизировано.

В любом случае эти доводы не противоречат возможности широкого распространения сознания в животном мире. Несмотря на чудеса бессознательной обработки информации, очевидно, что человек не может питаться, защищаться, размножаться, общаться с себе подобными или находить путь к нужному месту без осознания мира вокруг себя. Хотя есть впечатляющие примеры псевдослепоты (когда люди с поврежденной зрительной корой могут различать предметы с большей точностью, чем при случайной догадке), нельзя сказать, что такие люди лишены сознания. Конечно, ни спящий, ни поврежденный мозг не занимается сбором, оценкой и обработкой информации. Но нет никаких оснований полагать, что сознание можно «убрать» из мозга, успешно выполняющего свои функции. С задачами, которые ставит перед живыми существами окружающий мир, обычно сталкивается организм с рабочими мозгом и сознанием.

Сознание — изобретение эволюции, такое же, как крылья или легкие. Оно полезно для нас, а потому может быть полезно и для других организмов, имеющих вследствие глубокой гомологии схожие с нашими признаки. У них те же проблемы: нужно передвигаться, исследовать окружающую среду, запоминать, прогнозировать и преодолевать непредвиденные трудности. Если применить к насекомым те же поведенческие и когнитивные критерии, что и к позвоночным животным с гораздо большим мозгом, то их можно отнести к обладателям сознания с не меньшей уверенностью, чем кошек или пса Рене Декарта.

Оригинал: Aeon
Авторы:
Ларс Читтка — профессор сенсорной и поведенческой экологии Лондонского университета королевы Марии, а также научный сотрудник института перспективных исследований в Берлине. Его книга The mind of the Bee (2019) выйдет в издательстве Princeton University Press.

Кэтрин Уилсон — главный внештатный преподаватель в отделении аспирантуры Городского университета Нью-Йорка. Недавно получила звание почетного профессора философии Йоркского университета. Работала научным сотрудником в Институте перспективных исследований в Берлине в течение 2017-2018 учебного года. Ее книга How to be Epicurean (2019) выйдет в издательстве HarperCollins.

Под редакцией Салли Дэвис

Переводили: Екатерина Егина и Мария Елистратова
Редактировали: Александр Иванков и Анастасия Железнякова

Язык скован правилами и вместе с тем постоянно изменяется. Это делает его совершенной саморегулирующейся системой, которой никто не может управлять.

Борьба противоположных точек зрения сопутствовала обсуждению вопросов языка задолго до появления социальных сетей. В общем и целом она продолжается до сих пор. Все неравнодушные к этой теме обязаны занять одну из двух позиций: либо как сноб гордиться, что не совершаешь постыдных ошибок, то есть быть так называемым прескриптивистом, либо выставлять напоказ знания о языковых изменениях и искать неувязки в данных прескриптивистов, то есть быть дескриптивистом. Принадлежность к одной из взаимоисключающих групп обязательна.

Но может быть и по-другому. На работе у меня две роли: я редактор и автор лингвистической колонки. Обе в некоторой степени заставляют меня быть и прескриптивистом, и дескриптивистом. Когда мне присылают документ с орфографическими или грамматическими ошибками, я их исправляю (следуя руководству по стилю журнала The Economist). Но когда приходит время писать для своей колонки, я изучаю реальный (и весьма беспорядочный) язык и вместо того, чтобы ворчать, что тут и там ошибки, пытаюсь научить себя (и читателя) чему-то новому. Придется раздваиваться или найти компромисс все-таки можно? Думаю, что можно.

Язык постоянно меняется. Иногда изменения нарушают порядок и подрывают привычную логику. Возьмем глагол decimate ‘истреблять, опустошать’, по которому можно легко узнать прескриптивиста. Происходит оно от названия древнеримской практики наказания мятежного легиона: казнили каждого десятого солдата (отсюда и корень deci- ‘десять’). Сегодня нам нечасто приходится уточнять, что уничтожается именно десятая часть. Уверенность в том, что слово должно означать именно то, на что указывают его корни, называется «этимологическим заблуждением». А вот глагол со значением ‘уничтожить существенную часть’ обязательно пригодится. Но люди расширили значение слова decimate еще больше, и теперь оно означает что-то вроде ‘стереть с лица земли’.

Дескриптивисты (то есть практически все ученые-лингвисты) скажут, что изменение значений — обычное для функционирования языка явление. Со словами всегда так. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть буквально любое слово (не термин) в большом историческом Оксфордском словаре английского языка, где значения приводятся в порядке их появления. Вы увидите, что расширения, как в случае с decimate, происходят снова и снова. Слова непостоянны. По мнению одного лингвиста, прескриптивист подобен тому, кто фотографирует какую-то часть океана и утверждает, что так должен выглядеть весь океан.

Как бы то ни было, возражают прескриптивисты, от этого явление раздражает не меньше. Слово decimate в традиционном значении ‘уничтожить, но не полностью’ не имеет достойных синонимов, тогда как для нового значения их предостаточно: destroy, annihilate, devastate и так далее. Если decimate в итоге сохранит последнее значение, мы потеряем уникальное слово, а взамен не получим ничего. Также это приводит к путанице при использовании слова в старом и новом значениях.

Или возьмем слово literally ‘буквально’, относительно которого я придерживаюсь традиционной точки зрения. Использовать это слово по назначению даже приятно: когда сын на прошлых выходных упал с лошади, я смог успокоить свою маму фразой «он буквально тут же вернулся в седло», и это меня несказанно порадовало. Поэтому когда люди используют его, например, во фразе «мы буквально миллион километров прошли», я грустно вздыхаю. Да, Джеймс Джойс, Владимир Набоков и многие другие использовали literally в переносном значении, но в качестве обычного усилителя оно бессмысленно и некрасиво. Чего не скажешь про традиционное значение, тем более что в этом случае достойной замены ему нет.

Поэтому я считаю, что изменения в языке могут принести вред. Не критический, но все-таки вред.

Следует также помнить следующее: еще ни один язык не исчез из-за беспечности его носителей. Так просто не бывает — буквально. Прескриптивисты не смогут назвать ни одного языка, который стал бы бесполезен или потерял бы выразительность из-за неспособности людей сохранить традиционные лексику и грамматику. Каждый существующий сегодня язык весьма и весьма выразителен. Этот факт считался бы чудом, если бы не был обычным делом и не характеризовал бы не только все языки, но и всех людей, на них говорящих.

Как такое возможно? Почему изменение значения у глагола decimate не приводит к полному беспорядку? Если одна подобная «ошибка» — плохо, а такого рода изменения происходят постоянно, почему все еще окончательно не развалилось?

Все потому, что язык — это система. Звуки, слова и грамматика не существуют сами по себе — каждый из трех уровней языка сам является системой. И, как ни странно, системы изменяются системно. Если изменение грозит разрушением, другое изменение его компенсирует. Новая система будет отличаться от старой, но все равно сохранит работоспособность, эффективность и выразительность.

Начнем со звуков. Каждый язык имеет особый набор смыслоразличительных звуков, называемых фонемами. Слова beet ‘свёкла’ и bit ‘фрагмент’ содержат разные гласные (долгую и краткую [и]), две разные фонемы английского языка. В итальянском такого различия нет, поэтому итальянцы часто произносят слова sheet ‘лист бумаги’ и shit ‘дерьмо’ одинаково.

Гласные в английском вообще странная вещь. Вы когда-нибудь замечали, что во всех европейских языках буква а произносится одинаково? В итальянском latte, немецком lager, испанском tapas — везде произносится звук [а]. В какой-то степени это кажется естественным. Наткнувшись на португальское слово frango ‘цыпленок’, вы, скорее всего, произнесете его со звуком [а], а не с дифтонгом [эй]. Тогда почему английские слова plate, name и face произносятся по-другому?

Посмотрите на другие гласные и станет ясно, что с ними тоже что-то не так. В словах Nice ‘Ницца’ и Nizhni Novgorod буква i обозначает звук [и]. Но почему в словах write и ride другой звук? И почему две буквы o в словах boot и food дают звук [у]?

Ответ — Великий сдвиг гласных. В среднеанглийском и начале новоанглийского периода все долгие гласные английского языка претерпели кардинальные изменения. Произношение слова meet раньше было немного похоже на современное mate. Boot звучало как boat. Правда, обе гласные были монофтонгами, а не дифтонгами. Сейчас в открытом слоге буква a произносится как [эй], а в средневековом meet произносился один чистый звук.

Во время Великого сдвига произношение сочетаний oo и ee начало двигаться в сторону современного состояния. Никто не знает почему. Похоже, в то время люди заметили созвучие, и им это не понравилось. В любом случае, существовала проблема: произношение двойного e было слишком похоже на гласный в слове time ‘время’, которое в тот период произносилось как [тимэ]. А произношение двойного o было слишком похоже на гласную в слове house ‘дом’, которое тогда произносилось как [хуc].

Носители отреагировали на путаницу в звуках. Дальнейшие события указывают на гениальность явления, которое экономисты называют спонтанным порядком. В ответ на действия новых назойливых соседей гласные в словах время и дом тоже начали меняться, превращаясь в [таим] и [хаус]. Одни изменения провоцировали другие: гласный в слове mate (тогда оно произносилось [матэ]) сдвинулся в сторону современного звука в слове cat. Однако теперь он стал слишком близок к звуку в слове meat, который был похож на протяжную версию звука в современном слове met. Поэтому гласный в слове meat тоже изменился.

Все гласные системы пришли в движение. В таверне 15 века (а тогда мужчины носили с собой ножи) путать слова meet ‘встретиться, познакомиться’, meat ‘мясо’ и mate ‘совокупляться’ не стоило. Поэтому на потенциально опасное изменение система ответила изменением чего-то другого. В итоге некоторые гласные стали единым целым. Глагол meet и существительное meat превратились в омофоны. Но по большей части каждый гласный в системе занял новое место. Это все-таки Великий сдвиг, а не Великая свалка.

Такого рода процессы достаточно распространены, чтобы получить собственное название: цепочечный сдвиг. Так называют явление, когда одно изменение провоцирует другое, а оно в свою очередь провоцирует третье, и так далее, пока в языке вновь не установится равновесие. Цепочечные сдвиги происходят и сейчас: например, Сдвиг северных городов, который в городах вокруг Великих озер Северной Америки обнаружил первооткрыватель социолингвистики Уильям Лабов. А еще есть Калифорнийский сдвиг. Иными словами, такое случается. Местные, частные изменения хаотичны, но система на них реагирует, ограждая себя от неприятных последствий.

А что насчет слов? Гласных в языке немного, а вот слов тысячи. Изменения значений не всегда так упорядочены, как цепочечные сдвиги во время Великого сдвига гласных и других явлений. Тем не менее, несмотря на возможный вред от изменения значений отдельных слов, языки обычно сохраняют все слова, необходимые людям для общения.

Изучая словарь Сэмюэля Джонсона в ходе работы над моей новой книгой Talk on the Wild Side (2018), я совершил неожиданное открытие. В 1747 году, раскрывая графу Честерфилду план написания словаря, Джонсон писал следующее:

Слово buxom с единственным значением ‘покорный’ в разговорной речи стало означать ‘распутный’. Причина в том, что до Реформации при вступлении в брак невеста обещала услужливость и повиновение следующим образом: I will be bonair and buxom in bed and at board (‘буду любезной и послушной в постели и в хозяйстве’).

Сегодня при слове buxom ни покорная, ни распутная женщина на ум почти никому не придет (в современном английском buxom значит ‘грудастая’). Моей жене: теперь ты знаешь, откуда этот запрос в истории браузера.

Обратившись к Оксфордскому словарю, я выяснил, что buxom происходит от средневекового слова buhsam, родственного современному немецкому biegsam ‘гнущийся’. Физическое свойство перенесли на характер человека (что происходит регулярно) и стали употреблять в значении ‘податливый’ — или, следуя формулировке Джонсона, — ‘покорный’. Затем buxom постигли новые перемены: рукой подать от ‘покорного’ до ‘обходительного’, а оттуда до ‘бойкого, жизнерадостного’ (Уильям Шекспир в пьесе «Генрих V» описывает одного из солдат словами of buxom valour — в русском переводе ‘редкой храбрости’.) Затем произошел еще один переход, и во времена Джонсона слово, судя по всему, значило ‘здоровый, энергичный’. Логическим продолжением идеи крепкого здоровья стала ассоциация с полнотой, от полноты перешли к пышным женским формам и, наконец, к большой груди.

Скачок от ‘покорной’ до ‘грудастой’ кажется невероятным, если не рассматривать его поэтапно. Прилагательное nice ‘симпатичный’ тоже раньше значило ‘дурацкий’. Слово silly ‘глупый’ — ‘святой’. Ассасин — это форма множественного числа арабского слова со значением ‘потребитель гашиша’, а магазин — это по-арабски ‘склад’. Слова постоянно так делают. Прилагательное prestigious ‘престижный’ раньше имело уничижительный оттенок и значило ‘привлекательный, но лишенный содержания’. Подобные изменения встречаются сплошь и рядом.

Выше я употребил слова «скачок» и «переход». Однако скачки заметны только тогда, когда лексикографы постфактум расщепляют историю слова на значения для своих словарей. Семантика слова меняется постепенно, по мере того, как небольшое количество людей начинает использовать его по-новому, а затем приучает к этому других. Именно так происходят столь радикальные изменения. Чаще всего отдельные этапы слишком незначительны и потому незаметны.

Опять же, к неразберихе это не приводит. Допустим, каждый раз, когда слово buxom меняло значение, оно оставляло в лексике языка пробел. Однако каждый раз на его место приходило другое слово: именно их я использовал выше (pliable ‘податливый’, obedient ‘покорный’, amiable ‘любезный’, lively ‘бойкий’, gay ‘жизнерадостный’, healthy ‘здоровый’, plump ‘полный’ и пр.). Похоже, когда дело касается полезных понятий, лексический состав языка не выносит вакуума. И как мы столько лет обходились без слова hangry ‘злой от голода’ — я в этом состоянии треть дня провожу. Но и его кто-то в конце концов придумал.

Ряд изменений в значении можно предсказать. Некоторые настаивают, что слово nauseous значит ‘тошнотворный’ (но не ‘чувствующий тошноту’). Однако перенос признака с причины состояния на того, кто его испытывает, — это частый семантический сдвиг. Точно так же многие глаголы могут из каузатива (I broke the dishwasher ‘я сломал посудомойку’) стать декаузативом (the dishwasher broke ‘посудомойка сломалась’). Однако к настоящей путанице это приводит редко. Старое значение прилагательного nauseous можно выразить с помощью nauseating.

Кроме того, значение слова слабеет при частом употреблении: в песне Everything Is Awesome ‘все у нас прекрасно’ из фильма «Лего» (2014) подмечена важная особенность: американцы и правда очень часто используют слово awesome ‘классный, прикольный’. Когда-то оно имело возвышенную коннотацию (и значило ‘вызывающий трепет’), теперь его можно услышать в отношении чего угодно: да хоть буррито. Оно может вообще не иметь смысла, как в чудесном примере Стивена Пинкера: If you could pass the guacamole, that would be awesome ‘будет здорово, если ты передашь мне гуакамоле’ (здесь это слово служит для выражения просьбы).

