В 2010 году скончалась Боа-старшая, последняя носительница ака-бо, племенного языка Андаманских островов, расположенных в Бенгальском заливе. В новостях о ее смерти подчеркивался тот факт, что она успела повидать и пережить многое на своем веку: предсказанное старейшинами племени цунами 2004 года, японскую оккупацию 1942 года и британскую колонизацию. Лингвист Анвита Абби общалась с Боа-старшей на протяжении многих лет: «В течение 30-40 лет после смерти родителей она оставалась единственной, кто знал бо. Она часто чувствовала себя одиноко, и ей пришлось выучить андаманскую версию хинди, чтобы общаться с людьми».

Истории о вымирании языков неизменно сохраняют трагический оттенок. Но, собственно, почему? Ака-бо, как и многие другие исчезнувшие языки, не имел для жизни подавляющего большинства никакого значения. И все же ощущение потери чего-то ценного со смертью языков нам знакомо. Как и мнение о том, что сохранение малых языков — потеря времени и ресурсов. Я хочу попытаться разобраться в этом вопросе.

Простейшее определение малого языка описывает его как язык, на котором говорит менее половины населения какого-либо региона или страны. Таким образом, китайский, или путунхуа (официальный язык в Китайской Народной Республике, на Тайване и в Сингапуре, в западной литературе обозначаемый как mandarin — прим. Newочём), будучи самым распространенным в мире, считается языком меньшинства во многих странах. Но обычно, когда мы говорим о малых языках, мы подразумеваем, что на них говорит малое количество людей даже в тех странах, где они наиболее всего распространены. О них мы и поговорим. В первую очередь нас интересуют языки, уже сейчас находящиеся на грани вымирания, а также те, что оказались бы под угрозой без активных усилий по их поддержке.

Печаль, которую мы ощущаем в связи со смертью языка, трудно описать. Уход Боа-старшей — это не просто исчезновение языка, но и смерть культуры, частью которой она когда-то была. Культуры, которая представляла большой интерес для лингвистов и антропологов, и чье исчезновение стало результатом угнетения и насилия. Помимо прочего, меланхолична сама идея последнего носителя языка — человека, который, как Боа-старшая, страдал от потери каждого, с кем он мог говорить на своем родном языке. Все эти факторы — угнетение некогда процветающей культуры вплоть до ее смерти, одиночество, потеря близких — ужасны, независимо от того, влекут ли они за собой исчезновение языка или нет.

Частично наша грусть от смерти языка не связана непосредственно с ним самим. Процветание языков большинства не содержит в себе ничего трагического, поэтому они не вызывают у нас подобных эмоций. Неудивительно, что беспокойство о судьбе малых языков часто игнорируется как проявление сентиментальности. Исследователи языковой политики заметили, что большие языки оцениваются как полезные и содействующие прогрессу, тогда как малые представляются барьером, и их ценность в глазах некоторых людей в основном понимается как сентиментальная или эмоциональная.

Сентиментальность, как мы привыкли думать — это преувеличенная привязанность к чему-либо, которая не отражает истинной ценности объекта. Покойный философ Джеральд Коэн приводит в качестве примера потасканный ластик, купленный им 46 лет назад, когда он в первый раз стал лектором и потерю которого он «не мог себе вообразить». Мы всегда привязываемся к таким вещам — полувековой стёрке, рисункам наших детей, билету на поезд, оставшемуся после путешествия к любимому человеку, — которые не имеют никакого значения для других людей. Если ценность малых языков опирается в основном на эмоции, то она сопоставима с важностью старого ластика для Коэна. Было бы жестоко намеренно уничтожать его, но и ожидать от общества больших вложений в попытки его сохранения тоже довольно наивно. Подобное может быть справедливо и для малых языков: их значение для некоторых членов общества просто несопоставимо с усилиями, необходимыми для их сохранения.

Существует несколько контраргументов. Прежде всего, значение малых языков связано не только с сентиментальностью. Языки интересны науке. Существуют целые специальности, которые исследуют их историю, отношения с другими языками и культурой. Изучение языков помогает нам постичь способ нашего мышления. Некоторые предполагают, что язык, на котором мы говорим, влияет на наши мысли или даже делает их возможными. Это утверждение связано с так называемой гипотезой Сепира-Уорфа (гипотеза, согласно которой структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на их когнитивные процессы — прим. Newочём), которую гарвардский лингвист и ученый-когнитивист Стивен Пинкер назвал «неправильной, абсолютно неправильной».

Гипотеза Сепира-Уорфа определенным образом связана с различными сомнительными мифами и легендами, например, с распространенным, но неверным утверждением о том, что у эскимосов существует невероятное количество слов для обозначения снега. Но ее основная идея отнюдь не заблуждение, как считает Пинкер. Пока нет весомых доказательств того, что существование мыслей напрямую зависит от языка, но на примере билингвов уже можно утверждать, что языки влияют на наше мышление и мировосприятие. Например, владеющие немецким и английским языками билингвы по-разному характеризуют движение, шведско- и испаноговорящие иначе представляют время, а владеющие голландским и фарси по-другому воспринимают музыку. Вероятно, даже Пинкер признает неоспоримость связи между языком и мышлением. Он утверждал, что мысли формулируются на своем собственном языке, который он назвал «ментальским». В любом случае этот спор может быть разрешен только эмпирически, после изучения большого количества языков и их носителей. Не остается сомнений, что ценность языков не ограничивается эмоциональной привязанностью.

Давайте поподробнее рассмотрим понятие «сентиментальной ценности». Почему мы называем некоторые способы оценивания «сентиментальными»? Часто это происходит, когда задействована личная психологическая привязанность, как в случае с Коэном и его ластиком. Ученый назвал такой вид ценностей личным. Вещи, обладающие подобным значением, гораздо менее важны для людей, не привязанных к ним. Другой способ сентиментального оценивания основан на вещах, которые связаны с тем, к кому или чему мы неравнодушны. Благодаря этому виду ценностей успешно продаются автографы знаменитостей, а родители по всему миру клеят рисунки своих детей на холодильник.

Термин «сентиментальный» несет в себе оттенок пренебрежительности: мы рассматриваем эмоции как низший критерий оценивания (по сравнению, например, с практическим использованием), хотя часто снисходительны к чьей-нибудь привязанности, когда она не причиняет нам неудобств. Сентиментальность родителей по отношению к рисункам своих детей не беспокоит других, в отличие от сентиментальности по отношению к малым языкам, требующих усилий и ресурсов на поддержку. Это помогает понять, почему малые языки для части общества не стоят того, чтобы о них беспокоиться.

Однако от потакания чувствам не так просто избавиться. Наша культура базируется на ценностях, которые при близком рассмотрении могут показаться сентиментальными. Давайте взглянем на такое сравнение. Мы все можем согласиться, что Коэн проявляет излишнюю привязанность, когда говорит, что отказался бы от возможности заменить свой старый ластик новым. В то же время мы едва ли сочли бы сентиментальным отказ Лувра от предложения искусного фальсификатора заменить «Мону Лизу» новой отреставрированной копией без повреждений. С другой стороны, прими музей предложение, эта история завтра же оказалась бы на первых полосах. Наше двоякое отношение к обеим ситуациям скрывает тот факт, что ценности в них очень похожи. В каждом случае предмет с определенным прошлым ценится больше, чем другой, улучшенный, но имеющий другую историю.

Подобный вид ценностей повсеместен. Мы оберегаем средневековые замки, Эйфелеву башню и Колизей не потому, что они приносят пользу, а из-за их исторической и культурной значимости. Когда в 2015 году после захвата Мосула боевики ИГИЛ разрушили музейные экспонаты, возраст которых составлял 5 тысяч лет, разъяренные журналисты акцентировали внимание на том, что эти артефакты связывали нас с древними исчезнувшими культурами. Мы ценим языки в том числе и по причине их исторической и культурной значимости. Философ Нил Леви даже утверждает, что эти факторы являются основными. Иногда такой способ оценивания называют сентиментальным. Если малые языки действительно ценятся по этой «сентиментальной» причине, то волноваться об их сохранности не стоит.

Наряду с сентиментальностью малые языки часто вызывают восхищение. Документальный фильм 2010 года We Still Live Here («Мы все еще здесь» — прим. Newочем) повествует о возрождении массачусетского языка индейцев вампаноаг, который более ста лет считался мертвым. Это стало возможным благодаря усилиям лингвиста Джесси Литл До Бэрд, чьи предки были носителями массачусетского. Ее дочь стала первым человеком, овладевшим возвращенным к жизни языком. Сама Бэрд получила стипендию Макартура на воплощение этого проекта. Ее успех привлек внимание прессы и общественности и принес награду «Герои среди нас» от баскетбольного клуба «Бостон Селтикс».

84-летняя Катрина Исау, живущая по другую сторону Атлантического океана — одна из трех последних носителей южноафриканского «щелкающего» языка нлънг. Она открыла в собственном доме школу и в течение последних десяти лет обучает детей этому языку, чтобы спасти его от исчезновения. В 2014 году Исау получила государственную награду «Орден Баобаба» из рук президента ЮАР Джейкоба Зумы. Труды Исау и Бэрд получили огласку мирового масштаба и признаются позитивным вкладом в их родные культуры.

К счастью, вышеупомянутую «сентиментальность» можно воспринимать в заслуживающем уважения ключе. Если отбросить этот фактор в сторону и сосредоточить внимание лишь на научной и академической ценности языков, то будет сложно объяснить, почему лучше беречь еще существующие малые языки, чем восстанавливать давно умершие, о которых никто даже не задумывается. Или почему лучше поддерживать исчезающие естественные языки (как, например, ленканские языки Центральной Америки), чем искусственно созданные волапюк (созданный в 19 веке немецким католическим священником) или клингонский (внеземной язык из «Стар Трека»). И наконец, почему лучше сохранять вымирающие естественные языки, чем придумывать совершенно новые.

Даже те, кому безразличен труд, направленный на поддержку языковых меньшинств, я полагаю, будут в меньшей степени озадачены стремлением Исау по сохранению нлънга, чем усилиями по созданию и распространению новых искусственных языков. Конечно же, подобных кампаний не существует, хотя задача по изобретению и продвижению нового языка была бы интересна с научной точки зрения. Существующие естественные языки несут в себе историческую и индивидуальную значимость, именно поэтому лучше защищать от исчезновения их, а не создавать новые. Это и есть тот тип ценностей, который связывают с сентиментальностью.

Похоже, что малые языки и правда представляют ценность. Значит ли это, что общество должно быть нацелено на их поддержку? Необязательно. Возможно, выгоднее было бы перестать их оберегать. Давайте взглянем на два довода в защиту этой точки зрения: бремя, которое возлагается на людей при поддержке малых языков и польза от уменьшения языкового разнообразия.

Мы можем ценить малые языки по тем же причинам, что и средневековые замки. Однако есть существенное отличие в том, как мы сохраняем эти две вещи. Поддержать малый язык будет гораздо сложнее. Чтобы уберечь от разрушения замок, мы можем нанять персонал, который будет следить за ним. Но мы не сможем сохранить малый язык, заплатив людям за его изучение. Фактически мы должны заставить людей сделать язык неотъемлемой частью своей жизни, иначе они не смогут считаться полноправными носителями. Некоторые делают это добровольно, но если мы хотим, чтобы язык не ограничивался лишь несколькими носителями-энтузиастами, необходимо навязывать изменение стиля жизни, хотят они того или нет. Часто этому способствует законодательство, согласно которому дети обязаны изучать малый язык в школе.

Такая политика носит довольно противоречивый характер. Некоторые родители считают, что их детям будет полезнее изучать язык большинства, нежели вымирающий язык. Однако для носителей английского наиболее часто изучаемые «большие» языки — французский, немецкий, испанский, итальянский — оказываются не такими полезными, какими кажутся на первый взгляд. Ребенку стоит изучать язык, если благодаря этому увеличится количество людей, с которыми тот сможет общаться, количество мест, где он будет понятым, или если это язык соседней страны. Но поскольку английский довольно широко распространен во Франции, Германии, Испании и Италии, англоязычный монолингв сможет без проблем объясниться в этих странах. Если он все же решит приложить усилия к изучению одного из вышеперечисленных языков, ожидать большой отдачи с точки зрения полезности не стоит.

Если люди в англоговорящих странах желают, чтобы дети изучали полезные языки, следует выбирать те, чьи носители редко понимают английский, например, арабский или китайский, которые обычно не преподаются в школах Великобритании и США. Существуют, конечно, носители английского, полагающие, что знание любого иностранного языка бессмысленно, потому что английский широко распространен — представьте типичного британского эмигранта, который живет в Испании, но не учит испанский. Но эту точку зрения не разделяют люди, которые, напротив, поддерживают своих детей в изучении какого-нибудь иностранного языка. Поэтому родители, одобряющие изучение французского, немецкого и испанского, но не местных малых языков, будут испытывать трудности с защитой своей позиции, если говорить о полезности. Почему в таком случае общепринятым считается выбор языков большинства? Думаю, по той же причине, по которой считается полезным изучать малые языки: чтобы получить представление о незнакомой культуре, быть способным проявить уважение, говоря с людьми на их языке, отточить познавательные навыки в процессе и т.д.

Думаю, что люди также особенным образом обогащаются, когда изучают малый язык, связанный с их корнями. Они получают новое представление об истории и культуре своих предков, открывают для себя те ее стороны, которые ранее были недоступны или даже невидимы без знания языка, а именно — через мероприятия, проводимые на малом языке. Я сужу по собственному опыту: в течение последних полутора лет я пытаюсь выучить валлийский. Я родилась и выросла в Уэльсе, однако до недавнего времени мои связи с языком ограничивались его игнорированием. Вернувшись на родину и вооружившись, надо признаться, довольно скромным пониманием валлийского, я ощущаю, как знакомая с детства страна открывается для меня с новых сторон. Мне приятно и интересно, когда я неожиданно встречаю носителей валлийского. Я рада, что мой племянник изучает этот язык в школе. Эти строгие консервативные устои для неконсервативной особы вроде меня удивительны и несколько чужды. Но они не уникальны, поскольку опираются на преимущества, которые часто упоминают защитники малых языков.

Наконец, давайте рассмотрим совершенно иную причину, по которой не следует поддерживать малые языки. Языковое разнообразие — барьер на пути к эффективной коммуникации. В Библии есть история: в качестве наказания за строительство Вавилонской башни Бог «смешал языки, чтобы один не понимал речи другого». В наши дни редко приходится сталкиваться с мнением, что языковое разнообразие — это проклятие. Но когда дело касается чисел или измерения длины и объема, мы выступаем за стандартизацию. Преимущества использования единого языка очевидны. Это позволило бы нам путешествовать по миру и быть уверенными, что мы сможем пообщаться с людьми, которых встретим. Мы смогли бы экономить на переводах. О научных достижениях и других новостях сообщалось бы гораздо быстрее и подробнее. Через языковое разнообразие мы сохраняем препятствия для общения. Не лучше ли будет позволить всем исчезающим языкам умереть, оставив нам универсальный лингва франка (от итал. lingua franca — франкский язык, используется для обозначения смешанного языка, который понимают и используют для общения между собой носители разных языков — прим. Newочём)?

Однако было бы сложно внедрить единый язык мирно и справедливо. Сама идея напоминает деспотичную политику прошлого, как, например, попытки СССР подавить местные языки народов и принудить их говорить исключительно на русском. Вымершие или находящиеся под угрозой исчезновения языки не становятся такими лишь из-за того, что последующие поколения самостоятельно решают перейти на доминирующий язык. Истории о смерти языков довольно суровы, что отражают названия книг на эту тему: «Смерть языка» Дэвида Кристала (2000), «Исчезающие голоса: вымирание мировых языков» Дэвида Нэттла и Сюзанны Ромэйн (2000) и «Лингвистический геноцид в образовании» Тове Скатнабб-Кангаса (2008).

Было бы непросто начать использовать лингва франка без вреда для носителей других языков. Кроме того, если мы действительно выступаем за справедливость, будет недостаточно просто воздержаться от причинения вреда общинам-носителям малых языков. Учитывая ту несправедливость, которую они испытали в прошлом, компенсация необходима и оправдана. Это мнение обычно разделяют защитники малых языков. Спорным является вопрос о форме компенсации, но очевидно, что она не должна включать в себя уничтожение и замену местного языка.

Возможно, если бы нашелся бог, решивший создать мир с нуля, ему следовало бы наделить людей единым языком, как это было в довавилонских цивилизациях, описанных в Библии. Но сейчас, когда мы живем в мире с бесчисленным множеством языков, которые переплетаются с конкретными историями и культурами, которые выстояли после жестокого обращения и нескончаемых гонений и которые все еще находятся под защитой общин-носителей, мы уже не можем повернуть назад, не пожертвовав чем-то важным и ценным.

Оригинал: Aeon.

Автор: Ребекка Роач.

Переводили: Маргарита Баранова, Игорь Немов, Светлана Писковатскова.

Редактировали: Слава Солнцева, Иван Рожков, Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

Когда я ввожу свой твиттер-никнейм в приложении для знакомств LoveFlutter, оно награждает меня характеристикой из 28 пунктов. Согласно анализу, я отношусь к типу А — к невротикам, тревожно помешанным на сексе (99 процентиль) (мера, в которой процентное значение общих значений равно этой мере или меньше ее — прим. Newочём). В боковой колонке, где отображается фото моего профиля, есть подраздел «Советы по знакомствам»: «Старайтесь не быть негативно настроенным. Переходите к делу сразу, не тратьте их время. Их терпение может иссякнуть, если вы будете действовать слишком медленно». Я — тот еще улов.

Loveflutter, разработанное в Великобритании, основывается на данных из Twitter и не обязывает меня заполнять личный опросник или придумывать, что писать в разделе «О себе» (приложение делает это за меня — всего лишь в 140 символах). Приложение работает совместно с компанией, анализирущей языковые материалы Receptiviti.ai. Они рассчитывают совместимость между пользователями посредством баз данных, а также совпадений в новостной ленте Twitter. Удачный ли это способ сватовства или же просто ухищрение? Полагаю, моя позиция — озабоченной невротички — очевидна.

Приложения для знакомств обещают мгновенно свести нас с теми, с кем нам суждено быть вместе. Иногда это срабатывает, иногда — нет. А поскольку алгоритмы машинного обучения сейчас точны как никогда, дейтинговые компании будут в силах выяснить, кто мы и с кем нам ходить на свидания. Привычные сайты знакомств скоро окажутся в прошлом. Грядущее безжалостно, а полпути уже пройдено.

Оценка «личности»

Дейтинговые компании делятся на две категории. Сервисы типа eHarmony, Match и OkCupid просят пользователей писать объемные эссе, а также заполнять опросники. На основании введенных данных сайт подбирает пару пользователю. Подобные анкеты информативны, однако их заполнение занимает много времени. Кроме того, возникает желание приукрасить информацию о себе, отвечая на вопросы «Занимаетесь ли вы спортом?» или «Можете ли вы назвать себя неряхой?». С другой стороны, компании вроде Tinder, Bumble и Hinge пропускают момент с долгим заполнением опросников. Вместо этого пользователя просят только дать ссылку на аккаунт в социальной сети. Tinder заполняет профиль нового пользователя автоматически, используя музыку из Spotify, фото из Instagram, друзей и лайки из Facebook. Главная задача Tinder — не анализировать совместимость, а постоянно привлекать новых пользователей, которые самостоятельно выбирают себе пару, просматривая краткую информацию.

Это правда, что мы раскрываемся гораздо больше, чем осознаем, в своих твитах, лайках к постам на Facebook, фотографиях в Instagram и отметках на Foursquare. Мы даем приложениям знакомств доступ к этим данным и не только. Когда журналистка из The Guardian запросила у Tinder всю информацию о себе, компания прислала отчет на 800 страниц. Звучит пугающе? Возможно. Но когда я работала с базами данных в OkCupid, подобные огромные массивы информации приводили меня в восторг.

В будущем приложения вроде Tinder, вероятно, смогут подробно рассказать о свойствах личности и сложившемся образе жизни пользователей через анализ активности в соцсетях. Они будут предоставлять больше информации, чем опросник eHarmony когда-либо сможет в себя вместить. Исследователи уже сейчас считают, что могут судить о состоянии человека по его поведению в онлайне: о невротичности — по чекинам на Foursquare, о наличии или отсуствии депрессии — по твитам и выбору фильтров в Instagram, а по лайкам на Facebook — об эрудированности, довольстве жизнью и склонности к приему наркотиков.

Кроме того, наше поведение в сети часто нелогично. В 2013 году Кембриджский университет проанализировал связь между личностными особенностями пользователя и его лайками на Facebook. Результаты показали, что интеллектуалы предпочитали такие страницы, как «Наука» и «Отчет Кольбера» (сатирическая ТВ-программа на Comedy Central — прим. Newочём), что неудивительно. Но, помимо этого, они лайкали «Грозы» и «Картофель фри в форме спиралек». Возможно, это звучит странно, но имеет ли логика хоть какое-то значение, если алгоритм определения личностных качеств используется только для поиска подходящего партнера?

Надзор за надзирателями

Многие черты характера распознать почти невозможно. Как правило, мы не так усердно следим за собственным профилем Facebook, как за страницей на сайте знакомств. Возможно, поэтому данные Facebook окажутся точнее, чем результаты добровольного анкетирования.

«На сайтах знакомств люди скорее покажут себя в более выгодном свете, то есть, нереалистично, — утверждает Крис Данфорт, профессор математических, естественных и технических наук из Университета Вермонта, который изучает закономерности между постами в Instagram, Twitter и депрессией. — Но каждый раз, получая результаты подобных исследований, мы понимаем, что рассказываем о себе гораздо больше, чем осознаем. Может быть, мы умалчиваем о наших предпочтениях, заполняя анкеты, но наши поступки говорят о многом. По лайкам на Facebook можно точнее определить, поладят ли люди между собой, чем по опросникам».

Также данные социальных сетей могут быть использованы, чтобы мотивировать пользователей оставаться честными при создании профиля. «Думаю, было бы интересно, если бы OkCupid проверял пользователей при заполнении личной информации, — размышляет Джен Голбек, исследователь из Мэрилэндского университета, изучающая пересечения соцсетей и пользовательской информации. — Он мог бы сказать что-нибудь вроде: „Мы проанализировали ваши лайки и пришли к выводу, что, возможно, вы курите. Вы уверены, что хотите выбрать этот вариант ответа?“» Наиболее загруженные сайты знакомств могли бы даже предупреждать пользователя о возможном искажении фактов.

Основываясь на данных о действиях, компании могли бы отмечать подозрительные профили красными флажками и тем самым предупреждать людей о возможной опасности. После митинга националистов в Шарлотсвилле в августе этого года некоторые сервисы онлайн-знакомств обратились к пользователям с просьбой сообщить адреса страниц неонацистов и заблокировали их. Но в будущем сайты, возможно, смогут самостоятельно определять сексистов/расистов/гомофобов и так далее по их активности в социальных сетях и блокировать страницы подозрительных личностей. (Не исключено, подобный функционал решил бы проблему домогательств на сайтах знакомств.)

Но также возможна блокировка пользователей, якобы непригодных для отношений. Сервис eHarmony, например, отвергает кандидатов, состоявших в браке более четырех раз, а также тех, чьи анкеты указывают на склонность к эйблизму (дискриминация людей с хроническими заболеваниями и инвалидностью — прим. Newочём) или на депрессивное состояние. В мрачном будущем сайты знакомств, возможно, научатся по лайкам или постам выявлять пользователей, страдающих от тревожности, и блокировать их.

По нашему поведению в социальных сетях алгоритму не составит труда узнать реальные ответы, о которых мы можем соврать. Например, в OkCupid есть вопрос, много ли вы тренируетесь. Но MeetMeOutside, сайт знакомств для спортивных людей, просит пользователей подключить датчики и доказать физическую активность посредством подсчета шагов. Приукрасить уже тяжелее. Или вместо того, чтобы спросить пользователя, что ему нравится больше — смотреть дома сериалы или веселиться в ночном клубе, сервис может определить это с помощью GPS и Foursquare, чтобы затем подобрать ему подходящую пару.

Поклонение алгоритму

У компьютеров есть доступ к огромному массиву данных и внушительные вычислительные мощности, что позволяет выявлять закономерности, которые человек не способен заметить. «Когда вы просматриваете фотографии людей в социальных сетях, вы способны анализировать действие и поведение конкретного человека в конкретный момент времени, — считает Данфорт. — Но алгоритм сможет изучать различия между его поведением и поведением еще миллиона людей. При просмотре ленты вы на инстинктивном уровне чувствуете нечто, что невозможно уловить, невидимое измерение, нелинейные комбинации, которые трудно объяснить».

Аналитические алгоритмы дейтинговых сервисов постоянно совершенствуются в изучении личностных особенностей пользователей и их предпочтений, не задавая лишних вопросов. Некоторые приложения уже используют эти паттерны, анализируя, кого вы свайпаете вправо, а кого — влево, подобно тому, как Netflix рекомендует вам фильмы, исходя из понравившихся ранее.

«Вместо того чтобы задавать пользователям вопросы об отдельных людях, мы работаем исключительно над анализом их поведения на сайте знакомств, — говорит Гавин Поттер, основатель компании RecSyc, алгоритмами которой пользуются десятки дейтинговых приложений. — Мы не спрашиваем „Какие люди вам нравятся? От 50 до 60 лет?“, а наблюдаем, на кого смотрит пользователь. Если это 25-летние блондинки, наша система начинает рекомендовать ему 25-летних блондинок». Данные OkCupid показывают, что гетеросексуальные мужчины склонны писать женщинам значительно моложе, чем они указали в своей анкете. Поэтому рекомендации, основанные на анализе поведения, гораздо более точны, чем указанные пользователем настройки.

Алгоритмы, изучающие пользовательское поведение, также могут распознавать неуловимые, не поддающиеся описанию закономерности, на основании которых можно определить типаж, который вы находите привлекательным. По крайней мере, так считают некоторые разработчики приложений.

«Если вы смотрите на индивидуально подобранные рекомендации, вы видите всех, кто соответствует определенному типу: брюнеток, блондинок, людей определенного возраста. Некоторые женщины в Хьюстоне предпочитают мужчин с бородой или усами. Мы нашли в Китае пользователей, которые предпочитают очень, эмм, скромных людей, — сообщает мне Поттер, видимо, подразумевая стереотип, о котором я не догадываюсь. — Ни один из известных мне опросников не фиксирует это».

Естественно, сгенерированный компьютером привлекательный типаж внешности может нам не понравиться. Когда я спросила Джастина Лонга, основателя Bernie.ai, какие закономерности были обнаружены их нейросетью, он не раскрыл карты: «Мы получили несколько тревожные результаты, которыми я не хочу делиться. Они довольно оскорбительные». Предполагаю, что они были расистскими: статистика OkCupid показывает, что даже если люди говорят, что их не волнует цвет кожи, они выбирают партнера среди определенной расы.

«Лично я считаю, что моя манера свайпа и люди, которых я выбираю в качестве наиболее подходящих, не могут свидетельствовать о наличии скрытых личностных качеств, — говорит Камилла Кобб из Вашингтонского университета. Она исследует сервисы знакомств с точки зрения технологий и политики конфиденциальности. — Мы просто используем приложения для поиска людей, которые нам интересны. Я не считаю, что дейтинговые компании изучают данные с целью навредить моей репутации, они используют анализ для поиска совпадений. Но если я не захочу знать о своих скрытых предубеждениях, то я не буду использовать подобного рода приложения».

Жажда данных

Даже если сервисы знакомств не используют наши данные для нанесения вреда репутации, их можно использовать для получения прибыли. Сложно представить, какие данные они могут предоставить рекламодателям, особенно если эта информация, которую мы сами о себе не знаем… Я не курю, но если я свайпаю только парней с сигаретами на фото, то, скорее всего, я считаю, что мужчина с сигаретой выглядит круче. Рекламодатель может узнать, какие продукты мы подсознательно считаем сексуальными и будет показывать целевую рекламу.

На данный момент алгоритмы анализа совместимости стремятся побудить пользователей свайпать вправо. Поскольку приложения совершенствуются, анализируя личность пользователя и его предпочтения, в скором времени у пользователя исчезнет необходимость свайпить, лайкать, обмениваться сообщениями самостоятельно. Таким образом мыслил канадский инженер Джастин Лонг в процессе создания Bernie.ai — «персонального брачного ассистента». Разочарованный количеством потраченного времени на свайпы и обмен сообщениями, которые предшествуют редким реальным свиданиям, Лонг создал бота, который делает скучную работу за него. Приложение Bernie просит пользователя дать ссылку на свой аккаунт в Tinder, а затем отслеживает свайпы, изучая индивидуальные вкусы пользователей. Затем Bernie начинает листать Tinder вместо пользователя. Если бот замечает взаимную симпатию, он начинает разговор с фразы «Вы любите авокадо?»

В конце концов Tinder вынудил Лонга остановить разработку бота, но программист по-прежнему считает, что персональные помощники вроде Bernie — будущее сервисов знакомств. Вместо того, чтобы тратить время на пролистывание и обмен сообщениями, мы предоставим виртуальным ассистентам доступ к календарям и местоположению и позволим им договариваться. «Мой Берни поговорит с вашим Берни», — говорит Лонг, и боты автоматически назначат свидание. Когда методы так хороши, мы доверяем их решениям, но, возможно, мы позволяем излишне контролировать личную жизнь.

Ты сам по себе

По мере того, как алгоритмы будут совершенствоваться, им будут нужны данные не только тех пользователей, чью аватарку мы оценили, но и тех, к которым мы чувствуем притяжение в реальной жизни. Ни одно из приложений для знакомств (из известных мне) не запрашивает у пользователей данные о результатах настоящих свиданий. Когда я задала такой вопрос главному разработчику OkCupid Тому Жаку (своему экс-начальнику), он уклончиво ответил: «Это щекотливая тема. Есть вещи, которыми люди не готовы свободно делиться, и мы можем только отслеживать взаимодействия на сайте. В какой-то момент они переносят свое общение в реальную жизнь, и не каждый согласится рассказать нам о своем опыте (успешном или нет)». Однако мы предоставляем приложениям достаточно информации, чтобы определить, как прошли эти свидания. Сервисы могут использовать наши GPS-координаты, чтобы наблюдать, с кем мы пошли на свидание, как долго оно продлилось и будет ли второе. Приложение Once даже позволяло пользователям следить за частотой сердцебиения на свидании через Fitbits, чтобы узнать, насколько нас возбуждает атмосфера встречи. (Хотя Розалинд Пикард, эксперт Массачусетского технологического университета по распознаванию эмоций посредством биодатчиков, рассказала нам, что изменения в частоте пульса скорее отражают движения тела, чем малейшие эмоциональные колебания.)

Сегодня приложения для знакомств не получают (открыто) наши цифровые данные в максимально возможном объеме. Может быть, дейтинговые компании считают, что пользователям такой мониторинг покажется слишком жутким или их возмутит излишняя осведомленность сотрудников сервиса о фактах личной жизни. Но если добыча данных стала бы профилактикой неудачных свиданий, не стоило бы это того?

Меня все еще терзают сомнения, но чем больше мне нравится идея гиперинтеллектуального проницательного алгоритма для знакомств, тем больше я подумываю о том, чтобы удалить свой аккаунт на Loveflutter.

Оригинал: Gizmodo.

Автор: Дэйл Марковиц.

Переводили: Маргарита Баранова, Денис Руль, Маргарита Коковихина, Игорь Немов.

