Там, где кончаются пространство и время 

На затерянных тропинках фэнтезийных миров: от Средиземья до Вестероса

1.

«Потомки, не столь преданные Изучению Картографии, сочли эту Пространную Карту бесполезной и кощунственно предали ее Жестокостям Солнца и Холодов. Теперь в Пустынях Запада еще встречаются обветшалые Развалины Карты, где находят приют Звери и Бродяги».

— Хорхе Луис Борхес «О строгой науке» (цит. в пер. В. Дубина — прим. Newочём)

Юность я провел в окружении карт несуществующих миров. Одним жарким летом, когда мне было всего девять лет, мой старший брат читал «Властелина колец». Я завороженно наблюдал, как он следует по пути Братства кольца на раскладной карте, которая в то время прилагалась к книге. Я тогда решил, что именно так читают все взрослые. 

С карт началась моя «гиковская» жизнь, они же стали движущей силой всего гик-движения: потрепанные книжки в бумажных обложках, передаваемые под школьной партой, коробки в местных игровых магазинчиках — на изучение карт мы, должно быть, тратили не меньше времени, чем на чтение и грезы о приключениях в книжных мирах. Научную фантастику мы читали без помощи карт. Зато, если на обложке появлялся дракон, средневековый замок или девушка в кожаном лифчике, можно было поспорить, что на следующей странице ты обязательно найдешь карту. 

Как и многие другие увлечения, по которым раньше узнавали школьных чудиков, изучение карт несуществующих мест стало мейнстримом. Ботаник или нет, ты каждую неделю с наслаждением перемещаешься по карте Вестероса с великолепной сериальной заставки. Карта, с которой начинается каждый эпизод «Игры престолов», предназначена одновременно и жителю Вестероса, и читателю фантастического романа. Она появляется в заставке сериала HBO как дань уважения нашему читательскому опыту: карта — первое, с чем вы столкнетесь в романе «Игра престолов». Так почему бы не начать сериал с ее усовершенствованной версии? Это легкая отсылка к тем временам, когда карты фэнтезийных миров еще не были повсюду. 

Неудивительно, что персонажи шоу, которое возводит карту в абсолют, точно так же одержимы визуальными отображениями своего мира. На протяжении целого эпизода мы видим, как герои касаются карт, стоят на них и склоняются над ними. У Серсеи Ланнистер карта нарисована на полу. Дейенерис Таргариен, прежде чем отправиться завоевывать Вестерос, изучает карту, высеченную на столе. А Джон Сноу по карте перемещает маленькие фигурки на север. И это всё та же карта, над которой мы проносимся в начале. Изображение Вестероса на заставке — это то, чем обладают персонажи. 

Те из нас, чей путь к Вестеросу шел через Гиперборею, Средиземье, Землю из «Хроник Томаса Ковенанта» или Кринн, найдут на этой заставке кое-что еще — отголоски других карт вымышленных миров. Карта Вестероса удивительным образом напоминает их все. В твиттер-аккаунте @unchartedatlas публикуются составленные случайным образом карты с причудливыми названиями: Низменности Рештшлюка и Южный архипелаг Западного Сиастуса. Кажется, что изображены реально существующие места: отмечены полуострова, бухты, внутренние моря. На что действительно они не похожи — так это на разнообразные материки и континенты со страниц твоей любимой фэнтезийной трилогии. 

Фантастические карты, конечно, выдуманы, однако не всё в них — плод воображения. Фактически там повторяются уже существующие картографические элементы: контур береговой линии, горные хребты и острова. Например, во многих фэнтезийных мирах обширное пространство востока занято сушей, которую с запада омывает бескрайний океан. Грубо говоря, если в выдуманном мире нет островов и четко очерченной береговой линии, то лучше туда не соваться. Это, вероятнее всего,  будет ужасающая антиутопия. Те же миры, что наверняка привлекут ваше внимание, по обыкновению омываются океаном, уносящим мысли в мир фантазий. 

2.

Ребята, в 80-х читавшие книги с картами внутри, были изгоями даже среди книжных червей. Снобизм и высокомерие окружающих наложило на них клеймо позора. Я хорошо помню, каково это — разворачивать в поезде или на пляже карту Средиземья. Тот, кто в общественном месте исследовал крупноформатную карту, усеянную рунами и символами, действовал на любого задиру, как красная тряпка на быка. Тем не менее, я всегда гордился своими чудаческими познаниями в географии несуществующих миров. Возможно, к картам я обращался даже слишком часто. 

В конце 80-х – начале 90-х был настоящий бум крупноформатных карт фантастических миров: подростки разворачивали их в общественных местах, несмотря на страх быть побитыми. Впрочем, их интерес имел мало общего с фэнтезийными романами. В книгах карты появились еще со времен произведений Толкина — они просто печатались на первой странице. Ажиотаж был связан с ролевыми играми. Если первое издание «Подземелий и Драконов» вышло с относительно небольшим набором карт, то расширенная версия игры (впервые появилась между 1977 и 1979 годами, второе издание — в 1989 году) перевернула мир. Тонкие сборники в твердых обложках сменились вереницей коробочных наборов, неотъемлемой частью которых стали карты. 