Но разве кроме awesome нам нечем выразить восхищение? Способов навалом в любом языке, а носители английского вообще избалованы богатым выбором: тут тебе и incredible, и fantastic, и stupendous, и brilliant. Каждое их этих слов претерпело семантический сдвиг: раньше они значили соответственно ‘неправдоподобный’, ‘выдуманный’, ‘приводящий в ступор’ и ‘сверкающий’. Когда такие прилагательные приедаются (а от этого не застраховано ни одно слово), люди придумывают новые: sick, amazeballs, kick-ass.

Тысячи слов языка представляют собой непрестанно трансформирующийся массив. Но стоит одному элементу сдвинуться, что грозит появлением пробела или дублирования, как вместе с ним меняется какой-то другой элемент. Индивидуальные, краткосрочные изменения происходят случайно; долгосрочные трансформации носят системный характер.

Может показаться, что изменения на уровне грамматики самые дестабилизирующие, что они несут больший ущерб, нежели ошибка в произношении или новое значение слова. Возьмем долгосрочное угасание местоимения whom, которое указывает на то, что предмет разговора или придаточное предложение — это прямое или косвенное дополнение (That’s the man whom I saw ‘это тот, кого я видел’). Сегодня чаще либо используют форму who, либо вообще опускают местоимение.

Какое слово подлежащее, а какое — дополнение, — очень важная информация. И именно поэтому разницу между ними не затрагивают даже радикальные грамматические изменения. То, что в эпической поэме «Беовульф» практически все слова пишутся не так, как сегодня, очевидно каждому. Однако те, кто не умеет читать по-древнеанглийски, не понимают, насколько отличается и грамматика. Древнеанглийский был похож на русский и латынь: кругом окончания — у существительных, прилагательных, детерминативов (к ним относятся артикли). Другими словами, все они вели себя так же, как who/whom/whose (была даже четвертая падежная форма).

Сегодня же всего 6 слов (I ‘я’, he ‘он’, she ‘она’, we ‘мы’, they ‘они’ и who ‘кто, который’) изменяют форму в роли дополнения (me, him, her, us, them и whom). Получается, что современные носители английского говорят на отвратительном, исковерканном древнеанглийском, лишенном всех коммуникативных возможностей исчезнувших окончаний. Можно представить себе недоумение Альфреда Великого: и как носители английского языка теперь разбирают, где в предложении подлежащее, а где — дополнения?

Ответ предельно скучен: им помогает порядок слов. В английском превалирует структура «подлежащее — сказуемое — прямое дополнение». В предложении I love her ‘я люблю ее’ все очевидно благодаря формам I (именительный падеж — подлежащее) и her (объектный падеж — прямое дополнение). Но и в предложении Steve loves Sally ‘Стив любит Салли’, несмотря на отсутствие окончаний, все понятно не хуже. В особых обстоятельствах установленный порядок может быть нарушен (Her I love the most ‘ее я люблю больше всех’), но всем об этом известно. Логика, которой придерживаются все носители языка, заменило собой функцию, которую раньше выполняли падежные окончания.

Почему они исчезли, мы не знаем. Вероятно, тому виной две волны завоеваний: приплывавшие в Британию викинги и норманны неидеально осваивали древнеанглийскую речь. Как и сейчас, взрослым людям было трудно запомнить кучу разных окончаний и другие тонкости иностранного языка. Многие взрослые, изучающие язык, просто игнорировали их, полагаясь на порядок слов, и их дети слышали от родителей уже слегка упрощенную версию. Дети пользовались окончаниями реже — и так до полного исчезновения последних.

И снова грамматика отреагировала на это системно. Ни одна цивилизация не может оставить на произвол судьбы различие между подлежащими и дополнениями. В древнеанглийский период порядок слов был довольно гибким. С утратой окончаний он зафиксировался в более жестком состоянии. Постепенное исчезновение маркеров падежа вело к потенциальной потере информации, однако закрепление порядка слов помогло ее предотвратить.

Теперь у нас есть теоретический аппарат, пользоваться которым могут и прескриптивисты, и дескриптивисты. Разумеется, изменения в фонетике могут казаться неправильными людям, которые усвоили старое произношение: на мой взгляд, говорить nucular (вместо nuclear) безграмотно, а expresso я просто не переношу. Однако в долгосрочной перспективе фонологическая система исправит любую возможную путаницу изящной вереницей дополнительных изменений, и все необходимые различия в языке сохранятся. Меняться может не только само значение, но и его эмоциональная окрашенность. Для моего шестилетнего ребенка все вокруг epic ‘эпично’ — а мне это режет слух не меньше, чем awesome резало слух моим родителям. Разве можно назвать эпичным обед? Но однажды epic себя исчерпает, и его дети наверняка начнут пользоваться каким-нибудь другим прилагательным — или придумают новое.

Языковую систему не разрушают даже изменения грамматического характера — а они кажутся самыми глубокими. Могут исчезнуть некоторые противопоставления: в классическом арабском есть единственное, двойственное и множественное числа (в современных диалектах, как и в английском, преимущественно используются единственное и множественное). В латыни было полно падежей; в производных от неё языках (французском, испанском и других) их нет, однако носителям это нисколько не мешает. А иногда языки усложняются: романские языки так активно использовали некоторые латинские слова, что те превратились в глагольные окончания. И ничего страшного не случилось.

Людям плохо дается концепция спонтанного порядка. Все мы склонны думать, что сложным системам нужно управление — милостивая, но твердая рука. Однако, подобно рыночной экономике, которая оказалась успешнее командной, языки слишком сложны и людей ими пользуется слишком много, чтобы подвергать их командному управлению. Индивидуальные решения могут оказаться неправильными и заслуживать исправления, но можно быть уверенным, что в долгосрочной перспективе перемены неизбежны и в конечном счете все сложится к лучшему. Иногда бывает сложно полагаться на то, что коллективный разум окружающих поможет сохранить систему в норме, однако по-другому не получится. Язык — система саморегулирующаяся. Гениальная система, за которой не стоит ни один гений.

Оригинал: Aeon
Автор: Лейн Грин, американский писатель и редактор. Автор лингвистической колонки и редактор журнала The Economist. Его последняя книга называется Talk on the Wild Side (2018). Живет в Лондоне.

Переводили: Мария Елистратова и Влада Ольшанская
Редактировали: Слава Солнцева и Александр Иванков

Для нейробиологии слово «эмоция» — ругательное. Исследование мозга требует измерений, проверок, объяснений. Но как измерить облегчение? Проверить неопределенность? Объяснить страх? Оказывается, это возможно. И мы уже это сделали. Мы знаем, как мозг учится страху.

Страх — это не халтурные, дешевые скримеры из фильмов и игр. Помните эпизод из игры Resident Evil 2, когда персонаж в комнате для допросов наклоняется, чтобы поднять клочок бумаги? А позади, из двустороннего зеркала выскакивает нечто розовое, сплошь из мускулов, когтей и зубов, и заставляет игрока закричать и выронить контроллер. Так вот, это не испуг. Это скример.

Если вас напугали до чертиков, мы можем легко это измерить. От резких движений, громких звуков, вдруг разбивающегося стекла человек подскакивает, чувства обостряются, а сердце начинает бешено биться. Неожиданно включите крысе громкий звук, и она, как и вы, подпрыгнет, ее сердце забьется, а после приземления она замрет на месте. Готовая к ответному действию. Мы знаем, что крыса испугалась, потому что по ней это видно.

Но испытать страх — не значит подпрыгнуть от неожиданности. Страх — это боязливое ожидание того, что произойдет что-то плохое, что это плохое должно произойти уже совсем скоро. Как же измерить это?

Мы можем измерить страх, научив крысу бояться чего-то безвредного. Мы можем объяснить его, обнаружив, где в мозгу появилось представление об этом безвредном объекте — и где его раньше не было. Где теперь находится страх.

Этот способ выработать условный рефлекс страха обезоруживающе прост. Время от времени нужно включать один и тот же короткий звук. Сам по себе звук не вызывает никакой реакции, кроме небольшой заинтересованности со стороны крысы: в ужасно скучной и унылой серой коробке для нее даже это — словно песня с вершины хит-парада, где-то наравне с Тейлор Свифт. Так что крыса заинтересовывается. Через некоторое время за звуком следует быстрый и слабый электрический разряд. Всего один, короткий, на секунду или две. Но этого достаточно, чтобы крыса испугалась. Чтобы она замерла в оборонительной позе, встревоженная, непонимающая, откуда взялась эта не сильная, но внезапная боль.

Последовательность звук-разряд необходимо повторить несколько раз. Затем включить только звук, без разряда. И крыса все равно замрет. Она остановится, предчувствуя разряд. В течение некоторого времени после каждого включения звука крыса будет замирать. Крыса научилась бояться звука — и того, что он предвещает.

Где же происходит этот процесс? В миндалевидном теле мозга. Если его вырезать, то крыса перестанет бояться — и никогда не научится этому. Она никогда не станет замирать, услышав этот звук. Но знание местоположения страха не объясняет сам его механизм. А заключается он в том, что как-то и где-то мозг создает связь между звуком и разрядом.

Мы используем именно звук для выработки рефлекса страха, потому что уже многое знаем о том, как мозг обрабатывает звуки. Мы изучили во всех подробностях, какой путь проделывает звук от уха через ствол головного мозга, через таламус в кору. Мы также точно знаем, как от нервных окончаний и через спинной мозг боль доходит далее, в таламус. Именно поэтому мы можем проследить путь звука и выяснить, где он соединяется с болью.

Их пути пересекаются в миндалевидном теле. Таламус звука и таламус боли располагаются отдельно, но сигналы они посылают в одну и ту же часть миндалевидного тела. Часто — одним и тем же нейронам. Нейроны миндалевидного тела, активируемые звуком, зачастую также активируются болью. Теперь мы понимаем и механизм страха.

Когда звук сопровождается электрическим разрядом, нейрон миндалевидного тела сперва активируется звуком, затем болью. Две вспышки активности подряд образуют связь. Но поначалу реакция на звук слабая. Она никак не влияет на остальной мозг. За реакцией на звук постоянно следует мощная реакция на боль, что заставляет нейрон обращать на звук более пристальное внимание. Сигнал, направляющий звук к нейрону, с каждым повторением становится все сильнее — пока не станет достаточно сильным, чтобы активировать нейрон так же, как и боль. Пока реакции нейрона на звук и на боль не станут одинаковыми.

Реакция миндалевидного тела следует напрямую в ствол головного мозга, заставляя крысу замереть. Итак, крыса научилась бояться звука. Что дальше? Включается звук. Он запускает сигнал, который следует по пути звука и прибывает в миндалевидное тело. Там мощный сигнал приводит в действие «внимательный» нейрон. Ствол головного мозга получает сигнал, очень похожий на сигнал боли, который и заставляет крысу замереть.

Идея до прекрасного проста, но на этом история не заканчивается. (Вы ведь догадывались, что так и будет? Когда это мозговые процессы были простыми?) В миндалевидном теле много нейронов. Очень много. В недавнемисследовании ученые продемонстрировали, что происходит с нейронами в процессе выработки рефлекса страха.

Если смотреть на нейроны в миндалевидном теле, то во время последовательности звук-разряд можно заметить повышение активности в некоторых нейронах. Это те самые нейроны, которые учатся обращать внимание на звук. Но в некоторых из них активность снижается, как будто они обращают на звук меньше внимания. И вот что странно: повышается активность или понижается, вовсе необязательно, что нейрон будет реагировать на боль. Как же нейроны учатся соединять звук и боль?

Важная часть темы — это система активности нейронов, то есть карта того, насколько активен каждый нейрон. Когда звук включается в первый раз, в группе нейронов создается система реакции. Некоторые нейроны молчат, некоторые шепчут, а некоторые кричат. Когда появляется разряд, в группе нейронов создается новая система реакции, отличная от той, которую конструирует звук. Некоторые из нейронов реагируют аналогично, а некоторые, ранее безмолвные, теперь кричат, кричавшие — шепчут и так далее.

Но в последовательности звук-разряд паттерн активности создан звуком. С каждым повторением система, созданная звуком, становится все более похожей на систему, созданную болью. В итоге, когда включается только звук, система говорит нейронам о боли, как если бы миндалевидное тело теперь умеет сигнализировать о звуке как о боли. Крыса реагирует соответствующе: «Замереть!»

У каждого, скорее всего, есть собственный опыт, доказывающий, что страх реален. Но можно ли его забыть? Можно. Если и дальше включать только звук без последующего разряда, то вскоре крыса перестанет замирать. Страх перед звуком исчез, испарился.

Но избавиться от страха не так-то просто. В этом процессе полно подводных камней. В первый день повторения только звука, можно заметить, что с каждым разом крыса замирает на все меньшее и меньшее время. Затем необходимо сделать перерыв на один день и снова посадить крысу в бокс. На следующий день в первый раз крыса замрет дольше, чем в последний раз в предыдущий день. Крыса частично забыла, что забыла о страхе. Во время перерыва страх каким-то образом восстановился.

В процессе избавления от страха система активности нейронов, созданная звуком, отдаляется от системы, созданной болью. С каждым разом нейроны говорят о боли все менее четко. Но это не значит, что система возвращается к изначальному состоянию, когда реагировала на звук. Создается совершенно новая система. Есть важный момент: что бы ни значила новая система, она определенно не означает боль. И действительно, чем больше новая система отличается от системы боли, тем меньше крыса будет замирать, услышав звук.

Избавиться от страха не значит совсем разучиться бояться этого объекта. Мозг не возвращается к изначальному состоянию. Сделайте перерыв в несколько недель, посадите крысу в камеру и включите звук. Она замрет. Но ненадолго. Информация и о страхе, и об его исчезновении сохранилась. Вообще, в будущем страх может оказаться полезным. События, которые раньше предшествовали неминуемой опасности, могут повториться, поэтому в том, что мозг крысы и человека не забывает о страхе полностью, есть смысл. О нем забыли на время.

Мы знаем чрезвычайно много о том, как крысы учатся страху. Но поможет ли это нам? Поможет ли это справляться с приобретенными страхами? Скажем, что да, но с осторожностью. Очевидная цель — это фобии. Не все фобии новоприобретенны и не все из них безосновательны. Падение с высоты может убить, паук может оказаться ядовитым, а темнота для наших предков была полна опасностей.

Таким образом, наши знания о том, как крысы учатся страху и как забывают о нем, становятся основой для понимания страха у человека. С каждым повторением звука без последующего разряда страх крысы слабеет — так ослабляет человеческий страх и экспозиционная терапия. Суть в том, чтобы человек смотрел на страшные вещи (на паука, киви, клоуна Пеннивайза… Ох!), но последствий не было. После этого страх должен исчезнуть.

Но мы также знаем, почему такая терапия не всегда напрямую ведет к излечению. Страх исчезает неравномерно: человеку становится лучше, потом немного хуже, потом лучше, потом снова немного хуже — и так пока фобия не исчезнет совсем. Мы знаем, что если много месяцев или лет спустя объект страха возникнет снова, фобия необязательно вернется насовсем. Возможно, это будет просто разумная, обоснованная проверка, опасна страшная вещь или нет.