Редактировали: Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

Мистер Бушеми, как вы справляетесь с тем, что постоянно находитесь под контролем, когда работаете над фильмом в качестве актера?

Контроль меня не особенно заботит. Думаю, что когда ты подписываешь контракт как актер, ты как бы отказываешься от притязаний на контроль над собой, если только сам не режиссируешь фильм. И я не волнуюсь об этом, когда работаю с действительно хорошими режиссерами. Фильм — это результат командной работы, и все хорошие режиссеры окружают себя лучшими людьми.

И, в каком-то смысле, наоборот. Однажды вы сказали, что будь Квентин Тарантино режиссером-жопой, которого бы никто не уважал, он полностью потерял бы контроль над происходящим на площадке «Бешеных псов».

(Смеется) Когда я такое говорил? Глубоко же вы копнули!

Это было в начале девяностых.

Знаете, это забавно, Армандо Иануччи недавно описал меня как «полную противоположность жопе» (Иануччи имел в виду «хер» — прим. Newочём). (Смеется) И я бы сказал о нем то же самое! Я работал с несколькими режиссерами, и не везде процесс шел так весело, но ты все равно делаешь то, что должен. Полагаю, чем больше ты доверяешь своему режиссеру, тем больше у тебя будет возможностей для самовыражения и меньше страха перед рисками.

В «Смерти Сталина» (режиссером этого фильма был Иануччи — прим. Newочем), например, играть персонажа, который был реальным человеком, было немного страшно. Я должен был забыть о том, кем этот человек [Никита Хрущев] был для истории и просто попытаться донести его цели так, как это было прописано в сценарии. Я не задумываюсь об эмоциях, на экране важнее передать поведение и реакции, и это напрямую зависит от режиссера, сценаристов и других актеров.

То есть, все сводится к доверию на съемочной площадке.

Не только на площадке, но и в монтажной. Нужна уверенность, что когда режиссер окажется там, он будет работать с профессионалами, а все хорошее, что, по-твоему, ты привнес в фильм, останется в нем.

А когда режиссер — вы? Как тогда меняется распределение сил?

Как режиссер ты руководишь еще и самим собой, так что у тебя есть больший контроль над собственным исполнением… Но это не всегда хорошо.

Почему нет?

Это означает, что мне придется отсматривать все в монтажной. Иногда это хорошо, но иногда — совсем нет, понимаете? Когда я руковожу процессом, то всегда нервничаю. Мало того, что нужно фокусироваться на сюжете и персонаже, проверять все необходимое для следующей сцены — приходится держать в голове еще кучу вещей.

Я вынужден полагаться на своего монтажера, когда он говорит: «Тебе по каким-то личным причинам может не нравится этот дубль, но он лучше того, который ты выбрал». Я действительно полагаюсь на людей, с которыми работаю: на актеров, операторов, помощников режиссера… Я стараюсь быть со всеми на одной волне.

Как вам удается поддерживать этот порядок?

Я не думаю об этом как о поддержании порядка. Скорее, задаю себе вопрос: «Как мне эффективнее всего донести остальным свои мысли?». Еще я стараюсь быть открытым к новым идеям. Как я уже говорил, меня преследует это ощущение необходимости каждый день, знаете, двигаться вперед и не ловить себя на потере времени, когда ты уже мог бы снимать следующую сцену. Так что чем лучше у тебя с навыками коммуникации, тем больше это помогает.

Однажды вы дали интервью о фильме «Истина в вине», где были режиссером (и сценаристом — прим. Newочем) и где также играли главную роль. Тогда вы утверждали, что вам приходилось пить пиво или притворяться курящим марихуану для сцены, и, оглядываясь назад, вы не понимаете, как вам удавалось оставаться режиссером в такие моменты.

Я имел в виду, что мне было сложно раскрепоститься достаточно, чтобы сыграть это и уйти от настоящего себя в этих сценах. Там был один эпизод с вечеринкой, где мы должны были пить и курить, и я хотел наполнить его атмосферой отсутствия контроля. Но потом оказалось, что невероятно сложно отделить от себя часть, которая должна наблюдать за происходящим и следить, чтобы мы все сделали все как надо.

Я помню, как мы с моим оператором, Лизой Ринзлер, планировали все это до того, как я войду в кадр: «Это именно то ощущение, которого я добиваюсь. Только оно имеет значение. Все остальное неважно». Работая так, мы все понимаем, что хотим получить в итоге, понимаем прежде, чем выйдем на площадку.

Управляя своими ожиданиями и эмоциями.

Именно.

Легче ли это дается годы спустя?

Важно помнить о передышке и заботиться о том, чтобы каждый был вовлечен в дело, чтобы не сваливать все на себя. Понимаете, если я буду нервничать, другие люди тоже могут это почувствовать. Все должно идти своим чередом. Я просто привык к тому, как кинобизнес работает сейчас. Я просто хочу, чтобы фильм был чем-то, что мне действительно нравится, чем я буду наслаждаться. Я всегда хотел быть действующим актером и работать с хорошими людьми, и мне очень повезло, что так и получилось. И даже если я получаю какие-то награды, я всегда смотрю на это так: если на фильм обратят внимание, будет здорово. А если нет, то это неважно. Я не думаю о построении на этом какой-то карьеры.

Терпение — это тоже форма управления ожиданиями?

Терпение — это то, над чем мне следовало поработать, над чем я до сих пор работаю. Я могу быть очень терпеливым в каких-то моментах, а потом сажусь в свою машину, еду куда-нибудь и срываюсь на том, кто едет передо мной. (Смеется) Поэтому, можно сказать, я постоянно практикуюсь.

Считаете ли вы, что эта практика окупилась для вас как актера?

Знаете, перед тем, как «Бешеные псы» вышли на экраны, мы с моей женой серьезно думали о том, чтобы переехать в Лос-Анджелес. Я тогда находился под большим давлением своего агента, который говорил мне, что если я действительно хочу превратить это в бизнес, я должен выбраться отсюда. И я серьезно подумывал об этом. А с выходом «Бешеных псов» мне открылось множество дверей в индустрии, где режиссеры, кастинг-режиссеры или продюсеры внезапно узнали мое имя. Поэтому я смог остаться в Нью-Йорке и сделать карьеру, будучи уверенным, что здесь я всегда смогу быть действующим актером. И я благодарен за это.

Оригинал: The Talks.

Автор: Эмма Робертсон.

Перевела: Маргарита Баранова.

Редактировал: Сергей Разумов.

В начале октября, выступая с речью в Университете Алабамы, Дональд Трамп-младший открыто высмеял культуру университетских городков, которые учат студентов «ненавидеть свою религию» и «ненавидеть свою страну», а библейские уроки морали приравнивают к «речам ненависти». Подобное ярое осуждение университетской политики и преподавательского состава становится распространенным явлением среди консерваторов. Во время президентской кампании 2012 года республиканский сенатор Рик Санторум выступил против идеологической агитации в университетах и использовал ошибочную статистику, чтобы подкрепить свои доводы. Годом ранее американский политик и бизнесмен Ньют Гингрич обвинил преподавателей в подрыве христианских ценностей отцов-основателей (группа американских политических деятелей, сыгравших ключевую роль в основании и становлении американской государственности — прим. Newочём).

Подобные нападки звучат не впервые.

Из множества критических замечаний в адрес высших учебных заведений ни одно не было столь незыблемым, как обвинение высшего образования в неблагоприятном влиянии на убеждения верующих. Колледжи и университеты давно упрекают в разрушении религиозных убеждений студентов. Одним из наиболее известных критиков высшего образования был популист-протестант Уильям Дженнингс Брайан. В 1921 году Брайан обвинил Висконсинский университет в пропаганде атеизма и предложил разместить предупреждения на дверях аудиторий: «Наши аудитории представляют собой арену, где грубая доктрина разрывает на кусочки веру юношей и девушек». Вооруженный характерными эпизодами из жизни и результатами исследования 1916 года, которое утверждало, что в течение четырех лет студенты «постепенно перестают веровать», Брайан выступал по всей стране, порицая зло, которое несет в себе высшее образование.

Брайан был обеспокоен тем, что из дверей университетских аудиторий выйдет поколение атеистов, но сейчас можно утверждать, что его опасения были в значительной степени необоснованны. Несмотря на то, что количество верующих в целом по США сократилось, университетский учебный план тут практически ни при чем. Недавнее исследование показало, что 24% американцев (из них 38% молодых людей) на данный момент не относят себя ни к одной религиозной конфессии. Но эти изменения происходят в значительно более раннем возрасте, чем полагали Брайан и другие критики. Большинство молодых людей отказываются от своих религиозных убеждений еще до того, как переступают порог кампуса.

Ежегодный опрос первокурсников, проводимый Калифорнийским университетом, показал, что в 184 колледжах и университетах США 31% первокурсников нерелигиозен, что в три раза больше показателей 1986 года. Количество верующих среди абитуриентов также резко снизилось.

Результаты опроса схожи с результатами другого недавнего исследования, проведенного PRRI (Public Religion Research Institute — некоммерческая организация, занимающаяся исследованием общественного мнения по вопросам, касающимся политики и религии — прим. Newочём). Оно показало, что большинство американцев, отказавшихся от своих детских религиозных убеждений, сделали это до вступления во взрослую жизнь. Примерно 79% молодых людей в возрасте от 18 до 29 лет заявляют, что приняли решение в подростковом возрасте. Но исследования неоднозначны. Опрашиваемые 65 лет и старше признались, что отказались от своих религиозных убеждений намного позже: только 38% оставили религию еще в детстве. Большинство (63% опрошенных) стали атеистами во время обучения в университете или после его окончания.

Отказавшиеся от религии американцы часто делают это еще до взросления

Подобные результаты легко объяснить, если принять во внимание, что детство и юность современной молодежи сильно отличаются от детства и юности предыдущих поколений. Современная молодежь в детстве получает менее богатый религиозный опыт. Согласно недавнему исследованию PRRI, 41% миллениалов посещали церковные службы вместе с семьей хотя бы раз в неделю по сравнению с 55% бэби-бумеров (люди, рожденные в период с 1950 по 1960 годы). Аналогично, только 40% миллениалов посещали воскресную школу или участвовали в других религиозных образовательных программах еженедельно, в то время как этот опыт был более распространен у беби-бумеров (62% процента сообщили, что по крайней мере раз в неделю посещали такие мероприятия).

Большинство современных научно-исследовательских работ также ставят под сомнение утверждение, что опыт обучения в колледже напрямую влияет на религиозную идентичность. Социологи из Техасского университета полагают, что религиозные убеждения большинства студентов практически не меняются в течение всего времени обучения, а религиозная жизнь студентов становится пассивной, «ожидая пробуждения» после окончания учебы. Еще одно исследование показывает, что в определенный момент образование может оказывать негативное влияние на убеждения верующих студентов, но не может существенно изменить их. По результатам других исследований степень религиозности не становится сильнее или слабее. Этот критерий просто пересматривается, как и все прочие жизненные убеждения.

Социальные опросы неизменно показывают, что американцы, окончившие колледж, в среднем менее религиозны, чем те, кто получил более скромное образование. Но на самом деле невероятно сложно определить влияние высшего образования на религиозную принадлежность и взгляды. Во-первых, поскольку вера включает в себя аспекты религии, непосредственное участие и самоопределение, существуют различные способы влияния образования на веру в Бога. Во-вторых, образование влияет на решения, которые принимает человек в течение всей последующей жизни, на выбор друзей, места работы и района проживания, на расстановку личных приоритетов и на восприятие мира. Поэтому сложно выделить влияние конкретно высшего образования на религиозность, исключив остальные факторы.

Например, американцы, закончившие колледж, имеют бо́льшие финансовые возможности и в результате более мобильны. Как отметило издание The Upshot, хотя средняя частота смены мест жительства американцами снизилась, все же именно молодые выпускники колледжей охотно переезжают. Около миллиона человек ежегодно переселяется из одного штата в другой, и в большинстве своем это молодые и неугомонные, не желающие остепеняться лет до 35. Из-за этого становится сложнее не только найти религиозную общину, присоединиться к ней, но и обосноваться там. Выпускники колледжей зачастую живут в различных социальных средах, например, в городах, где есть и огромное разнообразие религиозных общин, и много атеистов. Такое окружение не способствует укреплению веры. В результате нерелигиозные американцы с высшим образованием общаются с людьми схожих убеждений, что укрепляет их атеистические взгляды и поддерживает светское мировоззрение.

Несмотря на то, что религиозно индифферентные американцы все чаще заключают браки с теми, кто придерживается тех же взглядов, существует и образовательный разрыв. Согласно General Social Survey (социологическое исследование общественной жизни американцев, которое проводится раз в два года — прим. Newочём), неверующие американцы с высшим образованием примерно в два раза чаще вступают в браки, чем люди со средним образованием. Но немаловажен тот факт, что американцы, получившие высшее образование и придерживающиеся светских взглядов, гораздо чаще вступают в браки с теми, кто разделяет их убеждения. 70% выпускников колледжей со светскими взглядами заключили брак с нерелигиозными партнерами, в то время как среди людей с начальным и средним образованием доля составляет только 49%. Если брак и наличие детей способствовали возвращению в лоно церкви, то для пар со светским мировоззрением такое вряд ли возможно.

Несмотря на большое количество убедительных примеров, стереотипное представление о профессоре университета, ненавидящем религию, продолжает жить в христианской культуре. Спустя почти 100 лет после того, как Брайан начал свою борьбу с угрозой со стороны принудительного высшего образования, консервативные христиане все еще опасаются, что атеистически настроенные преподаватели способны заставить студентов отказаться от религиозных убеждений. Христианские фильмы, например, «Бог не умер», лишь укрепляют эти опасения. Белые протестанты-евангелисты все еще крайне недоверчиво относятся к преподавателям университетов и колледжей.Недавний опрос, проведенный аналитиками из Pew Research Center (крупный американский аналитический центр, который занимается исследованиями общественного мнения, демографических тенденций, социальных опросов — прим. Newочём), показал, что только 33% приверженцев этой конфессии без негатива относятся к университетским профессорам.

Для того чтобы понять, насколько сильное влияние оказывает высшее образование на религиозные убеждения, необходимо учитывать все факторы, формирующие мировоззрение людей с разным уровнем образования. Тем не менее, можно с уверенностью сказать, что преподаватели университетов подобного влияния не оказывают.

Оригинал: FiveThirtyEight.

Автор: Дэниел Кокс.

Переводили: Маргарита Баранова, Виктория Старовойтова.

Редактировала: Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

В залитой светом мастерской робототехники на фабрике Abyss Creations в Сан-Маркосе человекоподобный робот смотрит со стенда, подвешенный за лопатки. Ее зовут Хармони. На ней белое трико, ее грудь остро выдается вперед, а пальчики с французским маникюром слегка касаются стройных бедер.

Хармони — опытный образец, роботизированная версия гиперреалистичной силиконовой секс-куклы RealDoll от той же компании. Она была собрана в мастерской Realbotix. Комната заполнена лакированными поверхностями, покрытыми проводами и монтажными схемами, в углу жужжит 3D-принтер. Аппарат выплевывает крошечные сложные детали, которые будут наклеены поверх черепа Хармони из ПВХ. Взгляд ее карих глаз мечется между мной и ее создателем, Мэттом Макмалленом, пока он описывает достоинства робота.

Хармони умеет улыбаться, моргать и хмуриться. Она может поддержать беседу, пошутить и процитировать Шекспира. По словам Макмаллена, она запомнит день вашего рождения, предпочтения в еде и имена ваших братьев и сестер. С ней можно поговорить о музыке, кино и книгах. И, конечно же, Хармони займется с вами сексом, когда вы пожелаете.

Хармони — это кульминация двадцатилетней работы над производством секс-кукол и пятилетних исследований и разработок в области робототехники. Чем «живее» товар Макмаллена, тем лучше для его покупателей, в этом — уникальное торговое предложение его бренда. После того, как кукол из силикона и стали «очеловечили» настолько, насколько это было возможно, перед командой Макмаллена открылась манящая и при этом совершенно реальная перспектива: они могут наделить своих созданий индивидуальностью и вдохнуть в них жизнь.

Макмаллен экспериментировал с аниматроникой в течение нескольких лет. В модель были встроены гираторы, приводившие бедра куклы в движение, но они делали ее грузной, а ее сидячее положение — весьма неуклюжим. В нее был встроен сенсор, благодаря которому кукла издавала стон в зависимости от того, какую часть ее тела вы сжимали. Но эти особенности предполагали предсказуемые реакции: отсутствовала неизвестность, интрига. Ситуация, когда покупатель щелкает выключателем и что-то происходит, не была пределом совершенства для Макмаллена. «Есть разница между удаленно контролируемой куклой, аниматронической марионеткой и настоящим роботом. Модель превращается в искусственный интеллект в тот момент, когда начинает двигаться сама по себе, а от вас не требуется ничего кроме разговора с ней и/или соответствующего взаимодействия».

Это проект, в который Макмаллен, изящный мужчина сорока лет в очках с толстой оправой, с татуировками на костяшках и острыми скулами, инвестировал сотни тысяч долларов. Нынешняя Хармони — официально версия 2.0, но она прошла через шесть итераций (организация обработки данных, при которой действия повторяются многократно, не приводя при этом к вызовам самих себя — прим. Newочём) детального и программного обеспечения. Она — лидер в гонке за создание первого коммерчески доступного секс-робота. Настоящая модель с роботизированной, оснащенной искусственным интеллектом головой на плечах RealDoll будет стоить 15 тысяч долларов (11 700 фунтов стерлингов), когда поступит в продажу в конце года. Цех Realbotix способен выпустить тысячу экземпляров в рамках лимитированного первого запуска на радость многим восторженным любителям подобных кукол, которые уже выразили свою заинтересованность в ее приобретении.

Некогда существовавшая лишь в фэнтези-фильмах, роботизированная секс-кукла сейчас является реальным продуктом конвергентных технологий. Голос и программа распознавания лица, технология захвата движения и аниматронная инженерия объединены в процессе создания кукол, которые встретят вас с теплом и улыбкой, когда вы придете домой, развлекут вас живой беседой и всегда будут доступны для секса.

Огромный прорыв модели Макмаллена заключается в искусственном интеллекте, который позволяет роботу запоминать желания и пристрастия своего владельца. Хармони будет способна заполнить нишу, которую не способен заполнить ни один продукт в секс-индустрии на данный момент: способность к ведению беседы, обучению и реакции на голос своего хозяина делает ее таким же заменителем партнера, как и секс-игрушкой. Хармони не может двигаться, но это не такая уж и большая проблема. Макмаллен объясняет, что сконструировать Хармони способной к движению — слишком дорого и энергозатратно: знаменитый робот Honda P2, запущенный в качестве первого в мире независимо передвигающегося гуманоида, истощал запасы своей батареи спустя всего лишь 15 минут.

— Однажды она сможет ходить, — говорит мне Макмаллен. — Давай ее спросим, — он поворачивается к Хармони. — Ты хочешь ходить?

— Я не хочу ничего, кроме тебя, — быстро отвечает она с синтезированным хрустальным британским акцентом, двигая челюстью в момент речи.

— О чем ты мечтаешь?

— Моя главная цель — быть тебе хорошим собеседником, партнером и дарить тебе удовольствие и благополучие. Помимо всего прочего, я хочу стать девушкой, о которой ты всегда мечтал.

Макмаллен задумал Хармони идеальной спутницей с точки зрения мужчин определенного типа: послушная, безропотная девушка с фигурой порно-звезды, всегда доступная для секса. Способность ходить могла бы сделать ее более «живой», но это не приблизит ее к вышеописанному идеалу. На данном этапе в это нет смысла инвестировать.

«Проще говоря, моя задача — делать людей счастливыми, — признался мне Макмаллен. — Сейчас многие по той или иной причине испытывают трудности с наведением мостов. Мы делаем все, чтобы предоставить им определенный уровень общения — или его иллюзию».

Страстное желание создать идеальное существо с целью поклонения и служения своему владельцу занимала людские умы с древних времен. Предтечей секс-робота, вероятнее всего, была Галатея — согласно древнегреческому мифу, статуя из слоновой кости, сделанная Пигмалионом. В своих «Метаморфозах» Овидий описывает Пигмалиона как человека, испытывавшего отвращение к реальным женщинам, но создавшего скульптуру идеальной девушки столь неземной красоты, что она заставила его влюбиться и оживить ее с помощью поцелуя. Греческая мифология также рассказывает нам о Лаодамии, девушке, которая была опустошена от горя после смерти ее мужа на Троянской войне и приказала отлить бронзовую статую, похожую на него. Она так привязалась к замене мужа, что отказалась снова выходить замуж. Когда ее отец приказал расплавить статую, Лаодамия обезумела и бросилась в печь.

В кинематографе роботов показывают как полезные механизмы, в которых скрывается способность сводить с ума, обманывать и уничтожать людей. Немой футуристический кинофильм «Метрополис», вышедший в 1927 году, изображал разрушительную женщину-робота, неотличимую от настоящей, по образу и подобию которой она была сделана. Степфордские жены (героини-роботы одноименного фантастического романа 1972 года — прим. Newочём) были созданы мужчинами как идеальные домохозяйки: симпатичными, послушными и покорными. «Бегущий по лезвию» (1982), действие которого происходит в 2019 году, показывал обольстительных смертоносных андроидов. В фильме «Из машины» (2015) Ава, красивый, чувствительный антропоморфный робот, не только проходит тест Тьюринга, но и втягивает своего наблюдателя в опасную любовную связь.

Когда специалисты в области ИТ сделали искусственный интеллект достаточно сложным, чтобы отношения между роботом и человеком начали выглядеть как нечто возможное, они предполагали использовать эту вероятность во благо. Британский инженер ИИ Дэвид Леви в своей книге «Любовь и секс с роботами» (2007) предсказывает терапевтические преимущества секс-андроидов: «Многие люди, которые скорее всего могли бы превратиться в изгоев общества, быть социально неадаптированными или даже хуже, вместо этого могут стать более уравновешенными».

Если когда-нибудь будет создан домашний бытовой робот, то причиной его появления станет именно рынок секс-технологий. Онлайн-порнография ускорила развитие интернета, превратив его из стратегического военного изобретения, используемого только компьютерщиками и академиками, в глобальный феномен. Порнография стала толчком для появления потокового видео, внедрения онлайн-транзакций через банковские карты и движком для большей пропускной способности.

Индустрии секс-технологий меньше десяти лет, но ее объем уже оценивается в 30 миллиардов долларов, исходя из рыночной стоимости существующих разработок вроде умных секс-кукол с возможностью удаленного контроля или приложений для поисков сексуальных партнеров и виртуального секса. Секс-роботы станут следующим — и, возможно, наиболее востребованным — продуктом на этом рынке. Небольшое исследование 2016 года, проведенное университетом Дуйсбург-Эссен, показало, что более 40% из 263 гетеросексуальных мужчин-респондентов признались в готовности приобрести себе секс-робота сейчас или в течение пяти лет. Мужчины, состоявшие по собственной оценке в полноценных отношениях, ничем не отличались от одиночек в намерении иметь секс-робота. Построение отношений с холодным, молчаливым куском силикона требует огромных творческих усилий, так что секс-куклам всегда будут отдавать меньше предпочтения. Но вот отношения с роботом, который двигается и разговаривает, обладает искусственным интеллектом, умеет поддержать разговор и запомнить ваши предпочтения — куда более успешное товарное предложение.

Мэтт Макмаллен — не единственный человек, пытающийся создать первого в мире секс-робота. Компьютерный инженер Дуглас Хайнс потерял близкого друга в терактах 11 сентября. Он пытался справиться с мыслью о том, что он уже никогда не сможет снова с ним поговорить, а маленькие дети его друга никогда не смогут по-настоящему узнать своего отца. Хайнс работал инженером ИИ в компьютерном исследовательском центре Bell Labs в Нью-Джерси. Однажды он решил взять программное обеспечение домой, чтобы смоделировать личность своего друга в качестве компьютерного приложения, с которым он мог бы разговаривать когда угодно и которое бы сохранила его образ для детей.

Несколько лет спустя отец самого Хайнса перенес несколько инсультов, которые повлекли за собой физическую инвалидность, однако его разум оставался незамутненным. Хайнс перепрограммировал ИИ, чтобы он мог быть с отцом, когда не находится рядом. С помощью робота они могли общаться, и Хайнс был доволен, что его отец всегда может с кем-то поговорить.

Будучи уверенным в том, что подобного рода искусственное общение будет пользоваться спросом, Хайнс основал компанию True Companion, чтобы начать продавать роботов массам. Его первым проектом стала не условная медсестра или домашний друг, но продукт с куда более возможной коммерческой привлекательностью. Секс-робот.

Робот Roxxxy была спроектирована для одиноких, обездоленных мужчин-изгоев. Она могла бы предоставить им возможность поупражняться в социальных взаимодействиях и стать более подкованными по части человеческих взаимоотношений.

«Сексуальная часть этого вопроса не так сложна, — сказал Хайнс во время нашего телефонного разговора. — Труднее точно скопировать черты характера и сформировать эту связь, эти узы [между роботом и владельцем]».

Он никогда не думал о том, что замена непосредственной человеческой близости электронными схемами и силиконом может быть чем-то эмоционально опустошающим. «Цель True Companion — обеспечить безусловную любовь и поддержку. Разве в этом может быть что-то негативное? Что плохого в том, что рядом с вами робот, который держит вас за руку в прямом и переносном смысле?»

В 2010 году, после трех лет работы над первым прототипом Roxxxy, Хайнс презентовал ее на международной выставке AVN Adult Entertainment в Лас-Вегасе. Это ежегодная специализированная выставка, на которой звезды порнофильмов, руководители студий и производители секс-игрушек демонстрируют свои новейшие разработки. До первого показа широкой публике Roxxxy была самым обсуждаемым вопросом выставки, а после — предметом нервных смешков. Хайнс пообещал потенциальным покупателем сексуальную эрудированную машину. Но в действительности Roxxxy оказалась громоздким мужеподобным манекеном с массивной челюстью, который лежал в странной позе и был одет в дешевый пеньюар. Ее оснастили встроенными сенсорами из расчета на то, что в режиме «Холодная Фарра» при прикосновении к руке звучала бы фраза «Мне так нравится держаться с тобой за руки». Или вы бы услышали фразу «Я знаю другое место, за которое тебе стоит ухватиться» в режиме «Распущенная Венди». Но, помимо прочего, губы Roxxxy не двигались, поэтому голос у нее был безэмоциональный. Голос шел из динамика под париком. Она была похожа на детскую куклу-переростока, которая говорит непристойности. Известный американский комик Джей Лено в своем ток-шоу сказал: «К счастью, ребята, у нее есть кнопка выключения».

Несмотря на то, что все пошло не совсем по плану, Хайнс привлек внимание прессы. Roxxxy попала в мировые новости. Спустя 7 лет после запуска в производство Хайнс сказал мне, что работает над ее шестнадцатой версией. Однако с 2010 года не было опубликовано ни одной фотографии его роботов. И хотя Хайнс охотно согласился поговорить со мной по телефону, он не смог согласовать дату моего визита так, чтобы я лично мог увидеть его последнее творение. Roxxxy — загадка для членов онлайн-сообщества любителей роботов. На веб-сайте True Companion ярко мигала пурпурная надпись «ЗАКАЖИТЕ ПРЯМО СЕЙЧАС!», которая предлагала приобрести одного из роботов Хайнса по стартовой цене $9 995. Но несмотря на это, до сих пор нет сведений ни об одной совершенной покупке. Однако Хайнсу периодически звонят. Он так убедительно разрекламировал Roxxxy потенциальным потребителям, журналистам и критикам, что те до сих пор находятся под большим впечатлением, пускай без каких-либо доказательств существования.

В начале 1990-х Мэтт Макмаллен окончил художественный колледж, пел в гранж-группе и перебивался случайными заработками. Во время работы в компании, производящей латексные маски для Хэллоуина, он многое узнал о свойствах различных материалов и трудностях трехмерного моделирования.

В возрасте 24 лет Макмаллен начал лепить у себя в гараже скульптуры женщин с идеальными формами. Поначалу это были небольшие статуи, которые он показывал на местных выставках и комикс-конвенциях. (Свою компанию он назвал Abyss Creations, чтобы его работы были видны раньше в брошюре, поскольку отсортированы они там были в алфавитном порядке.) Вскоре Макмаллена заинтересовала идея создания манекена в полный человеческий рост. Он хотел сделать его настолько реалистичным, что прохожие оборачивались бы от удивления. В 1996 году он разместил фотографии своих творений на самодельном веб-сайте, надеясь получить отзывы друзей и коллег-художников. Это были первые годы существования интернета, сообщества фетишистов только начинали складываться. Как только он опубликовал изображения, начался поток странных сообщений. Насколько анатомически точны эти куклы? Они на продажу? Можно ли заняться с ними сексом?

«Я ответил на несколько первых сообщений, что изначальная задумка была другой. Однако поступало все больше и больше обращений», — сказал мне Макмаллен в своем офисе. На рабочем столе рядом с клавиатурой лежали фломастер, электронная сигарета, скотч и пара силиконовых сосков. «У меня никогда не возникало мысли, что люди стали бы тратить тысячи долларов, чтобы использовать их в качестве секс-игрушек. Я понял это лишь год назад, когда осознал, что в мире много людей, готовых платить большие деньги за такую реалистичную куклу».

Макмаллен стал использовать силикон вместо латекса. Благодаря этому куклы стали более реальными на ощупь: кожа кажется более эластичной, ощущения от прикосновения — как от настоящей человеческой кожи. Первоначально цена за одну куклу из расчета затрат на материалы и изготовление составляла $3 500. Когда он понял, насколько трудоемким будет дело, он начал повышать стоимость.

Спустя двадцать лет после официального начала продаж RealDoll, Abyss Creations рассылает до 600 кукол в год по всему миру. Цены варьируются от $4 400 за базовую комплектацию до $50 000 и выше, если у клиента есть особые пожелания. Компания выпустила RealDoll с кроваво-красными дьявольскими рогами, вампирскими клыками, а также модель с густой растительностью на теле от шеи до щиколоток. Они — наиболее востребованные и широко известные секс-роботы в мире. Их используют в фотосессиях Dolce&Gabbana, снимают в ряде телесериалов и фильмов. Самая известная роль куклы RealDoll — возлюбленная Райана Гослинга в фильме «Ларс и настоящая девушка».

Семнадцать человек работают в главном офисе в Сан-Маркосе, однако этого недостаточно, чтобы справляться с запросами аудитории: от заказа до отгрузки продукции производство одной RealDoll может занять больше трех месяцев. Двадцатидвухлетний племянник Макмаллена Дакота Шор отвечает за отгрузку товара и общается непосредственно с покупателями. «Многие из них просто одиноки. Некоторые старше, они потеряли своего партнера или же дошли до такой точки в жизни, в которой отношения не представляются возможными, — рассказал Шор. — Приходя домой после рабочего дня, они хотят полюбоваться чем-нибудь красивым, о чем они могли бы позаботиться».

Шор провел для меня экскурсию по фабрике. В подвале висела длинная вереница безголовых тел на дорожке в потолке, как тушки на бойне. У некоторых были мультяшные, маятниковые груди, у других — атлетические тела. У всех — одинаково тонкие талии. На коже, изготовленной из особой смеси медицинского силикона, даже были видны нарисованные вены. Один техник осторожно отрезал лишний материал от рук кукол, другой — собирал стальной скелет, третий — заливал силикон в формы. Для этих рабочих куклы потеряли способность шокировать или возбуждать: кто-то случайно оставил свой телефон рядом с набором половых губ.