Эти неотъемлемые атрибуты взросления были вплетены в нашу подростковую жизнь. Они украшали комнаты ботаников от Америки до  стран Западной Европы. Я помню мальчика немногим старше меня, чья комната находилась на чердаке родительского дома. Это был классический южногерманский дом, выдержанный в холодном псевдоскандинавском стиле. Всю наклонную стену он завесил картами из различных наборов «Подземелий и драконов», выпущенных в начале 1990-х.

Я благоговейно замер, когда впервые вошел в эту комнату. Сначала мое внимание привлекли четыре плаката, на которых была изображена вселенная «Забытых Королевств», классическая стилизация мира Толкина. Потом я перевел взгляд на дополнительные схемы, завершающие карту планеты Абейр-Торил: обширные степи на востоке, непроходимые джунгли и  гробницы, похожие на сооружения Майя, на западе, каллиграфические карты дальневосточных регионов. К моему следующему визиту мальчик вынужден был подвинуть весь гобелен к фасаду, поскольку вышел новый набор, в котором появился южный континент, вдохновленный фильмом Пазолини «Цветок тысячи и одной ночи». Каждая новая коробка, привезенная из далекой Америки, расширяла наши представления об этом выдуманном мире. 

О многом говорит проникновение этих вселенных за пределы США, в фахверковый домик в вековом городе, а не в захламленную комнату где-нибудь в пригороде Сент-Луиса. Дело в том, что Фаэрун — это, главным образом, альтернативная версия того мира, в котором жил я со своим другом: вымышленные города состоят из домов, как две капли воды похожих на наши. В коробках, приходивших из города Лейк-Дженива, штат Висконсин, была запечатлена чья-то мечта о нашем мире. И мы, прикрепляя плакаты к вековым стропилам, использовали ее, чтобы скрыть завоевания современности. Часть света, где жили сами издатели, была гораздо более поздним дополнением к этому огромному картографическому полотну: они лишь наметили ее очертания. Казалось, в Лейк-Дженива решили совсем не грезить об Америке.

На протяжении нескольких лет мир «Забытых королевств» расширялся, в него вошли новые части света: Кара-Тур, Мацтика и Аль-Кадим. Эти карты расползались по комнате моего друга, как плющ. А на противоположной стене висела только одна, значительно меньших размеров. Это была карта из самой популярной настольной игры в Германии: единственный континент, который с трех сторон омывали океаны, а с четвертой — ограждали льды и снега. В конце концов мой друг снял эту карту, смущенный тем, как американский гигант затмевал его. Несчастный островок, затерянный на белом фоне, не мог состязаться с разросшейся тектонической массой на противоположной стене. 

Два обращенных друг к другу континента, украшавшие логово моего друга, подняли вопрос, который с тех пор начал интересовать меня. В лице этих миров столкнулись различные образы мышления. Первый был примером американского максимализма, второй — немецкого увлечения деталью. Один приглашал в дерзкие исследовательские экспедиции или автомобильные путешествия, второй — на привычные европейцу экскурсии с остановкой в каждой часовне. Я ясно понял, что различие между островным континентом, окруженным бушующими непреодолимыми морями, и огромным миром взаимосвязанных материков что-то да значит. Что-то, что ни я, ни их создатели не можем пока четко сформулировать. 

Годы спустя, когда школьный товарищ пытался мне объяснить, что философ Маршалл Маклюэн имел в виду, говоря, что «средство коммуникации есть сообщение», я вспомнил о внушительном полотне карт на чердаке. Содержание этих карт, казалось, не играло никакой роли. Гора Плоток такая же нереальная, как и Джунгли Чалта. А размер плаката позволял щедро уместить там эти бессмысленно скомпонованные пятна базовых оттенков. Но всё же цвета и бессмысленные названия, которыми пестрят дешевые плакаты, несли мощный и ясный посыл о бесконечности и открытости мира. Они изобиловали белыми пятнами, заполнить которые должен был зритель. 

На пике этого картографического безумия компания TSR (Tactical Studies Rules), официальный издатель «Подземелий и драконов», печатала карты быстрее, чем чье-либо воображение могло бы их заполнить. Предполагаю, что дизайнеры из Лейк-Дженива дерзко создавали обширные участки земли, величественные города, высокие горные хребты, ничего о них не зная. Это была причудливая неизведанная земля, terra incognita, полная еще более мелодичных имен. Игроки, исследуя карты, произносили все эти названия и задавались вопросом: ступала ли на них нога человека? Всё же дизайнеры, наверно, испытывали невероятные ощущения: они создают пустыню, придумывают о ней несколько основных фактов, а благодаря фантазиями миллионов по всему миру там возникает жизнь такими невероятными способами, что и вообразить нельзя было. 