Бывают особо трудные случаи, когда страх перед безвредными вещами так и не исчезает. Значит, процесс терапии пошел не по плану. Здесь под подозрение попадает не миндалевидное тело, а крошечная часть коры головного мозга ( а именно — медиальная префронтальная кора, если вам интересны такие вещи). Помните: избавиться от страха не значит разучиться бояться этого объекта. Скорее, мозг на время забывает о страхе. Он подавляет связь между безвредным объектом и страхом. И похоже, что миндалевидному телу для подавления страха необходимо разрешение от этой крошечной части коры. А она, видимо, дает сигнал к действию: «Хорошо, теперь мы можем перестать на это реагировать». Возможно, именно из-за отсутствия этого сигнала мы и не можем перестать бояться.

Нам предстоит еще многое открыть в области научения страху и избавления от него. Мы должны добраться до коры и понять, где происходит подавление страха и что там может пойти не так. Мы должны выяснить, как нейроны связывают реакцию на звук и на последующую боль. Мы должны выяснить, как нейроны, которые, кажется, не знают о существовании боли, все равно меняются. Нам нужно узнать еще очень много, но так можно сказать вообще про все области нейробиологии. И каждое новое открытие будет маленьким шагом вперед по пути контроля наших страхов.

По материалам: Medium
Автор: Марк Хамфрис

Перевела: Мария Елистратова
Редактировал: Сергей Разумов

В 2014 году Ако Абдулрахман купил подержанный пуленепробиваемый BMW. Для курдского солдата это было способом выделиться из толпы, не говоря уже о самозащите. Два года спустя, когда ИГ захватило Киркук и начало массово убивать мирных жителей, Абдулрахман и его машина решили исход дела.

В богатом нефтью городе Киркук на севере Ирака все было тихо до внезапного нападения Исламского государства в прошлом октябре. Молодой курдский солдат Ако Абдулрахман припарковал свой бронированный BMW возле дома на окраине. Линия фронта была далеко, примерно в 160 км, в Мосуле, где при поддержке американских войск только что началась самая крупная операция против ИГ. Но в Киркуке о ней мало что напоминало. Солдат куда-то отправили сражаться. Губернатор провинции уехал отдыхать. Все произошло в выходные.

На рассвете пятницы 21 октября 2016 года около сотни солдат ИГ пробрались сквозь брешь в защите Киркука и, незамеченные, начали продвигаться в сторону центра города. Ако Абдулрахман еще не знал, что вскоре взгляды всех жителей города будут прикованы к нему и его машине.

«Баварские моторные заводы» (BMW) представили миру новую серию дорогих автомобилей высокой защищенности около 40 лет назад. Философия заключалась в следующем: лучший способ защитить груз — не привлекать к нему внимание. На конвейер BMW в Дингольфинге поставили новое оборудование для встраивания пуленепробиваемых панелей и деталей из тугоплавких и особо прочных металлов в стандартные модели автомобилей. Внешне такие машины ничем не отличались от обычных BMW. В те времена члены группировки Баадера-Майнхофа (немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968—1998 годах — прим. Newочём) терроризировали богатых капиталистов, так что подобное транспортное средство идеально подходило для обеспечения безопасности важных лиц.

30-летний Ако Абдулрахман купил подержанный BMW E32 750i Security Vehicle совершенно с другой целью. Все, что делает Ако, никак нельзя назвать безопасным. Если он предлагает вам сигарету, то чуть ли не кидает ее в вас. Выпивает кофе за три глотка. Слушает курдский рэп на максимальной громкости. Он весь — постоянное беспокойное движение. Даже его борода выдается вперед так, словно указывает направление. После покупки BMW Абдулрахман первым делом покрасил капот в цвет лесного камуфляжа. Он надеялся, что так автомобиль будет выделяться, а не сливаться с окружающей средой. Он хотел, чтобы машина выглядела военной.

Ако вырос на историях об убийствах. Он родился в 1984 году. Одно из первых воспоминаний — это услышанная новость о том, что Саддам Хусейн отравил химическими веществами деревню, где жили соотечественники Ако. Тогда погибло 5000 мирных жителей. Еще в детстве он очень чутко реагировал на случаи, когда сильный истязал слабого. Он чувствовал, что курдов мучают и арабы-сунниты, и шииты из народного ополчения, и армия Ирака. Он ненавидел Аль-Каиду. Когда ее часть влилась в ИГ, он возненавидел и их. Для Ако месть была призванием. Его тянуло к сражениям и оружию, а в той части мира, где он жил всегда было с кем повоевать. В 15 лет он присоединился к курдскому ополчению пешмерга — «тем, кто смотрит смерти в лицо» (курдские военизированные формирования в Иракском Курдистане — прим. Newочём). На передовой он был безрассуден, мог идти по открытой местности без прикрытия и резать провода бомб без специальной защиты или даже простого бронежилета.

В 17 лет он сделал первые татуировки: три расплывчатых точки вокруг глаза (обычный иракский узор) и надпись «Жизнь — это пытка» на руке. Абдулрахман прошел обучение у американских военных вскоре после того, как они вторглись и захватили территорию Северного Ирака в 2003 году. По его словам, впервые он убил человека в 2007 году, и к настоящему времени на его счету уже сотня человек, может, больше. Однажды, рассказывает Ако, он отрезал головы четырем террористам Аль-Каиды. В целом, убивать стало легче, но обезглавливать никогда не будет легко.

Жизнь его была опасной. Однажды Ако возвращался домой на машине, попал в засаду и был ранен. Тогда он и решил, что ему нужен пуленепробиваемый автомобиль. Его вполне устраивала перспектива погибнуть в бою, но не на пути к нему. У друга Ако был бронированный BMW 1989 года выпуска, который он купил в Багдаде и привез в Киркук. По его словам, машина принадлежала израильской разведке. Ако же полагал, что американской. Компания BMW, задача которой — обеспечить «максимальную безопасность и анонимность», не станет распространяться, кем были их клиенты в Багдаде.

Друг предложил купить машину за $10 000. Ако начал усердно копить, работая на стройке в свободное время, когда он и его товарищи по пешмерга не были на посту. В 2014 году он приобрел автомобиль. Под капотом стоял 12-цилиндровый двигатель, обшивка была покрыта слоем синтетического арамида, а окна из поликарбонатного стекла почти не опускались, зато останавливали пули.

КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ

В полночь боевики ИГ пробрались в Киркук и двинулись в сторону центра города, где разделились и направились к своим целям. Одна группа захватила мост и отрезала район, в котором жили многие сотрудники службы безопасности. Другая группа заняла позиции вокруг полицейского участка. Похоже, план был таков: когда начнется атака, полиция и служба безопасности помчатся в участок, где солдаты ИГ их и перестреляют. Третья группа окружила штаб-квартиру губернатора. Цель четвертой — высотное правительственное офисное здание рядом с тюрьмой, в которую часто попадали террористы ИГ. Эта группа решила разделиться. Одни захватили отель «Джихад» — отличную обзорную точку, откуда почти весь центр города был виден как на ладони. Другие дошли до старой синагоги в крепости, которую от офисного здания отделяла река. Третьи взобрались на стену высотки и вошли внутрь. Использовав полицейскую радиоволну, террористы объявили, что теперь они контролируют здание.

Губернатор был в ста километрах к востоку от Киркука, когда ему на телефон пришло сообщение. Наджмеддин Карим, врач по образованию, очень чутко спит с тех пор, как в свое время часто оставался на ночные смены, работая нейрохирургом в больнице при Университете Джорджа Вашингтона. В 1981 году Рональд Рейган и его сопровождение были доставлены именно в эту больницу после покушения. Карим был одним из хирургов, спасших жизнь пресс-секретарю Джиму Бради. Информации в сообщении было немного: в городе слышали выстрелы. Губернатор предположил, что это какое-то празднование, но тут же отверг эту идею. В тот день никакая политическая партия не отмечала годовщину основания. Популярные футбольные команды не играли. В сопровождении конвоя Карим помчался в город.

Ако позвонили часом позже, когда он находился у себя дома на окраине Киркука. Это был Аббас, его друг и товарищ по пешмерга. Ако загорелся энтузиазмом, а потом засомневался: Киркук ведь хорошо защищен. Бои должны идти в Мосуле. И все же он не собирался упускать возможность. Он взял две штурмовые винтовки и пулемет и направился к своему BMW. Автомат Калашникова и G3 он положил рядом на сидение, а пулемет убрал в багажник — все равно он слишком большой, чтобы стрелять из машины (если помните, у Рэмбо был такой же). У Ако было 5 магазинов на поясе и еще 3000 патронов в рюкзаках. Он закурил сигарету и выехал на дорогу.

Ако был очень зол. Недавно он смотрел пропагандистское видео ИГ, в котором членов пешмерга выводили на улицу в оранжевых комбинезонах с завязанными глазами и руками. Мирных жителей заставляли сначала выпустить пулю каждому пленнику в голову, а потом продолжать расстрел, хотя тела уже свернулись в позе эмбриона и от каждого попадания подпрыгивали, словно оранжевые запятые. Ако поставил диск с курдским рэпом и выкрутил громкость на максимум. Вокруг стояла темнота, а внутри машины ничего нельзя было разглядеть из-за густого дыма — кондиционер не работал, а окна из защитного стекла опускались всего на несколько сантиметров.

Сначала ему нужно было забрать Аббаса по пути к центру. К тому времени солдаты ИГ уже продвинулись далеко вглубь Киркука. Когда Ако и Аббас прибыли на место, город казался заброшенным. Приближался рассвет. Дороги были пусты. Ако заметил полицейские автомобили возле участка и остановился узнать, что происходит, но никого там не нашел. Сотрудники как будто в спешке покидали участок. Затем Ако и Аббас услышали короткие автоматные очереди. Казалось, стреляют с другого берега.

Они вернулись в машину, и Ако сбавил громкость, чтобы лучше было слышно, откуда идут выстрелы. Звук привел их к КПП на мосту, где рядом с полицейскими патрульными машинами стояли вооруженные люди. Что-то явно было не так: люди на КПП не были одеты в полицейскую форму. В тусклом свете утра, за несколько сотен метров, Ако сумел разглядеть их одежду — нечто похожее на мешковатые афганские рубашки, которые, как он знал, носили террористы. И, в отличие от полицейских Киркука, у всех мужчин были бороды.

Тут он понял, что это солдаты ИГ, которые украли патрульные машины и теперь пытаются отрезать одну часть города от другой. Ако осознавал, что его BMW уже заметили и решил прорваться через КПП. Он три раза моргнул фарами, как будто хотел что-то сказать солдатам. А затем вжал педаль в пол. Боевики, похоже, не знали, что делать с дорогим седаном, несущимся им навстречу. Они даже не подняли оружие, когда Ако пролетел мимо них.

Оставив КПП позади, Ако притормозил и снова прислушался к выстрелам. Они медленно продвигались вдоль старого промышленного района. Его не покидало четкое ощущение того, что они находятся на территории ИГ. Он заметил мимолетное движение на крыше — вражеский снайпер передвинулся в укрытие.

А затем он увидел тела. На обочине, возле нескольких заглохших машин лежали человек десять или больше. Некоторые были мертвы, некоторые ранены. Рядом стояла молодая женщина в черном. Проезжая мимо, Ако встретился с ней взглядом, и она начала кричать о своих детях, о членах семьи, что лежат у ее ног, и что вокруг в машинах тоже есть люди. Ако почувствовал, как что-то в нем зашевелилось. Его первоначальное намерение сразиться с ИГ уступило место желанию спасти этих людей здесь и сейчас. Он резко развернул машину.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

То, что Абдулрахман сделал дальше, привлекло внимание курдских новостных каналов и нескольких международных изданий. Увидев репортажи, этим летом я направился в Киркук, чтобы найти Ако и услышать детали его истории. Первым человеком, с которым Ако имел дело, стал таксист. Пухлый лысый мужчина средних лет, который через боковое стекло получил ранение в шею. Ако подъехал на BMW так, чтобы броня автомобиля служила пострадавшему щитом от встречного огня. Аббас выскочил из машины, используя открытую дверь как заслонку для себя. Он перетащил таксиста в BMW и ровно усадил его. Ако повернулся на сиденье и схватился за окровавленную шею мужчины. Он судорожно проверял пульс. Его не было. Таксист был мертв.

Ако не хотел бросать его. Для ИГ тела погибших были еще одним способом пропаганды — их можно изувечить, успех отпраздновать и снять на камеру. Он выехал и дал газу, мчась на север через контролируемый боевиками район, пока не добрался до крупнейшей в Киркуке больницы неотложной помощи.

Оставив тело, Ако и Аббас вернулись в тот же район за оставшимися ранеными и погибшими. Всякий раз они повторяли маневр, создавая из кузова BMW и открытой двери пуленепробиваемую V-образную защиту вокруг пострадавшего. Раненым в конечности Ако накладывал жгуты. Все, что он мог сделать для облегчения страданий остальных — затащить их в машину и как можно быстрее доставить в неотложку. Все утро Ако и Аббас курсировали в больницу и обратно — два раза, шесть раз, восемь раз. В одном только месте (неподалеку от женщины в черном) Ако подобрал 15 человек. Десять из них не дождались оказания медицинской помощи и умерли. Вскоре к Ако стали обращаться с личными просьбами. Люди в госпитале начали узнавать мужчину, который то и дело возвращался с ранеными и погибшими. Они стали просить, не может ли он узнать, как дела у их родственников и друзей. Интересовался каждый, ведь на тот момент сражения велись на всей территории Киркука.

После восьми поездок Ако и Аббасу потребовалась передышка. Они купили яблоки и сели в машину, чтобы перекусить и покурить. Но люди не оставили их в покое, ведь по всему городу жертвы ждали помощи. Ако отвечал подходящим к окну, что слишком устал. Он уже был готов отдать машину, однако никто не принял такое предложение. Людям нужна машина, но с водителем.

В первой половине дня Аббас поднял трубку. Звонил его друг, угодивший в ловушку в южной части Киркука. Мужчина был строителем и ночевал в доме, в котором работал. Но из-за начавшейся осады он оказался загнанным в угол. Это означало, что его спасение было возможностью сразиться. У Ако открылось второе дыхание.

Двигаясь к южной окраине города, Ако и Аббас пытались по звуку выстрелов определить местоположение стрелка и пришли к выводу, что он целился из верхних окон здания на углу квартала. Соседний дом привлек внимание Ако высокой крышей с хорошим обзором. Он остановил машину и без стука открыл дверь. Аббас пошел следом. «Не бойтесь!» — прокричал Ако арабской семье на их языке и поспешил подняться на крышу. Оттуда ему открывался вид на позицию стрелка, но угол был неудачный. Он прыгнул на следующий дом, приблизившись к снайперу, однако не выстрелил. Ако свесился с крыши и спрыгнул на землю. Затем побежал, прижался к стене возле стрелка, но все еще не нашел подходящего угла. Он потянулся за сигаретой, но вспомнил, что оставил их в машине. И тут ему в голову пришла идея.