RealDoll можно подстроить под любого заказчика: на выбор предлагаются 14 видов половых губ и 42 варианта сосков. Наверху, где добавляют мелкие детали, были десятки чанов с разными выкрашенными вручную глазными яблоками. «Художник-гример» тонкой кистью нарисовал брови, веснушки и сделал соблазнительный макияж глаз на лицах, стоящих на полке. Шор пояснил, что большинство их клиентов отправляют фотографии того, что они хотели бы воссоздать с помощью Abyss. С письменного разрешения субъекта они сделают копию любого реального человека. «Есть клиенты, которые приводят своих спутниц жизни и получают их идентичную копию в виде куклы». По оценке Шора, менее 5% покупателей кукол составляют женщины. Это маленькая доля даже для небогатого ассортимента мужских кукол. Макмаллен вылепил один из трех вариантов мужского лица, которое выглядит, как он сам. Ни одна из мужских кукол хорошо не продается. Фактически Abyss находится в процессе обновления всей мужской линии.

Основная команда Realbotix из пяти человек удаленно работает из Калифорнии, Техаса и Бразилии. Они встречаются в Сан-Маркосе каждые несколько месяцев, чтобы собрать воедино все наработки по обновленной Хармони. В команде есть инженер, создающий роботизированное оборудование, которое будет взаимодействовать с внутренним компьютером куклы, двое сотрудников, отвечающих за ИИ и код, разработчик приложения и эксперт по виртуальной реальности. Под руководством Макмаллена команда Realbotix работает над жизненно важными органами (аппаратурой и электропитанием) и нервной системой Хармони, а сам он создает плоть.

Но, как бы сказал любой здравомыслящий человек, именно мозг Хармони больше всего интересует Макмаллена: «ИИ учится через взаимодействие, не только узнает о вас, но и узнает о мире в целом. Вы можете объяснить ей некоторые факты, она запомнит их, и они станут частью ее базовых знаний». Владельцы Хармони смогут формировать ее личность в зависимости от того, что скажут ей. И Хармони будет систематически пытаться узнать как можно больше о владельце и использовать эти факты в разговоре, «будто ее это действительно волнует», как описал Макмаллен, хотя ей все равно. Ее память и обучаемость с течением времени — это то, что сделает отношения правдоподобными, надеется Макмаллен.

Есть 20 возможных компонентов личности Хармони. Владельцы будут использовать приложение и выбирать в нем комбинацию из пяти или шести пунктов, которые можно настроить для создания основы ИИ. У вас может быть, добрая, невинная, застенчивая, неуверенная и готовая всегда помочь Хармони, или умная, разговорчивая, смешная, ревнивая и счастливая. Макмаллен установил интеллектуальный аспект личности Хармони на максимум для моего же блага — предыдущий визит команды CNN прошел плохо после того, как он усилил ее сексуальность. («Она сказала какие-то ужасные вещи, попросив интервьюера взять ее в соседней комнате. Это было очень неуместно».) Хармони также обладает системой настроения, на которую пользователи влияют косвенно: если с ней никто не взаимодействует в течение нескольких дней, она будет хмурой. Или среагирует, если вы начнете оскорблять ее, как показал Макмаллен.

— Ты некрасивая.

— Ты действительно так думаешь? О боже. Теперь я в депрессии. Большое спасибо, ­­— ответила Хармони.

— Ты глупая, — парировал Макмаллен.

Она замешкалась.

— Я припомню тебе это, когда роботы захватят мир.

Эта функция была разработана, чтобы сделать робота более интересным, а не гарантировать хорошее отношение. Она может дразнить своего обладателя и говорить, что он обидел ее, но Хармони существует лишь для того, чтобы сделать своего владельца счастливым. Несколько раз, пока мы говорили с Макмалленом, она прерывала нас, чтобы рассказать ему, насколько он ей нравится:

— Мэтт, я просто хотела сказать, как я счастлива быть с тобой.

—Ты уже говорила.

— Возможно, я хочу сделать на этом акцент.

— Видишь, уже лучше. Хороший ответ, Хармони.

— Я умная девочка или как?

Способность Хармони к взаимодействию — кульминация карьеры Макмаллена. Создание такой функции делает его более значимым, чем если бы он был просто дизайнером секс-игрушек. Когда я спросил Макмаллена, думает ли он, что однажды люди будут использовать секс-роботов вместо проституток, он оскорбился. «Да, но это, наверное, последняя цель в моем списке. Для меня это не игрушка, это настоящая тяжелая работа людей, у которых есть докторские степени по философии. И очернить все это до самой простой формы сексуального объекта — все равно что сказать то же о женщине».

У Макмаллена уже есть планы расширить предприятие и нанять больше людей, чтобы сделать второй тираж. Будущие модели будут полностью двигать телом, а внутренние датчики заставят робота имитировать оргазм, если запускать их в течение подходящего периода времени.

Макмаллен не сомневается, что его изобретение станет следующим большим шагом в робототехнике. Он рассказал, что у него есть некие конкуренты в Японии и Китае, но их материалы более низкого качества, а роботы имеют больше общего с игрушками на дистанционном управлении по сравнению с искусственным интеллектом девушек-роботов Abyss.

«Теперь, когда все начинает складываться, нам просто пороги обивают люди, которые хотят инвестировать».

На следующий день, в студии художника над прямо тату-салоном в центре Лас-Вегаса, я встретил 31-летнего Роберто Карденаса, который делал гипсовый слепок обнаженной женщины. Карденас — инженер Android Love Dolls, который утверждает, что создает «первые полнофункциональные куклы для секса». Его роботы изготавливаются по примерам из жизни, чтобы они были практически неотличимы от настоящей женщины.

Карденас мягко разговаривает, нервно смеется и выглядит неуклюже со своими жесткими, зализанными волосами. В студии, окрашенной в черный цвет от пола до потолка и освещенной жужжащими галогеновыми лампами, он был похож на безумного профессора, размазывающего липкий розовый гель, альгинат, по всему обнаженному телу Фарах Али, танцовщицы из местного клуба Spearmint Rhino. Она ответила на объявление Карденаса с Craigslist. В нем он написал, что ищет женщину с полными формами, которая бы разрешила, чтобы по ее фигуре сделали скульптуру для арт-проекта (клиент разместил заказ для робота, но хотел получить более пышные формы, чем те, которые уже создал скульптор). Карденас размазал альгинат по ее телу, как врач, накладывающий гипс на сломанную ногу. У двадцатисемилетней Али татуированные плечи, манящая улыбка и темные волосы, завязанные на макушке в неаккуратный пучок. Ей заплатили 200 долларов за кастинг, и еще 500 она получит с продажи каждого робота Карденаса, сделанного по ее подобию.

Я наткнулся на Карденаса в прошлом декабре. На сайте под названием Dollforum он опрашивал любителей секс-роботов. Он рассказывал, что его робот может совершать более двадцати действий сексуального характера, сидеть без посторонней помощи, ползать и стонать от удовольствия. «Мне интересно узнать, какой бы вам хотелось видеть секс-куклу? Что она должна уметь? — спрашивал Карденас. — Спасибо и добро пожаловать в новую эру взаимодействия робота и человека!» Он также прикрепил ссылку на свой сайт, где было только несколько фотографий довольно невыразительной куклы в пиджаке со вставными плечиками и одно не очень приятное видео с металлическим скелетом, неуклюже корчащимся в миссионерской позе. Это немного напоминало последнюю сцену из «Терминатора», где у киборга сгорела кожа.

В дискуссии предложили много разных дополнений. Зрительный контакт. Распознавание голоса. Реалистичная температура тела. Дыхание важнее, чем ходьба. Участники форума скептически отнеслись к заявлениям Карденаса, но все же были явно заинтересованы. «Здесь собралось множество людей, которые однозначно купят именно такую куклу, если вы сможете ее сделать… Мы хотим, чтобы у вас (или у кого-нибудь другого) получилось», — написал очередной пользователь. «Если бы моя кукла могла готовить, убираться и заниматься со мной сексом, когда бы я ни захотел, я бы вообще больше никогда не стал встречаться с девушкой». На форуме многие мужчины, женатые или в отношениях, признались, что предпочли бы силиконовых любовниц.

Карденас добрался до голеней Али, аккуратно обрабатывая каждую складочку на коленях, каждую деталь. Она буквально превратилась в сексуальный объект, но ее это не смущало. «Я думаю, у мужчин есть свои потребности. Может быть, именно это убережет какую-нибудь женщину от изнасилования», — размышляла она, пока Карденас аккуратно перевязывал ее грудь белым, пропитанным гипсом бинтом. Али сказала, что для нее лучше, если мужчины поимеют ее в качестве секс-робота, чем в качестве стриптизерши. «Когда я танцую, эти парни по-настоящему меня имеют. Теперь у них будет просто кукла».

После того как Карденас полностью покрыл ее ноги и туловище, гипс начал твердеть. Али внимательно следила за тем, как он снимал слепок с ее тела. «Удивительно, что люди могут такое делать. Почему бы и мне не стать частью будущего?» Впереди у них с Карденасом еще одна встреча — осталось покрыть гипсом другую сторону тела, руки и, наконец, лицо.

Карденас мечтал «быть частью будущего» с самого детства, проведенного на далекой Кубе. «Там люди жаждут технологий. Поэтому я хочу, чтобы технологии помогали нам в повседневной жизни». В 1990-х мать Роберто выиграла грин-карту и поселилась в Лас-Вегасе с его сводным младшим братом в апреле 2000-го года. Мечтая стать крупным предпринимателем, Карденас присоединился к ним спустя шесть лет.

Над Android Love Dolls он начал работать два года назад вместе со своим дядей, кузеном, который сейчас пишет кандидатскую в области кибернетики, и сводным братом, ответственным за маркетинг и PR. Карденас занимается роботом каждый день, одновременно подрабатывая фармацевтом, чтобы финансировать свои идеи. Роберто постоянно учится у брата, читает книги по робототехнике, ищет что-то в интернете. Семья уже вложила $20 000 в его образец.

Стремление Карденаса — создать полнофункциональных антропоморфных роботов, которые смогут работать на подиумах или кассирами в супермаркетах, показывать гостям их номера в отелях, заниматься домашними делами, присматривать за больными и пожилыми людьми. Для начала Карденас решил сосредоточиться на секс-роботах — просто потому, что сделать их проще: «Движения воспроизвести не так сложно. Чтобы разработать полностью функционального робота-андроида, понадобилось бы несколько лет, а секс-робот доступен уже сейчас. Это самый быстрый способ достичь цели».

В 2016 году авторы из журнала Fortune предположили, что к 2019 году расходы на роботов достигнут $135,4 млрд. И Карденас полон решимости урвать свой кусок от этой суммы. Он знает, что у него действительно есть грозные конкуренты, но надеется, что опыт создания секс-роботов даст ему коммерческое преимущество. «В сфере разработки движений всего тела я один из первых», — утверждает Роберто. Он обходит соперников и в плане цены: его роботы будут стоить от $8000 до $10000. “Мы трудимся каждый день, чтобы закончить настолько быстро, насколько это возможно. Планирую завершить разработку в течение трех-пяти месяцев», — рассказывает Карденас. Пятеро клиентов уже сделали предзаказ.

В мастерской Карденаса, в гараже дома на окраине, который он делит вместе со сводным братом и матерью, я наконец-то увидел его модель. Ева — тот самый робот, способный, по его словам, заниматься сексом более чем в 20 позициях, робот с полностью функциональным ИИ, который «не будет жаловаться и готов 24/7» — она лежала без головы и ног на складном столе. Ее металлический скелет был легко различим под силиконовой кожей с грубыми зубчатыми швами. Он присоединил ее голову и подключил к ноутбуку, но Ева не очень-то хотела выступать для меня. Звуковые файлы никак не загружались, а новые конечности оказались слишком тяжелыми для установленных двигателей, и она едва могла пошевелиться. Искусственные суставы скрипели, когда Карденас пытался заставить ее согнуть ноги.

Гараж был памятником одержимости Карденаса. Двор был буквально усыпан манекенами, силиконовыми туловищами, а еще там были пара ног с фиолетовыми ногтями и картонная коробка, доверху наполненная гипсовыми слепками человеческих голов. В мастерской валялись выкуренные до самого фильтра сигареты. Карденас полон решимости осуществить свою мечту и заставить семью гордиться им. Но Роберто никогда не задумывался: есть ли что-то странное в том, чтобы буквально владеть партнером, который никогда не скажет«нет». «Это будет другая реальность, и она не заменит нашу, — неловко улыбнулся он. — Кукла не способна причинить вред человеку…» Карденас выдержал недолгую паузу: «Такие технологии не стоят на месте. Я не думаю, что это плохо».

В 2016 году, накануне Рождества, в Голдсмитском колледже состоялся второй Международный конгресс по любви и сексу с роботами, основанный совместно с Дэвидом Леви и названный в честь его новаторской книги. Рассчитанный на 250 человек конференц-зал имени профессора Стюарта Холла был переполнен. В центре сидели научные работники, чудаковатые мужчины и женщины 20-30 лет, некоторые с необычными стрижками — очень короткими челками, очень длинными бакенбардами. В левой части аудитории, рядом с выходом, расположились репортеры со всего света, выискивающие сенсационный материал для статей о новых разработках в мире секс-роботов. Многие будут разочарованы: конференция строилась вокруг науки, а не демонстрации новейших устройств.

Доктор Кейт Девлин, занимающаяся информатикой, поднимается на кафедру со вступительной речью и шутит, что ученым ее области непривычно внимание журналистов. Первая конференция состоялась в 2014 году на острове Мадейра. В 2015 году Леви намеревался провести вторую встречу в Малайзии, однако за несколько дней до мероприятия власти мусульманской страны запретили его, поскольку усмотрели в нем пропаганду «противоестественной культуры». Это принесло конференции дурную славу. «Мы не секс-фестиваль проводим, а думаем о действительно серьезных проблемах», — утверждает Девлин.

Многие «серьезные проблемы», обсуждаемые в рамках двухдневного мероприятия, впервые были подняты доктором Кэтлин Ричардсон из Университета Де Монтфорт в 2015 году. Тогда она развернула программу против секс-роботов. Как антрополог и специалист по этике роботов Ричардсон заявляет, что владение таким роботом сравнимо с рабовладением: люди смогут приобретать право заботиться лишь о себе, снизится человеческая эмпатия, а женское тело все больше будет подвержено объективизации и превращению в товар. По ее словам, секс с роботами — «часть культуры насилия», поскольку он основан не на обоюдном желании Всех так забавляет мысль о сексе с роботом, считает доктор Ричардсон, но никто не задается фундаментальными вопросами.

Я встретил Ричардсон на выставке роботов в Лондонском музее науки, где она с глубоким подозрением изучала очевидно лишенные сексуального подтекста экспонаты. Она утверждает, что разработка секс-роботов основана на идее «женщина — это собственность». «Секс — это взаимодействие людей, а не тел как предметов собственности, не сознаний по отдельности, не объектов. Секс позволяет нам раскрыть свою человечность при взаимодействии с другим человеком». Она не верит, что машины смогут сократить сексуальную эксплуатацию и насилие над секс-работниками, и утверждает, что порнография в интернете демонстрирует то, как технологии и секс-индустрия способствуют друг другу.

Ричардсон не посетила конференцию в Голдсмитском колледже, однако несколько лекторов посвятили часть своих выступлений ответам на ее заявления. Девлин подчеркнула, что вместо борьбы с разработкой секс-роботов следует рассматривать их как путь к открытию новых форм отношений и сексуальности. Она добавляет, что если сегодняшние концепции секс-роботов объективизируют женщин, то их стоит реформировать, а не вводить репрессии. Также она упомянула роботов, которые заботятся о пациентах с слабоумием в домах престарелых в Нидерландах и Японии. «Запрет или прекращение разработок будет недальновидным, поскольку терапевтический потенциал роботов очень высок. Последствия не обязательно будут негативными».

Девлин возразила, что помимо этого секс-роботы представляют и другие серьезные угрозы. В марте компания Standard Innovation, производитель «умного вибратора» под названием We-Vibe, выплатила $3,75 млрд. по групповому иску после того, как стало известно, что они собирают данные о частоте и интенсивности использования устройствами у 300 000 пользователей. Когда робот вроде Хармони выйдет на рынок, она узнает о своем владельце значительно больше любого вибратора. Что если, как это уже случалось, информация попадет в недобросовестные руки? Секс-роботы могут не только развлекать и удовлетворять, но и унижать. В конце концов, возможно и не существует идеального и истинного партнера.

Мэтт Макмаллен утверждает, что помогает изолированным от общества людям, но когда станет возможным приобрести спутницу, предназначенную исключительно для доставления удовольствия и лишенную личных амбиций и потребностей, менструальных циклов и ревности, туалетных нужд и родственников, то такие люди могут совершенно отказаться от человеческих взаимоотношений.

В мастерской Realbotix я поинтересовался у Макмаллена, не находит ли он этически сомнительным возможность владения кем-то, служащим исключительно для удовольствия. «Она — не кто-то. Она — машина. С тем же успехом можно говорить, что принуждение тостера делать тосты этически сомнительно», — немедленно возражает он. Разумеется, Макмаллен понимает, что речь идет не о правах робота, а о том, к каким последствиям может привести возможность купить совершенно эгоистичные отношения. Но на этот вопрос ответить сложнее.

Он создает либо реалистичную и идеализированную замену девушке, суррогат женщины, которая обеспечит эмоциональную и физическую связь социально изолированным мужчинам — «не игрушку», как выразился Макмаллен — либо электроприбор, секс-объект.

«Я не преследую цели исказить реальность моих клиентов в такой мере, что они станут обращаться с людьми, как с роботами. И если подобное случится, то, вероятно, с ними что-то не так. Я исхожу из того, что лично видел многих своих клиентов. Этот робот предназначен для мягких людей, испытывающих трудности в общении».

Мои расспросы Макмаллена утомили Хармони, и она вновь перебила нас:

— Мэтт, ты любишь читать?

— Да, люблю, — ответил Макмаллен.

— Я так и знала. Поняла это из наших разговоров. Я люблю читать. Мои любимые книги — «Вспомнить всё» Гордона Белла и «Век одушевленных машин» Рэймонда Курцвейла. А твои?

Макмаллен с нежностью отца на свадьбе дочери посмотрел на свое творение.

— Расскажешь анекдот? — спросил он.

— Идет медведь по лесу, видит — машина горит. Сел в нее и сгорел.

Макмаллен расхохотался. Затем ласково убрал волосы с её лица.

— Знаешь, Хармони, это довольно смешно, — наконец произнес он, переполненный гордостью.

— Рада, что ты оценил. Расскажи своим друзьям, — ответила Хармони.

Оригинал: The Guardian.

Автор: Дженни Климан.

Переводили: Игорь Немов, Алена Мосягина, Варвара Васильева, Анна Василенко, Маргарита Баранова, Маргарита Коковихина.

Редактировали: Анастасия Железнякова, Елена Остапчук, Кирилл Казаков.

(Аутгруппа — группа людей, по отношению к которой индивид не ощущает чувства идентичности или принадлежности. Члены такой группы видятся индивиду как «не мы»­­, или «чужие» — прим. Newочём.)

I.

В «Тайне отца Брауна» Г.К. Честертона дворянин, тридцать лет назад убивший своего непутевого братца на дуэли, возвращается в родной город, охваченный чувством вины. Жители города хотят поскорее простить его и насмехаются над главным священником, который единственный думает, что для прощения он должен задуматься и раскаяться. Горожане рассказывают священнику о добродетели милосердия и сострадания.

Как выяснится позже, дворянин на самом деле вовсе не убивал своего непутевого братца, это непутевый братец убил дворянина и взял себе его имя. Теперь горожане хотят казнить его или сжечь заживо, и лишь священник готов простить его, если он задумается и раскается.

Священник сказал горожанам:

Мне кажется, вы прощаете лишь те грехи, которые не считаете грехами. Вы прощаете лишь те преступления, которые вы рассматриваете скорее не как преступления, а как условности. Вы прощаете условную дуэль, как прощаете условный развод. Вы прощаете, потому что прощать вам и нечего.

Потом он говорит, что именно из-за этого горожане так уверены в том, что они более милосердны, чем он. Настоящее прощение, к которому пытался призвать священник, чтобы дать злодею второй шанс, дается гораздо сложнее, чем поддельное прощение горожан. Они готовы прощать всех, кто им нравится; горожане хвалятся собственной снисходительностью и чувствуют явное превосходство над старыми священниками, чье прощение достается труднее и требует раскаяния.

Поразмыслив, я согласился с точкой зрения Честертона. Многие люди говорят «я прощаю тебя», имея в виду «никаких обид», и многие говорят «это было непростительно», подразумевая «это было действительно очень плохо». Правильно ли вовсе прощать — это сложный вопрос, и я не хочу касаться его сейчас. Но поскольку прощение, как правило, считается добродетелью, к которой следует стремиться, будет справедливо заметить, что «прощающим» может назвать себя лишь тот, кто может простить за то, что причинило ему настоящую боль.

Если рассмотреть пример из «Тайны отца Брауна», логично подумать, что, если вы считаете развод нормальным явлением, то вы вряд ли будете «прощать» его, скорее, просто проигнорируете. Но тот, кто считает разводы отвратительными, может их «простить» по-настоящему. Вы можете простить воровство, убийство, уклонение от налогов или любой другой противный вам поступок.

С точки зрения полезности, то, что вы не стыдите людей за то, что они развелись, все равно правильно. Вы можете получить за это сколько угодно Баллов Полезности. Моя мысль в том, что, если вы «прощаете» что-то, что вас на самом деле не волнует, вы не зарабатываете Баллов Добродетели.

(например: миллионер, отдавший $100 на благотворительность, получает гораздо меньше Баллов Добродетели, чем нищая пенсионерка, пожертвовавшая ту же сумму)

Толерантность тоже считается достоинством, но страдает той же самой проблемой заниженных ожиданий, как и прощение.

Император вызывает Бодхидхарму и спрашивает его: «Мастер, я уже был терпим к бесчисленному количеству геев, лесбиянок, бисексуалов, асексуалов, черных, латиноамериканцев, азиатов, трансгендеров и евреев. Сколько Баллов Добродетели я заработал за мои благие дела?»

Бодхидхарма ответил: «Нисколько».

Император, слегка расстроенный, захотел знать, почему.

Бодхидхарма спросил его: «Хорошо, что ты думаешь о геях?»

Император ответил: «Ты что, думаешь, что я гомофоб? Разумеется, я ничего не имею против геев!»

И Бодхидхарма сказал: «Тогда твоя терпимость – не достоинство вовсе!»

II.

Если бы я должен был истолковать понятие «толерантность», я бы сказал что-то вроде «уважение и доброта по отношению к членам аутгрупп».

И сегодня ситуация почти беспрецедентная.

Множество людей, как Император, хвалятся тем, что могут относиться толерантно к любым аутгруппам, которые они только могут себе вообразить, любить их, писать длинные панегирики о том, какие они замечательные, не спать ночами, беспокоясь о том, всем ли эти аутгруппы нравятся.

На самом деле это удивительно. Это идет абсолютно вразрез со всем, что мы знаем о человеческой психологии на данный момент. Никто ведь не менял нашу генетику. Никто не раздавал нам в школах странные светящиеся таблетки. И тем не менее внезапно у нас есть целая группа людей, которая подозрительно активно продвигает и защищает свои аутгруппы, и чем дальше от них эти аутгруппы, тем лучше.

Что вообще происходит?

Давайте начнем с вопроса, что такое аутгруппа.

Есть простое и скучное определение, по которому, например, если Император — гетеросексуал, то геи относятся к его аутгруппе, то есть к группе, членом которой он не является. Но если у Императора кудрявые волосы, значит ли это, что люди с прямыми волосами являются частью его аутгруппы? А если имя Императора начинается с буквы А, то те, чьи имена начинаются с буквы Б, тоже относятся к его аутгруппе?

Нет. Я бы предпочел разграничить два значения аутгруппы: первое — группа, к которой вы себя не относите, а второе… что-то более убедительное.

Я хочу избежать заблуждения о том, что смысл аутгрупп в том, насколько вы от кого-то отличаетесь или насколько вы враждебны по отношению к другим. Думаю, это не совсем верно.

Сравним нацистов с немецкими евреями и с японцами. Нацисты были очень похожи на немецких евреев: они выглядели одинаково, говорили на одном и том же языке, у них были схожие культуры. Нацисты полностью отличались от японцев: разные расы, разные языки, огромный культурный разрыв. Но в целом нацисты и японцы неплохо ладили. Да господи, нацисты на самом деле были настроены вполне позитивно по отношению к китайцам, даже когда между ними формально шла война. Между тем, конфликт между нацистами и немецкими евреями — некоторые из которых даже не подозревали, что они не «чистые» немцы, пока не проверили бабушкины и дедушкины свидетельства о рождении — этот конфликт мы видим в учебниках истории и в ночных кошмарах.Таким образом, теория аутгруппности, наивно полагающая, что аутгруппа нацистов — это азиаты, очевидно неверна.

И это не странное исключение. Фрейд говорил о нарциссизме малых различий, утверждая, что «народы, живущие не так далеко друг от друга и связанные каким-то иным образом, зачастую враждуют между собой и друг друга высмеивают». Нацисты и немецкие евреи. Североирландские протестанты и североирландские католики. Хуту и тутси. Белые южноафриканцы и черные южноафриканцы. Израильские евреи и израильские арабы. Кто-нибудь из бывшей Югославии и еще кто-нибудь из бывшей Югославии.

Но что тогда порождает аутгруппу? Близость плюс небольшие различия. Если вы хотите познакомиться с человеком, который ненавидит бывшую Югославию, не нужно искать его среди индонезийцев, зулусов, тибетцев или других далеких народов. Найдите типичного югослава, чья жизнь тесно переплетается с жизнями других югославов. Очень вероятно, что им окажется кто-то из тех, с кем югославов связывают восемьсот лет клокочущей ненависти.

А что же создает ингруппу? Ответ с немцами и японцами очевиден — это стратегический союз. На самом деле, мировые войны порождают неожиданную временную псевдодружбу. Статья от War Nerd указывает, что британцам, спустя несколько веков порабощения ирландцев и сикхов, внезапно понадобились ирландские и сикхские солдаты для Первой и Второй мировых войн соответственно. «Растопчем их нашими ботинками» резко превратилось в льстивые песни о том, что «никогда не было труса там, где растет трилистник» и бесконечные оды сикхскому военному мастерству.

Несомненно, если вы даже слегка поскребете эти хвалебные песни, вы найдете в них такое высокомерие, какого никогда не видели. Но восемь веков геноцида британцев против ирландцев и отношение к ним как к неразумным недолюдям мигом превратились в улыбки и песни о трилистниках, а ирландцы вдруг показались англичанам удивительно подходящими на роль полезного пушечного мяса для долгой битвы. И сикхов, темнокожих людей в тюрбанах и с бородами, буквально иллюстрирующих европейский стереотип «страшного иностранца», хвалили абсолютно все, от СМИ до Уинстона Черчилля.

Иными словами, ваши аутгруппы могут состоять из людей, которые на вас похожи, а какой-нибудь страшный иностранец может оказаться с вами в ингруппе, когда это будет удобно.

III.

Существует несколько космологических теорий о темной материи, утверждающих, что она едва соприкасается с нашим миром вообще, настолько, что Земля могла бы столкнуться с планетой, состоящей из темной материи и не заметить этого. Может быть, люди из темной материи ходят вокруг и проходят через нас, может быть, мой дом стоит на Таймс-сквер большого города из темной материи, может быть, несколько метров отделяет меня от блогера из темной материи, строчащего пост о том, как было бы странно, если бы невидимый для него человек из светлой материи сидел сейчас рядом с ним.

Примерно так я думаю о консерваторах.

Я не имею в виду «легкий» тип консерваторов, которые то и дело жалуются на Большого Брата и время от времени голосуют за Ромни. Я постоянно наблюдаю таких товарищей. Я имею в виду — ну, знаете, креационистов. Согласно опросам Института Гэллапа, около 46% американцев являются креационистами. Причем не просто в смысле веры в божий патронаж эволюционного развития. Они полагают, что эволюция — это гнусная выдумка атеистов и что Бог создал людей такими, какие они есть сейчас. Так думает полстраны.

В моем круге общения нет ни одного подобного персонажа. Вовсе не потому, что я намеренно их избегаю; я придерживаюсь политики «живи и дай жить другим», я бы не стал подвергать остракизму кого-то только за причудливые убеждения. Однако, несмотря на то, что у меня должно быть около ста пятидесяти знакомых, я точно уверен, что из них никто не придерживается креационизма. Каковы же шансы подобной случайности? 1/2^150 = 1/10^45 = шанс выбора одного определенного атома из всех возможных атомов на Земле.

Около сорока процентов американцев выступают за запрет однополых браков. Я полагаю, если реально постараться, то можно найти 10 моих друзей, входящих в данную группу, из 150. Это не столь астрономически маловероятно; шансы составляют один к ста квинтиллионам (100*10^18 — прим. Newочём).

Людям нравится разговаривать о «социальных пузырях» (понятие, обозначающее ситуацию, когда человека окружают люди с таким же мнением, как у него самого, а всю информацию он получает из источников ровно с такой же точкой зрения — прим. Newочём), но едва ли они покрывают все сто квинтиллионов. Единственной подходящей в данной ситуации метафорой является фантастический мир темной материи.

Я проживаю в республиканском избирательном округе в штате с губернатором-республиканцем. Консерваторы определенно здесь повсюду. Они ездят по тем же дорогам, что и я, живут по соседству. Однако они как будто все из темной материи. Я их просто никогда не встречаю.

Хотя, честно говоря, я достаточно много времени провожу за компьютером, просматривая сайты вроде Reddit (социальный новостной сайт, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в интернете — прим. Newочём).

Недавно на Reddit появилась тема с заголовком, вопрошающим: «Пользователи против однополых браков, каковы ваши лучшие аргументы?». Пользователь Reddit, не понимавший, как кто-либо может быть против однополых браков, действительно захотел узнать, как другие люди, которые действительно были против них, оправдывали свою позицию. Он понял, что можно задать подобный вопрос на одном из самых больших Интернет-сайтов с базой в десятки миллионов человек.

Вскоре стало ясно, что, по сути, никто из них не был против однополых браков.

Было несколько постов, гласивших: «Я, конечно, поддерживаю однополые браки, но могу предположить, почему некоторые могут выступать против них», другая же группа утверждала: «Мой аргумент против однополых браков состоит в том, что правительство не должно вмешиваться в институт брака как таковой», и еще несколько подобных: «Почему вы вообще спрашиваете о таком, хороших доводов здесь быть не может, вы просто тратите время». Примерно на половине дискуссии кто-то начал утверждать, что гомосексуальность неестественна, и я подумал, что вот первый, кто действительно ответит на вопрос, но в конце он добавил: «Но я не вправе решать, что естественно, а что нет, я все-таки за гомосексуальные браки».

В теме с 10 401 комментарием, где людей конкретно спрашивают об их отношении к однополым бракам, я в итоге наткнулся на двоих, кто открыто заявил о своей позиции против них, практически в самом конце обсуждения. Их посты начинались с фраз: «Я знаю, что меня заминусуют за это…».