3.

— Эту карту, Торин, сделал твой дед, Трор, — пояснил он разом загомонившим гномам. — Перед вами план Горы!

— Сомневаюсь, что карта нам пригодится, — разочарованно заметил Торин, едва взглянув на карту. — Я и так отлично помню Гору и все прилегающие земли. Знаю я и Чернолесье, и Чахлую Пустошь, где находится логово великих драконов…

— Дракон тут помечен красным, — вставил Балин, — но мы найдем его и без карты — если, конечно, доберемся туда.

Дж. Р. Р. Толкин «Хоббит, или Туда и обратно» (цит. в пер. М. Каменкович, С. Степанова — прим. Newочём)

Существует знаменитый афоризм философа Альфреда Коржибски   — «Карта не есть территория». Средневековые карты лишь смутно напоминают то, что мы сегодня видим на спутниковых снимках. Но карты фантастических миров намеренно ведут себя так, как будто между ними и реальностью нет различий. В заставке к «Игре престолов» мы проносимся не над самим Вестеросом, а всего лишь над его изображением. Во втором фильме оригинальной трилогии Питера Джексона «Властелин колец: Две крепости» есть эпизод, когда персонажи изучают карту своего мира. Невооруженным глазом видно, что это та же самая карта, что прилагается к роману, только помятая и измазанная бутафорской сажей. Карта — это одна из немногих точек соприкосновения их мира и нашего. Когда вы смотрите на нее, у вас есть шанс встретиться с персонажами лицом к лицу. 

На протяжении веков фантастическим вселенным не требовались карты. Конечно, они входили в издания некоторых умозрительных произведений. Вспомнить хотя бы карту Утопии, которая красовалась на обложке вымышленного путешествия Томаса Мора. Обычно наличие в романе изобретенной карты расценивалось как стремление к реализму. От Барсетшира (автор — Энтони Троллоп), минуя карту Уайнсбурга, штат Огайо (Шервуд Андерсен), и до схематичного изображения Йокнапатофы (Уильям Фолкнер) карты должны были убедить читателей, что хоть мир и вымышленный, у него есть свое место в реальности. Вы остаетесь в кресле, а не перемещаетесь от жилища Варнера к Сатпентовой Сотне. Более того, у вас бы не возникло желания стать даже диванным путешественником по Йокнапатофе.

Ничего подобного не требовалось и от произведений, действие которых происходило в так называемых «вторичных мирах». Пародийные эпические поэмы Уильяма Морриса «Древо за пределами мира» (1894) и «Источник на Краю Мира» (1896) были роскошно украшены и проиллюстрированы, прямо как настоящие сборники мифов того времени, — вот только издатели не включили туда ни одной карты вымышленного мира. Эдгар Райс Берроуз опубликовал одиннадцать томов о невероятных приключениях Джона Картера на планете Барсум. Он выдумал марсианскую систему измерений и набросал карту, однако так и не удосужился включить ее хотя бы в одну из книг. Ланкмар Фрица Лейбера, Хайбор Роберта И. Говарда, Гиперборея Кларка Эштона Смита — карты всех этих земель существуют, просто никто не посчитал нужным, чтобы читатели их увидели.

Отчасти такая ситуация объясняется тем, что раннее массовое фэнтези публиковалось в изданиях, не слишком подходящих для полноформатной карты перед каждой частью истории. У издателей детского фэнтези в твердом переплете (например, «Хоббита») было гораздо больше причин для того, чтобы изощряться с дизайном. Детские книги, в отличие от ранней массовой литературы, априори снабжены иллюстрациями. Карта вошла в мир фантастической литературы лишь как одна из многих иллюстраций и со временем смогла стать главным (а часто и единственным) изображением в книге.

Возможно, писатели до Толкина просто не видели необходимости в картах. Зато ее увидел он. Для оксфордского профессора карты были частью квазинаучного инструментария, позволяющего контролировать фантастический мир. Сам Толкин говорил, что он «начал с карты, под которую уже подгонял историю (к расстояниям относился с особой щепетильностью)». С помощью дизайна вымышленной карты Толкин смог погрузить читателей в сложную культуру Средиземья: карты к «Хоббиту» были до такой степени испещрены руническими символами и историческими справками, что их изучению посвящен не один научный труд.