Ако и Аббас вернулись в BMW. Абдулрахман развернулся вокруг квартала и рванул по направлению к снайперу, остановившись только после того, как едва ли не поравнялся с окном. Аббас открыл пассажирскую дверь и поместил свой автомат Калашникова в узкий V-образный проем между дверью и ветровым стеклом, производя неспешные одиночные выстрелы. Ответный огонь царапал автомобильные панели и оставлял отметины на стекле, однако пули не пробивали броню. Поскольку Аббас не упускал снайпера из вида, Ако сосредоточился на вспышках выстрелов из окна. Затем он достал изо рта сигарету, переключился на автоматический режим ведения огня, открыл дверь, выпрыгнул и зажал курок.

Прежде чем стрелок успел переключить внимание с пассажирской стороны, Ако выпустил в окно 30 трассирующих пуль. В доме стало тихо.

Киркук был охвачен хаосом. Повсюду солдаты ИГ убивали людей. Три террориста-смертника подорвались на электростанции возле нефтяных месторождений, из-за чего погибли 15 рабочих. В центре города нападавшие врывались в дома и высотные здания, окружающие важнейшие стратегические объекты. Каждый, кто не был до этого разбужен стрельбой и взрывами, проснулся от доносящихся из громкоговорителей мечети сообщений, что Киркук стал частью ИГ. Приходящее с контратакой подкрепление тоже сталкивалось с проблемами. Формирования пешмерга, находившиеся к западу от города, были под огнем. Направлявшееся с востока на подмогу подразделение попало в засаду боевиков ИГ. Управляемый США контртеррористический центр Багдада оказался беспомощным. Он мог вести надзор и совершать нападения, а также координировать воздушные силы по всему Ираку — пилотируемые и беспилотные аппараты, наземные и авиаперевозчики. Но центр контролировал в основном информацию из Мосула, и не было причин уделять большого внимания Киркуку. В любом случае, как только исламисты проникли в город, тактическая поддержка с воздуха не имела смысла: невозможно было отличить позиции ИГ от гражданских.

Телефон Абдулрахмана снова зазвонил. Это был его друг, находящийся в центре города.

— Ако, ты где?

— Дома, сплю, — ответил он, с трудом пытаясь пошутить.

— Киркук атакуют! Было бы как нельзя кстати использовать твою машину!

— Что, ни у кого больше нет бронированного автомобиля?

— Мы на мосту возле старого отделения полиции. Проси что угодно, только приезжай и помоги всем этим людям!

Ако развернул BMW. Он оставил позади старую крепость и пересек реку по мосту. Он оказался прямо на проезжей части, которая стала основным фронтом в битве за город. Машина остановилась. Аббас достал яблоко, а Ако закурил очередную сигарету. Они стали анализировать ситуацию.

Боевики укрылись в отеле «Джихад», находящемся на расстоянии 400 метров. Они руководили операциями с высокой точки обзора и смогли парализовать все ближайшее окружение. Силы безопасности постепенно пробирались в Киркук. В их распоряжении было несколько единиц военной техники, которая ждала своего часа. Наибольшую ценность во время сопротивления представляли мирные жители. Город был полон добровольцев и военнослужащих, не находившихся при исполнении, но готовых сражаться. Многие из них хотели взять отель штурмом. Но если бы они попытались добраться до здания, им пришлось бы 400 метров ехать по незащищенной территории, не подозревая, где могут скрываться бойцы ИГ.

У Ако была другая идея. Используя тот же принцип, что и раньше, он мог бы медленно проезжать в BMW, стреляя и таким образом определяя местонахождение врага. По крайней мере, так у добровольцев будет хоть какая-то полезная информация. Ако отъехал и двинулся в сторону отеля. С пассажирской стороны в автомобиль ударила пуля. «Ублюдки, не дают мне спокойно поесть!» — выкрикнул Аббас. «Клянусь богом, не будь моя машина бронированной, твой мозг был бы смешан с этим яблоком», — заметил Ако.

Они спорили, пока приближались к отелю. Пули пролетали быстрее и ближе, словно сильный град бил по лобовому стеклу. Одна из них попала в самое неожиданное для Ако место автомобиля — водительскую дверь. Это означало, что боевики располагаются не только перед отелем, но также и слева от него, недалеко от автобусной остановки.

Абдулрахман резко повернул вправо, спасаясь от перекрестного огня, пересек квартал и в итоге вернулся к месту сбора добровольцев. Ако убедился, что они знают про автобусную остановку, и попытался уговорить двоих добровольцев поехать с ним к отелю, чтобы обезопасить хотя бы часть их пути. Двое мужчин казались предельно возбужденными. «Что мне ИГ? — кричал один из них, настаивая, что они с другом пойдут сами. — Не боюсь я никакого ИГ!» Мгновение спустя его голова откинулась, а шея второго разорвалась. Снайпер убил их одним выстрелом.

СОБЫТИЯ ПРИНИМАЮТ ИНОЙ ОБОРОТ

По прошествии нескольких часов добровольцы начали продвигаться вперед. Они несли тяжелые потери, но приближались к отелю. Ако осуществлял все тот же маневр: подъезжал к раненым и использовал автомобильную броню в качестве щита. Раненых было невозможно сосчитать. Вскоре история о человеке на BMW стала известна каждому. Его пуленепробиваемая машина мелькала на всех телеканалах, поскольку СМИ освещали непосредственно боевые действия.

К вечеру события обернулись против ИГ. Группа повстанцев, состоящая из женщин-коммунисток Рабочей партии Курдистана, прибыла на помощь с близлежащих гор. Контртеррористические подразделения, наконец, оказались в городе, и силы безопасности вновь заняли стратегически важные объекты.

Когда добровольцы вошли в отель «Джихад», они обнаружили раненых людей, которые страдали на протяжении нескольких часов. Один мужчина, которого они подобрали прямо перед зданием с раной в груди, был доставлен в машину Ако. Он разговаривал с раненым, стараясь не дать ему потерять сознание, пока они мчались в больницу. Он умер на заднем сиденье.

К пяти вечера солнце скользнуло за горизонт, и Киркук залился серо-голубым светом. В этом городе никогда не наступает полной темноты из-за непрерывных вспышек на нефтяных месторождениях. Сражение длилось три полных дня, но уже после первого было ясно, что террористы будут побеждены.

Ако уже потерял счет числу спасенных им людей и найденных тел. Ближе к концу дня к нему подошел мужчина: «Я наблюдал за вами. Вы сделали 140 поездок». Ако не поверил и спросил, не шутит ли он. Позже в местных новостях вышел репортаж о человеке на BMW, который спас 70 человек. Об этом Абдулрахман тоже не знал. Он знал наверняка лишь то, что на его автомобиле было 123 пулевых отметины. Он также не сомневался, что за день в его машине успели побывать сунниты, шииты, курды, туркмены и христиане. Среди спасенных им людей были и те, кого Ако ненавидел, против кого боролся и в кого стрелял.

После осады в Киркуке наступил короткий период коллаборации. Ако не выходит на контакт, как и Аббас, от которого не добиться комментариев. Сейчас они столкнулись с другой угрозой в лице иракских военнослужащих и шиитских ополченцев. После того, как подавляющее большинство курдов на сентябрьском референдуме проголосовало за отделение от Ирака, правительство Багдада отправило в отставку губернатора Киркука Наджмеддина Карима. Сначала он поддержал голосование, а затем направил иракские войска в Киркук для захвата нефтяных месторождений и блокировки путей в крупнейшие курдские города. Легко представить очередной звонок друга: «Ако, было бы как нельзя кстати использовать твою машину!»

Оригинал: Vanity Fair.
Автор: Джеффри Штерн.

Переводили: Светлана Писковатскова, Мария Елистратова.
Редактировали: Иван Рожков, Анастасия Железнякова.

Эрин, дочь Сьюзен Аллоуэй, выбрала себе очень специфичный костюм на Хэллоуин. Это был не просто динозавр: шестилетняя девочка хотела быть озраптором.

Для справки: озраптор — это динозавр, он относится к подсемейству абелизавров, подотряду тероподов, который жил на территории современной Австралии в среднем юрском периоде.

Это определенно не тот костюм, который легко можно купить в ближайшем магазине.

«Я поискала в интернете и ничего не нашла. Нашлись две картинки с озрапторами. Дочь сказала, что у него должны быть настоящие перья, поэтому я использовала их в огромном количестве. На празднике никто не понимал, что это за костюм, но ей было все равно», — рассказывает Аллоуэй.

Любовь Эрин к динозаврам началась, как только ей исполнилось четыре года. Ее мать не помнит, что разожгло интерес девочки, но сегодня ее любимое место — большая полка с книгами про динозавров в местной библиотеке. «Ей нравится, что там бесконечное множество книг и куча информации. Она любит длинные названия динозавров. Ей нравится узнавать о разных доисторических периодах. Ей все время мало знаний и всегда нужно больше».

Это почти универсальное правило: дети любят динозавров. Если в детстве вы не были одержимы динозаврами, вы почти наверняка знаете кого-то, кто их любил. Такие ребята готовы выдать научные названия десятков, если не сотен, динозавров. Они расскажут вам, чем эти существа питались, как выглядели, где жили. Они знают разницу между эпохой мезозоя и меловым периодом. Уровень знаний ребенка о динозаврах может поражать воображение, особенно учитывая, что средний взрослый готов назвать десяток динозавров в лучшем случае.

Ученые называют подобные навязчивые состояния «интенсивным интересом». Исследователи не знают точно, что именно разжигает его — большинство родителей не могут вспомнить момент или событие, которое его спровоцировало. Однако почти у трети всех детей этот момент обычно наступает в возрасте от 2 до 6 лет, хотя у некоторых продолжается и в позднем возрасте. Наиболее распространенный «интенсивный интерес» — это транспортные средства: самолеты, поезда и автомобили. Динозавры — вторая по популярности категория, которая идет с большим отрывом.

От поколения степень интереса не зависит. «Затерянный мир» запустил дино-лихорадку в 1970-х, а «Парк Юрского периода» и «Земля до начала времен» — в 1990-х. Сегодня одержимость динозаврами распространена не меньше, чем в вашем детстве. Единственное различие в цифрах: только в 2016 году было обнаружено более 30 новых видов динозавров, то есть потенциальных фаворитов теперь стало больше 700.

Огромный интерес к динозаврам у палеонтолога Кеннета Лаковары появился в детстве и не угас до сих пор. В 2005 году он обнаружил гигантского травоядного динозавра в южной Патагонии (территория современной Аргентины — прим. Newочём). Это существо ростом с двухэтажный дом и весом с Boeing 737 палеонтолог назвал дредноутусом. Сейчас Лаковара работает директором в Парке ископаемых имени Джин и Рика Эдельман при Университете Роуэна. Посетители постоянно рассказывают ему о своих детях, которые без ума от динозавров.

Он снова и снова слышит от родителей: «Они могут назвать их всех! Я не понимаю, как они их запоминают». Но Лаковара знает как, по крайней мере, у него есть несколько гипотез на этот счет. «Я думаю, что для многих из этих детей — это первая возможность почувствовать себя экспертом в чем-то, рассказать что-то, что их родителям, тренеру или врачу неизвестно. Это дает им ощущение силы. Когда мама или папа могут назвать трех или четырех динозавров, а ребенок — двадцать, он чувствует себя настоящим авторитетом».

Для детей интенсивные интересы — это важный фактор формирования уверенности в себе, соглашается Келли Чен, специалист по детской психиатрии и трудотерапии в госпитале Джонса Хопкинса.

Такие увлечения чрезвычайно полезны для когнитивного развития. Проведенное в 2008 году исследование показало, что интенсивные интересы способствуют росту внимательности и настойчивости, увеличивают уровень знаний о мире, а также формируют навык глубокой обработки информации. Особенно полезны занятия, связанные с изучением концептов — например, с динозаврами. Короче говоря, это делает детей умнее и помогает им лучше учиться. Десятилетия научных изысканий подтверждают гипотезу: три отдельных исследования показали, что дети более старшего возраста, у которых есть интенсивные интересы, как правило, обладают уровнем интеллекта выше среднего.

Получается, что страстное увлечение динозаврами — это своего рода возможность для ребенка изучить новую тему способом, который для него наиболее привычен — через игру. «Они задают вопросы, ищут на них ответы, улучшают свои знания, по сути, организовывают учебный процесс, — рассказывает Чен. — Полезно обладать умением исследовать какую-либо тему и стать в ней настоящим экспертом, ведь именно так взрослые строят свою карьеру. Основная деятельность детей — это игра, как для взрослых — работа. Вот дети и „играют в работу“, погружаясь в тему, которая им интересна».

Возможно, неслучайно, что период развития повышенного интереса к чему-либо частично совпадает со временем, когда практически все игры ребенка основаны на воображении (от 3 до 5 лет). 30-летний Майкл Бриджес, специалист по анализу данных из администрации Нью-Йорка, рассказывает, что в первом классе был без ума от динозавров. Он буквально проглотил все книги о динозаврах из школьной библиотеки, а потом начал писать свои собственные, снабжая их иллюстрациями. Во втором классе он постоянно говорил взрослым, что хочет стать палеонтологом.

«Я не мог поверить, что такие огромные создания действительно когда-то жили на Земле, — делится Майкл. — Я хотел раскопать их и доказать себе, что они вправду существовали. В детстве ты чувствуешь себя таким маленьким, а динозавры в высоту могли достигать 9 метров. Сложно было представить что-то более потрясающее».

Однако к третьему классу его увлечение палеонтологией сошло на нет. Это нормально: у большинства детей повышенный интерес бурно развивается и быстро заканчивается. В 2007 году ученые провели исследование. Согласно данным, полученным от родителей 177 детей, их увлечения длились от 6 месяцев до 3 лет.

Есть несколько причин, по которым дети перестают активно интересоваться определенной темой, и одна из наиболее важных — это, как ни странно, школа. Считается, что когда они попадают в традиционную образовательную среду, то должны добиваться результатов сразу по нескольким предметам, и времени и сил на углубленное изучение чего-либо просто не остается.

«Это не значит, что школьники резко бросают свое увлечение со словами „Все, теперь я ненавижу динозавров“, — объясняет Элизабет Чатл, семейный психолог из Норуолка, штат Коннектикут. — В жизни появляется столько всего нового, перед ними открывается целый мир, их занимают уже другие темы».

Также есть и важная социальная составляющая в угасании повышенного интереса. Дети каждый день общаются со своими сверстниками и начинают понимать, что не все целыми днями читают о динозаврах.

«Возможно, дома увлечение поощряли. Ребенок постоянно слышал от родителей: „Джонни знает, что это птеродактиль, Джонни такой умный!“ Когда тебя каждый день хвалят за знания, буквально хочется убежать в эту страну динозавров, — продолжает Чатл. — Но начинается школа, и теперь родители радуются совсем другому: „Джонни так хорошо ладит с остальными ребятами. Джонни поделился игрушками и завел нового друга“».

Лаковара знает, что большинство детей, проявивших интерес к динозаврам в раннем возрасте, не будут палеонтологами, но зато многие, став взрослыми, с нежностью вспомнят об этом «периоде» в своей жизни. Однако в выступлении на TED Talk в 2016 году и последовавшей в 2017 году книге «Why Dinosaurs Matter» («Почему динозавры имеют значение» — прим. Newочём) он убедил всех, что динозавры точно важны, и не только для тех, кто их раскапывает.