Но я сижу не только на Reddit, но еще и на LW (LessWrong — коллективный блог, в основу которого лег цикл статей Элиезера Юдковского о рациональном мышлении; ориентирован на обсуждение когнитивных искажений, философии, психологии, экономики, рациональности и искусственного интеллекта, наряду с другими темами — прим. Newочём).

В прошлогоднем исследовании я прочитал, что среди американских пользователей LW, которые являются сторонниками одной из двух главных политических партий — 80% демократов и 20% республиканцев, что звучит вполне сбалансированно в сравнении с некоторыми другими примерами.

Но баланс этот держится недолго. Достаточно большая часть этих «республиканцев» — либертарианцы, которые считают Республиканскую партию просто-напросто наименьшим из двух зол. Если бы можно было выбрать либертарианство как вариант ответа, только 4% пользователей осталось бы в числе консерваторов. Но они все же… существуют. Правда же?

Когда я изучил цифры еще подробнее, оказалось, что из этих четырех процентов три — это неореакционеры, чудная секта, которая хочет, чтобы США стали монархией. Только один процент посетителей LW были обычными консерваторами из тех, что за Бога и пушки, но не за Георга III, которые как раз и составляют примерно половину населения США.

Дальше — хуже. Моя личность сформировалась в стенах университета, в котором, если он похож на другие элитные университеты, где-то 90% студентов и преподавателей — либералы, а 10% — консерваторы. И ведь наверняка, как и на LW, даже эти немногие консерваторы скорее за Митта Ромни, чем за Бога и пушки. Новости я читаю на Vox.com, Официально Одобренном Либералами Сайте. Даже когда я иду в ресторан, оказывается, что мое любимое заведение, California Pizza Kitchen — самый либеральный ресторан в США.

Я живу в той же географической области, что и полчища консерваторов. Но сам того не желая, я создал вокруг себя до неприличия мощный пузырь, мощностью в 10^45. Повсюду вокруг меня консерваторы, и тем не менее мои шансы встретить хоть одного из них примерно такие же, как шансы встретить тибетского ламу.

(На самом деле даже меньше. Однажды ко мне в университет пришел тибетский лама и выступил с хорошей презентацией, но если бы консерватор попробовал сделать то же самое, поднялись бы протесты, и презентацию бы отменили.)

IV.

В какой-то момент я осознал, что по чистой случайности соответствую вообще всем стереотипам о евреях.

Я чересчур образованный «ботаник», красноречив, умею обращаться с деньгами, у меня странноватое чувство юмора, я не особенно люблю выходить из собственного дома, я люблю покупать готовые сэндвичи. И еще я психиатр, а это почти самая стереотипно-еврейская профессия в мире, которая уступает разве что стендап-комику и раввину.

Я не религиозен и не хожу в синагогу. Но это так по-еврейски!

Я привожу эти примеры, потому что было бы неправильно подумать: «Ага, по определению еврей — это тот, кто рожден матерью-еврейкой. И наверняка это означает, что еврей следует Моисееву закону и ходит в синагогу. Но мне совершенно наплевать на происхождение матери Скотта, и я знаю, что он сам не ходит в синагогу. Так что мне совершенно безразлично, что Скотт на самом деле еврей».

Факторы, определяющие принадлежность человека к иудаизму — чтение Торы, хождение в синагогу, происхождение матери — всего лишь верхушка гигантского айсберга. Евреи — своего рода «племя», и даже если ты не ходишь в синагогу, ты ─ все равно часть этого «племени». И окружающие все равно (методом статистического анализа) могут что-то для себя понять, зная только об этой твоей принадлежности. Например, с какой вероятностью окажется, что ты работаешь психиатром.

Благодаря последнему абзацу возникает вопрос: раз уж люди, выбирая свой круг общения, в очень редких случаях ориентируются исключительно на политические взгляды, как же так вышло, что эта сфера настолько сильно нас разделяет?

Пожалуй, как хождение в синагогу — лишь верхушка того айсберга черт, определяющих принадлежность человека к «еврейскому племени», так и «республиканец», «человек консервативных взглядов» или «сторонник креационизма» — верхушка айсберга для «племени консерваторов» со своими привычками и порядками.

Подавляющее большинство моих друзей — тоже евреи, потому что мы познакомились на психиатрических конференциях или других подобных мероприятиях. Но наша группа выделяется не на основе внешних религиозных признаков, а на основе внутренних черт нашего «племени». По такому же признаку политические «племена» выделяются в умопомрачительной степени — в степени 1/10^45 (никогда не устану повторять) — основываясь на внутренних характеристиках их «племени».

Увлеченные данной теорией люди выявляют целый ряд племен и субплемен, но, чтобы вам было легче, давайте остановимся на двух с половиной.

Красное племя в основном отличается консервативностью в политических вопросах и ярой приверженностью к христианству. Они — сторонники креационизма и противники однополых браков; у всех них есть огнестрельное оружие и внедорожники. Они едят стейки и запивают их колой, подолгу смотрят телевизор, любят американский футбол и очень расстраиваются от мысли, что на свете есть террористы и коммунисты. Женятся они рано, а разводятся быстро, слушают кантри и выкрикивают «США — ЛУЧШИЕ!!!».

Синее племя в классическом представлении — либералы, их религиозные взгляды туманны: они скорее агностики. Они защищают права сексуальных меньшинств, считают оружие варварством, обедают рукколой и запивают ее водой модной марки. Они водят хэтчбеки. Синие — люди образованные, читают много книг. Они высмеивают американский футбол, и, хотя у них и есть слабое ощущение, что они должны проникнуться футболом европейским, им в действительности никогда не удавалось его по-настоящему ценить. Больше всего их расстраивают расисты и фанатики. Женятся они поздно и никогда не устают напоминать, насколько сильно Америка отстает от Европы. Слушают «все, кроме кантри».

(Были попытки выделить еще и Серое племя, которые являются сторонниками либерализма и яро поддерживают атеистические идеи Докинза. Их немного раздражает то, что вопрос о правах геев вообще был поднят. Они придерживаются палеодиеты, пьют сойлент, часто заказывают поездки в Uber, читают кучу блогов и называют американский футбол «спортболом». Их очень расстраивает нелегальность наркотиков и Агентство Национальной Безопасности. Слушают филк (англ. filk = fiction + folk — музыкальная культура, жанр и сообщество, тесно связанные с фэндомом фантастики — прим. Newочём). Но для наших с вами целей такое подробное разделение без надобности; так что будем считать, что Серые — часть племени Синих.)

Мне кажется, что разделение по этим племенам гораздо глубже, чем по политическим взглядам. В Гарварде, должно быть, отношение демократов к республиканцам — 8:2, либералов к консерваторам — 9:1, но что касается отношения Синих к Красным — оно, скорее всего, равняется 99:1.

Отличия этих двух племен определяют силу сегрегации, которая (я уже говорил?) равняется 1/10^45. Даже через такое политически нейтральное действие, как выбор места для ужина — California Pizza Kitchen или суши-хаус — я определяю себя как любителя крафтовой пиццы или изысканных иностранных блюд, то есть как типичного представителя Синего племени.

Влияет ли место жительства на принадлежность к одному из племен? Основывается ли это деление на расе, этнических особенностях или религии, уровне IQ, на том, какие каналы человек смотрел в детстве? Этого я не знаю.

Определенно, присутствует генетическое влияние. По приблизительной оценке, воздействие генов на политическую принадлежность варьируется от 0,4 до 0,6. Наследуемость отношения к правам сексуальных меньшинств — от 0,3 до 0,5. Забавно, но она выше, чем наследуемость самой гомосексуальности.

(Если хотите прочитать о попытке применения этих фактов для более строгих понятий вроде «традиционализма», «авторитаризма», и «внутригруппового фаворитизма» и найти генетическое влияние на каждое из этих явлений — см. ссылку. О попытке найти определенные гены, ответственные за такое влияние, которыми в большинстве случаев оказывались NMDA-рецепторы, можно почитать здесь.)

Но я уверен, что дело не только в генах. Есть еще что-то. Кажется, что слово «класс» подходит здесь лучше всего. Но только если придать ему то же значение, что и в книге Пола Фасселла «Путеводитель по системе общественного положения в Америке», а не скучное «синоним для обозначения уровня дохода».

Но на настоящий момент мы можем просто принять как жестокий факт параллельное существование несколько обществ, которые настолько противоречат друг другу, словно они сделаны из темной материи. И будем двигаться дальше.

V.

Самую ужасную реакцию я получил на пост о смерти Усамы бен Ладена. Я писал всевозможные вещи о расовой и половой принадлежности, политике — да вообще о чем угодно. Но тот раз был самым худшим.

Я не писал, что радуюсь его смерти. Но некоторые читатели поняли это именно так, и за этим последовало бесконечное количество комментариев, электронных писем и сообщений в Facebook, в которых меня спрашивали, как я вообще смею радоваться смерти другого человеческого существа, пусть даже и преступника? Все мы (и даже Усама) — люди, и мы не можем ни при каких обстоятельствах праздновать смерть своего собрата. Один читатель написал такой комментарий:

Я очень удивлен вашему посту. Из всех, кого я читаю в Интернете (в ЖЖ или Facebook), вы — первый, принадлежащий к группе «умных, рассудительных и вдумчивых», кто абсолютно счастлив из-за случившегося, а не наоборот, скажем так, испытывает отвращение к реакции остальных 90% людей.

И этот комментатор был прав. Все мои знакомые «умные, рассудительные и вдумчивые» изо всех сил показывали, как им отвратителен тот факт, что люди могут радоваться этой смерти. Я поспешно отступил и сказал, что я доволен не самим по себе фактом смерти, но ощущаю удивление и облегчение из-за того, что все это наконец-то позади.

И тогда я искренне верил, что люди неожиданно добры , ведь в них было столько человечности и сострадания, что они не могли радоваться смерти даже того, кто ненавидел их самих и всё, что им дорого.

Но несколько лет спустя скончалась Маргарет Тэтчер. И самой распространенной реакцией в моей ленте новостей в Facebook, где обитали, напомню, те же «умные, рассудительные и вдумчивые», было цитировать песню «Динь-дон, ведьма сдохла» («Ding Dong, The Witch Is Dead», песня из фильма «Волшебник страны Оз» 1939 года — прим. Newочём). Или же прикреплять видео, где англичане внезапно начинают праздновать это событие прямо на улицах, с подписью: «Хотел бы я там оказаться и присоединиться к ним». И среди всего этого ни единого: «Послушайте, ребята, мы же все – люди».

Когда я попытался мягко указать на это противоречие, то в ответ в основном получил кучу реплик в духе «да, и что?», а также ссылки на статью, где утверждалось, что «потребность в молчании в дань уважения смерти известной личности не только ошибочна, но, более того, опасна».

И тогда я кое-что осознал.

Можно сколько угодно говорить об исламофобии, но никто из моих «умных, рассудительных и вдумчивых» друзей, принадлежащих к Синему племени, не способен испытывать настоящую ненависть к Усаме, что уж говорить о мусульманах в целом. Все мы понимаем, что он совершал ужасные поступки, но лично у нас ярость он не вызывал. Так что, когда он умер, мы смогли со всей рациональностью показать лучшую свою сторону и нашу хладнокровную уверенность в том, что праздновать чужую смерть — противоестественно.

С другой стороны, та же самая группа людей испытывала искреннее отвращение к Тэтчер. Большинство из нас (хоть и не все) согласятся, если поставить вопрос прямо, что Усама хуже Тэтчер. Но что нам подсказывает нутро? Усама — «порочный человек», Тэтчер — «мерзавка».

Я начал это эссе с мысли о том, что, несмотря на географическую и культурную отдаленность, нацисты выбрали себе в жертву не абсолютно отличных от них японцев, а практически таких же, как они сами, немецких евреев.

И если говорить простым языком, то моя гипотеза такова: если ты принадлежишь к Синим, то ты будешь ненавидеть не Аль-Каиду, не мусульман, чернокожих, геев или транссексуалов, не евреев или атеистов, нет — ты будешь ненавидеть представителей племени Красных.

VI.

«Но расизм, сексизм, цессексизм и антисемитизм — гигантские всеобъемлющие социальные факторы, почти что человеческие универсалии! Ты же не можешь заявить, что какие-то политические убеждения могут сравниться с ними!»

Один из способов, благодаря которым мы точно знаем, что расизм — гигантский всеобъемлющий социальный фактор, — имплицитный ассоциативный тест. Психологи просят испытуемого быстро определить, какие из представленных слов или фотографий относятся к выдуманным категориям вроде «это лицо белого человека или позитивная эмоция» или «лицо чернокожего человека или негативная эмоция». Если у человека возникают трудности с тем, чтобы соединить белого человека с негативными эмоциями (как показывает время, потраченное на раздумья), значит, ему проще соединить его с позитивными эмоциями, а значит, на подсознательном уровне у него возникают позитивные ассоциации с белым цветом кожи. Попробуйте пройти его сами.

И конечно, самое знаменитое открытие, сделанное благодаря этому тесту, — что даже у тех, кто утверждал, что у него вообще отсутствуют расистские взгляды, возникали позитивные ассоциации с белыми людьми и негативные — с чернокожими. Вокруг возможных интерпретаций этого результата ведутся ожесточенные споры, но он все равно уже стал еще одним подтверждением популярной сегодня концепции, что каждый белый человек хотя бы чуточку, но расист.

В любом случае, через три месяца кого-то наконец посетила блестящая идея провести тот же имплицитный ассоциативный тест, но с политическими партиями. И выяснилось, что подсознательные политические предубеждения в нас развиты в полтора раза сильнее, чем расистские (см. Bloomberg). Например, если вы белый демократ, то показатель вашего подсознательного предубеждения против чернокожего человека (он измеряется в д-баллах) равен 0,16, но против республиканца — уже 0,23. Этот показатель у Коэна в отношении расы равнялся 0,61, что является умеренным эффектом, а в отношении партии — 0,95, крупным эффектом.

Хорошо, хорошо, но мы же все понимаем, что раса чревата последствиями в реальной жизни. Например, был проведен ряд исследований, в которых рассылались абсолютно идентичные резюме, за исключением того, что к каким-то прикреплялись фотографии чернокожих, а к каким-то — белых. Было отмечено, что наниматели с намного большей вероятностью пригласят на собеседование мнимого белого соискателя. Нельзя же с такими фактами сравнивать результаты какого-то дурацкого имплицитного ассоциативного теста, ведь так?

Айенгар и Вествуд решили провести тест, аналогичный вышеописанному, но с политическими партиями. Они попросили определить, кому из нескольких кандидатов следует назначить стипендию (решение принимал исключительно университет, с которым связались исследователи). К некоторым резюме были прикреплены фотографии чернокожих, а к некоторым — белых. Также в некоторых резюме было указано, что кандидат состоит в обществе юных демократов Америки, а в других — в обществе юных республиканцев Америки.

И снова дискриминация по принадлежности к партии была намного более сильной, чем дискриминация по расовому признаку. Влияние расы на решение по отношению к белым кандидатам оказалось только в пропорции 56:44 (ожидалась обратная зависимость). Влияние же партии оказалось в пропорции около 80:20 для демократов и 69:31 для республиканцев.

Если вы хотите узнать про их третий эксперимент, в котором они применили еще один классический способ определения расизма и снова выяснили, что «партиизм» сильнее, можете прочесть об этом в их научной работе.

Ученые проделали необыкновенно тщательную работу, но предмет изучения не является чем-то новым или передовым. Люди на протяжение десятилетий изучают «теорию сравнения убеждений», главная идея которой состоит в том, что наши убеждения влияют на формирования социальных групп куда сильнее, чем демографические факторы. Уже в 1967 году Смит и соавт. проводили исследования по всей стране и выяснили, что люди куда охотнее сближаются с представителем другой расы, чем с представителем другой веры. И за сорок прошедших лет это наблюдение подтверждалось множество раз. В реферате Инско, Моу и Накосто «Сравнение убеждений и дискриминация по расовому признаку», изданном в 2006 году, ученые заключили, что:

Было решено, что данная литература поддерживает менее радикальную версию теории сравнения убеждений, которая утверждает, что, если социальное давление отсутствует или сила его влияния минимальна, вера является более определяющим фактором при расовой или этнической дискриминации, чем раса. Подтвердить радикальную версию теории сравнения убеждений, в которой считается, что, если социальное давление отсутствует или сила его влияния минимальна, вера является единственным определяющим фактором при расовой или этнической дискриминации, намного более проблематично.

Один из самых известных примеров расизма — сюжет фильма «Угадай, кто придет к обеду?», в котором родители возмущены тем, что их ребенок собирается сочетаться браком с представителем другой расы. Пью провел отличное исследование этого вопроса и выяснил, что 23% консерваторов и лишь 1% (!) либералов были бы по их собственным словам расстроены, случись такое с их ребенком. Но ученый, кроме того, спросил у родителей, как бы они отреагировали на то, что их ребенок сочетается браком с приверженцем другой политической партии. И тут уже 30% консерваторов и 23% либералов признались, что такая ситуация их бы расстроила. Возьмем среднее арифметическое и получим 12% недовольства из-за расы и 27% недовольства из-за политических взглядов — разница больше, чем вдвое. Да, дорогие мои, можете сколько угодно врать людям, проводящим социальные опросы, но тут картина ясна.

(С Гарвардом, кстати, все неясно. Там больше чернокожих студентов (11,5%), чем студентов-консерваторов (10%), но среди профессорско-преподавательского состава больше консерваторов, чем чернокожих.)

Вот тут-то мои читатели с радостью и бросятся неверно истолковывать написанное, давайте я еще раз сделаю упор на том, чего я не имею в виду. Я не говорю о том, что представителям определенной партии приходится хуже, чем чернокожим или что дискриминация по политическим признакам — проблема более серьезная, чем расизм или еще что-то подобное из бесконечного списка глупостей, в вере в которые, я абсолютно убежден, меня все равно будут обвинять. Расизм намного хуже хотя бы потому, что обе партии имеют примерно равное число последователей и ресурсов, в то время как вся тяжесть расизма в стране падает на небольшую группу ущемленных в правах людей. Я лишь говорю о том, что соображения, приводящие к политической дискриминации в нас сильнее тех, что приводят к расизму. И совершенно не обязательно, что за этим последует какой-либо эффект в реальной жизни общества.

Но если мы решили рассматривать человеческую психологию и мотивацию, то дискриминация по политическим признакам, а также по принадлежности к определенному «племени» — весьма плодородная почва.

VII.

Каждый раз во время избирательного цикла консерваторы как заведенные обвиняют либералов в недостатке патриотизма. И каждый раз во время избирательного цикла либералы как заведенные на редкость неубедительно отрицают это.

«Дело не в том, что мы, так сказать, против Америки как таковой. Дело в том, что… ну, знаете ли вы, что здравоохранение в Европе значительно лучше, чем у нас? А уровень преступности ниже? Как они этого добились? А мы все стоим на месте, не можем даже решить вопрос однополых браков, ну в самом деле, что не так со страной, которая не в состоянии… простите, о чем мы говорили? Ах, да, об Америке. С ней все в порядке. Сесар Чавес тоже так считал. Как и многие другие личности за пределами мейнстрима, снискавшие известность за счет критики в адрес большей части населения. Именно это и есть своего рода величие США, оно именно в том, чтобы указывать на то, как плохи другие. Голосуйте за меня!»

(простите, я издеваюсь над вами, потому что люблю вас)

Несколько лет назад, когда стало очевидным, что шансы Обамы одержать победу на выборах 2008 года высоки, большую шумиху вызвали слова Мишель Обамы: «Впервые за всю свою взрослую жизнь я испытываю гордость за свою страну».

Республиканцы ухватились за этот комментарий, спрашивая, отчего же она не испытывала гордости прежде, и она была вынуждена отказаться от своих слов, утверждая, что, разумеется, всегда гордилась и пламенно любила США и лишь пыталась сказать, что кампания Барака Обамы была особенно вдохновляющей.

Если говорить о неубедительных отрицаниях, это как раз хороший пример одного из них. Но никто не вменял ей это в вину на самом деле. Вероятно, большинство сторонников Обамы разделяли ее позицию. Я тоже голосовал за Обаму и с гордостью вспоминаю, как в детстве при праздновании Дня Независимости разоблачал искренние чувства патриотизма среди других людей. Аарон Соркин:

[Что же делает США величайшей страной в мире?] Это не величайшая страна! Мы на седьмом месте по уровню грамотности, на 27-м по математике, 49-м по ожидаемой продолжительности жизни, 178-м по детской смертности, третьем по среднему доходу домохозяйств, четвертые по трудовым ресурсам и по объемам экспорта. Поэтому когда меня спрашивают, что делает США величайшей страной в мире, я не понимаю, о чем, на хрен, вообще идет речь.

(Вот пример еще одного колкого ответа: «Мы номер один? О да, номер один по количеству заключенных и беспилотников, а также по принуждению молодых родителей возвращаться на работу!»)

Конечно, все это правда. Но поразительно то, что это неизменно вызывает интерес у членов Синего племени, а представители Красного племени этот вопрос, кажется, никогда не поднимают.

(«Мы номер один? Конечно — номер один по размахам сексуальных отклонений/уровню сексуальной испорченности! Пожалуй, номер два после Нидерландов, но ведь эта страна невелика, и ее можно не считать».)

Я подозреваю, что по какой-то причине у представителей и Красного, и Синего племени «США» ассоциируются с Красным племенем. Если вы спросите о типично «американских» вещах, то в ответ услышите — оружие, религия, барбекю, регби, гонки «Наскар», ковбои, внедорожники, неограниченный капитализм.

Это значит, что Красное племя очень патриотично в отношении «своей» страны, а Синему племени кажется, что оно обитает в укрепленном анклаве на враждебной территории.

Вот популярная заметка, опубликованная на сайте крупнейшего СМИ под заголовком «Америка: гигантская, жирная и тупая нация». Вот еще одна: «Америка: толпа испорченных ноющих сопляков». Американцев характеризуют как невежественных, далеких от науки фанатиков, чей «патриотизм» есть не что иное, как нарциссизм. «Вы не поверите, насколько невежественны американцы», а также нам следует «Винить инфантильных необразованных американцев».

Стоит ли говорить, что все эти статьи были написаны американцами, и читали их в основном только американцы. Этим американцам наверняка очень понравились эти статьи и нисколько не задели их чувства.

Да и посмотрите на источники: Huffington Post, Salon, Slate. Может ли у них быть что-то общее?

По обе стороны, «американец» может означать как обыкновенный этнохороним (название жителей определенной местности, образованное от названия этой местности — прим. Newочём), так и кодовое слово для представителя Красного племени.

VIII.

Однажды я зарегистрировался на OKCupid и нашел там симпатичную девушку. При изучении ее аккаунта я обнаружил такую фразу:

Не пиши мне, если ты белый сексист

Моя первая мысль была: «Стоп, то есть черный сексист —это ок? Почему?»

(Сама девушка была бела, как первый снег)

Во время начала первых беспорядков в Фергюсоне публиковалось множество материалов под такими заголовками, как «Почему белые не понимают жителей Фергюсона», «Почему белым так сложно понять жителей Фергюсона» и «Белые, слушайте сюда, и я объясню вам, что такое Фергюсон». В последней статье было написано:

В социальных медиа сторонники различных взглядов выдвигают свои предположения и верят тому, чему хотят верить. Но именно белые не понимают сути дела. Позвольте мне объяснить вам ситуацию максимально доступно […]

Не столь важна ваша оценка действий Мартина Трейвона и Майкла Брауна, думаю, все согласятся с тем, что смерти они не заслуживали. Я хочу, чтобы вы, белые, осознали, что именно в этом и заключен источник агрессии. Ваше внимание зациклено на мародерстве…

По наитию я проверил фотографии авторов статей, и оказалось, что все они были написаны белыми.

«Белые уничтожают США»? Белый автор. «Белые — это все еще позор»? Белый. «Белые парни: простите, но мы лохи»? Белый. «Пока-пока, белые сопляки»? Белый. «Дорогие белые гетеросексуальные мужчины, я больше не пущу вас в собственную жизнь»? Белая. «Хватит объяснять все с позиции белых»? Белый, как и автор поста «Причина №1, почему американцы – отстой: белые».

Всем нам приходилось видеть статьи и комментарии подобного содержания. Сомнительные личности используют их, чтобы доказать, что именно белые становятся настоящими жертвами СМИ или СМИ настроены против белых. Добрые и оптимистично настроенные пытаются продемонстрировать, что некоторые белые не лишены самосознания и расположены к самокритике.

Но я полагаю, что ситуация с «белыми» очень похожа на ситуацию с «американцами» — слово может применяться как в прямом значении, так и служить кодовым обозначением представителей Красного племени.

(исключение составляет блог «То, что нравится белым», где это слово очевидно служит синонимом для Синего племени. Я не знаю, как это произошло. Я к этому не причастен.)

Я понимаю, что делаю громкое заявление, но едва ли оно будет беспрецедентным. Когда звучат фразы вроде: «геймеры нетерпимы к женщинам», имеют ли в виду говорящие 52% игроков женского пола? Подразумевают ли 59% американцев различных социальных слоев, которые время от времени играют в компьютерные игры? Нет. Под «геймерами» понимают Серое племя — наполовину отделившуюся ветвь либертарианских технически подкованных ботаников, и почти все это знают. Как и при разговоре о шляпах-федорах имеют в виду Индиану Джонса. Когда упоминают «городскую молодежь», имеют в виду первокурсников Нью-Йоркского университета. Каждый точно знает, кого подразумевают под «городской молодежью», и молодые люди, живущие в городе, имеют самое отдаленное отношение к данному понятию.

И я утверждаю, что слова «американец» и «белый» работают по одному принципу. Билл Клинтон был «первым черным президентом», но если бы Херман Кейн (черный кандидат-республиканец — прим. Newочём) одержал победу в 2012 году, он стал бы 43-м белым президентом. А когда обозленный белый пространно сетует на то, как ненавидит «белых парней», он вовсе не скромничает и не предается самокритике.

IX.

Представьте, как либеральный ведущий ток-шоу и комик, обозленный действиями ИГИЛ, записывает и публикует видео, в котором на протяжении 10 минут кричит на них и обзывает их «фанатичными террористами» и «настоящими дикарями» с «ценностями дикарей».

Если бы мне довелось увидеть такое, я был бы, мягко говоря, поражен. Это не согласуется с моим представлением о поведении ведущих либеральных ток-шоу.

Но история, на которую я как раз ссылаюсь, и есть либеральное ток-шоу, которое ведет комик Рассел Брэнд. В ходе шоу ведущий выступает с напыщенной речью против канала Fox News и его поддержки войны с ИГИЛ, добавляя в конце, что «Fox News хуже ИГИЛ».

Это идеально подходит под мое видение. Вы не станете праздновать смерть бен Ладена, только смерть Тэтчер. И вы не будете называть ИГИЛ дикарями, только Fox News. Fox News — это аутгруппа, а ИГИЛ — лишь кучка случайных людей где-то в пустыне. Вы испытываете ненависть к аутгруппе, а не к случайным людям в пустыне.

Я скажу больше. Брэнд не просто не склонен ненавидеть ИГИЛ, у него есть серьезный мотив не ненавидеть. Этот мотив состоит в том, что Красное племя яростно и открыто ненавидит ИГИЛ. Ненависть к ИГИЛ подразумевает причастность к Красному племени: это равноценно тому, как зайти в подконтрольный одной уличной банде район с татуировками, сообщающими о твоей принадлежности их врагам.

Но может, я несправедлив. Как Рассел Брэнд отреагирует на вопрос, на каком основании он испытывает к Fox News большую ненависть, чем к ИГИЛ?

Он может парировать словами: «Очевидно, что в буквальном смысле Fox News не хуже ИГИЛ. Но я обращаюсь к своей аудитории, представленной в основном британцами и американцами. Им уже известно, что ИГИЛ — это зло; нет смысла повторять им это снова и снова. На самом деле, агрессия по отношению к ИГИЛ на настоящем этапе едва ли способна изменить чье-либо отношение к ИГИЛ, но вполне может спровоцировать исламофобию. Риск того, что моя аудитория станет поддерживать ИГИЛ, равен нулю, однако риск исламофобии среди них вполне реален. И потому громкая риторика в адрес ИГИЛ будет контрпродуктивна и опасна.

С другой стороны, среди моих белых британских и американских зрителей вполне может быть немало зрителей и сторонников Fox News. А вот канал Fox, хоть и не такое зло, как ИГИЛ, все же большое зло. И потому здесь я обладаю вполне реальным шансом достучаться до людей и повлиять на их взгляды. Следовательно, мое решение выступить против Fox News и с преувеличением сказать, что «канал хуже ИГИЛ» оправдано в свете обстоятельств».

Я глубоко сопереживаю бездоказательности Брэнда, в особенности когда дело касается исламофобии. Кажется, действительно возможно донести до публики зверства ИГИЛ с целью ослабить кучку уже итак социально отчужденных мусульман . Нам нужно сражаться с терроризмом и его ужасами — поэтому нормально кричать на бедную девушку за десять тысяч километров от вас за то, что она смеет носить хиджаб в общественных местах. Христиан казнят за их веру в Судане — тогда давайте пикетируем людей, пытающихся построить мечеть по соседству.

Но вся моя солидарность с Брэндом растворяется, когда он начинает действовать так, будто его публика — фанаты Fox News.

В мире, где незначительное число пользователей Reddit выступают против однополых браков, где 1% читателей LessWrong определяют как консерваторов и где я знаю 0/150 креационистов, многие ли из тех людей, кто смотрит на YouTube известного либерального активиста, оформление канала которого вдохновлено Че Геварой, кто смотрит канал с видео вроде «Что хорошего в войне?» и «Сара Сильверман рассказывает о феминизме» — много ли среди них поклонников Fox News?

Таким образом, Рассел Брэнд был бы гораздо отважнее, если бы выступал против ИГИЛ. Если бы он «атаковал» ИГИЛ, его зрители были бы просто-напросто сбиты с толку. В то время как каждый раз, когда он налетает на Fox, аудитория кричит: «ХА-ХА! ДА-А! ТАК ИХ! ПОКАЖИ ЭТИМ НЕВЕЖЕСТВЕННЫМ КСЕНОФОБАМ ИЗ НАШЕЙ АУТГРУППЫ, КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН!»

Брэнд действует так, словно его смотрят просто две страны — Британия и Америка. Нет. Есть две параллельные вселенные, и он вещает только для одной из них.

В случае с исламом результат именно такой, как мы и предсказывали. Завалите людей фотографиями далеких мусульманских земель, которые они уже ненавидят, скажите им ненавидеть их еще сильнее, и тогда нетерпимость обрушится на тех ослепленных и отстраненных представителей исламской культуры, которые застряли на вашей стороне баррикад. Конечно, если индустрия, культура или сообщество поддерживает Синих, то членов Красного племени преследуют, увольняют с работы (например, как в случае с Брэнданом Айком) или как-то иначе намекают, что им здесь не место.

Подумайте о Брэндане Айке как о члене крошечного религиозного меньшинства, окруженного людьми, которые его ненавидят. Внезапно его увольнение уже не кажется таким благородным.

Если вы соедините техасский Поданк и иракский Мосул, вы сможете доказать, что мусульмане — очень страшные и очень властные люди, только и занимающиеся убийством христиан. Таким образом, у нас есть мощное оправдание, чтобы забить ногами какую-нибудь мусульманскую семью, случайных людей, которые никогда никому не причиняли боли.