Толкину удавалось скрывать большую часть закулисья мифологического мира, и она так и оставалась неизведанной до тех пор, пока дети писателя не решили заработать на архивах отца после его смерти. Впрочем, писатель чувствовал необходимость поделиться с читателями хотя бы этими картами. «Взгляните на карту в начале этой книги, — советует рассказчик в „Хоббите“, —  и вы увидите там красные руны». В 1920-х годах Толкин начинает экспериментировать с будущим Средиземьем. Первая мировая война перевернула привычный мир, и люди обратились к неизведанному пространству фантастических земель. Во время войны Толкин отправлял своей жене письма с закодированными посланиями, по которым она могла отслеживать его путь на домашней карте. Не стало ли ее беспокойство, следующее вслед за мужем по карте Фландрии, предвестником той тревоги, что охватила позже читателей, сопровождающих Фродо в его мучительно медленном путешествии к Роковой Горе?

Во «Властелине колец» есть эпизод, когда Фродо и Сэм доходят до Черных Ворот в Мордор, но им приходится развернуться, чтобы пройти другим путем. Если вы смотрели фильм, то для вас это была лишь одна из многочисленных остановок на их пути. Однако я все еще помню, как впервые прочитал эту сцену. Для меня, прикованного к карте, это был удар под дых: лишь шаг отделял персонажей от цели. Я нутром ощутил разочарование от того, что внезапно им снова пришлось преодолевать весь этот путь дюйм за дюймом. Возможно, для Джона Рональда Роуэла Толкина, как и для Эдит Толкин, перемещение по карте было способом справиться с тревогами войны.

Однако волнение — лишь часть истории. На каждый момент наших мрачных размышлений о том, как далеко нашим героям еще предстоит идти, приходится с десяток противоположных мгновений: наслаждение от того, в скольких еще местах побывают персонажи, жгучая жажда увидеть, как однотонные линии и тени расцвечиваются различными характерами и событиями. Это всё — тоже в картах Толкина. Между двумя мировыми войнами жители Британских островов были одержимы пешим туризмом. Карты, организованные туры, пешие гиды — это направление развивалось с невероятной скоростью, как раз когда Толкин задумал великое путешествие Бильбо к Одинокой Горе. Собственноручно нарисованная писателем карта Трора, которой пользовались персонажи, чтобы добраться к Горе, отчасти напоминает карту Острова Сокровищ Роберта Льюиса Стивенсона, напечатанную на обложке его романа 1883 года. Однако тропы и указатели, главная достопримечательность прямо по центру (имеется в виду Одинокая Гора, куда направлялся Бильбо — прим. Newочём), большие фрагменты текста и исторические справки делают схему Толкина слишком похожей на туристическую карту. 

В какой-то степени так и было до недавнего времени. Хотя картографы придумали столько различных способов представления географической информации, карты фантастических миров в этом смысле похожи одна на другую. На всех них изображаются конкретная местность, расстояние и обширные территории, через которые героям предстоит пройти, а нам — проследить их путь. Едва ли это политические карты. На картах фантастических миров акцент сделан на географических особенностях и на факте перемещения, а не на границах и политическом статусе регионов. Ученый Стефан Экман предложил этому факту одно из возможных объяснений: множество границ вымышленных миров вызваны естественными или сверхъестественными факторами и связаны, скорее, с фундаментальными особенностями существования, чем с обычным перемещением в пространстве. Фантастические вселенные не приемлют привычных нам границ как результата исторических изменений или чьей-то прихоти в духе Гертруды Белл (британская путешественница, археолог и советница, в составе колониальной администрации участвовала в оформлении новых границ на осколках Османской империи — прим. Newочём). Понятия, на которые жизнь научила нас не слишком-то опираться,  — границы, нации, расовая идентичность — удивительно органичны для описания эльфийских королевств, туманных островов или гаваней Корсаров. 

Согласно фантастическим картам, история и население земель в гораздо большей степени обусловлены географией местности, чем мы привыкли думать. При этом их географические особенности не является результатом бездумных физических процессов. В своем недавнем эссе геолог Алекс Акс назвал карту Средиземья «географической автокатастрофой»: горные хребты Толкина устремлены перпендикулярно друг другу, однако «горы не замыкаются углами». Рельеф Средиземья сформирован отличным образом от любого привычного нам пейзажа. А почему бы и нет? Толкин создавал карту как часть мифологии Средиземья. Момент, когда жили Фродо и Гэндальф, не случайная точка на многомиллионном отрезке времени истории геологических процессов. Каждый континент, который они пересекают, изменяется по мере развития сюжета. 

4.

Для фэнтезийной карты требуется лишь несколько запоминающихся названий, распределенных по сероватым контурам или цветным пятнам, смутно напоминающим географические объекты. Писательница Урсула Ле Гуин признавала, что многие места на карте Земноморья «во время создания романа были лишь „пустыми“ словами». Она объясняла: «Я знала, что если сюжет приведет меня к ним, я узнаю, что они из себя представляют». В том же духе писательница добавляла: «Я нарисовала карту Земноморья в самом началеа, но не знала ничего обо всех островах до тех пор, пока не „добралась“ до них». 