«Хотите придумать способ перемещать тяжелые грузы по пересеченной местности? Динозавры знали, как это делать, — пишет Лаковара. — Нужна неэнергозатратная и при этом эффективная система охлаждения? Зауроподы были в этом специалистами. Интересуетесь технологией вторичного использования? Посмотрите на динозавров. Их перья — отличный пример экзаптации, применения вещей для того, для чего они не были изначально предназначены. Со времен да Винчи, а возможно, и задолго до этого, человека завораживала идея полета без каких-либо механических средств. Нам так и не удалось достичь этой цели. А вот динозавры 150 миллионов лет назад смогли».

Каждый год ученые все больше и больше узнают о динозаврах. Однако, утверждает Лаковара, они используют не всю информацию, которую можно получить из этой сокровищницы: «Людей, и даже палеонтологов, интересует больше не прошлое, а будущее, но у нас нет туда доступа. Мы не можем произвести в нем наблюдения или поставить эксперимент… А прошлое — перед нами. Мы можем его потрогать. Что-то найти в нем. Поместить эти находки в музей на всеобщее обозрение. И что наиболее важно, прошлое — это наш путеводитель в будущее».

Большую часть времени Лаковара проводит экскурсии для школьников в парке ископаемых, который раньше был карьером. Исследователь надеется, что когда-нибудь это место пополнит список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Он знает, что дети, роющиеся в земле и пыли в поисках древних моллюсков, потом долго будут вспоминать этот день. Интерес к динозаврам может оказаться веселым, но временным периодом в жизни ребенка, а может однажды помочь подающему надежды ученому раскрыть секреты выживания.

Так что, малыш, озраптор — это и правда круто. Кого еще ты знаешь?

Поддержать проект.

Оригинал: The Cut.
Автор: Кейт Морган.

Переводили: Вероника Чупрова, Мария Елистратова.
Редактировала: Анастасия Железнякова.

В начале 1984 года руководители телефонной компании Pacific Bell приняли судьбоносное решение. Десятилетиями фирма была монополистом на рынке услуг связи в Калифорнии, но ситуация изменилась: вот-вот произойдет отмена государственного вмешательства в рынок, и Pacific Bell столкнется с жесткой конкуренцией.

Команда менеджеров провела реструктуризацию, сокращение, ребрендинг — все, что обычно делается в таких случаях. Однако руководству этого показалось мало. Совет директоров был обеспокоен тем, что в Pacific Bell нет «правильной корпоративной культуры»: сотрудники недостаточно предприимчивы и не понимают «концепцию прибыли». Управляющие решили, что для выживания в этом новом мире высокой конкуренции в радикальных изменениях нуждается не только бухгалтерская отчетность, но и все 23 000 их сотрудников.

Компания обратилась к Чарльзу Крону, известному специалисту по организационным вопросам. Он приступил к разработке тренинга, который помог бы изменить образ мышления, манеру речи и поведение сотрудников. Программа была основана на идеях русского мистика 20 века Георгия Гурджиева. Он утверждал, что большинство из нас «спит наяву», растрачивая свою жизнь, и только, освободившись от привычных рамок мышления, мы сможем дать волю нашему внутреннему потенциалу.

Поначалу мистические идеи Гурджиева привлекали только деятелей авангарда: писательницу Кэтрин Мэнсфилд и архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Шестьдесят лет спустя философия Гурджиева прельстила руководство Pacific Bell. Компания планировала потратить $147 млн на «кронинг» — новую программу практических занятий для сотрудников.

В течение десяти тренингов участникам рассказывали о «законе трех» — системе, которая «поможет каждому познать силу своей духовной энергии». Им объяснили, почему так важны «согласованность», «созерцание» и «видение конечного состояния». Новый язык должен был помочь освободиться от бюрократических оков и привести к иному, высшему сознанию. Некоторые действительно чувствовали, что стали быстрее достигать желаемого результата.

Но у такого подъема корпоративного духа были и неприятные последствия. Во-первых, по словам одного из бывших менеджеров Pacific Bell, практически никто за пределами компании не понимал язык, на котором общались сотрудники. Во-вторых, сами нововведения, равно как и тренинги, отнимали много сил. «На все стало уходить вдвое больше времени. Если бы мы вложили в дело энергию, потраченную на кронинг, продуктивность была бы гораздо выше», — сетовал менеджер.

Хотя кронинг подавался как «тайный язык духовной свободы», компания становилась все более и более авторитарной. Многие чувствовали, что руководство слишком сильно давило на них, заставляя поверить в действие метода. Так, одного менеджера вызвали на ковер, потому что ее подчиненный отказался ходить на тренинги: женщину попросили либо заставить «мятежного сотрудника» вернуться к занятиями, либо уволить его.

Некоторые работники Pacific Bell писали письма о кронинге конгрессменам штата. Газеты пестрили заголовками вроде «Телефонная компания погрузилась в мистицизм». Калифорнийский муниципалитет начал публичное расследование и в конечном итоге закрыл программу тренингов, на которую компания уже потратила $40 млн.

В это же время один молодой программист из Pacific Bell на досуге рисовал комикс, беспощадно высмеивающий тот самый язык менеджеров, который завладел офисом. Скетчи рассказывали о жизни незадачливого офисного планктона, его недовольных коллегах, злобном начальнике и не менее злобных консультантах по управлению. Работа стала хитом, ее напечатали во множестве газет по всему миру. Так появилась серия комиксов «Дилберт» Скотта Адамса. Вырезки из них до сих пор можно найти в тысячах офисов по всей планете.

Сейчас кронинг уже, возможно, канул в лету, но порожденный им язык все еще жив. Не поддающийся расшифровке, в наши дни он повсеместно распространен. Даже напыщенное слово «согласованность» кажется относительно приемлемым по сравнению с большей частью той пустой болтовни, которая встречается в электронных письмах и конференц-залах, в правительственных учреждениях и общественных организациях. «Идеация», «воплощение», «инбоксинг» (длительный спор посредством электронной почты; может включать в себя несколько «раундов» — прим. Newочём) — речь может идти о чем угодно: от воспитания детей до эксплуатации атомных электростанций. Этот язык стал своего рода организационным лингва франка. Менеджеры среднего звена используют его так же, как масоны используют тайные рукопожатия — чтобы обозначить свой статус и принадлежность к группе. Язык выходит за пределы офисных кабинетов. Кажется, он повсюду: на нем разговаривают обо всем и ни о чем.

Но так было не всегда. Да, пустых разговоров невозможно избежать, когда дело касается большой группы людей, но именно та ерунда, сквозь которую нам всем приходится пробираться каждый день, придумана совсем недавно. Чтобы понять, почему так случилось, давайте посмотрим, какие тенденции в науке об управлении существовали в прошлом.

В конце 18 века во главе компаний стояли руководители, опиравшиеся на традиции и собственное чутье, когда дело касалось управления работниками. В течение следующего столетия с распространением заводов появилась фигура — менеджер. Новое поколение управленцев столкнулось с существенной проблемой, пусть и хорошо знакомой для сотрудников на новых должностях: никто не воспринимал их всерьез. Чтобы добиться уважения, менеджеры прибегали к атрибутам авторитетных профессий, вроде врачей и юристов. Они отчаянно хотели создать себе образ «инженеров»-инноваторов и потому обзавелись секундомерами и линейками. При этом они сформировали первую ключевую тенденцию на рабочем месте — научную организацию труда.

Компании стали нанимать экспертов по вопросам эффективности для исследования производительности труда. Специалист в мельчайших деталях записывал каждое движение работника, а затем перестраивал их в более эффективном порядке. Перед ним стояла задача превратить сотрудника в безупречно функционирующую машину и добиться максимальной пользы от каждого отдельного действия. География научного менеджмента не ограничилась западным капитализмом — схожие подходы внедрялись на заводах СССР по указам Сталина.

Новые методы были чужды работникам, и негативная реакция не заставила себя ждать. Чарли Чаплин высмеивал культ научной организации труда в знаменитой ленте 1936 года «Новые времена», где заводской рабочий постепенно теряет рассудок под давлением работы на конвейере.

По мере того, как научный менеджмент становился все более непопулярным, управленцы занялись поиском альтернатив. Вдохновение было найдено в знаменитой серии экспериментов, проведенных психологами в 1920-х годах среди десятков тысяч рабочих в Hawthorne Works, заводе по производству телефонного оборудования для Western Electric. Группа исследователей из Гарварда намеревалась выяснить, существует ли взаимосвязь между продуктивностью труда и такими изменениями в условиях работы, как уровень температуры или освещенности помещений.

К их удивлению, вне зависимости от освещенности рабочие продолжали трудиться не покладая рук. Казалось, единственным играющим роль фактором выступало внимание к сотрудникам со стороны исследователей. Это открытие подтолкнуло одного из них, австралийского психолога Элтона Мэйо, к заключению о том, что человеческий фактор значительно важнее условий труда. Пусть сейчас это и кажется очевидным, для многих менеджеров того времени результаты стали настоящей сенсацией.

Распространение идей Мэйо привело к гуманизации рабочих мест. Компании стали задаваться вопросами человеческих отношений, мотивации труда и групповой динамики. В стремлении обеспечить благоприятную атмосферу на рабочем месте внедрялись тестирования личности и тимбилдинг.

Интерес к человеческому аспекту работы продержался недолго. В период Второй мировой войны США и Великобритания много инвестировали в военную сферу, и настроения в менеджменте стали меняться. Талантливый выпускник Университета Беркли по имени Роберт Макнамара возглавлял команду военно-воздушных сил США, которая стала применять статистический подход для наиболее эффективного планирования расходов на бомбардировку Японии. Когда настало мирное время, многие военные лидеры принесли эти методы в корпорации. К примеру, Макнамара вскоре занял пост генерального директора Ford, и разработанные им в военные годы способы расчетов активно использовались компаниями при поставке сыров, зубной пасты и кукол Барби американским потребителям. Сегодня эти методики известны как управление системой поставок.

В послевоенные годы рабочие вновь стали винтиками крупных иерархических машин. Хотя многие высокопоставленные сотрудники компаний наслаждались стабильностью, свободой и ростом достатка, были и те, кто жаловался на полное отсутствие смысла жизни. Недовольство проявилось в 1960-х годах с возникновением молодежного движения, выступающего против требований крупных корпораций. Протестующие расписывали городские стены по всему миру лозунгами вроде «За жизнь без простоев» и «К черту рамки». Молодые люди хотели оставаться собой, а не подчиняться «дяде».

В 1970-х годах в ответ на перемены в культуре стали другими и тенденции в менеджменте. Руководители стали посещать новомодные семинары, призванные помочь им в «самореализации» за счет раскрытия их «человеческого потенциала». Компании проводили сеансы «групповой психотерапии», на которых сотрудники могли исследовать свои эмоции, спрятанные глубоко внутри. Изменения в интерьере офисов сделали их похожими скорее на университетские кампусы, чем на фабрики.

Эта перемена как нельзя лучше отражена в заключительном эпизоде телесериала «Безумцы». В первых сериях главный герой Дон Дрейпер представляется нам как типичный «белый воротничок». После ряда нервных срывов он оказывается на севере Калифорнии в институте Эсален, колыбели движения за развитие человеческого потенциала. Дрейпер сопротивляется, но вскоре в рыданиях делится своими переживаниями во время группового сеанса. Это личное открытие подталкивает его к занятиям медитацией и песнопениям на побережье Тихого океана. Посещение коммуны не ограничивается катарсисом главного героя. В финальной сцене сериала демонстрируется снятый просветленным рекламщиком культовый ролик Coca-Cola, в котором дети разных национальностей, стоя на вершине холма, поют о том, как было бы здорово купить всему миру по баночке колы и выпить ее в полной гармонии.

Во времена, когда персонаж сериала посетил комунну, работа превратилась в место поиска себя. Заявления о корпоративной миссии компаний звучали, как лозунги на революционных граффити 60-х. Тренинги Чарльза Крона для Pacific Bell словно списаны с набора методик, применяемых в Эсалене.

Внедрение первых духовных идей на рабочих местах в 70-х усилило дискуссии об управлении. В 1980-х годах эксперты в поиске вдохновения обратились к примеру Японии. Менеджмент стал своего рода боевым искусством, в котором руководители посещали «занятия самбо», чтобы заслужить «черный пояс». В бестселлере 1982 года «В поисках совершенства» Том Питерс и Роберт Уотерман, сотрудники крупнейшей консалтинговой фирмы McKinsey, призывают формировать среди персонала такой же уровень преданности компании, как в концерне Honda в Японии. В книге приведена история одного японского рабочего, на пути которого случайно встретился сломанный автомобиль Honda. Мужчина без раздумий остановился и занялся починкой машины. Почему? Вид небезупречной Honda был невыносим для него.

Пока консультанты McKinsey изучали мудрость востока, идеи Майкла Дженсена из Гарвардской школы бизнеса покоряли финансистов с Уолл-стрит. Дженсен рассматривал корпорации как портфель активов. Даже сотрудники были его частью — «человеческими ресурсами». Целью любой компании выступал доход акционеров, и если менеджеры не справлялись с этим, то их следовало увольнять. Если компания не обеспечивала достойной отдачи от вложенных средств, то ее стоило разделить и распродать. Каждая часть компании воспринималась как бизнес. Увлеченные этой теорией, многие организации стали создавать «внутренние рынки». В 1990-х годах BBC под руководством Джона Бёрта сформировала систему, в которой всё — от времени в студии звукозаписи до уборки туалетов — было предметом торговли на сложном внутреннем рынке. В компании резко возросло число бухгалтеров, а персонал теле- и радиопередач массово сокращали.

По мере того, как компании становятся все более жадными до последних управленческих тенденций, они делаются менее разборчивыми. Например, сейчас популярен коучинг с лошадьми («Ты можешь управлять людьми, но сможешь ли ты управлять лошадью?») и комнаты гнева (места, где работники снимают стресс, круша офисную мебель, компьютеры и фотографии начальника).

Век управленческих причуд создал рабочие пространства, полные бессмысленных слов и не менее бессмысленных ритуалов, и каждый день нам приходится жить с последствиями этой истории. Рассмотрим встречу, на которой я недавно присутствовал. За час разговора я записал 64 шаблонные офисные фразы. Среди них встречались давно знакомые «глубокое погружение», «достижение» и «идейное лидерство». Были и новые, которые я до этого не слышал: люди с «защищенными характеристиками» (те, кто не является белым натуралом), «ага-эффект» (понимать что-то) и «собирать друзей в палатке» (получать поддержку от окружающих).

После встречи я задумался, почему умные люди так легко втянулись в такую ерунду. Как сбивающая с толку манера речи стала столь популярной? На это есть ряд известных и логичных причин. Люди используют деловой стиль речи, чтобы создать иллюзию компетентности. Присущая такому языку неопределенность помогает нам уклониться от сложных вопросов. Кроме этого, даже если порой многих и раздражает офисная болтовня, в большинстве рабочих ситуаций мы стараемся быть вежливыми и избегать конфликтов. Поэтому вместо того, чтобы ставить под сомнение доносящуюся отовсюду чушь, я последовал примеру Саймона Харвуда, директора по стратегическому управлению из комедийного сериала «W1A» производства BBC. Я использовал его стандартную реакцию на любую идею, какой бы абсурдной она ни была — «Ура!».