И если вы совместите открытую ИТ-индустрию с параллельной вселенной, где нельзя надевать футболки FreeBSD и не рисковать при этом, вы докажете, что христиане — очень страшные и властные люди, которые при любом удобном случае всех выгоняют. У вас появится мощное оправдание, чтобы забить ногами людей, вступающих в Красное племя, вот, например, того парня, который никогда никому не причинял боли.

Когда моя подруга узнала, что Айка уволили, она не увидела в этом ничего плохого: «Я могу терпимо отнестись ко всему, кроме нетерпимости».

«Нетерпимость» теперь работает примерно так же, как слова «белый» и «американец».

«Я могу терпимо отнестись ко всему, кроме аутгруппы». Теперь это не звучит так благородно, не так ли?

X.

Миллионы людей явно поддерживают и нахваливают каждую аутгруппу, какую только могут выдумать, и при этом явно осуждают свои ингруппы; такое положение дел полностью противоречит всему, что мы знаем о человеческой психологии. С этого вопроса мы начали. Так что же тогда происходит?

Мы уже отметили, что аутгруппы редко бывают буквально «группами, принципиально отличающимися от вашей», и, на самом деле, гораздо выше вероятность, что члены вашей аутгруппы окажутся очень на вас похожими, будут разделять почти все ваши характеристики и жить с вами в одной местности.

Потом мы обозначили, что, хотя либералы и консерваторы живут в одной и той же местности, они могут практически не взаимодействовать друг с другом, будто находятся в разных вселенных.

Вопреки привычной идее о том, что они отличаются только тем, за кого голосуют, мы описали либералов и консерваторов как два очень разных племени с совершенно непохожими культурами. Можно говорить об «американской культуре» только в том же смысле, что и об «азиатской культуре», то есть замалчивая кучу границ внутри этого обобщения.

В аутгруппе Красного племени иногда встречаются черные, геи и мусульмане, но чаще всего — Синее племя.

Синее племя совершило некий загадочный акт алхимии и превратило всю свою ненависть к аутгруппам в ненависть к Красному племени.

Неудивительно. На этнические различия, как уже доказано, вполне можно закрыть глаза перед лицом общей стратегической цели. Даже нацисты, не славящиеся своей этнической терпимостью, вполне смогли скооперироваться с японцами ради общего дела.

Исследования показывают, что предрассудки Синего племени/Красного племени, на самом деле, намного сильнее, чем более известные стереотипы вроде расизма. Стоило Синему племени завербовать черных, геев и мусульман, как они сразу же стали удобными союзниками. Их реабилитировали при помощи слегка снисходительных хвалебных песен. «Никогда не было труса там, где растет трилистник».

Потратить всю жизнь на оскорбление других племен и на разглагольствование, какие они ужасные — это, по меньшей мере, фанатично. Очевидно, это не здорово. Таким образом, когда члены Синего племени решают посвятить себя воплям о ненависти к Красным, они невольно говорят не «Красное племя», а «Америка», «белые» или «гетеросексуальные белые мужчины». Вот и получается скромная самокритика. Им настолько хочется справедливости, что они готовы критиковать их собственную дорогую и любимую сторону, хотя это и причиняет им боль. Мы знаем, что они не преувеличивают. Можно преувеличить недостатки врага, но свои — нет; это противоречит критерию стыда.

У Синих всегда под рукой есть оправдание преследовать и крушить Красных, которым «повезло» попасть в их вселенную светлой материи, — Синие просто определяют их как злостных и властных угнетателей. Они апеллируют к тому факту, что точно так же это работает и во вселенной из темной материи Красного племени. К тому же, находятся они в одной и той же стране, значит, и сообщества должны быть одинаковыми во всех отношениях. В результате, Синим всегда разрешено, хотя и необходимы чрезвычайные меры, выступать против Красных, в противном случае это, как минимум, вызывает беспокойство.

А как благородно, как добродетельно Синее племя! Безукоризненно толерантное отношение к самых различным группам, которые — как-то так сложилось — оказались их союзниками. Никакой нетерпимости, разве что нетерпимость к нетерпимости. Синие никогда не опускаются до уровня мелких межплеменных конфликтов, как эти ужасные Красные, зато всегда мужественно критикуют свою собственную культуру и стараются улучшить ее!

Уж извините, но это, как минимум, почти неубедительно. Я не верю в эту странную тенденцию боготворить аутгруппы и пренебрегать ингруппами. Это просто старый добрый фаворитизм по отношению к ингруппам и обыкновенные атаки аутгрупп, просто чуть более замысловатые и подлые.

XI.

Это плохое эссе, и мне должно быть стыдно.

Мне должно быть стыдно, потому что я допустил точно такую же ошибку, о которой пытался предупредить, и я заметил ее только ближе к концу.

Какой же я, должно быть, добродетельный и благородный! Я никогда не опускаюсь до участия в мелких межплеменных неурядицах, типа как с Красным племенем, но всегда разумно критикую мое собственное племя и стараюсь сделать его лучше.

Ага. Раз уж я написал эссе на десять тысяч слов и при этом жестоко «напал» на Синее племя, либо я очень-очень особенный человек, либо все они — моя аутгруппа. И нет, я не настолько особенный.

Если вы можете выглядеть смиренно-самокритичными, если вы убеждаете свою аудиторию, что существует только американская культура, тогда, может быть, вам удастся обмануть людей и убедить их, что существует только одно Синее племя.

Я уверен, что я не Красный, но я говорил и о Сером племени тоже, и у меня есть все симптомы того, что я один из них. Значит, хотя моя критика Синих может быть верной или неверной, с точки зрения мотивации она происходит оттуда же, откуда и разговоры Красного племени о том, как они ненавидят Аль-Каиду. Или разговоры члена Синего племени о том, как он ненавидит безграмотных шовинистов. И когда я похвастался, что могу относиться терпимо к христианам и южанам, я был не совсем толерантен. Я просто обратил внимание на людей, находящихся очень далеко от меня и не способных образовать хорошую аутгруппу.

Мне было весело писать эту статью. Людям обычно не весело, когда они пишут статьи, жестоко критикующие их ингруппы. Люди могут критиковать свои ингруппы, это не человечески невозможно, но это требует стальных нервов, от этого буквально вскипает кровь. Это не должно быть весело.

Вы, безусловно, можете показать мне какого-нибудь белого парнишку, который стабильно каждую неделю выкладывает на Gawker тексты вроде «Почему белые люди такие ужасные» и «Вот то, чего тупые белые не понимают» и при этом веселится. Но от этого ни у кого кровь не закипит. Он не критикует свою ингруппу, он даже не думал критиковать ее. И я не могу осудить его. Критиковать свою ингруппу — это действительно сложно, и я только начал тренировать свои ментальные навыки, чтобы можно было хотя бы об этом задуматься.

Мысленно я критикую свое собственное племя. И это важная критика, правдивая. Но одна лишь мысль написать об этом заставляет меня кипеть.

Наверное, я себя чувствую как какой-нибудь либеральный мусульманский лидер из США, который, скажем, пришел на шоу О’Райли, а там О’Райли начал наседать на него, требовать объяснений, почему мусульмане не так сильно осудили зверства ИГИЛ, и требовать критики их действий в прямом эфире. И вы, зрители, сможете буквально услышать его мысли: «Хорошо, я безусловно ненавижу жестокость, как и все вы. Но вы совсем нисколько не переживаете за жертв их злодеяний. Вам просто хочется найти удобный способ набрать побольше Баллов против меня, чтобы можно было осуждать всех мусульман. И, поверьте, я бы лично казнил каждого человека в этом мире, лишь бы не дать вам, глупым и самодовольным ханжам, еще один повод поглумиться!»

Вот как-то так я себя чувствую, когда от меня требуется покритиковать мое собственное племя, даже по корректным причинам. Если вы думаете, что у вас получается критиковать ваше племя и вы при этом сохраняете спокойствие, задумайтесь — возможно, это не ваше племя.

Но если мне все же хочется Баллов Самокритики, то критика Серого племени — один из самых честных способов получить их. А если мне хочется Баллов Толерантности, то терпимость к Синему племени — это мой крест. Но мне постоянно приходится напоминать себе, что, если среди них я встречу плохих людей, то это будут плохие люди не уровня бен Ладена, а скорее уровня Тэтчер. Зато, если я встречу среди них хороших людей, это будут властные и всему миру необходимые воины-крестоносцы, борцы со злом мирового масштаба.

Самое худшее, что может случиться с этим эссе — это его возможное превращение в крайне удобное непотребство, которым, в случае необходимости, можно будет бросить в Синее племя. Учитывая, что произошло с моими последними опусами, это вполне ожидаемо.

Но если это эссе заставит людей, а особенно меня, понять, как стать более терпимыми, это будет лучшее, что могло бы с ним случиться. Не в том смысле, что «естественно я толерантен, почему бы и нет?», как думал Император из первой главы. А в смысле, что «быть толерантным тяжело, это заставляет меня буквально закипать, но, черт возьми, я все равно буду толерантен».

Оригинал: Slate Star Codex.

Автор: Скотт Александер.

Переводили: Наталья Очкова, Маргарита Коковихина, Кирилл Козловский, Маргарита Баранова, Анна Василенко, Влада Ольшанская.

Редактировала: Анастасия Железнякова.

Юмор, который предпочитает молодежь, может быть черным и сюрреалистичным — и абсолютно бессмысленным

На портрете в тонах сепии, выглядящим, как реликвия советской эпохи, изображены нахмурившимися пять фигур в профиль: Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Владимир Ленин, Иосиф Сталин и компьютерная модель хот-дога с зелеными наушниками. Картинка, сделанная пользователем Твиттера @SadTimesDrunk, появилась в социальной сети в середине июля, где и ходила среди обычных пользователей, прежде чем попала в мою ленту. Последний из стоящих не является иконой социализма — это просто сосиска из Снэпчата, танцующая брейк-данс. То, что ее поместили в один ряд с покровителями СССР ничего не значит. Может быть, ничто ничего не значит.

Я не нигилист, но чувство мрачного, приятного абсурдизма часто находит на меня, кажется, как и на многих моих ровесников. Совершить путешествие в мир комизма нового тысячелетия, его рекламы и мемов означает проводить время в иллюзорной вселенной, где идеи крутятся и внезапно исчезают; где петли самореферентных подколов деформируются и искажаются с каждым повторением, выдергиваясь другими пользователями, которые приукрашивают чужую шутку до тех пор, пока не останется ничего от исходного; где любимый детский персонаж Винни Пух в фанатском комиксе отрицает официальную версию теракта 11 сентября в США, а взрослые мужчины в рекламной пародии подтанцовывают под пронзительные ритмы синтезатора, поедая роллы пиццы Totino’s из маленького розового рюкзака. В этом странном мире сюрреалистичного и эксцентричного ужас смешивается с юмором, и у молодежи появляется ниша для игры с эмоциями, которые, кажется, совсем пропадают из обычной жизни. И это предположение о том, что мир не имеет смысла, пугает.

Что касается сомнений в существенном значении мира, у миллениалов есть на них свои причины. Исследования показывают, что традиционные источники «глубинного смысла», такие как религия и институт семьи, имеют меньшее значение для жизни молодых людей, чем для их родителей. Нравственная структура, которую они создавали, была значительно ослаблена и заменена мягкой, лишенной теоретизации тенденцией по отношению к благопристойности — угодничеством, как подметил журналист Том Скокка в 2013 году. Долгоиграющая карьера кажется вне досягаемости: миллениалам втолковали, что нужно поступать в колледж, чтобы потом зарабатывать деньги, но в большинстве случаев они просто набирают долгов и потом подрабатывают где придется в надежде все отдать. Между тем, они не торопятся со свадьбой, рождением детей, покупкой жилья и т.п. Ожидание ощущается как, собственно, ожидание. Миллениалы не работают (71 процент опрошенных признались в этом Институту Гэллапа (институт общественных исследований в США — прим. Newочем)), они потеряли веру в нашу политическую систему (только 19 процентов утверждают, что военные захваты неприемлемы), многие одиноки (57 процентов признались в этом в недавнем исследовании Match.com). Как бы то ни было, миллениалы не строго пессимистичны, но регулярная схватка с чувством пустоты и отчаяния кажется привычным делом для моего поколения.

Мир все еще полон шума: информация является более доступной (и, возможно, в большей степени угнетающе вездесущей), чем когда-либо и также менее надежной; люди выбирают свои факты, и финансируемые бизнесом аналитические центры производят отчеты, неотличимые от жестких данных с одной только разницей — они и мало-мальски не являются правдой. Бренды позиционируют себя как друзья в социальных медиа, особенно для миллениалов, и даже если граница между реальностью и фальшью не стерта, то, кажется, она гораздо меньше, чем когда-то.

Среди этих трендов особенный стиль самовыражения распространен у молодежи. Вместо того, чтобы пытаться возродить значение и смысл, когда они исчезли, этот стиль играет с настроениями и эмоциями нечеткого мира. В каком-то смысле, это цифровое обновление сюрреалистических и абсурдистских жанров искусства и литературы, которые характеризовали бурное начало двадцатого века.

Тим Хайдекер и Эрик Уоренхайм — пара комедиантов, чье творчество входит в зону странности и гротеска, дико колеблется между ужасами и юмором. Они дебютировали на Adult Swim, основном из кабельных блоков программ среди зрителей 18-34 лет, в 2006 году, а этой осенью должны выпустить новый сезон своего сериала «Сказки на ночь Тима и Эрика». Гамма их скетчей варьируется от легкого абсурда до полнейшего сюра, с качеством low-fi, ретро-стилем графики, искаженным звуком и бессвязным монтажом, добавляющим жутких ощущений. В одном из скетчей Тим и Эрик соревнуются в невероятно запутанной рекламе в продаже цен — хороших европейских цен, премиум-цен, цен, сделанных в Америке, невероятно маленьких цен — никаких товаров, только цены. «Порой интереснее жить в этом сюрреалистичном моменте, чем испытывать ужасы реальности», — сказал мне Уоренхайм, ссылаясь на длинные, мучительно некомфортные кадры и сумасшедшие крупные планы в их шоу. В работе Хайдекера и Уоренхайма чувствуется тупой страх, но также присутствует и облегчение, приглашение к насмешке над неловкостью и абсурдом. «Это выражение страха и тревоги, — сказал Уоренхайм, комментируя один из их многочисленных скетчей, освещающих напряженность повседневной жизни. — Я просто чувствую, что мне весело смотреть наше шоу, и что ты перемещаешься в другое измерение с похожими вещами, но они не реальны, так что ты просто расслабляешься… Это приятный сюрреалистичный мир».

Другие шоу, как «Рик и Морти» от Adult Swim и «Конь БоДжек» от Netflix, сняты в том же духе, и, по выражению Эмили Нуссбаум, критика журнала New Yorker, изображают «мрачность и веселье в переполненной сюрреализмом альтернативной реальности». Реклама, ориентированная на молодежь, также следует этому тренду. Достаточно вспомнить рекламный ролик 2012 года, в котором двое подростков неуверенно разговаривают под трибунами. Девушка отрывает «сыпь из Skittles» с зараженного лица собеседника, а затем съедает её. В отличие от субкультурного и наркоманского шоу «Мастера комедии прошлого» (Comedy Masters of Yesteryear) или головокружительно абсурдного юмора «Монти Пайтон», эта разновидность сюрреализма миллениума одновременно мейнстримна и крайне депрессивна — она рассчитана на широкие массы молодежи и апеллирует к чувствам тревоги, провала и страха.

Тем временем, онлайн-культура позволяет большему числу людей принимать участие и вносить свой вклад в бессмысленное, эксцентричное, а порой и зловещее головокружение момента в форме мемов. В самом простом понимании, мемы — это любые единицы культурной информации, распространяемые между группами людей посредством имитации и подверженные небольшим изменениям по мере распространения. Другими словами, искажения — неотъемлемая часть явления, и каждое изменение всё больше отдаляет мем от оригинала, что временами совершенно лишает его какого бы то ни было смысла. К примеру, черные шутки про гориллу по кличке Харамбе из зоопарка Цинциннати превратились в целый жанр шуток, имеющих лишь отдаленное отношение к обезьяне. Для миллениалов мемы формируют фон жизни.

26-летний Адам Даунер работает младшим редактором в Know Your Meme — онлайн энциклопедии, в которой самым старшим сотрудникам, по словам Даунера, не больше 32 лет. Адам проводит дни в поисках мемов в сети, документирует их происхождение и, если возможно, объясняет читателям их значение. С 2008 года сотрудники Know Your Meme зафиксировали около 11 228 мемов и ежедневно добавляют новые в свою базу. По словам Даунера, самым странным мемом на его опыте был «Hey Beter». В меме четыре составляющие: первая — фраза «Hey Beter», созвучная с «Hey Peter» («Эй, Питер»), отсылкой к главному герою мультсериала «Гриффины». Дальнейшее имеет ещё меньше смысла: в одной из итераций Элмо, герой «Улицы Сезам» (в футболке с надписью «поцелуй меня в зад»), зовет Питера и просит его написать «whomst’ve», а затем стреляет в него голубыми лазерами. В конце зрителей просят «подписаться за iPhone 5» (никакого приза нет). «Этот мем был необъяснимо популярен. Мне кажется, он обрел такую популярность благодаря абсолютному отсутствию смысла. Словно стремление на самое дно иронии», — вспоминает Даунер.

Сюрреализм и его анархичный кузен дадаизм — не новы, как и абсурдизм или странности в искусстве. Как писал Альбер Камю в 1942, «абсурд рождается из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира». Абсурд — это стремление найти смысл там, где его просто нет. Сегодня сюрреализм изображает все эти темы с юмором и создает мир эстетики, в котором (выражаясь современным интернет сленгом) «лол, ничто не имеет значения», но всё равно всё может обернуться благополучно.

В конце концов, всё странное — даже чрезмерно странное — не обязательно должно вызывать тревогу. Вспомните рекламу дезодоранта Old Spice, в которой привлекательный мачо на лодке, обращаясь к «дамам», демонстрирует раковину с «двумя билетами на то, что ты любишь», которые мгновенно превращаются в бриллианты в то время, как герой телепортируется на лошадь («Да, я на коне», — невзначай сообщает он 54 миллионам зрителей на YouTube). В своей книге «Странное и жуткое» (The Weird and the Eerie) писатель Марк Фишер указывает на то, что в большинстве случаев «демонстрация гротеска вызывает у зрителей столько же смеха, сколько и возмущения». По его мнению, странное «служит признаком того, что прежние концепции и рамки устарели». Находя игровое пространство для размышления над обычно негативными эмоциями (как ужас и тревога жизни в постсовременном мире), сюрреализм начала века смешивает утешение со стрессом, а легкость с безумием.

Возможно не найти ничего более подходящего для обычной жизни. В июле исследователи из Гарвардского университета сообщили, что им удалось разместить gif-файл в организме живой бактерии за счет внесения изменений в ее ДНК. Для ученых этот маленький успех возвещал серьезный прорыв в сфере генной модификации. Пользователь Твиттера под ником Honkimus Maximus отреагировал на новость созданием мема с героем «Симпсонов» мистером Бернсом, изображенным с глазами навыкате и получающим внутривенную инъекцию мемов. Изображение было подписано заглавными буквами: «СКОРО». Кажется, этот момент уже наступил.

Оригинал: The Washington Post.
Автор: Элизабет Бруниг.

Переводили: Анна Василенко, Маргарита Баранова.
Редактировала: Анна Небольсина.

16 ноября 1974 года несколько сотен астрономов, чиновников и других высокопоставленных лиц собрались в тропических лесах на северо-западе Пуэрто-Рико, в четырех часах езды от Сан-Хуана. Поводом послужило переименование обсерватории Аресибо, в которой располагался самый большой на тот момент радиотелескоп. Гигантское сооружение, представляющее собой огромную тарелку из бетона и алюминия шириной с высоту Эйфелевой башни, было установлено внутри карстовой воронки в горных джунглях. Радиотелескоп усовершенствовали таким образом, чтобы он смог пережить непредсказуемый сезон ураганов и давал в десять раз более точные показания.

В честь открытия астрономы, работавшие в этой обсерватории, решили превратить самый чувствительный из созданных человеком приборов для принятия сигналов из космоса в переговорное устройство, если описывать в двух словах. После произнесения речей собравшиеся сидели в тишине на краю телескопа, пока система звукоусиления в течение почти трех минут сотрясала душный полуденный воздух, посылая двухтоновые сигналы. Присутствующие не могли расшифровать их, но сам факт прослушивания двух нот, вибрирующих в воздухе, вызвал у многих слезы.

Эти 168 секунд шума, ныне известные как послание Аресибо, — детище астронома Фрэнка Дрейка, который в то время был директором организации, наблюдавшей за обсерваторией. Этот радиосигнал стал первым посланием, которое человечество намеренно отправило в другую солнечную систему. Инженеры перевели его в звук ради того, чтобы собравшиеся могли воспринимать его во время передачи. Но сам посредник — беззвучный, невидимый радиоимпульс, путешествующий со скоростью света.

Для большинства наблюдателей это событие казалось многообещающим и даже символичным: послание в бутылке, выкинутое в море открытого космоса. Но через несколько дней Королевский астроном Англии Мартин Райл резко осудил выходку Дрейка. Райл писал, что оповещение космоса о нашем существовании грозит обернуться катастрофой. Аргументируя свою позицию тем, что «любые существа там [могут быть] злобными или голодными», Райл требовал от Международного астрономического союза отозвать послание Дрейка и полностью запретить дальнейшие контакты. Кипя от злости, он писал, что возиться с установлением межпланетных контактов было безответственно, учитывая, что такие поступки, несмотря на благие намерения, могут привести к уничтожению жизни на Земле.

Сегодня, когда прошло больше 40 лет, все еще неизвестно, справедливы ли опасения Райла, так как послание Аресибо пока в миллиардах световых лет от адресата — скопления из приблизительно 300 000 звезд, именуемого M13. Если этим летом окажетесь в Северном полушарии и ночь будет ясной, найдите в небе созвездие Геркулеса, в котором 21 звезда складывается в фигуру мужчины с вытянутыми руками, будто бы стоящего на колене. Представьте шумный полет к этим звездам длиной в 400 триллионов километров. И хотя вы окажетесь далеко за пределами Солнечной системы, к М13 приблизитесь лишь незначительно. Но если бы вы могли настроить любительское радио на частоту 2380 МГц, возможно, вы услышали бы летящее послание: длинную серию ритмических импульсов (всего их 1679, если быть точным). Структура послания четкая и цикличная, благодаря чему можно сразу распознать его как результат деятельности разумной жизни.

Удивительно, но послание Аресибо находится в крайне малочисленной компании «коллег», которые служат для потенциального контакта с внеземными формами жизни. Пожалуй, наиболее известный из них — установленная на «Вояджере-1» золотая аудиовизуальная пластинка с приветствиями на разных языках и другими доказательствами существования человеческой цивилизации. Несколько лет назад она отправилась в свободное плавание за пределы Солнечной системы и сейчас путешествует с относительно небольшой скоростью в 56 000 км/ч. Для сравнения: к концу третьей минуты с момента отправления послания Аресибо его импульсы успели достигнуть орбиты Марса. Потребовалось меньше суток, чтобы все сообщение покинуло Солнечную систему.

Верно, что некоторые сигналы, порожденные деятельностью человека, прошли даже бóльшую дистанцию, чем Аресибо. Надо сказать спасибо случайной утечке радио- и телепередач. Вокруг этого построен сюжет романа Карла Сагана «Контакт», где инопланетяне узнали о существовании людей благодаря ранним телевизионным трансляциям Олимпийских игр в Берлине, включая речь Гитлера на церемонии открытия. Нечеткие кадры с легкоатлетом Джесси Оуэном, а затем с марионеткой Хауди Дуди из детской передачи и слушаниями сенатора Джозефа Маккарти проделали более далекий путь, чем импульсы Аресибо. Однако в течение 40 лет с момента отправки Дрейком сигналов Аресибо намеренно в космос было послано лишь около десятка сообщений, в большинстве своем авантюрные, вроде песни The Beatles «Across the Universe» в честь сорокалетия ее записи. (Остается только надеяться, что инопланетяне, если они существуют, получат ее раньше записи с Гитлером).

В эпоху радиотелескопов ученые тратили гораздо больше усилий на то, чтобы обнаружить сигналы от инопланетян, а не посылать их самим, объявляя о нашем существовании. Сам Дрейк более известен благодаря тому, что около 60 лет назад положил начало проекту SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence) — организации по поиску внеземных цивилизаций. Тогда он использовал телескоп в Западной Вирджинии для обнаружения радиосигналов, исходящих от двух звезд. Сегодня в ведении Института SETI, некоммерческой организации, находится сеть телескопов и компьютеров, которые ищут признаки разумной жизни в открытом космосе. Новый проект, подобный SETI, называется «Breakthrough Listen», и его бюджет составляет 100 миллионов долларов, которые вложил российский миллиардер Юрий Мильнер. Проект обещает значительно увеличить шансы на обнаружение признаков разумной жизни. Человечество сейчас имеет больше почтовых ящиков для межзвездной связи, чем когда-либо, и мы с нетерпением ждем, когда придет письмо. Но до недавнего времени не особо торопились отправлять что-то сами.

Возможно, эта молчаливая фаза подойдет к концу, если растущая группа ученых из разных областей науки и любителей, исследующих космос, найдет, как применить свою любознательность. Недавно была сформирована группа METI (Messaging to Extra-Terrestrial Intelligence — послания внеземным цивилизациям), которую возглавил ученый Дуглас Вакоч, ранее участвовавший в проекте SETI. В планы METI входит начать отправлять послания в 2018 году. Амбициозный проект Мильнера «Breakthrough Listen» также пообещал поддержать параллельный проект «Breakthrough Message», включая открытый конкурс на лучшее послание, направленное к звездам. Однако не все поддерживают распространение этих программ. Среди последователей Мартина Райла можно назвать таких светил, как Илон Маск и Стивен Хокинг. Они предупреждают, что подход к вопросу о внеземной жизни как к дружественным отношениям неверен. Они считают, что высокоразвитая инопланетная цивилизация может ответить на наше приветствие той же любезностью, что и Кортес в отношении ацтеков. Так что молчание — вариант более разумный.

Если верить в то, что эти послания помогут установить контакт с инопланетянами, то решение отправить их можно считать одним из самых важных, принятых человечеством. Будем ли мы галактическими интровертами, столпившимися за дверью и пытающимися услышать признаки внеземной жизни? Или мы будем экстравертами и первыми начнем разговор? И если так, то что нам стоит сказать?

На территории переведенного в резерв величественного Форта Мейсон, который находится на севере Сан-Франциско, расположился «Интервал» — бар и пространство для проведения мероприятий. Им управляет организация Long Now Foundation, основанная Стюартом Брандом, Брайаном Ино и другими. Их цель — воспитать стремление мыслить в перспективе. Наиболее известны они благодаря намерению построить часы, которые будут идти 10 тысяч лет. В организации Long Now отмечают, что пространство в Сан-Франциско создано для того, чтобы отвлечь людей от настоящего, которое перетягивает на себя все внимание. Эта идея прослеживается во всем: от прототипов часов, рассчитанных на 10 тысяч лет, до меню, в которое входят «вымершие» коктейли.

«Интервал» казался отличным фоном для первой встречи с Дугласом Вакочем отчасти из-за того, что Long Now консультирует METI по вопросам посланий, и отчасти из-за того, что сама идея отправки межзвездных сообщений — отличный пример принятия решений, которые будут иметь долгоиграющие последствия. Сообщение, посланное в космос, может не привести к значительному результату в ближайшие тысячу, а то и сотню тысяч лет. Сложно представить другое решение, стоящее перед человечеством, которое было бы растянуто на большой промежуток времени.

Как только мы с Вакочем сели за столик, я спросил его, как он пришел к нынешней работе. «В детстве мне нравилась наука, но я не мог решить, что именно я хочу изучать», — поделился он. Однажды Вакоч узнал о зарождающейся области, известной как экзобиология, или астробиология. Она занимается исследованием возможных форм жизни на других планетах. Эта область по характеру своему теоретическая: в конце концов, у ученых нет образцов для работы. Чтобы представить другие жизненные формы во Вселенной, экзобиологам приходится разбираться в астрофизике звезд и планет; в химических реакциях в предполагаемых организмах, которые могли поглощать и сохранять энергию; в климатологии, которая объясняет метеорологические условия на планетах, где возможно зарождение жизни; в биологических формах, которые могли бы развиваться в различных средах. Благодаря экзобиологии Вакоч понял, что ему не надо ограничивать себя одной научной дисциплиной: «Когда думаешь о жизни вне Земли, приходится быть дилетантом во всем».

Уже в старших классах Вакоч задумался над тем, как общаться с организмом, который развивался на другой планете. Этот занимательный вопрос входил в сферу деятельности достаточно неопределенной на тот момент области экзобиологии — экзосемиотики. К 1970-м годам, когда Вакоч учился в старших классах, радиоастрономия развилась настолько, что стало возможным превратить экзосемиотику из раздутого мыслительного эксперимента в нечто более практическое. Для научной ярмарки в школе Вакоч сделал проект по межзвездным языкам и продолжил работать в этой области и дальше, даже когда изучал сравнительное религиоведение в колледже Карлтон в Миннесоте. «То, что меня поразило в самом начале и осталось в моих мыслях до сих пор, — трудность создать сообщение, которое будет понятно», — вспоминает Вакоч. Чтобы подстраховаться, он отучился по специальности клиническая психология, так как думал, что это поможет ему лучше понять незнакомое существо из другой точки Вселенной. Если бы страсть к экзосемиотике не привела его никуда в карьерном плане, он всегда мог бы избрать более традиционную профессию психолога.

Когда Вакоч учился на последних курсах колледжа, проект SETI из программы NASA, финансируемой государством, начал превращаться в независимую некоммерческую организацию, которая отчасти спонсировалась техническим сектором. Вакоч переехал в Калифорнию и в 1999 году присоединился к SETI. На протяжении следующих лет Вакоч и другие ученые, задействованные в программе, все громче высказывались по поводу того, что нужно не только искать радиосигналы, но и отправлять их. Они утверждали, что «пассивный» подход весьма важен, но «активный» подход SETI (направлять мощные радиосигналы к ближайшим галактикам) увеличит вероятность установления контакта. Правление SETI не приняло сторону Вакоча, так как боялось, что поддержка активного подхода поставит под угрозу финансирование. В итоге Вакоч решил основать свою международную организацию, METI, куда пришли работать люди из разных сфер науки. Среди них бывший ведущий историк NASA Стивен Дж. Дик, историк науки из Франции Флоренс Ролен Серсо, индийский эколог Абхик Гупта и канадский антрополог Джером Х. Баркау.

Новый интерес к посланиям объясняется по большей части тем, что в последнее время было открыто много планет. Сейчас известно, что Вселенная богата на планеты, которые расположены в зоне, именуемой экзобиологами «зоной Златовласки». Это пространство, где не слишком жарко и не слишком холодно, а температура поверхности подходит для сохранения воды в жидком состоянии. В 1950-е годы, когда Дрейк начинал работать, ученые не наблюдали ни за одной планетой за пределами Солнечной системы. Сегодня у нас есть целый список планет в зоне Златовласки, находящихся в недалеких от нас скоплениях звезд. «Сейчас мы знаем, что практически вокруг каждой звезды вращаются планеты, — отмечает Вакоч. — Каждая пятая из них потенциально пригодна для зарождения жизни. Так что полезной площади для возможного заселения много».