Тем более странно, что мы можем обнаружить очевидные закономерности в том, как на этих картах расположены королевства, океаны, острова и горы. Хоть писатели ничем и не ограничены в своих фантазиях, они как будто движутся в одном, строго определенном направлении. Ле Гуин писала, что мир фэнтези «устанавливает правила», он «отстаивает вселенную, в некотором роде наделенную содержанием». Фэнтезийные карты осмысляются очень своеобразным и в то же время очень интересным образом. 

Взять хотя бы вездесущие великие западные океаны. Диана Уинн Джонс в «Пародийном путеводителе по Волшебной Стране» 1996 года отмечает, что в большинстве фантастических миров есть один «выходящий за границы карты» океан. Никто не знает, что находится за его пределами, «и картограф свободно малюет по пустому пространству». Существует фэнтези, которое стремится порвать шаблон западноевропейского мира, населенного эльфами и драконами. Например, «Земноморье» Ле Гуин, цикл Кена Лю «Королевские милости», трилогия Н.К. Джемисин «Расколотая земля». Эти вселенные, наоборот, сопротивляются сакрализации востока и запада, севера и юга или неприступного океана в левой части карты. Я помню чувство глубокого разочарования, когда в подростковом возрасте открыл один роман из цикла о Земноморье. Я тогда подумал: это всего лишь россыпь островов. Я не понимал, за что цепляться взгляду. Не мог толком сказать, что именно ищу, но блуждал глазами в поисках какого-то изображения. Голова кружилось от того, что я не мог точно сказать, были ли границы карты одновременно и границами мира. Архипелаг островов мог быть окружен и бескрайним океаном, и бесконечным множеством других островов. И я не уверен, какой из этих вариантов страшил меня больше. 

Был ли это страх представителя относительно маленькой нации, населяющей огромный западный континент, не увидеть свое отражение в вымышленном мире? В большинстве фантастических романов именно этот материк населяют малочисленные народы и именно там происходит основное действие. Может быть, на протяжении нескольких поколений создатели карт, моделируя местность, просто ориентировались на Толкина и на последнее путешествие Фродо на туманный запад. Или они испытывали то же чувство тревоги, что и я? А может быть, у них на уме и вовсе было что-то иное? У Средиземья вообще-то есть соседнее западное государство, только оно не прорисовано: путешествие туда означает конец истории. В то же время рискованная экспедиция на едва очерченный восток и есть сама история. На географию материка, который Толкин позиционирует как косвенного предка Европы, накладывается мировоззрение англичанина: население Шира, слишком благоразумное, чтобы интересоваться мрачным западом или сияющим востоком, занимает исключительно английскую позицию. 

Срединность, невосприимчивость к очарованию как востока, так и запада оказывается обязательным условием для будущих приключений. И Бильбо, и Фродо отваживаются покинуть это срединное положение против своей воли. Это — позиция, но также и гарантия, что приключения когда-то закончатся. В конце концов, даже подзаголовок «Хоббита» гласит: «Туда и обратно». Это сначала отправляет вас на поиски приключений, а потом, когда все задания будут выполнены, обещает безопасную гавань. Возможно, именно поэтому промежуточное положение  между призрачным западом и зловещим востоком столь привлекательно для картографов вымышленных миров. 

Однако трудно отделить это срединное положение, от очевидного европоцентризма. Кажется, жанр фэнтези, выросший из наших фантазий о средневековой Европе, неразрывно связан с образом Атлантического океана, который препятствует распространение человеческого любопытства на запад. Это явные пережитки колониального мировоззрения. Думая обо всех этих вымышленных континентах, вы знаете, что восточные земли более обширные, жестокие и загадочные. На восточной окраине любой раскладной карты Средиземья можно увидеть область Рун (Rhûn), что в переводе с эльфийского означает «восток». Уже по графическому облику слова мы можем догадаться, что оказались очень далеко от знакомого Шира. Об этих землях мы знаем так же мало, как и истерлинги, населяющие соседние земли и сражающиеся на стороне Саурона. Как только мы добираемся до правого края фантастической карты, все становится довольно туманным и не на шутку расистским. 

Вестерос Джорджа Мартина представляет собой пространство, удивительно удобное для перемещений. В сериале Мизинец, Варис и Эурон Грейджой перемещаются из одного места в другое с невероятной скоростью. В книге то же самое проделывает и Кейтилин Старк. В то же время Дейенерис потребовалось пять книг, чтобы продраться сквозь бесконечные эссосские степи, пустыни и моря. Ее путешествие — это нечто более таинственное и потустороннее, чем все, что читателю могло встретиться в Вестеросе. Но в то же время ее путь представляет собой и возвращение в прошлое. В романах Мартина заброшенные города, тени-убийцы и новоявленная королева, перед которой склоняются заморские города, отсылают к ранней литературе в жанре фэнтези, прежде всего — к историям Роберта Э. Говарда о Конане. Наконец, сами названия городов Эссоса  — восточных территорий, которые пересекает Дейенерис, — имеют прямые прототипы в романах Говарда. 