Однако эти аргументы не в достаточной мере объясняют, почему деловая чушь так популярна. В небольшой статье антрополога Дэвида Гребера я нашел еще одну причину. Поскольку многие западные производства были ликвидированы, а обязанности работников перераспределены между другими фабриками или заменены машинным трудом, значительная часть экономики этих стран осталась без дела. В 1970-х годах некоторые социологи опасались, что людям придется искать новые способы занимать свое время. Великая трагедия заключается в том, что, по всей видимости, случилось обратное.

В тот самый момент, когда работа, казалось, исчезла, мы стали одержимы ею. Хороший гражданин — продуктивный гражданин. Только вот одна проблема: производить необходимо как никогда мало. Гребер отмечает, что решение пришло в форме «псевдоработы», которую люди описывают как «совершенно бессмысленную и не приносящую людям ничего нового». Согласно опросу исследовательской компании YouGov, проведенному в 2015 году в Великобритании, 37% респондентов считают, что их работа не приносит пользы миру. Но люди, работающие на псевдоработах, должны хоть чем-то заниматься. И обычно это производство, распределение и потребление ерунды. По данным аналитического агентства Harris 2014 года, обычный американский сотрудник тратит лишь 45% рабочего времени на выполнение своих обязанностей. Оставшиеся 55% уходят на просмотр бесконечных электронных писем или участие в бессмысленных встречах. Многим работникам пришлось продлить свой рабочий день, чтобы иметь возможность задержаться и выполнить «настоящую работу».

Но меня по-прежнему волновал вопрос: почему стольким людям платят за выполнение бесполезной работы? Одну из причин — повсеместную бюрократию — Дэвид Гребер описал в своей книге The Utopia of Rules («Утопия правил» — прим. Newочём). Сейчас существует множество форм, которые нужно заполнить, процедур, которые надо совершить, и стандартов, которых необходимо придерживаться. В наши дни бюрократия скрывается в постоянных переменах. Организации полны людей, в чьи обязанности входит создание изменений без каких-либо на то причин.

Для этого и требуются всё новые и новые управленческие причуды и тренды. К счастью, существует огромная индустрия торговцев ерундой, которые счастливы ей поделиться. Для каждой новой перемены нужны новые глупости. Вспоминая список деловой чуши, записанной во время встречи, я пришел к выводу, что многие фразы напрямую связаны с новыми бюрократическими тенденциями, которые кажутся актуальными, но, вероятно, будут забыты через несколько лет.

Разрушительное воздействие офисного языка видно из статистики — 43% учителей в Англии планируют уйти с работы в ближайшие пять лет. Наиболее частые причины — увеличивающийся объем нагрузки, вызванный чрезмерной бюрократией, и недостаток времени для обучения студентов. Удивительно похожую картину можно наблюдать и в сфере здравоохранения: 81% старших врачей в Великобритании хотят раньше уйти на пенсию, 57% врачей-терапевтов желают сменить профессию, а 66% медсестер говорят, что уволились бы, будь у них такая возможность. Однако основная причина у всех одна — стресс из-за постоянных требований начальства и недостаток времени для выполнения своих обязанностей на должном уровне.

В шоке не только работники. В 1980-е годы, когда кронинг был на пике своей популярности, пустые речи управленцев звучали только в конференц-залах корпораций. Теперь они проникли во все сферы нашей жизни. Политики несут чепуху, не желая разбираться со сложными вопросами. Государственная машина также не устояла перед этой заразой. В высказываниях Национальной службы здравоохранения Великобритании полно таких слов, как «сенсей качества», «ниндзя экономии» и «свободный полет мысли». Модные словечки «выдержка», «перевернутое обучение», «мастерство» проникли даже в школы, а ведь дети быстро учатся. Один из учителей вспоминает, как 7-летняя ученица описывала школьный день: «Ну, когда мы зашли в класс, мы достали учебники и приступили к необсуждаемым вопросам».

Во введении своей книги 2015 года Trust Me, PR Is Dead («Поверьте мне, PR мертв» — прим. Newочём) Роберт Филлипс, экс-руководитель агентства по связям с общественностью, рассказывает занимательную историю. Однажды его вызвал генеральный директор крупной корпорации. На одной из фабрик случился пожар, и 100 женщин сгорели заживо. «Председатель все время недоволен, — жаловался мужчина. — Он считает, что мы недостаточно ясно даем понять, что у нас все в порядке с КСО (корпоративной социальной ответственностью)». Тогда Филлипс ответил: «Это единственное, что его беспокоит, пока тела женщин тлеют?» Управляющий изо всех сил «старался сдерживать недоверие и не терять самообладание». «Я знаю. Нам нужна помощь», — ответил он. «Надо начинать не со слов, а с действий», — посоветовал Филлипс.

Во многом этот разговор показывает, как используется деловая чушь. Многие директора, сталкивающиеся с проблемами, знают, что бессмысленные слова, скорее всего, их не спасут, но все же поддаются общей тенденции. Проблема в том, что такое подчинение часто затуманивает светлые головы. Люди приходят к мысли, что чепуха эффективнее, чем разумные рассуждения и продуманные действия. К сожалению, во многих случаях побеждает именно бессмыслица.

Если мы надеемся улучшить процесс управления и сделать влияние организаций на общество не таким вредным, лучше всего начать с сокращения количества ерунды, которую произносит руководство. Бессмыслица позволяет долго распинаться, в итоге не сказав ничего. Она опустошает наш язык и снижает способность трезво и ясно оценивать ситуацию. Как только мы понимаем, что слова теряют свой смысл, появляется чувство бессилия. Нам начинает казаться, что мы мало на что можем повлиять, и поэтому приходится подыгрывать, извлекать из этого пользу и время от времени смеяться.

Но так быть не должно. Деловую чушь можно и нужно искоренять. Каждый из нас способен внести свой вклад, просто отказавшись от ее использования. У людей есть все шансы перестать быть еще одним звеном в цепочке. Вместо того, чтобы закатывать глаза и проверять почту, мы должны требовать чего-то более значимого.

Естественно, усилий одного человека недостаточно: ставить пустословов на место нужно общими силами. Необходимо создать движение против нарастающей бессмыслицы, к которому могут присоединиться представители самых разных слоев общества. Они станут противостоять пустой болтовне в правительстве, массовой культуре, частном секторе, образовании и личной жизни каждого.

Задача будет состоять не только в том, чтобы обнаружить чушь. Это способ напомнить о том, что в каждой сфере есть свой язык и традиции, которые подрываются повсеместным распространением бессмыслицы. Это станет попыткой напомнить людям о силе, которой обладают слово и идея, свободные от пустословия. Если мы очистим язык от чуши, то, возможно, организации станут работать лучше, а наша жизнь станет более насыщенной и богатой.

Оригинал: The Guardian.
Автор: Андре Спайсер.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Анна Василенко, Мария Елистратова.
Редактировали: Слава Солнцева, Кирилл Казаков, Анастасия Железнякова.

Теплым весенним утром Джун Ху шел в зал Макдоннелла Пристонского университета, где его ждали студенты. Однако он не был уверен, что идет в нужном направлении. Ху работает в элитарном Институте перспективных исследований, который располагается неподалеку от студгородка Принстона. Будучи сотрудником института, Ху не обязан преподавать. Тем не менее, он вызвался прочитать студентам продвинутый курс по коммутативной алгебре. Когда я спросил Ху, зачем ему это нужно, тот ответил: «Когда ты учишь, то делаешь что-то хорошее. Когда проводишь исследования — большую часть времени ты бесполезен».

Мы добрались до аудитории за несколько минут до начала занятий. Девять студентов рассредоточились по рядам. Один из них спал, положив голову на стол. Ху расположился в переднем углу аудитории и достал несколько помятых листов из рюкзака. Без лишнего шума он нашел место, на котором остановился неделю назад. В течение последующих 80 минут Ху познакомил студентов с доказательством теоремы немецкого математика Давида Гильберта, которое стало одним из важнейших прорывов 20 века в области математики.

В немногих университетах студентам-бакалаврам преподается коммутативная алгебра. Но это привычная практика для Принстона, куда ежегодно поступают наиболее перспективные молодые математики мира. Как минимум по этой причине, считает Ху, находившиеся в аудитории в то утро студенты могут считаться необычайно талантливыми. Один из сидящих в первом ряду был единственным человеком, выигравшим пять золотых медалей на Международной математической олимпиаде.

Карьера Ху начиналась с меньшим успехом. Скверный результат контрольной в начальной школе убедил Ху, что он не очень хорошо разбирается в предмете. В подростковом возрасте он мечтал стать поэтом. У Ху не было диплома математика. Когда он подавал заявления в аспирантуру, ему отказали все университеты, кроме одного.

Девять лет спустя, в 34 года Ху оказался на вершине математического мира. Наибольшую известность ему принесло решение давней задачи: совместное с Эриком Кацем и Каримом Адипрасито доказательство гипотезы Роты.

Заслуживает внимания не только само доказательство теоремы, но и то, как ученые пришли к нему. Они нашли способ переосмыслить идеи из одной математической области в другой, к которой те, казалось, не имели никакого отношения. Прошлой весной Институт перспективных исследований предложил Ху долгосрочную стипендию, которую до этого получали лишь три математика. Два из них (Владимир Воеводский и Нго Бао Тяу) были впоследствии удостоены Филдсовской премии — высшей награды в этой области.

Ху заинтересовался математикой в достаточно позднем для этого возрасте. Его успех кажется невероятным, как если бы он впервые взял в руки теннисную ракетку в 18 лет, а в 20 выиграл Уимблдон. Подобное редко происходит в математике. Как правило, для совершения открытия требуются годы специализированной подготовки. Однако было бы ошибкой рассматривать достижения Ху как нечто произошедшее лишь вопреки его нетипичному началу карьеры. Во многих отношениях успех является продолжением его уникальной истории, результатом случайного знакомства в университете с именитым ученым, который каким-то образом разглядел в Ху скрытый талант.

Случайный ученик

Ху родился в 1983 году в Калифорнии, где его родители учились в аспирантуре. Семья вернулась в Сеул, когда мальчику было 2 года. Его отец преподавал статистику, а мать стала одним из первых профессоров русской литературы в Южной Корее с момента начала Холодной войны.

Ху признается, что после неудачной контрольной в начальной школе он стал настороженно относиться к математике. Он не считал, что хорош в ней, поэтому решил рассматривать эту науку как бесплодную погоню за одним логически необходимым утверждением, за которым прячется другое. Будучи тинейджером, он пристрастился к поэзии, найдя в ней истинное творческое выражение: «Я знал, что умен. Но мои оценки говорили об обратном. Поэтому я начал писать стихи».

Ху написал много стихотворений и несколько новелл, в основном о своих подростковых переживаниях. Ничего из этого не было опубликовано. К моменту зачисления в Сеульский национальный университет в 2002 году Ху понял, что не сможет зарабатывать на жизнь поэзией, и решил стать научным журналистом. Он специализировался на астрономии и физике, возможно, неосознанно следуя своим скрытым аналитическим способностям.

В последний год Ху в колледже, когда ему было 24 года, в Сеульский университет в качестве приглашенного преподавателя прибыл известный японский математик Хэйсукэ Хиронака. Профессору в то время было немногим за 70, в Японии и Южной Корее он считался настоящей знаменитостью. В 1970 году Хиронака получил премию имени Филдса, а после написал книгу мемуаров «Радость обучения» (The Joy of Learning), которая стала популярной среди целого поколения родителей в Японии и Корее. Книгу покупали детям в надежде на то, что из них вырастут великие математики. В Сеульском университете Хиронака читал курс лекций по алгебраической геометрии, достаточно общему разделу математики. Программа была рассчитана на один год. Ху стал посещать лекции Хиронаки, надеясь, что профессор станет первым героем его журналистской работы.

Изначально вместе с Ху на курс записались более 100 студентов, у большинства из которых математика была профилирующей. Но через несколько недель после начала число слушателей значительно сократилось. Ху предполагает, что другие студенты перестали ходить на занятия Хиронаки, посчитав их слишком сложными. Он же остался, потому что не ждал того, на что надеялись математики.

«Они отказались от курса, потому что мало что понимали. Конечно, я тоже ничего не понимал, но у студентов-нематематиков обычно другой подход, — отметил Ху. — Мне были понятны некоторые простые примеры, которые Хиронака показывал в классе, и этого было достаточно».

Ху хотел воспользоваться возможностью и после занятий старался пообщаться с профессором. Вскоре они стали вместе обедать. Хиронака вспоминает, каким инициативным студентом был Ху: «Обычно я не отказываюсь от разговора со студентами, но и не ищу общения с ними. Джун стал сам обращаться ко мне».

Во время совместных обедов Ху интересовался жизнью профессора, но разговор постоянно переходил на математику. Ху старался не выдать себя и не показаться невеждой. «Каким-то образом мне удавалось хорошо притворяться, что я понимаю все, о чем он говорит», — рассказывает Ху. Хиронака действительно не замечал отсутствия профильного образования у своего ученика: «Ничего такого не припомню. Он произвел на меня очень неплохое впечатление».

По мере продолжения бесед за обедом отношения преподавателя и студента крепли. Ху окончил Сеульский университет, а Хиронака остался преподавать еще на два года. В это время Ху начал работу над магистерской по математике, в основном под руководством Хиронаки. Почти все время они проводили вместе. Иногда профессор ездил домой в Японию, и Ху сопровождал его в этих поездках. Он носил сумки профессора в аэропорту и даже ночевал в квартире профессора и его жены в Киото.

«Я спросил Джуна, не хочет ли он забронировать номер в гостинице, но оказалось, он не любит отели. Поэтому он остановился у меня», — рассказывает Хиронака.

В Сеуле и Киото профессор и бывший студент продолжали вместе обедать и ходить на долгие прогулки, во время которых известный математик фотографировал цветы. Завязалась дружба. «Мы хорошо относились друг к другу и беседовали не только о математике», — рассказывает Хиронака.

В то же время они продолжали заниматься наукой. Во время обучения профессор старался объяснять на конкретных примерах, доступных для понимания Ху, и не использовать общие теории, сложные для восприятия. В частности, Хиронака рассказывал Ху о нюансах теории сингулярности — области, в которой получил наибольшую известность. Математик на протяжении десятилетий пытался найти доказательство важнейшей задачи — разрешения особенностей по характеристике p. «Это проект всей его жизни, мы говорили в основном о нем, — вспоминает Ху. — Очевидно, он хотел, чтобы я продолжил эту работу».

В 2009 году по настоянию профессора Ху подал документы в несколько учебных заведений США, чтобы учиться в аспирантуре. Ему не доставало квалификации — в колледже на математике он не специализировался, а посетил лишь несколько математических курсов, и его результаты нельзя было назвать выдающимися. Одним из главных аргументов в заявке на поступление была рекомендация от Хиронаки. Большинство приемных комиссий это не впечатлило. Ху отказали почти все учебные заведения, кроме Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне, где он начал обучение осенью 2009 года.