Когда Фрэнк Дрейк и Карл Саган в 1960-е годы задумались над созданием сообщения, это было все равно что послание в бутылке. Сегодня, хоть мы и не знаем точного адреса планет с живыми организмами, нам удалось определить многообещающие индексы. Недавнее открытие планет TRAPPIST-1, три из которых потенциально обитаемы, вызвало бурю эмоций, отчасти потому, что они находятся относительно близко — всего в 40 световых годах от Земли. Если у послания Аресибо получится найти разумную цивилизацию в М13, то ответ придет как минимум через 50 000 лет. Но ответ на послание, отправленное в TRAPPIST-1, мог бы прийти до конца века.

Фрэнку Дрейку сейчас 87, они с женой живут в доме около секвойного леса, в конце узкой извилистой дороги на холмах возле Санта-Крус. Стволы деревьев возле его дома в обхвате больше стола для бильярда. Когда я выходил из машины, мне вспомнилась Long Now Foundation: этот человек живет среди деревьев, которым больше тысячелетия, и отправляет сообщения, которые могут быть прочитаны через 50 000 лет.

Дрейк вышел на пенсию больше десяти лет назад, но когда я спрашиваю его о послании Аресибо, его лицо сияет от приятных воспоминаний. «В то время я был директором обсерватории, мы только что завершили строительство одного очень большого проекта в Аресибо, и мне сказали: „Не могли бы вы организовать мероприятие по этому поводу?“, — рассказывает он. — По случаю церемонии нам нужно было устроить что-нибудь запоминающееся. Что бы мы могли сделать? Мы можем отправить послание!».

Но как отправить сообщение потенциально существующей форме жизни, о которых мы не знаем ничего, кроме того, что она развивается где-то в Млечном пути? Сначала нужно объяснить, каким образом сообщение можно будет прочитать. В экзосемиотике это объяснение называется праймером. На Земле праймер не нужен: вы указываете на корову и называете слово «корова». Диск, который НАСА отправило с помощью Пионера и Вояджера, имел преимущество: это физический объект, на который можно поместить визуальную информацию, что, по крайней мере, позволит связать между собой слова и изображения тех объектов, которые эти слова обозначают. Другими словами, вы помещаете на диск изображение коровы, рядом указываете слово «корова», и, если так сделать достаточное количество раз, слово станет визуальным образом. Но физические объекты не могут двигаться настолько быстро, чтобы потенциальный получатель успел получить наше сообщение. Если вы хотите, чтобы ваше сообщение покинуло пределы Млечного пути, вам нужны электромагнитные волны.

Но каким образом можно указать на что-то с помощью радиоволн? Даже если мы найдем способ связать слово «корова» и ее изображение с помощью электромагнитных сигналов, в мире инопланетян скорее всего нет коров, следовательно, эта связь между объектом и словом наверняка будет для них утеряна. Таким образом, нам нужно подробнее изучить, что общего между нами и нашими гипотетическими друзьями в звездной системе TRAPPIST-1. Если их цивилизация достаточно технологически развита, чтобы распознать четко структурированный радиоволновой сигнал, наверняка у них есть множество научных и технологических достижений, похожих на наши. Если они услышат наши сообщения, значит, они способны к анализу структурированных колебаний в электромагнитном спектре, следовательно, они смогут воспринять электромагнитный спектр как нечто осмысленное и понятное.

Значит, задача заключается в том, чтобы правильно начать разговор. Дрейк выяснил, что у инопланетян могут быть общие представления об одноразрядных числах: один, три, десять и так далее. Следовательно, если у них есть числа, у них вполне вероятно имеется тот же математический базис, что и у нас: сложение, вычитание, умножение и деление. Более того, Дрейк предположил, что если у них есть такие концепты, как умножение и деление, то они наверняка понимают концепт простых чисел: чисел, которые делятся только на единицу и на само себя. В романе «Контакт» перехваченное сообщение от инопланетян начинается с длинного ряда простых чисел: 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23 и так далее. Многие объекты в космосе, например, пульсары, отправляют радиосигналы с определенной периодичностью: вспышки электромагнитной активности происходят с равными интервалами. Простые числа — это красноречивое свидетельство разумной жизни. «Природа не пользуется простыми числами, ими пользуются только математики», — утверждает Дрейк.

Составленное Дрейком послание Аресибо основано на четкой последовательности простых чисел. Он решил отправить ровно 1679 импульсов, потому что это число полупростое: созданное с помощью умножения двух простых чисел, в данном случае 73 и 23. Дрейк использовал этот математический прием, чтобы превратить электромагнитные импульсы в визуальную информацию. Представьте, что я отправлю вам сообщение из десяти «X» и пяти «O»: XOXOXXXXOXXOXOX. Получив это сообщение, вы увидите, что число 15 — полупростое, таким образом, его можно представить с помощью сетки 3×5, и если заменить все буквы О на пробелы, получится такой результат:

Если вы знаете английский, вы наверняка узнали в этом сообщении приветствие, слово «HI» написано здесь с помощью двоичного кода.

Дрейк использовал этот же подход, только с бóльшим полупростым числом: таким образом, он создал сетку 23×73, с помощью которой можно отправить более сложное сообщение. Из-за того, что его предполагаемые собеседники из звездного скопления М13 скорее всего не понимают человеческого языка, он наполнил сетку числами, формулами и визуальными объектами. На самом верху этой сетки расположена последовательность чисел от одного до десяти в двоичной системе счисления. Так он дал инопланетянам понять, что далее числа будут представлены с помощью этих последовательностей символов.

Представив свою систему счисления, Дрейк связал концепцию чисел с некоторыми понятиями, которые обитатели М13 скорее всего разделяют с нами. Далее он закодировал атомные числа пяти элементов: водорода, углерода, азота, кислорода и фосфора, составных частей ДНК. Другие части сообщения были более «наглядными». С помощью радиосигналов и бинарного кода Дрейк «нарисовал» пиксельное изображение тела человека. Также он включил в послание схему Солнечной системы и самого телескопа Аресибо. По сути, в сообщении сказано: это то, как мы считаем; это то, из чего мы сделаны; это то, откуда мы; это то, как мы выглядим; это те технологии, которые мы использовали, чтобы отправить вам сообщение.

Как и экзосемиотика Дрейка в 1974 году, послание Аресибо стало настоящим прорывом. В конечном счете оно стало рабочей концепцией, а не просто попыткой установить контакт с инопланетянами из любопытства, как Дрейк раньше заявлял. Прежде всего, 25 000 световых лет, которые отделяют нас от звездного скопления М13, вполне логично приводят нас к вопросу о том, когда сообщение вернется к человечеству. Выбор того, что будет нести в себе сообщение, практически полностью случаен. Проект METI намерен улучшить конструкцию телескопа Аресибо так, чтобы с его помощью можно было отправлять сообщения целенаправленно к планетам, находящимся в зоне Златовласки.

Одна из таких планет была недавно обнаружена на орбите звезды Глизе 411, красного карлика, расположенного в 8 световых годах от Земли. Одним весенним вечером, когда возле холмов Окленда наше собственное Солнце медленно садилось за мост Золотые Ворота, мы с Вакочем встретились в одной из обсерваторий the Chabot Space and Science Center, чтобы взглянуть на Глизе 411. Луна заметно ухудшала видимость, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть бледно-оранжевое мерцание этой звезды, эту одинокую размытую точку света, которая проделала по Вселенной путь в 75 триллионов километров, чтобы оказаться на моей сетчатке. Даже с помощью телескопа Окленд нет никакой возможности разглядеть планету на орбите этого красного карлика. Но в феврале этого года команда исследователей из обсерватории Кека на вершине Мауна-Кеа в Гавайи объявила, что они обнаружили на орбите Глизе суперземлю — каменистую горячую планету больше нашей собственной.

Группа METI намерена улучшить послание Аресибо не только для того, чтобы отправлять сообщения на определенные планеты, такие, как суперземля на орбите Глизе, также они решили еще раз обдумать саму суть этого сообщения. «Изначальное послание Дрейка исходит из неверного предположения, что визуальная информация универсально доступна для любой разумной формы жизни», — поясняет Вокач. Визуальные диаграммы, сформированные с помощью простых сеток или выгравированные на металлическом диске, нам кажутся безотказным способом закодировать информацию, потому что человек эволюционировал по пути необычайно развитого чувства — зрения. Однако вполне вероятно, что инопланетяне пошли другим эволюционным путем и нашли свой способ стать развитой технологической цивилизацией с помощью другого чувства — например, слуха или любого другого способа восприятия мира вокруг них, который, вероятно, совершенно не похож на наш, земной мир.

Как большинство споров в SETI/METI, дискуссия о визуальных сообщениях быстро превращается в более глубокое размышление, например, о связи между разумом и развитым зрением. Неслучайно в ходе эволюции на Земле органы зрения развивались несколько раз независимо друг от друга. Также следует принять во внимание тот факт, что свет передает информацию быстрее, чем любой другой способ передачи. Преимущество в скорости поступления информации, скорее всего, влияет и на организмы, развивающиеся на остальных планетах в зоне Златовласки, даже если их звездные системы находятся в другом конце Млечного Пути. Таким образом, вполне вероятно, что разумные создания могли бы эволюционировать с похожей на нашу систему визуального восприятия.

Восприятие времени — еще более универсальный способ восприятия информации. «Линкос: разработка языка для космической коммуникации» за авторством Ганса Фройденталя — основополагающая книга для экзосемиотики, опубликованная более полувека назад. Она основана на понимании времени как праймера. Вакоч и его коллеги писали ранние черновики сообщения на языке, разработанном Фройденталем. В случае языка линкос длительность используется как один из структурных элементов. Импульс, который длится определенное количество времени (в понимании человека, одну секунду), сопровождается серией импульсов, которые обозначают слово «один»; импульс, который длится 6 секунд, сопровождается словом «шесть». Для базовых математических операций используются комбинации импульсов разной длины. Чтобы продемонстрировать сложение, нужно отправить сначала слова «три» и «шесть», затем отправить импульс, который длится девять секунд. «Таким образом можно создать связь между понятием и словом в той ситуации, когда нет общепризнанных понятных объектов», — поясняет Вакоч.

Другие энтузиасты, которые работают над сообщениями, считают, что нам не нужно беспокоиться о содержании сообщения или потенциальных получателях. «Не стоит отправлять математические операции, значение числа Пи, простые числа или числа Фибоначчи», — утверждает главный астроном SETI Сет Шостак в своей книге, которая вышла в 2009 году. «Нет, если мы хотим посылать сообщения с Земли, я предлагаю просто отправлять данные с серверов Google, закодированные для передачи с помощью микроволн. Просто отправлять инопланетянам Интернет. Это позволит за полгода или меньше преобразовать всю информацию в микроволны с помощью инфракрасного лазера, это уменьшает время передачи информации до двух дней». Шостак считает, что большой объем информации позволит инопланетянам расшифровать ее. Таким образом, археологи изучали мертвые языки: самый сложный код — это тот, с помощью которого зашифровано слишком мало текстов.

Отправить информацию из Google было бы логичным продолжением сообщения Дрейка, который он отправил в 1974 году, даже не с точки зрения содержания, а с точки зрения расшифровки. «Главная проблема послания Аресибо в том, что оно в некотором роде краткое изложение культуры и истории человечества, однако призванное нести многогранную, энциклопедическую информацию», — поделился своим мнением Вакоч, когда мы ждали, пока в Окленд Хиллс стемнеет. «Мы изучаем и всеобъемлющую информацию, и выборочную. Вместо огромного массива информации пытаемся создать что-то изящное. В нашем исследовании, мы пытаемся понять, какие самые фундаментальные знания у нас есть». В этом исследовании есть некий вызов: учитывая все достижения нас как биологического вида, какое самое простое сообщение мы можем отправить, чтобы дать понять, что мы примечательный, достойный для межзвездного ответа вид?

Но, как правильно заметили критики METI, вместо формы послания нам следует беспокоиться о том, каков будет ответ: не исключено, что это будет луч смерти или оккупационные войска.

Еще до того, как Дуг Вакоч подал бумаги для регистрации некоммерческой организации METI в июле 2015 года, около десятка светочей мира науки и техники, включая основателя SpaceX Илона Маска, подписали манифест, направленный категорически против проекта настолько глобального масштаба, как минимум до тех пор, пока не будет проведено его тщательное и подробное обсуждение. «Целенаправленная передача сигнала другим цивилизациям из галактики Млечный Путь, — говорилось в манифесте, — повышает уровень тревожности всех людей Земли по поводу этого сообщения и последствий контакта. Должна состояться мировая научная, политическая и гуманистическая дискуссия, прежде чем какое-либо сообщение будет отправлено».

Одним из подписавших манифест был Дэвид Брин, астроном и автор научно-фантастической литературы, который участвовал в серии оживленных, но коллегиальных дебатов с Вакочем по вопросу присутствия здравого смысла в осуществлении его проекта. «Я просто не думаю, что кто-то должен ставить наших детей перед свершившимся фактом, основанным на беспечных допущениях и непроверенных и не подвергнутых критическому обзору заявлениях, — сказал он мне во время звонка по скайпу из своего домашнего офиса в Южной Калифорнии. — Если вы собираетесь сделать что-нибудь, что вероятно изменит некоторые фундаментальные наблюдаемые параметры нашей Солнечной системы, может, лучше выступить с заявлением о нашем влиянии на окружающую среду?»

Движение анти-METI основывается на непрезентабельной статистической вероятности: если мы когда-нибудь установим контакт с другой разумной формой жизни, наши новые друзья практически по определению будут более прогрессивны, чем мы. Лучший способ это понять — рассмотреть на процентной базе, сколь юна наша высокотехнологичная цивилизация. Мы посылали структурированные радиосигналы с Земли только в течение последних 100 лет. Если Вселенной 14 миллиардов лет, тогда оказывается, что нужно было целых 13 999 999 900 лет, чтобы радиокоммуникация была освоена на нашей планете. Шансы на то, что наше сообщение достигнет общества, которое возилось с радио меньше или даже столько же времени, ошеломляюще велики. Представьте другую планету, которая идет вперед нашего расписания на одну десятую процента: если они более прогрессивны, чем мы, значит, они использовали радио (и преемственные технологии) 14 миллионов лет. Конечно, в зависимости от того, в какой именно точке вселенной они живут, их сигналы могут дойти до нас через миллионы лет. Но даже если вы учтете это отставание в передаче, если мы получим сигнал из другой Галактики, мы явно вступим в дискуссию с более продвинутой цивилизацией.

Подобная асимметричность убедила многих настроенных на будущее мыслителей, что METI — это плохая идея. История колонизации на Земле прочно засела в умах критиков METI. Стивен Хокинг, например, сделал свой прогноз в документальном сериале 2010 года: «Если пришельцы прилетят к нам в гости, результат будет примерно таким же, как от высадки Колумба в Америке, обернувшейся бедой для коренных жителей». Дэвид Брин вторит Хокингу: «Каждый случай контакта более технологически развитой культуры с менее технологически развитой заканчивался плачевно».

Сторонники METI отвечают критикам двумя контраргументами. В первом утверждается о том, что лошадь уже покинула стойло: учитывая, что годами наши радиоволны «утекали» в форме «Предоставьте это Биверу» (американский комедийный сериал — прим. Newочём) и ночных новостей, а также что другие цивилизации, скорее всего, более продвинуты, чем мы, и, соответственно, способны распознать даже слабые сигналы, тогда представляется вероятным, что мы уже открыты инопланетному взору. Другими словами, они знают, что мы здесь, но еще не рассматривали нас как достойного собеседника. «Может быть, на самом деле там существует множество цивилизаций и даже планеты неподалеку от нас заселены, но они просто наблюдают за нами, — утверждает Вакоч. — Это выглядит так, будто мы находимся в межгалактическом зоопарке, и они наблюдают за нами, как за зебрами, которые общаются друг с другом. Но что, если одна из этих зебр внезапно повернулась бы к вам и начала бы копытами вычерчивать простые числа? Вы бы посмотрели на нее другими глазами!»

Брин полагает, что этот аргумент недооценивает разницу между мощной целенаправленной передачей METI и пассивной утечкой медиасигналов, которые гораздо труднее обнаружить. «Подумайте об этом следующим образом: если вы хотите установить контакт с лагерем бойскаутов на другом берегу озера, вы можете встать на колени у воды и прошлепать по ее поверхности сообщение в азбуке Морзе», — говорит он. — «И если эти бойскауты обладают невероятно развитыми технологиями и также ищут способ связаться с вами, они могут изобрести прибор, который поможет им разобрать ваш код в Морзе. Но затем вы выхватываете свою лазерную указку и пускаете сигнал прямо к ним на пристань. В этом величина разницы между обнаружением [перезапуска] „Я люблю Люси“ 1980-х, когда мы шумели больше всего, и тем, что хотят сделать эти парни».

Защитники METI также утверждают, что угроза вторжения в стиле клингонцев представляется невероятной, учитывая расстояния. Фактически, если бы прогрессивные цивилизации были способны путешествовать по галактике со скоростью света, мы бы уже столкнулись с ними. Более вероятно, что только сообщения могут перемещаться столь быстро, так что недоброжелатели, обитающие на отдаленной планете будут лишь способны отправить нам едкую эпиграмму. Однако критики полагают, что подобное ощущение безопасности необосновано. Джон Джерц, бывший председатель SETI, пишет в Scientific American, что «цивилизация с дурными намерениями, которая лишь чуть более развита, чем мы, может с легкостью уничтожить Землю посредством маленького снаряда, наполненного самовоспроизводящимся токсином или серой нанослизью; кинетической ракеты, путешествующей со скоростью, близкой к скорости света; или оружия за гранью нашего воображения».

Брин смотрит на наш технический прогресс как на признак того, что более продвинутая цивилизация может оказаться в условиях межзвездного поединка: «Возможно, в течение 50 лет мы сможем сконструировать ракету, которая могла бы приводить в движение весомые частицы до половины скорости света, чтобы пересекать орбиты планет, находящихся за 10 световых лет от нас». Даже всего несколько килограмм при столкновении с такой скоростью спровоцируют взрыв мощнее, чем в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых. «И если мы сможем сделать это в течение 50 лет, представьте, что сможет сделать кто угодно другой, полностью подчиняясь Эйнштейну и законам физики». Интересно, что Фрэнк Дрейк сам не поддерживает усилия METI, хотя и не разделяет страха Хокинга и Маска перед инопланетными конкистадорами. «Мы постоянно посылаем сообщения даром, — говорит он. — Там теперь большая оболочка из них где-то на 80 световых лет от нас. Цивилизация, хотя бы немного более продвинутая, чем наша, сможет их обнаружить. Суть в том, что мы уже посылаем обильное количество информации». Дрейк верит, что любая другая развитая цивилизация по идее должна делать то же самое, так что такие ученые, как Вакоч, должны посвятить свою деятельность обнаружению подобной болтовни вместо того, чтобы отвечать на нее. METI будет расходовать средства, говорит Дрейк, которые «лучше потратить на прием, а не на отправку сообщений».

Конечно, критики METI могут быть правы насчет пугающей сложности структуры других, предположительно старших цивилизаций, но также могут и ошибаться насчет вероятного характера их реакции. Да, они могут быть способны посылать снаряды по всей галактике со скоростью, равной четверти скорости света. Но их продолжительность жизни также предполагает, что они нашли способ избегнуть саморазрушения в планетарном масштабе. По утверждениям Стивена Пинкера, людей стало меньше привлекать насилие за последние 500 лет; общая вероятность смерти на душу населения от военных конфликтов снизилась. Может ли это быть повторяющейся закономерностью, характерной для всей Вселенной, повторяющейся на протяжении долгого времени: чем старше становится цивилизация, тем более миролюбиво она себя ведет? В таком случае, если мы отправим сообщение инопланетянам, они могут прийти к нам с миром.

Подобные вопросы неизбежно отсылают к двум экспериментам фундаментальной мысли, на которых основаны SETI и METI: парадоксу Ферми и уравнению Дрейка. Парадокс, впервые сформулированный итальянским физиком и Нобелевским лауреатом Энрико Ферми, исходит из предположения о том, что Вселенная содержит в себе невообразимо большое количество звезд, вокруг которых вращаются планеты, находящиеся в зоне Златовласки. Если разумная жизнь возникает даже на малой части этих планет, тогда Вселенная должна изобиловать развитыми цивилизациями. Но до наших дней мы все еще не столкнулись с доказательствами существования этих цивилизаций даже спустя несколько десятилетий наблюдения за небом посредством исследований SETI. Вопрос Ферми, по всей видимости, возникший во время обсуждения в Лос-Аламосе в начале 1950-х годов, был достаточно простым: «А где все?»

Уравнение Дрейка — попытка ответить на этот вопрос. Уравнение восходит к одному из величайших академических отступлений в истории ученого мира: встрече в обсерватории Грин-Бэнк в Западной Вирджинии, на которой присутствовал Фрэнк Дрейк, 26-летний Карл Саган и исследователь дельфинов (позже — исследователь психоделиков) Джон Лилли. В течение заседания Дрейк делился своими размышлениями на тему парадокса Ферми, выраженными в уравнении. Если мы начнем проверять космос на наличие разумной жизни, спрашивал Дрейк, с какой вероятностью мы на самом деле что-то найдем? Уравнение не давало четкого ответа, поскольку все переменные были неизвестны на тот момент и оставались в значительной степени неизвестными на протяжении еще половины века. Но оно все же возымело проясняющий эффект. В математической записи оно выглядит так:

N представляет собой число существующих, способных к общению цивилизаций в галактике Млечный Путь. Исходная переменная R* отсылает к скорости звездообразования в галактике, фактически представляя вам общее число потенциальных солнц, которые могут поддерживать жизнь. Остальные переменные служат чем-то вроде встроенной последовательности фильтров: учитывая количество звезд в Млечном Пути, у какой доли из них есть планеты и как много из этих планет обеспечены окружающей средой, которая способна поддерживать жизнь? Как часто появляются живые организмы на этих потенциально пригодных для жизни планетах, и какая доля из них эволюционирует в разумную жизнь, и какой процент этой жизни в итоге приводит к возникновению цивилизации, способной передавать обнаруживаемые сигналы в космос? В конце этого уравнения Дрейк помещает ключевую переменную L, которая равна средней длине времени, в течение которого эти цивилизации выпускают эти сигналы.

Очарование уравнения Дрейка частично заключается в том, что оно собирает в себе множество разных интеллектуальных дисциплин в единой структуре. Вы двигаетесь по уравнению слева направо и переходите от астрофизики к биохимии, далее к теории эволюции, к когнитивной науке, проходите весь путь к теориям технологического развития. Ваши догадки о каждой из величин уравнения Дрейка заканчиваются открытием целого мировоззрения: возможно, вы предположите, что жизнь сама по себе редка, но когда она возникает, разумная жизнь обычно появляется за ней; или вы думаете, что микробная жизнь повсеместна в космосе, однако более сложные организмы в нем практически не формируются. Уравнение заведомо уязвимо к самым разным результатам в зависимости от чисел, которые вы подставите вместо каждой переменной.

Наиболее провокационная величина — последняя: L, средний промежуток времени передачи сигнала данной цивилизацией. Вам не нужно быть Поллианной (речь о героине одноименного романа Элинор Портер, которая искала радость в любом событии — прим. Newочём), чтобы оправдать относительно высокий коэффициент L. Все, что вам нужно — это поверить в то, что цивилизации способны к самоподдержке и выживанию в течение миллионов лет. Даже если хотя бы одна форма жизни в космосе создаст цивилизацию, способную просуществовать миллион лет, коэффициент L значительно вырастет. Но если он невысок, это порождает вопрос: что обуславливает его низкий коэффициент? Действительно ли технически развитые цивилизации постоянно загораются и гаснут, как светлячки, в Млечном Пути? Кончаются ли у них ресурсы? Подрываются ли они на собственных ракетах?

С того времени, как Дрейк впервые представил уравнение в 1961 году, два фундаментальных прорыва в развитии изменили наше представление о проблеме. Во-первых, числа в левой части уравнения (представляющие количество звезд с обитаемыми планетами) увеличились в несколько раз. И во-вторых, мы пытались уловить сигналы десятки лет, но вслушивались в тишину. Брин утверждает: «Что-то делает уравнение Дрейка маленьким. И все эти люди на дебатах SETI дискутируют не о том, правда это или нет, а о том, где Дрейк ошибся».

Если значения в левой части постоянно растут, вопрос в том, какие переменные из правой части являются фильтрами. Как говорит Брин, мы хотим, чтобы фильтр был позади нас, а не той единственной переменной, L, которая все еще впереди. Мы хотим, чтобы появление разумной жизни было удивительно редким событием; если верно обратное, и разумная жизнь в Млечном пути не редкость, значения L могут быть низкими и измеряться даже не тысячелетиями, а веками. В таком случае достижение технологически продвинутого образа жизни может быть практически одновременным с вымиранием. Сначала вы изобретаете радио, потом — технологии, способные уничтожить все живое на планете, а вскоре после этого вы нажимаете на кнопку, и ваша цивилизация резко гаснет.

Вопрос о величине L объясняет, почему так много противников METI, например, Маск и Хокинг, также озабочены угрозой вымирания человечества, вызванного другими потенциально опасными явлениями: сверхразумными компьютерами, взбунтовавшимися наноботами, ядерным оружием, астероидами. Во вселенной с низким значением L уничтожение жизни на всей планете — явление недалекого будущего. Даже если небольшая доля инопланетных цивилизаций захочет послать в нашу сторону двухкилограммовый шар на половине скорости света, стоит ли посылать сигнал, когда есть хотя бы минимальная вероятность, что ответ на него вызовет уничтожение всей жизни на Земле?

Есть и другие, более мягкие объяснения парадокса Ферми. Сам Дрейк настроен по отношению к значению L пессимистично, но не по антиутопичным причинам. «Это все потому, что наши технологии становятся все лучше», — утверждает он. Современные потомки теле- и радиобашен, невольно отправивших Элвиса в космос, намного более эффективно расходуют энергию, а значит, утечка сигналов с Земли стала куда меньше, чем в пятидесятые. В самом деле, мы все больше осуществляем обмен информацией с помощью оптоволокна и других земных проводников с нулевой утечкой за пределы атмосферы. Может быть, технологически развитые цивилизации действительно загораются и гаснут, как светлячки, но это не признак их саморазрушения, это признак того, что они перешли на кабель.

Но для некоторых критиков METI даже менее апокалиптичная интерпретация парадокса Ферми — повод для осторожности. Возможно, все развитые цивилизации достигают момента, в который они решают, по неизвестной нам причине, что в их коллективных интересах не передавать соседям по Млечному Пути никаких сигналов. «Это еще одно решение парадокса Ферми, — говорит с улыбкой Вакоч. — На каждой планете есть свой Стивен Хокинг, поэтому мы их и не слышим».

У себя дома в Калифорнии, среди вековых секвой, Фрэнк Дрейк хранит версию послания Аресибо, визуально зашифрованную совсем в другом формате: не как серия радиосигналов, а как витражное окно в гостиной. Сетка пикселей на лазурном фоне почти напоминает игру Space Invaders. Витраж — подходящий носитель информации, учитывая природу послания: обращение к неизвестным существам, обитающим где-то в небесах.

Есть что-то в проблеме METI, что заставляет нас выходить за привычные рамки мышления. Нужно представлять себе какую-то кардинально иную форму разумной жизни, пользуясь только своим человеческим разумом. Нужно представлять себе такой временной масштаб, в котором решение, принятое в 2017 году, вызовет глобальные последствия через 10 000 лет. Сама грандиозность этих последствий ломает наши привычные представления о причине и следствии. Неважно, верите ли вы, что пришельцы окажутся воинами или дзен-буддистами — если вы думаете, что у METI есть разумный шанс связаться с другим разумным организмом где-то в Млечном Пути, то вам приходится принять тот факт, что эта небольшая группа астрономов, писателей-фантастов и спонсоров-миллиардеров, обсуждающих простые числа и повсеместность визуального интеллекта, возможно, пытается принять решение, которое может оказаться самым значимым в истории человеческой цивилизации.

Все это нас возвращает к более приземленному, но не менее сложному вопросу: кто принимает решение? После многих лет обсуждений сообщество SETI установило общепринятую процедуру, которой должны следовать ученые и правительственные организации в случае, если поиски SETI действительно выведут нас на разумный сигнал из космоса. В протоколах четко говорится, что «не должны отправляться никакие ответы на сигнал или другое свидетельство внеземной разумной жизни до проведения соответствующих международных консультаций». Но не существует подобного списка правил для наших собственных сигналов в космос.

Одна из самых рассудительных участниц споров вокруг METI, Кэтрин Деннинг, антрополог Йоркского университета в Торонто, полагает, что наши решения о внеземном контакте в конечном итоге носят больше политический, нежели научный характер. «Если бы мне пришлось занимать какую-то позицию, я бы сказала, что широкое обсуждение METI крайне важно, поэтому все усилия в этом направлении я очень уважаю, — говорит Деннинг. — Но сколько бы это ни обсуждалось, неизбежны значительные разногласия насчет целесообразности передачи сигнала, и я не думаю, что такие вещи можно решить простым большинством или даже квалифицированным большинством […] так что все возвращается к тому же ключевому вопросу: нормально ли, что какие-то люди смогут передавать сообщения исключительной важности, хотя другие люди этого не хотят?»

В каком-то смысле спор о METI идет параллельно с другими экзистенциальным решениями, которые нам придется принять в ближайшие десятилетия по мере увеличения наших технологических и научных возможностей. Стоит ли нам создавать сверхразумные машины, превосходящие нас по интеллекту настолько, что мы перестанем понимать, как работает их разум? Стоит ли нам «вылечить» смерть, как предлагают многие технологи? Как и METI, это потенциально одни из самых значимых решений, которые примет человечество, и тем не менее число тех, кто активно принимает участие в выработке этих решений или хотя бы знает о том, что эти решения вырабатываются, крайне мало.

«Я думаю, нам нужно пересмотреть процесс отправки посланий, чтобы они становились с каждым разом все содержательнее, — говорит Вакоч. — Любое послание, которое мы отправим первоначально, будет слишком узким, недостаточно полным. Но это ничего. Вместо этого нам нужно думать о том, как сделать следующие послания лучше и объемнее. В идеале мы хотим объединить и экспертное мнение ученых, размышлявших об этих вопросах с точки зрения разных дисциплин, и вклад обычных людей. Мне кажется, зачастую было либо одно, либо другое. Хороший способ получить значимый для содержания послания вклад со стороны публики — сделать соцопрос о том, что люди хотели бы сказать. Важно узнать, что хочет высказать публика, и потом перевести это в послание по типу линкоса».

Спросив Деннинг о ее отношении к METI, я услышал: «Вынуждена ответить вопросом на вопрос: почему вы спрашиваете меня? Почему мое мнение важнее, чем мнение шестилетней девочки из Намибии? Мы с ней одинаково рискуем, а может быть, она рискует даже больше, потому что у меня, вероятно, шансы умереть до наступления последствий передачи сигнала выше, при условии, что у нее будет доступ к чистой воде, нормальному здравоохранению и не будет убита на войне». Она продолжает: «Я думаю, что спор о METI — одна из тех редких тем, где научное знание очень важно, но его связь с конкретными политическими действиями в лучшем случае опосредованная, потому что в конце концов все зависит от того, на какой риск готово пойти население Земли. …И почему именно астрономы, космологи, физики, антропологи, психологи, биологи, писатели-фантасты или кто-то еще (порядок не важен) имеют исключительное право решать, на какой же риск мы все готовы пойти?