Западное побережье разнообразно и в высшей степени проработано. Восточная часть бесчисленных континентов, созданных для вселенной «Подземелий и драконов», обычно занята огромными таинственными королевствами, простирающимися в неизвестность. Их населяют различные ханства, орды, красные волшебники, феодалы и драконы. Эти земли доступны только для самых продвинутых игроков. Восток — место, где Дейенерис может играть роль белого освободителя и пробовать себя в статусе королевы, однако ее предназначение на западе. 

5.

Леди Крэйн: Куда же ты поедешь?

Арья: На востоке Эссос, а на западе — Вестерос. Но что западнее Вестероса?

Леди Крэйн: Я не знаю.

Арья: Никто не знает. Там заканчиваются все карты.

Леди Крэйн: Может быть, край Света.

«Игра престолов», восьмой эпизод шестого сезона

Фэнтези изображает восток, где господствуют архаичные политические инстинкты, и запад с его радикально разрушительной силой. Восток обычно известен, хоть и смутно. А вот на западе у привычного фантастического континента есть неисследованный, обделенный вниманием родственник. Как и предполагает Арья Старк, западнее Вестероса, за Закатным морем, должны быть другие земли. Только ни один герой никогда не добирается туда и никто не прибывает оттуда, ни у кого, кажется, и в мыслях нет повидать те края. Желание Арьи отправиться в рискованное путешествие навстречу неизвестности — часть ее стремления стать Никем. По преданию, Брандон Корабельщик, родоначальник дома Старков, пропал без вести, отправившись на поиски западных земель.

Вестерос, как и вселенная «Подземелий и драконов», был придуман американцем. Если классическое фэнтези в стиле Толкина непонятным образом соотносится с Европой, то миры, которые одновременно и окутаны тайной и как будто равнодушны к ней, тяготеют к Америке. Их предполагаемая средневековость усиливается благодаря отсутствию там призрачной тени Америки. К примеру, Мартин как будто забавлялся этой теорией: зоркие фанаты заметили, что на гастрономической палитре Семи Королевств недостает картофеля, помидоров и других даров Нового Света.

Фантастические миры существуют в определенных пределах: они полны неизведанного. Оно остается неприкосновенным или активно сопротивляется тому, чтобы быть познанным. Это те никем не исследованные легендарные земли и павшие империи, от которых остались лишь загадочные руины. Сокрытые, напоминающие Америку территории — часть этой таинственной картины. Мы живем в эпоху информационной перегрузки и абсолютной прозрачности, а фантастические миры предлагают нам выход в неизвестное. Во вселенную, где знания о мире добываются только в результате неимоверных усилий. Что я могу сказать точно обо всех известных мне вымышленных континентах, так это то, что они не позволнят вам совершить кругосветку. Они не принадлежат вам целиком и полностью. Вы никогда не станете там туристом. Исследование одной части света навсегда закрывает для вас остальные. От выбора земель зависит, что вы за человек. 

Однако должна быть причина, почему именно окутанный тайнами запад так манит воображение. Что бы ни лежало за пределами Вестероса с других сторон, будь то область Йи Ти или южный континент Соториос, это известно персонажам «Игры престолов», они просто не стремятся туда. Однако ответа на вопрос: «Что западнее Вестероса?» не найти даже в легендах. Я думаю, что чердак моего друга может прояснить, почему на вымышленных картах скрыты западные земли. На этом чердаке немецкого домика мы мечтали о  волшебном аналоге нашего мира, доставленном в красочной коробке из другой части света. И поэтому Америка самоустранилась из этой фантазии. Современный жанр фэнтези почти так же стар, как и гегемония США. Люди, создавшие картографического гиганта, который затмил своего крошечного немецкого собрата, воспринимали США как всеобъемлющую силу. Поэтому для них уже само представление о мире, в котором нет Америки, было чем-то фантастическим. Если научная фантастика прославляла дух технологических достижений Американского Века, то фэнтези, наоборот, полно невысказанных посланий о том, чего не следует и не следовало делать. 

Это чувство сожаления о том, как повернулась мировая история, таится на страницах вымышленных карт. Они фантастичны не только в силу того, что их кто-то выдумал — самый неприятный и негостеприимный мир воплощает собой исполнение желаний. Во всех вымышленных вселенных народы взаимодействуют так, как это было принято до начала колонизации мира. Отдается предпочтение временам Марко Поло, а не Эрнана Кортеса. Да, в фантастических мирах частенько случаются и войны, и завоевания, однако само путешествие еще не стало формой колонизации. Несмотря на то, что в фэнтези часто смешиваются — и достаточно экзотично — восточно-азиатские элементы и арабская культура, в очень немногих случаях там присутствуют цивилизации доколумбовой Америки (единственное исключение — недавно вышедшие романы Альетт де Бодар). Когда создатели «Подземелий и драконов» создавали набор доколумбовой эпохи, они предположили, «конечно, исключительно в рамках фантазии», что «это то, как мог выглядеть современный мир, если бы коренные народы не были бы завоеваны и подавлены». Природа многих вымышленных континентов опустошена, однако виной этому — не божественные или космические силы, а частенько просто плохие парни. Путешествовать по таким землям не то же самое, что исследовать территории, уничтоженные твоими предками. 