Задачи с графами

В Иллинойсе Ху начал работу, в ходе которой смог доказать гипотезу, сформулированную итальянским математиком Жан-Карло Ротой 56 лет назад. Она касается графов — комбинаторных объектов, которые похожи на фигуры из детского конструктора Tinkertoy. Графы представляют собой «комбинации» точек и линейных отрезков, соединенных друг с другом.

Рассмотрим простой граф — треугольник.

Математиков интересует следующее: сколько существует вариантов раскраски вершин треугольника при наличии нескольких цветов и условия, что вершины, имеющие общее ребро, не могут быть одного цвета. Допустим, количество цветов равно q. В таком случае:

• q — первая вершина, потому что в начале вы можете выбрать любой цвет;
• q – 1 — смежная вершина, потому что ее цвет должен отличаться от цвета первой вершины;
• q – 2 — третья вершина, потому что для нее нужно выбрать цвет, отличный от цвета двух других вершин.

Общее число вариантов раскраски можно получить при умножении всех возможных опций. В нашем случае получаем: q x (q – 1) x (q – 2) = q3 – 3q2 + 2q.

Такое уравнение называется хроматическим многочленом этого графа. Оно обладает несколькими интересными свойствами.

Возьмем коэффициенты каждого члена: 1, –3 и 2. Абсолютное значение этой последовательности — 1, 3, 2 — обладает двумя свойствами. Во-первых, она «унимодальна». Это значит, что в последовательности есть только одно максимальное значение. До него значения только возрастают, после — только убывают.

Во-вторых, ее коэффициенты логарифмически вогнуты. Это значит, что любые три числа в этой последовательности должны соответствовать следующему правилу: результат умножения двух чисел, между которыми стоит третье, должен быть меньше, чем квадрат третьего числа. Например, последовательность 1, 3, 5 удовлетворяет этому требованию, так как 1 x 5 = 5, что меньше 3^2. А последовательность 2, 3, 5 не удовлетворяет, так как 2 x 5 = 10, что больше 3^2.

Можно представить бесконечное число графов, в которых будет огромное количество вершин и ребер, соединенных между собой различными способами. У каждого из этих графов будет свой хроматический многочлен. А коэффициенты хроматического многочлена всех графов, что изучали математики, были одновременно и унимодальны, и логарифмически вогнуты. Утверждение, что это справедливо для всех случаев и есть гипотеза Рида, доказательством которой занимался Ху.

В каком-то смысле гипотеза Рида противоречит сама себе. Чтобы понять это, нужно разобраться, как можно разделять графы и соединять их обратно. Для этого рассмотрим немного более сложный граф — прямоугольник.

Хроматический многочлен прямоугольника вычислить сложнее, чем хроматический многочлен треугольника. Но каждый граф можно разбить на подграфы, с ними проще работать. Подграфами могут считаться любые графы, которые образуются при удалении из первоначального графа одного или нескольких ребер:

Или путем наложения одной вершины на другую:

Хроматический многочлен прямоугольника равен хроматическому многочлену прямоугольника с удаленным ребром минус хроматический многочлен треугольника. При этом возникает предположение, что способов «раскрасить» прямоугольник без одного ребра больше, чем способов «раскрасить» треугольник: в первом случае две вершины не соединены друг с другом ребром и вариантов для раскраски больше (вы можете, например, раскрасить их в один цвет, что нельзя сделать при наличии соединительного ребра). Но сколько дополнительных вариантов раскраски возникает в таком случае? Столько, сколько возникает при «раскраске» треугольника.

Хроматический многочлен любого графа можно определить через хроматические многочлены подграфов. Их коэффициенты всегда будут логарифмически вогнуты.

Но когда вы складываете две логарифмически вогнутые последовательности или вычитаете одну из другой, в результате получается последовательность, которая не является логарифмически вогнутой. По этой причине можно предположить, что это свойство исчезнет при совмещении хроматических многочленов. Но оно не исчезает. Происходит нечто иное. «Именно поэтому людей так интересует феномен этого свойства», — считает Ху.

В поисках спрятанной структуры

Ху не знал ничего из этого, когда прибыл в Иллинойс. Как правило, аспиранты-первокурсники не занимаются исследованиями, а проводят большую часть времени на лекциях. Но после трех лет учебы у Хиронаки у Ху появились идеи, которые он хотел реализовать.

За первую зиму своего пребывания на Среднем Западе Ху разработал методы применения к графам теории математической сингулярности, которую он с особым вниманием изучал с Хиронакой. При этом Ху обнаружил, что, когда он выделял область с сингулярностью из графа, он мог использовать теорию графов для обоснования свойств всего графа — например, объяснить, почему коэффициенты многочлена, задающего граф, будут создавать логарифмически вогнутую структуру.

Это заинтересовало Ху, и он проштудировал литературу по теории графов, чтобы посмотреть, не описывал ли кто до него логарифмически вогнутые структуры. Как оказалось, подобные кривые все еще оставались загадкой для теоретиков.

«Позже я узнал, что эти структуры представляли собой гипотезу Рида. В каком-то смысле я решил проблему, ничего о ней не подозревая», — рассказывает Ху.

Непроизвольное доказательство теоремы Рида путем объединения теории сингулярности с теорией графов — следствие неопытности Ху. Он изучал науку в основном самостоятельно или во время внеклассных занятий с Хиронакой. Каждый, кто последние пару лет наблюдал за подъемом Ху, полагает, что благодаря отсутствию опыта он не следовал общепринятым математическим методам. «Если представить математику в виде материка, поделенного на страны, то Джуну никто не сказал о существовании границ. Он не был ограничен никакими рамками», — заметил Робберт Дижкграф, директор Института перспективных исследований.

Вскоре после публикации доказательства гипотезы Рида Мичиганский университет пригласил Ху. В начале декабря 2010 года он выступил перед аудиторией тех самых преподавателей, которые годом ранее отказали ему в приеме в аспирантуру. К этому времени его талант стал очевиден для других математиков. На тот момент Джесс Касс был постдокторантом Мичиганского университета. «Один из старших преподавателей незадолго до визита Ху порекомендовал мне послушать его речь: „Через 30 лет ты сможешь рассказать внукам, что слушал Ху еще до того, как он стал знаменитым“», — вспоминает Касс, профессор Университета Южной Каролины.

Выступление было впечатляющим.

«Его лекция была тщательно продумана и предельно ясна. Он затронул все нужные аспекты. Нечасто услышишь от аспиранта столь великолепную речь», — сказал математик Мирча Мустацэ.

После лекции Мичиганский университет предложил Ху сотрудничество, и он согласился. К этому моменту он уже знал, что гипотеза Рида — это частный случай более значительной задачи, гипотезы Роты.

Гипотеза Роты очень схожа с гипотезой Рида, только вместо графов она рассматривает более абстрактные комбинаторные объекты — матроиды (граф можно считать особым видом матроида) и характеристические многочлены (другого рода уравнение, описывающее матроид). Проблема та же: гипотеза Роты предсказывает, что коэффициенты характеристического многочлена для любого матроида всегда будут представлять собой логарифмически вогнутую структуру.

Условие простое, и подтверждений для него достаточно. Однако объяснить, почему появляется логарифмически вогнутая структура, сложно. В самих матроидах нет ничего, что помогло бы понять, почему логарифмическая вогнутость будет неизменно появляться при сложении или вычитании характеристических многочленов подматроидов (также нет очевидных причин для появления изогнутости при сложении или вычитании характеристических многочленов графов). Если наблюдается структура, причина появления которой непонятна, вполне логично начать копать вглубь в поисках корней этого «древа». Именно этим и занялись Ху и его товарищи, начав работу по доказательству гипотезы Роты.

«Логарифмическую вогнутость можно увидеть на конкретных примерах, — объяснил Ху. — Достаточно рассчитать необходимую последовательность. Сложность в том, чтобы объяснить, почему так происходит».

Поначалу Ху пытался применить методы теории сингулярности, которая помогла ему в решении гипотезы Рида, однако быстро понял, что они не работают в более абстрактном мире матроидов.

Эта неудача заставила его искать другие структуры, спрятанные внутри матроидов, способные математически объяснить такое поведение.

Пересекая границы

Иногда крупные прорывы в понимании явлений происходят тогда, когда человек расширяет применение четко обоснованной теории из одной области до, казалось бы, никак не связанного явления из другой. Например, гравитация. Люди всегда понимали, что предметы падают на землю, если их бросить с высоты. И небеса стали ближе к нам, когда Ньютон открыл, что та же сила влияет и на движение планет.

В математике подобное происходит постоянно. В своем широко цитируемом эссе 1994 года «О доказательстве и прогрессе в математике» известный математик Уильям Тёрстон объяснял, что существуют десятки различных интерпретаций понятия «производная». Одну из них мы узнаем из алгебры: производная — это мера бесконечно малого изменения функции. Но производная появляется и в других вариантах: как касательная к графику функции или мгновенная скорость, заданная функцией за определенное время. «Это скорее различные пути понимания и восприятия производной, нежели список логических определений», — писал Тёрстон.

Работа Ху над гипотезой Роты включала в себя переосмысление священной области математики — теории Ходжа. Она была создана в 50-х годах прошлого века шотландским математиком Уильямом Ходжем. Называя ее «теорией», вы тем самым говорите, что это изучение некоего определенного явления, как «теория правильных треугольников» изучает правильные треугольники. В теории Ходжа объектом исследования являются когомологические кольца однородных проективных множеств.

Трудно не согласиться с тем, насколько мало общего у гипотезы Ходжа с графами и матроидами. Когомологические кольца здесь являются результатом плавной функции, которая неразрывно связана с понятием бесконечности. Для сравнения: комбинаторные объекты, графы и матроиды, являются делимыми, то есть состоят из точек и прямых. Спросить о том, для чего нужна теория Ходжа в области матроидов — это почти то же самое, что попытаться вычислить квадратный корень из сферы. В этом нет никакого смысла.

И все же смысл был обнаружен. За почти 60 лет с создания теории математики обнаружили ряд случаев появления структур, описываемых Ходжем, в условиях довольно далеких от оригинального алгебраического контекста. Как если бы теорему Пифагора, которая применяется исключительно для описания прямоугольных треугольников, стали бы использовать для описания простых чисел.

«Есть ощущение, что эти структуры, где бы они ни существовали, являются базовыми. Они помогают понять математические явления, которые сложно объяснить другими способами», — пояснил Ху.

Некоторые новые условия были комбинаторными, что и заставило Ху искать связь между теорией Ходжа и логарифмически вогнутыми структурами. Однако поиск знакомых математических явлений в других областях не так прост. Это все равно, что искать внеземную жизнь — возможно, есть представление о ее характерных особенностях, какие-то подсказки о месте поиска, но все равно сложно предугадать, как выглядит эта новая форма жизни.

Расширение сотрудничества ученых

В последние годы большую часть своей работы Ху выполнял вместе с математиками Эриком Кацем из Университета штата Огайо и Каримом Адипрасито из Еврейского университета в Иерусалиме. Это довольно необычное трио.

Адипрасито мечтал стать шеф-поваром и долгое время путешествовал по Индии, прежде чем посвятил себя комбинаторике — разделу, в котором изучаются теория графов и гипотеза Роты. В старших классах ему нравилась математика, но он отказался от нее. «В ней не хватало творчества», — вспоминает Адипрасито. Кац фанатичен. Он ошеломляюще много знает об инди-группах благодаря работе в качестве ди-джея на радио в колледже. Из всех троих он, пожалуй, обладает наиболее типичной математической базой и ощущает себя интерпретатором креативных идей несостоявшихся поэта и шеф-повара.

«У Карима полно поразительных идей, взятых из ниоткуда, а у Джуна — красивейшее видение математики. Временами сложно подчинить идеи Карима видению Джуна, и тогда я в ходе общения с первым стараюсь перевести его идеи на математический язык», — делится Кац.

Кац узнал о работе Ху в 2011 после того, как тот доказал гипотезу Рида, но до каких-либо успехов в работе над гипотезой Роты. Кац изучил доказательство теоремы Рида и заметил, что убрав один из шагов, методы Ху можно применить, чтобы частично доказать гипотезу Роты. Он связался с ученым, и в течение нескольких месяцев они написали работу, опубликованную в 2012 году. В ней объяснялась логарифмическая вогнутость для небольшого класса матроидов, известных как «реализуемые» матроиды («realizable» matroids).

И все же эта работа не решала самый сложный вопрос в гипотезе Роты — доказательство логарифмической вогнутости для «нереализуемых» матроидов («nonrealizable» matroids), к которым относится большинство. Теория Ходжа изначально разрабатывалась в 50-х годах на объектах, называемых когомологическими кольцами алгебраических множеств. Если вам требуется доказать, что структуры по типу Ходжа объясняют феномен, наблюдаемый в матроидах, то нужно будет объяснить, как что-то вроде когомологического кольца может быть извлечено из матроида. В случае «реализуемых» матроидов существовал очень простой способ это сделать, и потому доказательство этой части гипотезы Роты так быстро удалось ученым. Но в случае с «нереализуемыми» матроидами не было очевидного варианта иллюстрации когомологического кольца, подобно тому, как в языке не нашлось бы подходящего слова для описания существующего понятия.

На протяжении четырех лет Ху и Кац безуспешно пытались определить, что представляет структура Ходжа применительно к «нереализуемым» матроидам. В процессе работы они пришли к выводу, что одного из аспектов теории, известной как теорема индекса Ходжа, будет достаточно для обоснования логарифмической вогнутости. Но тут была ловушка: они не могли найти способа для достоверного доказательства того, что теорема индекса Ходжа была применима к матроидам.

Именно тогда на помощь пришел Адипросито. В 2015 году он отправился в Институт перспективных исследований и навестил Ху. Адипросито понял, что хоть теорема об индексе Ходжа сама по себе и может объяснить логарифмическую вогнутость, для обоснования ее применимости к матроидам следовало доказать значительно большее число идей из теории Ходжа, включающей теорему индекса Ходжа. Группа ученых назвала это «набором Кэлера».

«Я сказал Джуну и Эрику, что есть возможность доказать это в чистых комбинаторных условиях. И вскоре у нас появился план. Думаю, они поставили задачу, а я предоставил метод решения», — вспоминает Адипросито.

Это позволило полностью доказать гипотезу Роты. Ученые опубликовали свою работу онлайн в ноябре 2015 года, и тогда она покорила весь математический мир. Она предоставила полноценное видение теории Ходжа в рамках комбинаторики, что в свою очередь определило совершенно новый подход к неразрешенным вопросам в этой области.

Публикация повысила авторитет Ху. Он получил новую должность в Институте перспективных исследований. Его часто называют одним из основных претендентов на получение Филдсовской премии, вручаемой каждые четыре года наиболее выдающимся математикам в возрасте до 40 лет. Если ученый не получит ее в 2018 году, у него еще будет возможность претендовать на нее в 2022.

Студент избрал свой путь

В 2012 году Ху читал лекцию о доказательстве гипотезы Рида в Сеульском национальном университете. В зале присутствовал Хиронака, который был сильно удивлен, что теория сингулярности может быть применима к графам. После он спросил у своего бывшего ученика, означает ли новая работа перемену в его научных интересах.