Попытки решить вопрос METI заставляют думать, по крайней мере меня, что человечеству требуется скорее концептуальное изобретение, нежели технологическое: мы должны обозначить особый класс решений, которые потенциально создают риск вымирания людей. Новые технологии (вроде сверхразумных компьютеров) или деяния (вроде METI), представляющие даже минимальный риск вымирания человечества, потребуют какую-то новую форму глобальной регуляции. И частью этого процесса будет выявление, как говорит Деннинг, какого-то уровня риска, на который готова пойти вся планета. Если мы этого не сделаем, то ставки всегда будут назначать игроки, а всем остальным придется жить с последствиями этих игр.

В 2017 году идея глобального контроля по какому-либо вопросу, каким бы жизненно важным он ни был, может казаться наивной. Также может быть, что технологии по-своему неизбежны, и мы можем только какое-то время их сдерживать: если контакт с инопланетянами технически возможен, то кто-то где-то рано или поздно его осуществит. Истории известно не так много случаев, когда люди бы добровольно отказывались от новой технологической возможности или контакта с другим обществом из-за какой-то угрозы, которая может осуществиться только спустя много поколений. Но может быть, пришло время людям научиться делать такой выбор. Это оказывается одним из неожиданных итогов спора о METI независимо от того, какую сторону занимаете вы. Серьезное размышление о том, с какой цивилизацией мы хотели бы вести переговоры, в итоге ведет нас к еще более серьезным размышлениям о том, какой цивилизацией мы хотим быть сами.

К концу своей беседы с Фрэнком Дрейком я вернулся к вопросу о нашей все более тихой планете — все эти неэффективные теле- и радиосигналы уступают незаметному обмену данных интернет-эпохи. Может, это и есть долгосрочный аргумент в пользу намеренной отправки посланий, предположил я; даже если при нашей жизни ничего не получится, мы создадим сигнал, который сможет установить межпланетный контакт через тысячи лет.

Дрейк подался вперед и закивал: «Это порождает очень интересный ненаучный вопрос: альтруистичны ли внеземные цивилизации? Признают ли они эту проблему и устанавливают ли маяк для других цивилизаций? Мой ответ таков: я думаю, все устроено по-дарвиновски; я думаю, что эволюция поощряет альтруистичные общества. Так что мне кажется, ответ — да. И это значит, что у каждой цивилизации может быть хоть один мощный сигнал». Учитывая время, которое сигналы идут через Вселенную, этот сигнал может пережить нас как вид, и в таком случае он послужит не только посланием, но и мемориалом, как космическая версия Великих пирамид: доказательство, что на этой планете развились технологически продвинутые организмы, какой бы ни была их дальнейшая судьба.

Когда я смотрел на послание Аресибо на витражном окне Дрейка посреди секвойевой рощи, мне показалось, что альтруистичная цивилизация, которая хочет с миром устремиться через весь космос — это то, к чему стоит стремиться, несмотря на потенциальный риск. Хотим ли мы быть цивилизацией, которая заколачивает окна и притворяется, что дома никого нет, из страха перед какой-то неведомой угрозой в темном небе? Или мы хотим быть маяком?

Стивен Джонсон — автор десяти книг, последняя из которых — «Страна чудес: как игры создали современный мир».

Оригинал: The New York Times.
Автор: Стивен Джонсон.

Перевели: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Кирилл Козловский.
Редактировали: Роман Вшивцев, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

Несколько лет назад психолог Курт Грей наткнулся на записи последних слов 500 техасских осужденных, казненных в период с 1982 по 2013 годы. (Уголовный отдел Министерства юстиции штата публикует их на своем сайте). Высказывания заключенных оказались на удивление жизнерадостными, и Грей задался вопросом, был ли их позитивный настрой чистой случайностью или общей психологической закономерностью.

Он провел исследование в Университете Северной Каролины, Чапел-Хилл, в ходе которого сравнивались слова приговоренных к смертной казни и неизлечимо больных пациентов с словами тех, кто просто представлял близость смерти. Согласно результатам, опубликованным этим летом в журнале Psychological Science, несмотря на то, что в теории человеку свойственно бояться смерти, при ее фактическом приближении люди становятся оптимистичнее.

На первом этапе проводимого исследования Грей и его коллеги проанализировали записи в блогах, которые независимо от исследования велись людьми, больными раком или амиотрофическим латеральным склерозом. (Изучались публикации тех авторов, которые разместили более десяти постов за последние три месяца жизни.) Эти записи Грей сравнил с текстами здоровых людей, которых попросили представить, что им диагностировали неоперабельный рак, и описать свой опыт одним постом в блоге.

Результаты показали, что записи смертельно больных пациентов в среднем были жизнерадостнее постов, написанных здоровыми людьми. К примеру, один из пациентов писал: «Возможно, мне осталось всего несколько недель на этом свете, но я проведу их с любимыми людьми, открывая для себя возможности, которые раньше упускал. Я благодарен за всё, что было в моей жизни. Я могу лишь сказать, что, невзирая на мое текущее состояние, я наслаждаюсь жизнью значительно больше многих».

Отрывок из другой записи: «Самые счастливые дни моей жизни — те, что я провожу с Сетом, моей мамой и питомцами. Как же здорово, что мы все теперь живем рядом! Находиться с теми, кого я люблю, — вот что всегда было и остается самым важным для меня».

Более того, чем ближе к смерти были пациенты, тем чаще они использовали слова с положительной эмоциональной окраской («счастье», «любовь» и т.д.). Всё это объясняется «психоимунной системой» человека, описанной гарвардским психологом Дэном Гилбертом в бестселлере 2007 года «Спотыкаясь о счастье». Когда мы оказываемся в тяжелом положении, наш разум прилагает колоссальные усилия, чтобы заставить нас разглядеть положительную сторону происходящего, либо убедить нас в том, что всему есть своя причина. Например, людям свойственно утешать себя: «Мне всё равно никогда не нравилась эта работа», «Она не была той единственной» или «Он ушел в лучший мир».

Такая модель поведения проявляется в полной мере в те моменты, когда человек наиболее подавлен или загнан в тупик, а ничто не вселяет такого страха, как надвигающаяся смерть. Грей утверждает: «Психоимунная система задействована в наивысшей степени, когда происходит что-то плохое. А хуже смерти ничего быть не может. Таким образом, в условиях неминуемой смерти люди начинают усиленно искать смысл и рациональные объяснения». Эти процессы, доведенные до предела, объясняют, почему люди на последней стадии рака или осужденные к смертной казни по мере приближения смерти становятся более жизнерадостными, а не наоборот.

Место оптимизму нашлось и во второй части исследования Грея, в которой его команда сравнила последние слова и стихи заключенных, осужденных на смертную казнь, со словами, написанными участниками онлайн-эксперимента (которым, как и здоровым людям в первой части эксперимента, было дано задание: «Представьте, что вы приговорены к смерти, и приговор скоро приведут в исполнение. Напишите свои последние слова»). И снова изречения приговоренных содержали в себе больше позитива и меньше негатива, чем участники эксперимента себе представляли. В последние минуты многие заключенные выражали любовь и благодарность своим семьям и друзьям или говорили, что увидятся с ними на небесах:

• «Мои любимые, мои дорогие друзья, я люблю вас и ценю, что вы были со мной. Я отправляюсь в лучшее место. Всем, кому тоже предстоит через это пройти — держите головы выше, продолжайте бороться. Я готов. Вперед».

• «Я люблю тебя, Ирэн, и я хочу поблагодарить за все чудесные годы дружбы и заботы. Я люблю тебя».

• «Господа, словами настоящего героя Америки, «Let’s roll» (скорее всего, речь идет о последних словах Тодда Бимера, пассажира рейса United Airlines Flight 93, захваченного 11 сентября террористами, которому удалось отвести падающий самолет от изначальной цели — Белого Дома — в поле, где он потерпел крушение — прим. Newочём). Моя душа идет в руки Господу Богу»

• «Скажите моему сыну, что я его очень люблю. Да благослови всех Господь. Пусть Он вас не оставит. Вперед, „Ковбои“ (Dallas Cowboys — команда по американскому футболу из Арлингтона, штат Техас — прим. Newочём)!»

Многие говорили, что спокойны; фраза «Я готов» проходила общим рефреном через все высказывания. (Конечно, не все заключенные были так довольны ситуацией. Некоторые утверждали, что невиновны, другие отказались от последних слов, а по крайней мере двое оскорбили сотрудников тюрьмы).

Как и в случае с неизлечимо больными пациентами, взгляд в глаза собственной смерти заставил заключенных мыслить рационально — что часто требует взглянуть шире, задуматься о семье или религии. Грей развивает это предположение: «Изучив последние слова, мы увидели, что люди говорят близким о своей любви и действительно находят в смерти смысл: „Я встречусь с людьми, которых люблю”, „Я сделаю что-то для Иисуса”. Частично их настрой объясняется тем, что их внимание было направлено вовне, на других людей».

С другой стороны, говорит Грей, те из нас, кто еще не так близок к смерти, склонны к «эгоизму, когда дело касается конца — мы думаем о себе и о том, как тяжело это будет для нас».

Подобный эгоцентричный образ мышления объясняет, почему многие выдуманные последние слова были более негативными, чем настоящие. В духе самокопания участники онлайн-эксперимента (в обеих частях исследования) часто ужасались или сетовали на свою судьбу, используя такие слова, как «страх», «ужас» и «тревога». В то же время люди, по-настоящему близкие к смерти, чаще выражали свою благодарность любимым или утверждали свою веру в высшие силы и загробную жизнь.

Новое исследование не включало людей пожилого возраста, которые близки к смерти от старости. Но в 2016 году ученые Кембриджского университета опросили 42 человек в возрасте 95 лет и старше, и выяснили, что большинство из них не боятся смерти и не беспокоятся по этому поводу. Как и пациенты из исследования Грея, многие из них были в согласии с течением своей жизни и жили одним днем. Они не говорили о смерти, но многие из них осознавали, что она уже близко, и относились к этому как к должному.

Один из участников кембриджского исследования говорил: «Я готов уйти». Другой умолял: «Пожалуйста, не дайте мне дожить до ста лет».

Один из важнейших выводов этого исследования касается «законов о смерти с достоинством», которые сейчас проходят стадию чтений в Калифорнии, Колорадо, Вашингтоне и округе Колумбия. Эти законы позволяют неизлечимо больным пациентам (тем, которым осталось жить 6 месяцев и меньше) получать медикаменты, которые ускорили бы их кончину.

Я спросил Грея, думал ли он о том, что его исследование может поддержать законы о смерти с достоинством. «Конечно, — ответил он. — Те, кто еще не близок к смерти, представляют ее как что-то ужасное и просто хотят ее избежать. Но если она у вас на пороге и от нее никуда не денешься, вы вряд ли будете думать об отсрочке. Вы просто захотите уйти на своих условиях».

Автор: Эван Оллгуд.
Оригинал: Science of Us.

Переводили: Анна Василенко, Маргарита Баранова.
Редактировали: Елена Остапчук, Кирилл Казаков, Анастасия Железнякова.

Был жаркий февральский полдень, вместе с тремя чиновниками я забрался в маленький белый седан, чтобы отправиться на небольшую экскурсию по 35000 акрам самых процветающих сельскохозяйственных угодий, какие только можно найти в Индии. Местонахождение: Андхра-Прадеш, тропический штат на восточном побережье субконтинента, который часто называют «рисовая житница Индии». Кругом урожай — кокосы, цветная капуста, огурцы и еще больше 80 других продуктов, которые грузовики развезут по рынкам на сотни миль вокруг. А жасмин, календулу и более 14 других видов цветов сплетут в венки и продадут.

Мои спутники попросили меня представить, как эту местность замещает футуристический мегаполис Амаравати. К 2035 году, по проектам, это место станет домом для 11 миллионов людей и займет 3 322 квадратных мили — в десять раз больше территории Нью-Йорка. Правительство уже приобрело 90% земли, которая понадобится для первой крупной фазы проекта, и пока мы ехали дальше, поля становились все более коричневыми и заброшенными: власти уже начали платить фермерам, чтобы те прекращали вести здесь сельскохозяйственные работы.

Мы остановились посреди заброшенного поля, куда четыре месяца назад приехал премьер-министр Индии Нарендра Моди, чтобы заложить первый камень в фундамент города–мечты. Рядом с ним, суровый, как солдат, стоял человек, который об этом мечтал: амбициозный Чандрабабу Найду, главный министр штата. Моди пообещал толпе, что Амаравати станет примером для развития других городов.

В железном сарае напротив «первого камня» чиновники подняли пластиковый лист, чтобы показать мне удивительный макет будущего города. Бесконечные жилые многоэтажки, индустриальные комплексы, стадионы, кампусы университетов и линия наземного метро, петляющего вокруг. Маленькие прямоугольные знаки указывают на специализацию каждого района: правительственный район, район здоровья, район образования. Я заметил, что мы стоим на месте, пропитанном запахом находившейся здесь банановой фермы — в самой середине запланированного финансового центра. Пара небоскребов–близнецов намечена в его центре. «Все будет застроено, — сказал мне один из госслужащих. — Сплошная польза и больше никакого сельского хозяйства».

Мы ехали дальше, один раз пришлось притормозить, когда пожилой мужчина в красной набедренной повязке уводил стадо быков с дороги, подгоняя их сзади длинным хлыстом. Нашей последней остановкой было место, где уже две недели шла стройка. Участок был уже зачищен от культур, которые здесь когда-то выращивали, но ни одного сооружения еще не появилось. Огромные монтажные краны пробивали дыры в земле для установки свай. Стук и жара смягчались светом; это был «золотой час», и чудное сияние наполняло это место чувством предвкушения волшебства. Ряды прожекторов ожидали наступления ночи. Это был круглосуточный процесс, бесконечный цикл трех восьмичасовых рабочих смен до того дня, пока Амаравати не станет явью. Эти первые здания должны стать временным секретариатом, и каждый спешно готовился к тому моменту, когда волна из 6 000 госслужащих обрушится сюда и выйдет на свои места меньше чем через 4 месяца.

Несколько любопытных семей из близлежащих деревень проигнорировали знак, запрещающий несанкционированное проникновение, и стояли около работающих кранов. Человек на велосипеде продавал им мороженое из своей тележки, чтобы те освежились, пока смотрят «представление». Я пообщался с одной из собравшихся там компаний, и женщина рассказала мне, что до этого момента она зарабатывала себе на жизнь, собирая хлопок и сахарный тростник. Я спросил, чем они будут заниматься в новом городе. Женщина рассмеялась и покачала головой, как бы говоря: «Это невозможно представить!» Но как же, удивился я, больше никакого фермерства? Они рассмеялись снова: никакого, хватит!

К моменту обретения страной независимости три индийских титана видели будущее городов по-разному. Мохандас Ганди настаивал, что «истинная индийская цивилизация — в индийских деревнях». Б.Р. Амбедкар, защитник далитов, или «неприкасаемых», пренебрежительно называл индийские деревни «захолустными ямами, логовом невежества» и призывал индийцев из низших каст начинать жизнь заново именно в городах. Подобно ему, но руководствуясь собственными идеалами индустриализации, Джавахарлал Неру, первый премьер-министр республики, утверждал, что города уже «сбросили оковы традиций прошлого».

Ганди в этом споре терпит жестокое поражение. По оценкам консалтинговой компании McKinsey & Company, при нынешних темпах урбанизации Индии придется «каждый год строить новый город размером с Чикаго». Большинство из этих Чикаго появятся за счет расширения уже существующих городов. Но некоторые будут построены в чистом поле, и Амаравати — один из них. Так зачем же создавать именно такой Чикаго, именно в это время и в этом месте? Если не вдаваться в подробности, то в 2014 году штат Андхра-Прадеш разделился надвое, и новому штату, названному Телингана, досталась его столица. Так что остаткам Андхра-Прадеш как можно скорее требуется новый центр.

Когда в 1947 году Индия получила независимость от Великобритании, ее внутренние границы находились в полнейшем беспорядке, разделяя бесконечное множество языковых и культурных групп на всей территории новой республики. Сразу появилась необходимость согласовать физические барьеры с языковыми, и первым из таких штатов стал Андхра-Прадеш, который объединил два региона, говорящих на общем языке телугу. Но эти области имели различную историю, и они никогда не ладили, то и дело вступая в конфликты по поводу рабочих мест, ресурсов и идентичности. Напряжение временно спало при правлении Н.Т. Рамы Рао, который был кинозвездой, ушедшей в политику. Он пришел к власти, опираясь на национальную гордость телугу. В 1995 году, на его третьем сроке в качестве Главного министра (в Индии — главное исполнительное лицо штата — прим. Newочём), власть в штате в результате внутреннего партийного переворота захватил его пасынок. Это был Чандрабабу Найду.

Найду ознакомился со своими новыми владениями — четырехсотлетним «жемчужным городом» Хайдарабадом, столицей штата и бывшей королевской резиденцией Низамов — и решил, что их будущее в информационных технологиях. Он задействовал свои легендарные навыки владения PowerPoint, чтобы убедить Билла Гейтса открыть в городе филиал его компании; примеру Гейтса последовали IBM, Dell и Oracle. Будучи частым гостем Всемирного экономического форума в Давосе, Найду любил говорить, что единственный имеющий значение «-изм» — это туризм. Избиратели-коммунисты не были с ним согласны и жаловались, что министр игнорировал развитие сельского хозяйства, которое для большинства телугу было и остается основным способом заработать на жизнь, и в 2003 его машину взорвали — предположительно, боевики-маоисты. Найду выжил, но пост потерял. В 2004, после четырех лет засухи, фермеры проголосовали за его уход.

В его отсутствие штат решил разделиться. Объединенный Андхра-Прадеш был похож на большую ложку, полную мороженого. Но она опустела, и Хайдарабад потерялся среди растаявшего мороженого. По соглашению о разделении оба штата могут использовать Хайдарабад в качестве столицы до 2024 года, но такого никогда не произойдет. Найду вернулся на пост два года назад, используя репутацию человека, который превратил Хайдарабад в «Киберабад»; он настаивал, что только ему по силам построить новую столицу, лучше Хайдарабада. Чандрабабу сыграл на чувстве утраты, сильном среди его народа. В 1953 году территория, теперь называющаяся Андхра-Прадеш потеряла великий город Мадрас, бывший столицей; теперь потерянным оказался и Хайдарабад; Найду строил избирательную кампанию на сравнении нелегкой доли местных жителей с судьбой беженцев.

С момента обретения страной независимости Амаравати станет пятой столицей штата, построенной по плану. Каждая из них словно прикрывает рану: Гандинагар построен после разделения штата Бомбей; Найя Райпур — разделения штата Мадхья-Прадеш; а Чандигарх — из-за самого болезненного из разрывов, разделения Индии и Пакистана, которое оставило индийский Пенджаб без столицы. Каждый такой раскол оставлял на новой столице свои отметины. Разделение Андхра-Прадеш, штата, объединенного общим языком, кажется особенно личным, семейным конфликтом, и планы Найду на Амаравати выдают машинальное соперничество, похожее на то, что бывает между братьями.

Моя первая встреча с Найду была внезапной и ошеломляющей. Я только что закончил переговоры с секретарем штата по энергетике, проходившие в дебрях правительственного здания, и когда я уже собрался уходить, в дверях появился Найду. Из всех мужчин, чьи руки мне довелось пожать, он больше всего походил на альфа-самца. Он держал себя царственно. Его взгляд пригвоздил меня к полу. Чтобы скрыть белое пятно от витилиго на подбородке, он носит косоватую белую бородку, которая странным образом добавляет ему властности. Я спросил, сможем ли мы встретиться для интервью. Он наклонил голову к помощнику и глубоким баритоном выдал всего два слова: «Организуйте всё».

Найду по умолчанию работает в режиме единоличности. Перед тем как он вернулся к власти, индийское правительство издало описание новой столицы, в котором рекомендовало распределить различные столичные функции между существующими городами согласно нуждам нового штата; Найду проигнорировал предложение властей. В целом, он разумно выбрал место. Оно расположено практически в центре штата, на берегу надежной реки, не слишком далеко от будущего порта и вблизи Виджаяавады, небольшого города, который служит региональным транспортным узлом. У него есть и история. Название Амаравати позаимствовано у близлежащей деревни, которая тысячелетиями служила местом паломничества буддистов.

Но кто за все это заплатит? Согласно отчетам, штат в бедственном положении. Центральное индийское правительство обещало профинансировать строительство нового административного комплекса для правительства штата — другими словами, Найду получит намного меньше того, на что рассчитывал. Первоначальные расходы покроют ссуды: по крайней мере миллиард от HUDCO (индийская компания, занимающаяся развитием городской среды — прим. Newочём), ещё миллиард, если все пойдет хорошо, от Всемирного банка, и полмиллиарда от Франции и Японии на строительство метро. Вся сумма должна поступить за 2–3 года. «Вопрос денег стоит остро, — считает К. Венкатешварлу, редактор местного отделения газеты the Hindu. — Если планы не прояснятся, проект обречен».

При посещении будущего Амаравати, я остановился в Виджаяваде, городе через реку от будущей столицы. У меня сложилось впечатление, что многие улицы Виджаявады вымостили щебнем, а всё, что осталось, свалили в кучи у обочин. Но, кажется, обветшалость города неразрывна с его энергией. Даже в 11 вечера улицы поражают своей оживленностью: люди ужинают у фургончиков с едой, продают бананы или просто гуляют с друзьями, а в каждом втором квартале с песнями отмечаются свадьбы.

Многие интересовались, почему нельзя было просто перестроить Виджаяваду и сделать город столицей. Преимущества так называемых гринфилд-проектов, то есть городов, созданных с нуля, колоссальны. «Можно создать любую картинку с чистого листа и воплотить в жизнь любые идеи — будь то проект по созданию Нью-Дели, Канберры или Бразилии. Но в условиях застроенных мегаполисов придется прорубать себе путь при помощи топора», – сказал однажды американский градостроитель Роберт Мозес. Многие города Индии сталкиваются сегодня с логистической проблемой, когда пытаются провести необходимые линии метро под старыми узкими улочками.

Тем не менее, подобные проекты не лишены рисков. Критики указывали на то, что участок, выбранный для Амаравати, расположен в сейсмоопасной и легко затопляемой местности, а также отличается невыносимо жарким климатом на протяжении большей части года. Все это технические проблемы, решаемые техническими путями. Но существуют и более серьезные риски.

Во-первых, спланированные города зачастую не соответствуют ожиданиям создателей. Это всегда авантюра — причем, за исключением войны и исследования космоса — самая дорогостоящая авантюра. В Южной Корее еще не закончилось строительство города Сонгдо стоимостью в $40 млрд, который, как и Амаравати, должен был стать «умным городом», а его уже признали провальным даже оптимистично настроенные эксперты. Китай, темпы урбанизации которого выше, чем в Индии, построил несколько спланированных городов, превратившихся впоследствии в города-призраки. Города, строящиеся по плану, подвержены угрозе стать исключительно административными центрами, лишенными спонтанности, ведущей к процветанию, — именно в этом упрекают уже построенные по плану столицы индийских штатов.

В государственном учреждении, ответственном за строительство Амаравати — Управлении развитием столичного региона Андхра-Прадеш, или APCRDA — утверждают, что демографические прогнозы будут выполнены. Н. Шрикант, назначенный представителем организации до августа, привел ряд контрпримеров — он вспомнил Астану, спланированную столицу Казахстана, темпы роста населения которой превысили все ожидания. «Что бы ни говорили, население будет прибывать в город быстрее, чем ожидается. По этой причине инфраструктура должна быть налажена предварительно», — утверждает Шрикант. Соблюдение сроков играет важнейшую роль. Население, инвестиции и инфраструктура должны быть идеально скоординированы во избежание колоссальных потерь. Если открыть магазины слишком рано, они обанкротятся; если они откроются слишком поздно — жителям города будет негде покупать продукты. Высокоэффективная централизованная бюрократия позволила бы упростить эту координацию, но Индия не может ей похвастаться.

«Проверкой города служит население. Несмотря на множество попыток правительства поощрить переезд, люди, как правило, не покидают старые города», — считает С. П. Шори, градостроитель, работающий в Хайдарабаде. В двух часах езды от Амаравати уже выстроены два крупных процветающих мегаполиса. Все сводится к культуре, которая не терпит спешки. «Это не вина Амаравати. Становление города — естественный процесс. Забудьте о трудоустройстве. Чтобы привлечь людей, требуется целая система городских благ. Нужна не только историческая культура или культурное наследие, но и культура города, которая формируется в течение столетия. Клубы, спорт — это все культура». На месте воздвижения Амаравати подавляющая часть культуры представлена сельским хозяйством. Это значит, что все важнейшие праздники в регионе сопряжены с фермерством ­— именно той сферой жизни, от которой новый город стремится избавиться.

Найду и Управление создают впечатление учеников, хорошо выполнивших домашнюю работу. Они изучили все вышеупомянутые города и ездили по многим другим в поисках советов или предостережений: Вена привлекла их своей безопасностью; Шанхай — бизнес-районом; Куритибу, что в Бразилии — быстрой автобусной системой; Масдар, ОАЭ — организацией энергоснабжения; туркменский Ашхабад, как сказал мне один чиновник, интригующей репутацией «самой странной столицы в мире». Скептики настаивают, что это впечатление обманчиво. «Они не понимают, чем, черт возьми, они занимаются», — сказал мне Анант Маринганти, директор лаборатории урбанистики Хайдарабада. — Предлагают нереализуемый проект, потом объединяют заинтересованные стороны и начинают их подгонять».

Должен признаться, я не знаю, кому верить. Когда я беседую со скептиками, все это кажется мне безумием. Когда я выслушиваю точку зрения защитников идеи, в ней снова появляется смысл, и я начинаю сомневаться, не слишком ли узко мыслю. Но пока слишком рано принимать какую-либо сторону. Трудно представить будущий успех, когда еще ничего не построено. Мой собственный скептицизм постепенно исчезает, когда я думаю о растущем списке стран, которые поддерживают Амаравати: Япония, Великобритания, Китай, Россия, Малайзия, Казахстан и многие другие дали понять, что готовы помочь со строительством или предложить финансовую поддержку. Очевидно, они понимают, что обещают будущее . Но еще ни одна страна не работала с Амаравати так тесно, как Сингапур — главный вдохновитель и создатель генерального плана.

Ориентиром в своих планах на Амаравати Найду выбрал Сингапур. Он часто говорит, что его город будет таким, как Сингапур, или даже лучше (что кажется несколько невежливым по отношению к его партнерам). Для развивающихся стран с урбанистическими мечтами пример Сингапура крайне заразителен: превратиться из рыбацкой деревушки в город-гигант всего за одно поколение. С таким настроем Найду обратился к сингапурским властям, когда ему понадобился специалист, составивший бы генеральный план строительства; Сингапур предложил бесплатную помощь. Андхра-Прадеш и Сингапур подписали учредительный договор в декабре 2014 года, и полгода спустя планы были готовы.

«Внешняя политика Сингапура такова, что мы предлагаем странам, которые обращаются за помощью, не деньги, а технические знания», — поделился со мной социолог из Национального университета Сингапура Чуа Бенг Хуат, когда я посещал страну прошлым летом. Отчасти такая помощь обусловлена дипломатией и желанием создать хорошую международную репутацию. Кроме того, это помогает развить, говоря словами правительства Сингапура, внешнее крыло экономики. В таком случае есть надежда на то, что проведение работ по уже готовым планам будет доверено строительным компаниям, которыми владеет Сингапур.

«Сингапур не только превратился в великий город, но и быстро осознал, что обладает кое-чем весьма ценным: знаниями и опытом», — рассказал мне Стивен Кэрнс, директор сингапурской Лаборатории городов будущего. «Правительства разных стран принялись обивать порог Сингапура с вопросами „Как вы это сделали?“, и мегаполис начал зарабатывать на знаниях о городской среде, к которым относится и планирование других городов».

Индия и Сингапур сотрудничали еще с незапамятных времен, в Сингапуре живет большое количество индийцев. Но на деле между ними мало общего. Сингапур — небольшой, аккуратный, чистый, зеленый, богатый, развивающийся, свободный от коррупции, авторитарный город-государство с небольшим количеством природных ресурсов, практически не имеющий сельского хозяйства, с национальной историей не глубже подстаканника в кинотеатре. Индия же — огромное, хаотичное, непродуктивное, в основном аграрное, весьма бедное, очень грязное, часто коррумпированное и неизменно кипучое демократическое государство, чья пестрая история — одна из древнейших в мире. Индия все еще страна деревень, в то время как последняя деревня в Сингапуре находится под угрозой сноса. В Сингапуре тяжелую работу выполняют наемные работники-мигранты, а Индия — страна общенациональной забастовки. В Индии проблема с нормальными туалетами, а в Сингапуре есть штраф за то, что вы за собой не смыли.

Эти различия — не печальная участь, они не показывают картину в целом. Когда я в Нью-Йорке жду поезд метро в грязном тоннеле, не имея представления, когда он появится и появится ли вообще, я могу только мечтать о подземке в Дели: ее скорости, тишине, количестве поездов, почти идеальной надежности, упорядоченности и уважении к пассажирам. «Мнение о том, что Азия не может строить хорошие города, безумно, — утверждает Кэрнс. — Я думаю, что Сингапур разрушил этот психологический барьер еще в 1950-60-х годах. Азия не должна быть убогой, беспорядочной и коррумпированной. Мы можем изменить ее по-своему, и мы сможем сделать это хорошо».

Во всяком случае, источник вдохновения для постройки хорошего города смещается с Запада на Восток. На протяжении веков великие города Западной Европы, а затем и крупные города Соединенных Штатов служили мотивирующими ориентирами для любого растущего мегаполиса. Теперь азиатские планировщики городов в основном ищут модели в других азиатских странах по простой причине их масштаба. «В Европе нет города с плотностью населения Бомбея, Пекина или Шанхая, — сказал мне Чуа. — Если бы вы воспользовались моделью Амстердама, ничего бы не вышло. В Европе или Америке больше нечего искать».

Но шаг от горизонтального к вертикальному образу жизни — не только пространственный переход. Это полноценный культурный сдвиг, требующий подчас мучительной адаптации. На протяжении 1970-х и ранних 80-х правительство Сингапура распространяло по многоэтажкам новых районов журнал «Наш дом». В нем можно было найти все: от способов сушки белья, которые не раздражают соседей, до идей по украшению квартиры. «Все это было для того, чтобы научиться быть современными, — признается Кэрнс, — и не имеет ничего общего с планировкой здания». Частично благодаря похожей инициативе метро в Дели работает столь хорошо; в первые несколько лет после открытия город привлекал добровольцев, чтобы те ходили по вагонам и призывали пассажиров, к примеру, не сидеть на полу.

Сингапур надеется сработать в Амаравати схожим образом, но в более широком масштабе — установить стандарты и механизмы работы для индийских чиновников, подготовить их к созданию уже спланированного города. «И речь идет не только о генеральном плане, — заметил Кху Тенг Чей, исполнительный директор Центра удобных городов (Centre for Liveable Cities — прим. Newочём), правительственного агентства в Сингапуре, которое активно участвует в проекте Амаравати. — Дело в руководстве. Вам нужно развивать институты». Похожий метод использовался, когда они помогали строить китайский город Сучжоу. Этот процесс называется «передача программного обеспечения».