Привычные фантастические миры позволяют читателям съесть весь пирог без икоты: насладиться безрассудством исследовательских экспедиций, войн и экспансий в отсутствие чувства вины. Это шанс соприкоснуться с «экзотической» культурой, не принимая в расчет дисбаланс сил. Неудивительно, что сегодня авторы самых интересных фэнтези-романов создают свои вселенные вопреки этим условностям. В то же время стоит серьезно отнестись к тем желаниям, что скрываются за архетипической фэнтези-картой и ее непреходящей популярностью. Нет ничего плохого в том, чтобы грезить о мире, который мог пострадать от угнетений и преступных завоеваний, чья география при этом простирается за пределы трагических событий. И нет ничего страшного в том, чтобы представлять мир, где пересечение границ влечет за собой реальные изменения — изменения, происходящие с вами.

Если фантастические карты обращены к диванному путешественнику внутри  нас, то отсутствующие на них неизведанные земли связаны с ощущением, которое мы все испытываем, но часто теряем, увлекшись туризмом: из некоторых путешествий мы возвращаемся уже другими людьми. Когда Фродо покидает Средиземье, он совершает и поход в привычном нам смысле, и путешествие в загробный мир. Уход из знакомых земель к левому краю карты означает признание того факта, что бывают путешествия в такие метафизические миры, где не поможет даже карта. В конце концов, невероятно извилистые реки, причудливые горы и непроизносимые названия — не самые важные составляющие фантастической карты. Этой чести удостаивается место, где, по словам Арьи, «все карты заканчиваются».

***

Адриан Дауб — профессор сравнительного литературоведения и германистики в Стенфордском университете. Он автор четырех книг о развитии  философской мысли и культуры в Германии XIX века, а также книги «Песни Джеймса Бонда: популярные гимны эпохи позднего капитализма». Его твиттер: @adriandaub.

По материалам Longreads
Автор: Адриан Дауб
Иллюстрация: Кейджел Рейстад, основанная на картах Dyson Logos

Переводила: Анастасия Боброва
Редактировал: Сергей Разумов

Катрин Тексье выступает против принятых в обществе устаревших представлений о пожилых женщинах, заявляя о своих правах на место в рядах тех, кто намерен в последние десятилетия своей жизни оставаться активным и энергичным.

«Я не верю в возраст. Я верю в вечное движение следом за солнцем».

Вирджиния Вулф

Около 20 лет назад, мы с мужем незадолго до развода прогуливались по Центральному парку. На минутку я остановилась на холме полюбоваться озером. Не помню, о чем мы разговаривали, но ясно помню, как я сказала: «Не представляю, что состарюсь здесь, в Штатах». На тот момент мне было за 40, и, вероятно, приближение пятидесятилетия я воспринимала как некий рубеж, за которым наступает «старость». Быть может, я имела в виду, что не вижу себя состарившейся рядом с ним — это больше похоже на правду, ведь  вскоре мы расстались.

Возможно, проведя почти 20 лет в Соединенных Штатах, я все еще чувствовала себя случайным путником — всего лишь обладательница грин-карты, иностранец-резидент, одной ногой на этом континенте, другой — в Европе. Так и не обосновалась здесь по-настоящему, все время готовая сбежать обратно во Францию, как те эмигранты из старых европейских империй, отошедшие от дел и возвращающиеся домой после работы в колониях. У меня было весьма смутное представление о «старости» и о том, когда я буду готова паковать чемоданы. Я решила, что жизнь подскажет, когда придет время.

С тех пор я оставалась на одном месте — хотя предприняла две вялые попытки пересечь Атлантический океан: после развода подыскивала в Париже международные школы для дочерей и, когда у меня был живущий в Европе возлюбленный, ненадолго выставляла на продажу свою квартиру в Нью-Йорке, мечтая о жилье в старомодном семиэтажном доме рядом с Бастилией.

Теперь, спустя годы, у меня все меньше и меньше желания уезжать из Нью-Йорка, где я все же пустила корни сквозь трещины на его тротуарах. Даже при том, что после семидесяти, полагаю, что я уже действительно старею. Но мысль о возвращении во Францию пугает, словно похоронный звон. Конечно, оставаться в Нью-Йорке  — городе, в который я влюбилась в 22 года, — все равно что махать пучком чеснока перед лицом смерти. Своего рода vade retro satana («Иди прочь, Сатана» — латинское крылатое выражение и название католической молитвы — прим. Newочём) — жалкая попытка оставаться вечно молодой или как минимум отсрочить неизбежное.