«Помню, как я спросил, не стал ли он из-за увлечения графами равнодушен к сингулярности. Джун возразил, что она ему по-прежнему интересна», — рассказывает Хиронака.

Ху тоже помнит этот разговор. В то время он действительно погрузился в совершенно новый раздел математики. Ученый считает, что просто не готов был тогда признать это вслух, особенно перед человеком, столько сильно повлиявшим на его жизнь. «Именно тогда менялось направление моего научного пути. Думаю, Хиронака почувствовал это. Возможно, какой-то психологический барьер заставил меня скрыть, что теория сингулярности осталась для меня всецело позади», — делится Джун.

С тех пор Ху и Хиронака не встречались. Хиронаке сейчас 86 лет. Он вышел на пенсию, но продолжает работать над решением одной из задач теории сингулярности, которая занимает его на протяжении нескольких десятилетий. В марте он опубликовал крупную работу на своей старой факультетской страничке на сайте Гарвардского университета, которая, по его словам, предоставляет доказательство. Другие математики, включая Ху, предварительно ознакомились с ней, но пока не подтвердили наличия решения. Хиронаке тяжело путешествовать, но он мечтает вновь увидеть Ху. «Я о нем только слышу», — огорчается он.

В гостях у Ху за чашкой кофе я спросил, какие чувства он испытывает, отказавшись идти по стопам Хиронаки, который возлагал на него большие надежды. Немного подумав, Ху ответил, что чувствует себя виноватым.

«Очень часто с Хиронакой мне приходилось изображать понимание. Отсутствие знаний математических основ не позволяло мне заняться серьезной совместной исследовательской деятельностью с ним. Можно сказать, это своего рода домашнее задание на годы вперед».

В то же время Ху рассматривает пройденный им путь как шаг в нужном направлении и, возможно, как необходимую ступень в развитии его карьеры. «Мне нужно пространство для размышлений», — заметил Ху, прощаясь со мной на улице, прежде чем переступить порог института. Он нашел свой собственный путь к математике, и раз уж он здесь, то он найдет и свою дорогу в ней.

Оригинальная статья переиздана с разрешения Quanta Magazine, независимой от редакции публикации Фонда Саймонса, миссией которого является популяризация науки путем освещения научно-исследовательских разработок и тенденций в математике, физике и биологии.

Поддержать проект.

Оригинал: Wired.
Автор: Кевин Хартнетт.

Переводили: Анна Василенко, Светлана Писковатскова, Мария Елистратова, Евгения Власова.
Редактировали: Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

Я несколько месяцев не открывал приложение для изучения языков Дуолинго, и мой пятый уровень французского находился в плачевном состоянии. Больше всего страдал раздел «еда»: последняя оставшаяся ячейка «показателя прочности» предупредительно горела красным. Я нажал на нее, и меня попросили перевести предложение: Je mange un repas. Нет проблем. «Я принимаю…» Подождите, а что такое repas? В сознании всплыло только слово arepas — колумбийская закуска. Я сдался и зашел в Google Переводчик. Пища! Можно было вспомнить английское слово «repast» (англ. трапеза, пиршество). Но тогда я забыл.

Учиться — значит забывать. Если точнее, это значит забывать, что нам что-то известно, с возможностью при необходимости волшебным образом извлечь нужную информацию из памяти. По словам Ульриха Бозера, автора книги Learn Better (англ. Учись лучше), человеческий мозг — не просто компьютер. Мы постоянно что-то забываем, и в этом процессе нет ничего удивительного. В таком случае, может, мне стоило просто зубрить французские слова на тему «еда» каждое утро за моим petits déjenuer (фр. завтрак)? «Нет», — отвечает Бозер. Лучше всего «повторять слово ровно в тот момент, когда начинаешь его забывать». Если снова и снова прикладывать к этому определенную долю усилий, слово с каждым разом будет все лучше откладываться в голове.

Бозер ссылается на так называемую «кривую забывания», понятие о которой ввел немецкий психолог Герман Эббингауз. Неудивительно, что Дуолинго отметил лексику на тему «еда» красным: была велика вероятность того, что я напрочь забуду значения некоторых слов.

Тем не менее, когда я общался с Бером Сеттлсом, который занимает пост руководителя исследовательской группы в компании из Питтсбурга, он рассказал мне о том, что слабая эффективность кривых сводила на нет пользу от Дуолинго. «Мне кажется, приложение не учитывает мой личный прогресс», — так звучали жалобы от посетителей форума. И тут разработчиков осенило: Дуолинго сам может создавать подобные кривые. «Мы отслеживаем данные каждого пользователя на каждом этапе обучения и составляем статистику верных и неверных ответов», — объясняет Сеттлс. Вместо того, чтобы использовать готовую эвристическую модель, приложение способно выстраивать свою собственную.

За миллионами пользователей, по нескольку часов усердно изучающих языки, постоянно наблюдает всевидящее око, составленное из больших массивов данных. Таким образом, у разработчиков есть уникальная возможность следить за образовательным процессом «изнутри», чем они достаточно активно пользуются. В Дуолинго знают, какие курсы наиболее популярны в тех или иных странах. Как правило, люди осваивают языки соседних государств. Исключение составляет английский, который изучается повсеместно. Сотрудникам Дуолинго также известно, кто продвигается в изучении языка медленнее остальных. Как оказалось, реже всего успехов добиваются носители английского языка, осваивающие турецкий и ирландский.

Но самые ценные сведения относятся к тому, как должен происходить процесс обучения. «Вначале мы не имели ни малейшего понятия, как нужно преподавать языки», — рассказывает основатель компании Луис фон Ан, ученый и предприниматель из Гватемалы. На создание платформы его вдохновили собственные трудности с изучением английского в родной стране. Теперь в Дуолинго хорошо знают, что делать.

Один из моментов, на который разработчики обращают внимание, — наиболее часто совершаемые ошибки. «В большинстве случаев все зависит от родного языка пользователя, — поясняет фон Ан. — Например, носители французского обычно испытывают затруднения при изучении английских сокращенных форм. В английском они факультативны, а во французском — обязательны». Точно так же носителям китайского, в котором нет артиклей, не стоит давать их на первых уроках английского. «Это может отбить у человека желание продолжать учиться», — говорит Сеттлс.

Мотивация является ключевым фактором в обучении, хотя её иногда недооценивают. Создатели видеоигр часто используют так называемые «таймеры жалости» (pity timers), дающие игроку небольшую передышку после определенного количества проигрышей. Это делается для того, чтобы пользователь не бросал игру. Подобным образом Дуолинго иногда идет против собственной модели обучения, чтобы повысить мотивацию учеников.

В качестве одного из способов психологического воздействия приложение использует процентный показатель владения языком. Этот показатель — всего лишь число, взятое из сравнительной системы, разработанной Евросоюзом. Оно не столько отражает реальный уровень знаний, сколько мотивирует людей продолжать заниматься. Это метод кнута и пряника, или, как говорят в Германии, «mit Zuckerbrot und Peitsche».

Усовершенствованный алгоритм приложения дал сотрудникам Дуолинго понять еще одну важную вещь: система, способная подстраиваться под индивидуальные способности, уже представляет из себя достаточно сильную мотивацию. Новая модель стала лучше предугадывать, какие слова будут чаще всего забываться, благодаря чему людям больше не приходится бесконечно повторять то, что они уже знают. Это позволило ученикам меньше времени тратить на повторение и быстрее осваивать новые уроки. Дуолинго начал создавать «показатели прочности», основываясь на более широком подходе: изучая то, как мы учимся.

Оригинал: Wired.
Автор: Том Вандербилт.

Переводила: Мария Елистратова.
Редактировала: Елена Остапчук.

Коллега крадет вашу идею и выставляет вас в плохом свете перед начальником. Попав в такую ситуацию, любой человек захочет отомстить. Но принесет ли это в итоге удовлетворение?

Оскорбления, плохое обращение, неприятие со стороны общества — все это заставляет человека желать мести. Считается, что следование ветхозаветному принципу «око за око» приносит чувство освобождения и удовлетворения.

Однако все больше и больше исследований убеждают нас в обратном.

Далеко не каждый из нас стал бы совершать публичный акт мести, за который можно попасть на первые полосы газет или сесть в тюрьму на приличный срок. Однако в повседневной жизни мы не гнушаемся сплетничать о соседе, который пренебрежительно к нам отнесся, оставлять гневные отзывы на Yelp.com после плохого обслуживания или вести бесконечные споры в Twitter, как это любят делать многие современные политики.

Психологи-эволюционисты считают, что в человеке заложена бессознательная предрасположенность к мести. Когда человечество еще не имело судебной системы, наши древние предки сохраняли мир и порядок, руководствуясь страхом расплаты. «К актам мести прибегали не только для того, чтобы не допустить повторного совершения преступления, но и для устрашения других недоброжелателей. Месть была своего рода страховкой, и в то же время она служила сигналом, предупреждающим других о том, что вы не потерпите плохого обращения с собой», — объясняет Майкл Маккалох, профессор психологии из Университета Майами.

В современном мире такие вещи, как предательство и неприятие обществом, больно бьют по нашему психологическому состоянию. Как утверждается в шести статьях, опубликованных за этот год в Журнале психологии личности и социальной психологии, в основе жажды мести может лежать стремление ослабить эту боль и поднять себе настроение.

В одном из экспериментов исследователи попросили 156 студентов написать небольшие эссе, которые затем были отправлены на оценивание. В случайном порядке эссе получали либо только положительные отзывы («Отличная работа!»), либо только отрицательные («Одно из ХУДШИХ сочинений, которые я когда-либо читал!»). После этого все участники прошли тестирование на определение их эмоционального состояния. Испытуемым была предоставлена возможность с помощью кукол вуду отыграться на авторах недоброжелательных комментариев.

Как и следовало ожидать, ученые обнаружили, что “месть” принесла участникам испытания чувство удовлетворения. Студенты, глубоко расстроившиеся из-за получения отрицательных отзывов, отметили улучшение своего эмоционального состояния после вымещения обиды на куклах. Настроение обиженной части испытуемых сравнялось с расположением духа тех, кто получил положительные комментарии (у последних улучшения настроения после упражнения с куклами вуду не наблюдалось).

В рамках другого эксперимента были приглашены 167 человек. Им необходимо было проводить время за видеоигрой, в которой действия одних участников задевали честь и достоинство других. Униженным игрокам дали возможность отомстить, увеличив громкость в наушниках своих обидчиков. Но перед этим некоторым из них предложили принять препарат, который ученые выдали за усилитель когнитивных функций (на самом деле плацебо), способный на 60 минут стабилизировать настроение человека.

«Большинство обиженных игроков воспользовались предложением увеличить громкость, в то время как участники, согласившиеся принять плацебо, были менее склонны к мести, скорее всего, считая, что из-за препарата возмездие не принесет им радости. Тем самым они подтвердили теорию о том, что, отомстив, человек (как ему кажется) почувствует себя лучше», — объясняет Дэвид Честер, доцент Университета Содружества Виргинии, изучающий психологические и биологические процессы, связанные с агрессивным поведением человека.

Месть, может, и приносит удовлетворение, вот только эффект этот скоротечен — так утверждается в новой, еще не опубликованной работе Честера. «Ощущения, испытываемые человеком во время расплаты, могут доставлять ему огромное удовольствие, — поясняет ученый, — но по прошествии 5, 10 и 45 минут настроение ухудшается, и в конце концов человек ощущает себя хуже, чем в момент, когда он жаждал мести».

Причины, по которым стремление расплатиться с кем-нибудь по счетам может обернуться против нас самих, не так очевидны, как кажется на первый взгляд. В 2008 году профессор психологии из Университета Виргинии Тимоти Уилсон совместно с коллегами провел исследование «парадоксальных последствий» мести.

Участникам исследования предложили сыграть в инвестиционную игру со следующими правилами: все игроки получают деньги при условии полного сотрудничества, но если хотя бы один из них предает группу, то он получает больше, чем все остальные. Этот эксперимент известен как «дилемма безбилетника».

Исследователи устроили игру таким образом, что все участники оказались обмануты, и некоторые из них получили возможность для расплаты. Сначала игроки высказывали убеждение в том, что месть поможет им успокоиться, но в результате повторного опроса выяснилось, что те, кто отказался от возмездия и решил просто «жить дальше», чувствовали себя лучше игроков, решивших все-таки «наказать» противника.

По мнению Уилсона, пока мы преследуем цель кому-то отомстить, нам приходится время от времени вспоминать о причиненной нам боли. В результате переживания становятся только сильнее. «Принимая решение отпустить ситуацию, мы находим другие способы справиться с эмоциями. Например, мы убеждаем себя в том, что нам не так уж и больно», — заявляет психолог.

Непрекращающиеся размышления о том, какую гадость вам сделали и какую вам бы хотелось устроить взамен, могут нарушить гармонию в вашей повседневной жизни.

«Со временем от таких мыслей развивается тревожность, сожаление и чувство стыда», — рассказывает Беверли Энгель, психотерапевт из Калифорнии и автор книги «It Wasn’t Your Fault». Энгель занимается лечением людей, переживших разного рода насилие и зачастую пытающихся преодолеть мысли о мести. Эти чувства расходуют запасы наших познавательных ресурсов, отбирая время и энергию, которые можно было бы потратить на более здоровые и действенные способы борьбы с гневом. По мнению Энгель, гораздо лучше было бы научиться принимать несправедливость, ставить себя на место обидчика и признавать, что, возможно, когда-то вы поступили с кем-то подобным образом.

«Исследования показывают, что, когда дело касается взаимоотношений с важными для нас людьми, разум рассерженного человека требует, чтобы обидчик принял нашу позицию», — считает Маккаллох. Он ссылается на научные работы, доказывающие, что желание «жертвы» отомстить ослабевает, если она получает извинения. Другие исследования демонстрируют, что если врач, совершивший ошибку, извинится, это может снизить шанс судебного иска в его сторону.

«Возможно, это звучит нелогично, но иногда лучшее, что может сделать потерпевшая сторона, — это создать условия, при которых обидчику будет проще признать свою вину и взять на себя ответственность», — объясняет Маккаллох.

«Это не значит, что вы должны сразу прощать все человеку, — дополняет он, — но в ваших же интересах быть открытыми к диалогу и готовым показать обидчику, как он сможет загладить свою вину».

Возьмем, к примеру, World Series этого года (ежегодный чемпионат США по бейсболу — прим. Newочём), во время которого питчер команды Dodgers Ю Дарвиш подвергся расистским оскорблениям от игрока команды Houston Astros. Вместо того, чтобы оскорбить оппонента в ответ, Дарвиш принял извинения, написал в Twitter, что «никто не идеален», и попросил фанатов «оставаться позитивными и двигаться дальше, не зацикливаясь на злости».

«Месть может заставить вас почувствовать себя лучше на мгновение, — объясняет Маккаллох, — но крепкие и доверительные отношения будут приносить свои плоды на протяжении всей вашей жизни».

Поддержать проект.

Оригинал: The Washington Post.
Автор: Дженнифер Уоллес.

Переводили: Маргарита Коковихина, Мария Елистратова, Виктория Старовойтова.
Редактировали: Слава Солнцева, Елена Остапчук.