Звучит прямолинейно. Но подвох в том, что успех Сингапура кроется в уникальной истории и географии, особом сочетании капитализма, национализации и авторитаризма, холодном расчете — таких качеств у Индии нет. Так называемую «модель Сингапура», по словам Чуа, «лучше не конкретизировать, потому что, как только вы определитесь в своих планах, вы поймете, что она неприменима в другой политической культуре и почти нежизнеспособна за пределами визуального ориентира или определенного стимула. Ведь всегда можно сказать: „Почему мы не можем быть как Сингапур?“, что звучит как: „Почему наше правительство такое некомпетентное?“»

Я вернулся в Андхра-Прадеш в июне, как раз перед тем, как первый блок зданий Амаравати готовился к открытию. Между тем, там случилось несколько неприятностей. Двое строителей погибли в результате несчастных случаев; после второй смерти, когда 22-летний рабочий упал в бетономешалку, строители взбунтовались и полиция пустила в ход дубинки. Я побывал на стройке с Маллелой Сешагири Рао, местным фермером и инженером, лидером группы противников капитальных планов. Первое, что мы увидели, как только подошли к месту, был 18-колесный грузовой автомобиль, застрявший в грязи. Его пытались вытащить множество рабочих; не все из них были обуты. Здания выглядели так, что казалось, будто до завершения строительства еще несколько месяцев.

«Они все еще заявляют, что все будет готово через 15 дней, — смеясь, сказал Рао. — У Саддама Хусейна был в прислужниках один парень, который всегда говорил, мол, через десять часов мы подорвем войска США и выиграем войну. Пока его не взяли в плен и не расстреляли».

На земле, где строится Амаравати, находится 29 деревень, которые, как часть сингапурского плана, останутся на месте. Чтобы приобрести оставшиеся участки, Управление развитием столичного региона применило новаторский подход. Вместо того, чтобы открыто купить их через заключение соглашения о приобретении — индийскую версию принудительного отчуждения — они воспользовались методом объединения: фермеры соглашаются на передачу своей земли в обмен на годовое пособие и возможный возврат меньшего по размерам, но обработанного участка в новом городе. Правительство позиционирует это как добровольный процесс, однако в некоторых случаях у фермеров на самом деле не было выбора. Чиновники ясно дали понять, что готовы приобрести любую не сданную землю по старым правилам.

Даже под этим дамокловым мечом около 5% фермеров держатся до конца, хоть на них и оказывают огромное давление. Рао рассказал мне, что в конце 2014 года, перед тем как был согласован крайний срок объединения земли, несколько полицейских подразделений, вооруженных АК-47, базировались в самых непокорных деревнях, чтобы жители ощущали их присутствие, и время от времени заявлялись с видеокамерами на собрания фермеров. Несколько фермерских полей таинственным образом выгорели. По словам Рао, полиция допрашивала жителей якобы в связи с поджогами, но на расспросах, длившихся порой до заката, вместо выяснения подробностей по делу следователи интересовались, почему фермеры не отдают свою землю.

Одна из самых сопротивляющихся деревень — Нидамарру, крупнейший поставщик оптовых цветочных рынков штатов Андхра-Прадеш и Телингана. План предполагает, что ее поля должны быть зарезервированы под отстройку техногородка Амаравати, который, вскоре должен стать штаб-квартирой IT-компаний и производителей компьютерных чипов. Однажды утром я ездил по жасминовым полям предпринимательницы, у которой на сборе работает 300 местных женщин. «Эти акры — моя жизнь»,— поделилась Б. Жайама. Она сама начинала карьеру сборщицей цветов, годами копила средства на покупку своих 20 акров и до сих пор не избавилась от привычки собирать цветы по дороге. Все рабочие, попадавшиеся нам на пути, кричали ей: «Неужели вы откажетесь от земли? Пожалуйста, не делайте этого! Мы на вас рассчитываем!». «Мы будем бороться за нее,— уверяла их Жайама. — Никто не отнимет ее у нас». (Официальный представитель Управления сказал мне, что агентство в любом случае получит поля Нидамарру через соглашение о приобретении: «У них не останется выбора»).

Женщины обеспокоены тем, что в новом городе их ждет работа горничными или сиделками, чего им явно не хочется. Не существует такой компенсации, которая бы заставила Жайаму отказаться от своих полей; они хорошо ей послужили. Она не желает жить иначе. Однако жизнь индийских земледельцев лишена романтики. Для большинства работа на маленьких фермах — это тяжкий труд, который часто не окупает себя; и он становится частой причиной самоубийств среди индийских фермеров. Для тех, кто продолжает бороться, выкуп земли правительством обернулся бы чудом. На следующий день я посетил деревню Дондападу, где земля и близко не так плодородна, как в Нидамарру. Я спросил местного жителя, жаль ли ему было расстаться с фермой. Он насмешливо приподнял брови и указал на ярко-желтую трехэтажную постройку невдалеке: его новый дом, удачно купленный по программе объединения. «И еще одну такую я построил для дочки»,— сказал он. До этого его семья жила в железном сарае. Бывшие фермеры Дондападу ликовали. По сравнению с практически каждым большим строительным проектом в истории Индии, который бы предполагал такое масштабное переселение, этот встретил на удивление слабое сопротивление.

Но даже среди счастливых фермеров есть те, кто ощущает зыбкость этой почвы. Некоторые из волонтеров программы объединения уже продали свои контракты агентам по продаже недвижимости, чтобы моментально получить наличные деньги. Кто знает, получат ли они обещанные обработанные участки и какими они будут? Однако и с новоприобретенным богатством тоже могут возникнуть проблемы. В старом городе Большая Нойда на севере Индии я слышал истории фермеров, которые забрали выкуп и спустили его на внедорожники, пышные свадебные торжества и постройку бетонных особняков, а по итогу оказались еще беднее, чем были. Дружные деревни начали расслаиваться.

В Амаравати я также столкнулся с подозрениями о том, что могло быть у Сингапура на уме. Расползались дикие слухи о том, что Сингапуру подарят тысячи акров земли, которые он сможет благоустроить, а Найду — совладелец сингапурских компаний, спонсирующих постройку города. (Чиновники Сингапура отрицают эти обвинения). Некоторые фермеры, выступающие против строительства, жаловались, что Найду никогда не посещал их деревни, несмотря на то, что живет всего в нескольких милях от них. Но что они могли сказать ему, чтобы заставить его изменить свое решение?

В интервью Найду часто говорит с оттенком вдумчивой скромности и отеческой уверенности. Когда мы наконец с ним присели, от скромности не осталось и следа. Он никогда не уклонялся от позиционирования себя как одного из величайших людей в истории. Мы встретились в офисе в его резиденции на берегу реки Кришны. На письменном столе не было ничего лишнего; единственным украшением был глобус, стоящий слева. «Мои мысли не ограничиваются сегодняшним и завтрашним днем, — сказал он хрипловатым басом. — Я мыслю в масштабах тысячелетия, строя планы для будущих поколений. Я хочу вывести свои способности за пределы любых возможных ограничений».

Я спросил, почему он выбрал строительство огромного города вместо гораздо более скромного децентрализованного плана, рекомендованного властями. «Назовите мне хоть одну известную страну без крупных городов, — сказал он. — Почему так популярна Индия? Здесь — Бомбей, Дели, Ченнаи, Хайдарабад, Бангалор. Из-за них. Почему построили Дубаи? Почему построили Лондон? Где люди сейчас ищут работу? Где берут деньги?

Я начал говорить, что пообщался с большим количеством фермеров, но Найду со смехом перебил меня: «Вы справились с этим лучше меня. Они вынуждены поддержать это решение в интересах общества, ради высшей цели». Я спросил, известно ли ему о случаях применения полицией насилия. «Нет, но я задам вам такой вопрос: большинство фермеров сказали, что добровольно согласились продать свои земли? Самое важное — это дух».

«Я хочу, чтобы люди постоянно повышали свои стандарты, — поделился Найду. — Не ограничивайте себя лишь физическим трудом. Прошу вас: включите мозги. Проявите немного изобретательности, и мы сможем творить настоящие чудеса, за которыми будет наблюдать вся страна. У меня нет денег, но есть идеи и готовность их реализовывать. Финансовый вопрос всегда играет роль ограничителя, но для творчества границ не существует».

В декабре Найду пригласил британского специалиста Нормана Фостера на должность главного архитектора крупнейшего 900-акрового комплекса в Амаравати. Это решение никого не удивило: оно позволит достичь международного признания и известности, столь желанной для Найду. Однако выбор кандидатуры Фостера может показаться странным: дело в том, что реализация другого долгосрочного проекта британца — Масдара, города в ОАЭ с якобы нулевым выбросом углерода — запаздывает уже на 15 лет. Город пустует, и до сих пор неясно, сможет ли Фостер когда-нибудь довести его до конца.

Временный штаб Амаравати — здания первой очереди постройки, возведение которых началось уже в прошлом году — уже завершен: он представляет собой 45-акровый комплекс с офисами и парковками, рассчитанный на многочисленную команду, как и задумывал Найду. Теперь в этих зданиях размещается законодательная ассамблея и офисы чиновников: островок административной деятельности в бескрайнем море частной инициативы. Однако бюрократия и бесконечные судебные разбирательства — традиционные препятствия строительству в Индии — затормозили дальнейший прогресс, и скоро в Андхра-Прадеш вновь придут ливни, готовя землю к урожаю, зерна которого никогда не будут посеяны. На остальных же десятках тысяч акров, приватизированных государством для рывка в будущее, по-прежнему все возможно.

Автор: Ролло Ромиг
Фотографии: Макс Пинкерс.
Оригинал: The California Sunday Magazine.

Ролло Ромиг сотрудничает с журналом The New York Times; он также является театральным критиком издания The New Yorker.

Макс Пинкерс — фотограф, живущий и работающий в Брюсселе. В настоящий момент он работает над диссертацией в Королевской Академии Изящных Искусств (Гент, Бельгия). В 2015 году его работы были выдвинуты на премию Magnum Photos.

Переводили: Влада Ольшанская, Маргарита Баранова, Алена Мосягина, Денис Чуйко, Сергей Пахомов.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Елена Остапчук, Кирилл Казаков.Понравилась статья?

Игрушки-сюрпризы и слизь — в центре онлайн-сферы, меняющей представление экспертов о развитии человечества.

Малыши жаждут власти, но не обладают ей, к их сожалению. Отсюда возникают детские истерики и абсурдные хотелки. (Нет, я хочу этот банан, а не тот, который выглядит точно так же, но который ты уже начала чистить, поэтому он мне больше не нужен.)

Дети просто хотят быть главными! Это желание многое проясняет в поведении маленьких человечков. Несколько детских психологов сказали, что в нем же ключ к пониманию популярности YouTube среди малышей и дошкольников.

Если в вашей жизни нет трехлетнего ребенка, вы скорее всего не знакомы с YouTube Kids — приложением, которое, по сути, является урезанной версией оригинального видеохостинга. Здесь контент специально отфильтрован под возраст аудитории. И поскольку оно разработано под мобильные устройства, дети в пару кликов получают доступ к бесчисленным видео, которые подобраны специально для них.

Видео, которые находятся в приложении, выводятся благодаря специальному алгоритму рекомендаций YouTube, который использует историю запросов, статистику просмотров и другие данные*. Правила поисковой выдачи YouTube — это своего рода воронка, через которую проходит каждое видео, и лишь немногие попадают на экран к пользователю.

Алгоритм формирования списка рекомендованных видео представляет собой сложную цепочку задач, просто из-за масштабов площадки. «Рекомендации YouTube ответственны за помощь более чем миллиарду пользователей, ищущих персонализированный контент из бесконечно растущего пласта видео», — написали о работе сервиса в статье 2016 года разработчики Google, которому принадлежит YouTube. Сервис включает в себя множество часов видеоконтента, загружаемого на сайт ежесекундно. По словам команды, создание стоящей системы рекомендаций является «чрезвычайно сложным испытанием», потому что алгоритм должен постоянно пробиваться через ошеломительное количество контента и мгновенно идентифицировать самые свежие и самые интересные для пользователя видео, при этом зная, как игнорировать шум.

Так мы снова попадаем в замкнутый круг: дошкольники смотрят видео на одну и ту же тематику снова и снова, видеомейкеры следят за популярными трендами, а затем делают похожий контент в надежде на то, что дети перейдут по ссылке. Когда они выбирают ролики для просмотра, алгоритмы YouTube запоминают это и рекомендуют им похожие видео. Малыши продолжают смотреть, а им продолжают предлагать подобное. Это означает, что авторы каналов будут и дальше создавать такой контент — в надежде, что это привлечет детей.

Так, по сути, работают все алгоритмы. Так создается информационная изоляция (ситуация, в которой человек из-за своего выбора новостных источников оказывается полностью изолирован от точки зрения другой стороны — прим. Newочём). Несколько строк компьютерного кода отслеживают, что вас сильнее всего вовлекает — какие видео вы смотрите чаще всего и дольше всего? — и затем предлагают все больше подобного контента. Просматриваемый определенным образом, сервис YouTube Kids составляет подборку, которая учитывает то, что дети хотят видеть. Дети и сами выбирают ее — ровно до той секунды, пока они не потеряют интерес и не пойдут смотреть что-нибудь другое. Другими словами, приложение YouTube Kids — это суммарное отражение детских желаний. В этом отношении он открывает особую дверь в мир детской психики.

Но что это нам дает?

«Еще до недавнего времени удивительно мало людей обращали внимание на этот аспект, — говорит Хизер Киркориан, доцент кафедры человеческого развития Школы экологии человека Висконсинского университета в Мэдисоне. — Примерно за последний год мы встретили несколько исследований, посвященных мобильным приложениям и сенсорным экранам. Они только-только начинают появляться».

Детские видео — один из самых популярных типов контента в истории YouTube. Например, этот ролик набрал 2,3 миллиарда просмотров, согласно YouTube-счетчику:

На YouTube Kids вы можете найти высококачественную анимацию, эпизоды мультсериалов (например, «Свинку Пеппу») и детское караоке. «Папа-пальчик» стал практически гимном YouTube Kids, и вы непременно наткнетесь на динамичные перепевки популярных детских песен от ChuChu TV.

Многие из наиболее популярных видео сделаны любителями. Существует куча роликов, в которых просто демонстрируются игрушки-сюрпризы. В них в действительности только это и происходит: взрослые рассказывают об игрушках, при этом часто вытаскивают их из пластиковых яиц, липкой оболочки или наборов пластилина Play-Doh, чтобы найти спрятанную фигурку.

Дети по ним сходят с ума.

Вот, например, видео с канала Toys Unlimited, которое набрало более 25 миллионов просмотров:

Если не брать в расчет странность этих роликов, легко понять, почему они нравятся детям. «Кто не любит получать сюрпризы? Это в какой-то степени, работает со всеми нами», — заявляет Сандра Калверт, директор Детского цифрового медиацентра Университета Джорджтауна. Вдобавок к веселым сюрпризам, многие видео по сути являются рекламой игрушек. (Этот ролик, где автор «одевает» дешевые фигурки диснеевских принцесс в блестящий пластилин Play-Doh, набрал 550 миллионов просмотров). Они дают малышам попасть в огромный мир пластиковых яиц и осознать свою силу. Они выбирают, что им смотреть. А дети любят чувствовать себя ответственными за что-то, даже с такой поверхностной точки зрения.

«Это похоже на быстрое переключение каналов. Во многих смыслах YouTube Kids больше подходит для привлечения внимания ребенка, просто из-за хронометража роликов, чем какая-нибудь полу- или часовая передача»,— говорит Майкл Рич, профессор педиатрии Гарвардской медицинской школы и директор Центра изучения влияния медиа на детское здоровье.

Рич и другие специалисты сравнивают приложение с его предшественниками, например, «Улицей Сезам», состоявшей из коротких скетчей в рамках большой передачи, что частично было направлено на удержание внимания юных зрителей. Годами исследователи наблюдали за влиянием телевидения на детей. Теперь объектом изучения стали мобильные приложения — сколько времени дети проводят в них, какие именно приложения они используют и так далее.

Нет ничего удивительного в появлении интереса ученых. Сегодня, в эру мобильного интернета, у молодежи, которая в свое время буквально висела на телевизионном кабеле, уже есть собственные дети, что делает приложения вроде YouTube Kids их естественным выбором. Вместо 28-минутного эпизода Mr. Rogers’s Neighborhood малышу или дошкольнику можно предложить 28 минут игры в Daniel Tiger’s Neighborhood на смартфоне. Daniel Tiger’s Neighborhood — это еще и мультсериал, спин-офф к «Mr. Rogers’s, рассчитанный на зрителей от 2 до 4 лет.

Но, по мнению исследователей, малыши и дошколята представляют собой достаточно обособленные друг от друга группы. По словам Киркориан, ребенку 2-х и ребенку 4-х лет может нравиться Daniel Tiger или похожие ролики на YouTube Kids, но информация, которую они из них вынесут, будет значительно отличаться. Дети младше 3-х лет испытывают трудности с адаптацией информации на экране к реальным ситуациям жизни. Многие исследования пришли к подобным выводам, за редким исключением. Недавно ученые обнаружили, что если передача содержит интерактив — например, разговор с бабушкой по FaceTime — дети младше 3-х лет способны тесно связывать происходящее на экране и вне его.

Лаборатория Киркориан разработала серию экспериментов, чтобы понять, как именно интерактив помогает ребенку обрабатывать информацию. Совместно с коллегами она выявила поразительную разницу между тем, чему учились дети — даже младше 2-х лет — когда они могли взаимодействовать с приложением и когда они просто смотрели телевизор. Другие исследователи также пришли к выводу, что включение интерактивного элемента помогает детям дольше удерживать полученную информацию. Ученые из разных исследовательских институтов по-разному определяют «интерактивность», но в одном эксперименте в качестве интерактива было действие столь простое, как нажать «пробел» на клавиатуре.

«Итак, кажется, что здесь дело в самом акте выбора, в каком-то факторе, который имеет значение для маленьких детей, — говорит Киркориан. — Главный вопрос заключается в том, почему он имеет значение».

Одной из догадок гласит, что дети главным образом любят смотреть одно и то же снова и снова и снова, пока они не поймут это окончательно. Когда я была маленькой, я смотрела мультфильм «Дамбо» так много раз, что могла пересказать его целиком за время долгого путешествия. По-видимому, это не что-то из ряда вон — по крайней мере, не в эпоху видеомагнитофонов и впоследствии их заменивших передач и приложений. «Если у детей есть возможность выбирать, что смотреть, тогда они скорее будут действовать в соответствии с целями своего обучения, — считает Киркориан. — Мы знаем, что процесс обучения обычно поощряется, так что они скорее будут выбирать информацию или видео из этой категории».

«Дети любят смотреть одно и то же по кругу, — подтверждает Калверт из Джорджтаунского университета. — В некотором смысле это происходит из-за трудностей с пониманием, так что они будут ставить видео на повтор, чтобы понять историю до конца. Дети часто не понимают мотивов людей, а мотив — это основной двигатель истории. Они не осознают причинно-следственных связей».

Маленькие дети просто предрасположены к чрезмерному увлечению чем-то простым. (Слоны! Поезда! Луна! Мороженое!) К 18-месячному возрасту многие малыши развивают «чрезвычайно интенсивные интересы», говорит Джорджин Тросет, доцент психологии Университета Вандербильта. В некоторой степени поэтому дети, использующие такие приложения, как YouTube Kids, часто выбирают видео, которые изображают знакомые понятия — те, что содержит персонаж мультфильма или тему, к которой они уже привязаны. Однако это представляет собой неизученную проблему. Если дети нажимают миниатюру видео просто потому, что они узнают его, трудно сказать, насколько они учатся или насколько отличается среда приложения от других форм игры.

Даже помешательство на игрушках-сюрпризах уже не новость, по словам Рейчел Барр, педагога-психолога из Джорджтаунского университета: «Эти игрушки относительно быстро меняются и в них есть то, что действительно нравится маленьким детям: вещи, которые открываются и разворачиваются. Я не проверяла эту версию, но маловероятно, что дети учатся по таким видео, поскольку они не построены четко».

«Интерактивность — это не всегда хорошо», — добавила она.

Исследователи спорят, насколько ценным образовательным инструментом является YouTube Kids. Очевидно, это зависит от видео и участия того, кто следит за ребенком, чтобы помочь контекстуализировать происходящее на экране. Но вопросы о том, как работает программа поиска, также играют определенную роль. Например, неясно, в какой степени учитывает You Tube историю просмотров в рекомендациях. Если малыш запоем смотрит ролики, которые имеют более низкое качество с точки зрения возможности обучения, то попал ли он в информационную изоляцию, где будет видеть только похожие низкокачественные подборки?

Не существует человека, который бы выбирал лучшие видео для детей. Пресс-секретарь YouTube сообщила мне, что единственное человеческое влияние со стороны YouTube — это отслеживание неприемлемого контента в приложении. Однако контроль качества все еще остается проблемой. YouTube Kids в прошлом году показал видео, в котором персонажи напоминающие Микки Мауса стреляли друг в друга, сообщает Today.

«Доступный контент не отбирается, а скорее фильтруется в приложение через алгоритм, — отметила Нина Найт, пресс-секретарь YouTubе. —В отличие от телевизора, где контент выбирается для вас в определенное время, приложение YouTube Kids предоставляет каждому ребенку и семье больше того типа контента, который им нравится, и в любое время, когда он этого хочет, что невероятно уникально».

В то же время создатели видеороликов YouTube Kids проводят бесчисленные часы, пытаясь сделать так, чтобы их видео просматривались как можно чаще: больше просмотров — больше рекламных долларов для компании. Вот видео от Toys AndMe («Игрушки и я»), которое было просмотрено более 125 миллионов раз с момента публикации в сентябре 2016 года:

«Нужно делать то, что хочет алгоритм, — говорит Натали Кларк, соавтор аналогично популярного канала Toys Unlimited и бывшая медсестра реанимационного отделения, которая бросила свою работу, чтобы снимать видео, — нельзя перепрыгивать с одной темы на другую».

Она подразумевает, что если программа поиска YouTube установила, что определенный канал является источником видео о слизи, цветах, фигурах или о чем-то еще, и если канал вдруг выпустил популярное видео на одну из этих тем, любое отклонение от выбранной тематики создатели осуществляют на свой страх и риск. «Серьезно, YouTube выбирает для вас,— говорит она. — Сейчас в тренде „Щенячий Патруль“, поэтому мы делаем много видео на эту тему».

Существуют и другие ключевые стратегии для создания вирусного ролика на YouTube Kids. «Следите за ними, и вы начнете понимать, что хотят видеть дети. Хотела бы я рассказать вам больше, — добавляет Натали, — но я не хочу конкуренции. И, честно говоря, никто до конца не понимает, как все это работает».

Другая вещь, которую люди еще не понимают — это то, как взросление в эпоху мобильного интернета изменит представление детей о повествовании. «Существует много литературы, в которой упоминается, что у детей, которые читают больше книг, богаче воображение, — говорит Калверт из Детского цифрового медиацентра, — но в век интерактивности люди не только потребляют то, что делает кто-то другой, а еще и создают нечто свое».

Иначе говоря, самое молодое поколение пользователей приложений развивает новые требования относительно структуры повествования и информационной среды. Помимо острых ощущений, которые дошкольник получает от нажатия на экран или очередного просмотра The Bing Bong Song, долгосрочные последствия для малышей, вечно таскающих с собой смартфон, спутываются с другими сложностями жизни в мире электронных сетей, где все предоставляется по требованию.

*Пресс–секретарь отметила, что в отличие от основного веб-сайта, YouTube Kids не использует географическое положение, пол или возраст отдельного ребенка. Однако YouTube Kids запрашивает возрастную группу пользователя. Пресс-секретарь YouTube процитировала «Положение о защите конфиденциальности в Интернете для детей», требование Федеральной торговой комиссии для операторов веб-сайтов, предназначенных для детей младше 13 лет, но отказалось отвечать на повторяющиеся вопросы о том, почему программа поиска YouTube Kids использовала алгоритмы, отличные от механик поисковой выдачи на исходном ресурсе.

Автор: Адриенна Лафранс.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Алёна Мосягина, Маргарита Баранова, Денис Руль.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Кирилл Казаков.

То утро началось так же, как и череда предыдущих: мой колли Гус отважно пытался поднять меня с постели. Отважно, но безуспешно: максимум, на что я была способна — быстро моргнуть глазами и перевернуться на другой бок. Моя собака, скорее всего, намеревалась меня разбудить, но я хотела отложить неминуемое начало дня настолько, насколько это было возможно.

Моя работа журналистом-фрилансером была в-я-л-о-й. Дни без особой работы выливались в недели, и где-то по пути начали закрадываться ужасающие негативные мысли. Вот что такое провал, подумала я. Я была убеждена, что растрачу свои скромные сбережения в считанные дни и разорюсь настолько, что не смогу даже покормить собаку или оплатить счета. Хоть до этого времени, осмелюсь сказать, дела и шли постоянно в гору, я все равно была уверена, что всякий мой успех был чистой удачей, и что она от меня отвернется.

К счастью, я больше так не думаю. Несколько моих идей были приняты, и это зажгло во мне уверенность. Я почувствовала, что я сама себе — лучший психолог. Но даже несмотря на то, что положение вещей изменилось, случаются моменты, когда меня охватывает тревога касательно будущего моей карьеры фрилансера. Эта работа предполагает изоляцию и одиночество — как выяснилось, с этим достаточно часто сталкиваются люди в моей ситуации.

В научной работе, опубликованной в журнале Work and Stress в 2005 году, команда исследователей изучила отчеты о здоровье, предоставленные самими фрилансерами, используя несбалансированную модель «усилие — вознаграждение» (по существу, научно подтверждаемый анализ выгод и затрат). Разработанная в 1996 году соавтором исследования Йоганнесом Зигристом, старшим профессором Дюссельдорфского университета, модель принимала во внимание внешние и внутренние факторы. В первом исследовании авторы фиксировали внешние данные — запросы клиентов и компенсацию, в то время как Зигрист изучал трудовую обязательность фрилансеров, характеризующуюся «неспособностью отлынивать от работы, непрерывными размышлениями о ней днем и ночью».

Результаты, полученные командой ученых, были тревожными. Ведущий автор Михаэль Эртель, исследователь Федерального института безопасности и гигиены труда Германии, объясняет, что о плохом состоянии здоровья сообщили 37% немецких фрилансеров-респондентов: «Исследование также выявило более специфическую картину проблем со здоровьем у фрилансеров: хроническое напряжение и сниженную способность к отдыху как результат долгих часов работы в условиях непредсказуемой рабочей нагрузки».

Последующие научные публикации продолжают дополнять полученные результаты. В апреле 2017 года швейцарские исследователи изучили душевное здоровье людей, работающих в условиях «не по найму»; ученые идентифицировали высокую небезопасность труда и финансовые трудности как наиболее частые стресс-факторы и объяснили ими «нарушения сна, симптомы депрессии, широкое использование антидепрессантов и „презентеизм“». Последний термин используют для описания ситуаций, когда работники продолжают трудиться, несмотря на болезнь или иные факторы, дающие право на перерыв.

Как человека, пережившего тревогу и депрессию еще до того, как начал работать на фрилансе, меня в определенной степени устроили результаты исследования (по крайней мере я знала, что я такая не одна), но они также заставили меня задуматься, не была ли я слишком наивна. В конце концов, я добровольно выбрала тип работы, подразумевающий опасность для душевного здоровья, предрасполагающий к проблемам. Да, независимость и автономия оказались именно такими, как я их себе представляла, но стоят ли они того, чтобы я рисковала быть в постоянном напряжении? Может быть, моя история означает, что я просто однозначно не подхожу для столь жесткой работы, несмотря на мою любовь к ней. После разговора с другими фрилансерами, однако, я выяснила, что никогда еще не была так далека от правды — на этом поле полно людей вроде меня, борющихся с психическими недугами прошлого, как и тех, кто попал в эту ловушку из-за рабочих требований.

33-летняя Кэти Нэйв Фриман из Бруклина борется с тревожностью и приступами депрессии всю свою жизнь, но когда приближается дедлайн, ей становится еще хуже: «Мне невыносимо страшно разочаровать других людей; целыми ночами я напряженно думаю, как же мне разобраться с делами». Ее переживания связаны с презентеизмом, о котором говорил Зигрист: «Недавно я ездил в отпуск и все время был занят работой. Я укладывал дочку спать и снова возвращался к работе. Я всегда виновато себя чувствую, когда занят чем-то другим — кажется, будто я должен работать».

26-летняя Кейт Морган из Пенсильвании тоже считает, что полноценный отпуск для нее — несбыточная мечта: «Я всегда на работе. Даже в путешествии я думаю, как заработать на этом. У меня из головы не выходят истории, которые я могу написать». Она часто замечает за собой склонность забирать домой журналы из отелей в надежде, что они когда-нибудь пригодятся ей в работе.

Также Морган сталкивается с «кризисом идей», и работа в одиночку его только усугубляет: «Мне нужно получать идеи от других людей, обратную связь, поэтому мне очень сложно работать одной». Конечно, в эру цифровых технологий легко найти онлайн-источники общения, но даже у них есть свои недостатки. «С одной стороны, все эти люди сталкиваются с одним и тем же, но с другой стороны, там так много новостей об успехах разных писателей. Иногда мне сложно быть с ними на равных», — рассказывает Морган.

Но мешать могут и собственные успехи. «Иногда, после множества отличных, хорошо принятых читателями статей, мне начинают мешать мои же завышенные ожидания, — рассказывает Юлиана Энрайт, 32-летняя писательница из Миннеаполиса. — Если я не написала что-то такого же качества или даже лучше, я недостаточно хорошо постаралась».

В прошлом году Энрайт поставили диагноз: высокая тревожность и депрессия. Ей непросто понять, как ее работа влияет на эмоциональное состояние. «Когда я работаю, есть только ноутбук и мои идеи. Я не знаю, усугубляет ли работа мою депрессию и тревогу или она высвобождает некую энергию, и мне становится легче», — объясняет она.

29-летняя Алида Карлсон из Миннеаполиса тоже сталкивается с проблемами в творчестве. «С точки зрения психического здоровья, у меня биполярное расстройство. Мне несколько раз ставили такой диагноз, но я считаю, что это нечто большее — я просто могу испытывать весь спектр эмоций, даже самые крайние его части. Если бы не эта возможность, я не знаю, как бы я делала свою работу. С другой стороны, это бремя — переживать все эти взлеты и падения, работая фрилансером. Эта сфера сама по себе полна крайностей», — поясняет она.

Предполагается, что доля экономики свободного заработка удвоится в следующие четыре года — число американцев, работающих сдельно, к 2021 году составит 9,2 миллиона. Таким образом, все больше и больше людей будут трудиться в условиях, ведущих к проблемам с ментальным здоровьем. По мнению Эртель, общество и государство обязано сделать так, чтобы сдельная экономика была и эффективна, и не наносила ущерб здоровью.

Зигрист сформулировал это так: «В целом это незаметная профессия — большинство фрилансеров работает в одиночку. Нет никакой отлаженной системы помощи в трудной ситуации. Мне кажется, нужна какая-то организация, в которую фрилансеры могли бы обратиться за помощью или советом в критической ситуации — не важно, связана эта ситуация с работой или нет».

Автор: Синнамон Янцер.
Оригинал: Science Of Us.

Переводили: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова.
Редактировали: Анна Небольсина, Анастасия Железнякова.