***

Я плакала, когда мне исполнилось 20, а значит, прошли подростковые годы. Я снова почувствовала себя старой, когда мне исполнилось 34 — у меня на руках был двухлетний ребенок, впереди маячило 35-летие. А там еще пять лет — и здравствуй, вселяющие ужас 40! Как ни парадоксально, сейчас я чувствую себя моложе, энергичнее и лучше физически и морально, чем в 60 или даже 50. Неужели все дело в восприятии? И само понятие «старости», меняющееся от культуры к культуре, от поколения к поколению и от десятилетия к десятилетию — весьма относительно? Когда нам было по 20 лет, представители моего поколения дерзко заявляли о невозможности доверия к кому-либо старше 30. После 30 ты принадлежал к презренному «миру взрослых» — миру «Безумцев», в котором женщины с маленькими сумочками были или секретарями, или матерями, а мужчины в серых фланелевых костюмах командовали парадом. 

Я плакала, когда мне исполнилось 20, а значит, прошли подростковые годы. Я снова почувствовала себя старой, когда мне исполнилось 34 — у меня на руках был двухлетний ребенок, впереди маячило 35-летие. А там еще пять лет — и здравствуй, вселяющие ужас 40!

В 19 веке достижение тридцатилетия означало окончательное взросление. Для женщины это было начало конца — конца свежести, молодости, привлекательности, фертильности — Оноре де Бальзак четко изложил это в своем романе «Тридцатилетняя женщина». Каждое поколение выступает против дискриминации по возрасту, пока не получает в ответ лозунги типа «40 — это новые 30», «50 — это новые 30», «60 — это новые 40» и т.д.

В 1947 году Глория Стайнем давала интервью. Журналист отметил, что она с копной длинных волос и в очках-авиаторах не выглядит на свои 40. В ответ Стайнем произнесла свою знаменитую фразу: «Именно так и выглядят 40 лет». Сейчас, глядя на свои недавние фотографии, она говорит: «Вот как выглядят 84 года. Пятидесятилетие было большим потрясением, потому что это был конец половины жизни. Но после того, как я свыклась с этой мыслью, 60 ощущались отлично. 70 тоже. Мне нравилось, действительно нравилось становиться старше. Я ловила себя на мыслях вроде: „Я не хочу что-то, чего у меня нет“. Как вам такое? Но восьмидесятилетие уже больше про смерть, чем про старение. Во всяком случае, не только про старение».

Джулия Хокинс из Луизианы может с этим не согласиться. Ей 103, и она только что одержала победу в марафоне для пожилых, проходившем в Альбукерке, Нью-Мексико, полностью оправдав свое прозвище «Ураган». Она начала заниматься бегом, когда ей исполнилось 100 лет.

Не так давно 69-летний мотивационный спикер из Голландии обратился в суд с просьбой изменить в паспорте свой возраст — а именно указать дату рождения на 20 лет позже. Он утверждал, что находится в отличной физической форме и выглядит гораздо моложе своих лет. Если и по официальным данным его возраст будет меньше, то у него появится преимущество на сайтах знакомств, уверял мужчина. На его сайте можно найти информацию о семерых детях и «серьезных отношениях с женщиной мечты». Однако он объяснил СМИ, что встречается с другими женщинами, потому что хотел бы иметь больше детей от суррогатных матерей.

«В 69 я ограничен в своих возможностях, — сказал он журналисту The Guardian. — Если я указываю в Tinder, что мне 69 лет, то мне никто не отвечает. Если же напишу, что 49, то с учетом моей внешности у меня все будет отлично».

«Я чувствую себя на 49 лет, но я не хочу врать», — объяснил он.

Он рассуждал так: по закону мужчина может сменить свой пол на женский, а женщина — на мужской. По сравнению со сменой пола, изменение даты рождения — сущий пустяк, зато можно навсегда избавиться от «проклятия старения»!

Признаюсь, что порой мне хотелось бы иметь возможность вообще не указывать свой возраст на сайтах знакомств.

Несколько лет назад, когда я впервые установила Tinder, я была поражена. Моя дочь Клоуи раскритиковала меня: «Мама, НЕТ! Это же для 16-летних подростков». Когда я возразила, что моя 45-летняя подруга познакомилась со своим парнем в Tinder, она парировала: «45-летние — это не такие старики, как ты». (На тот момент мне было 65.)

 «И в каком же возрасте начинается старость?» — поинтересовалась я.

Она огрызнулась: «В 55?» На следующее утро я обнаружила, что приложение исчезло из моего смартфона.

Очевидно, что я уже достигла или даже преодолела ту возрастную отметку, которую я когда-то смутно представляла себе и которой боялась, стоя на холме в Центральном парке. И вот я здесь, впереди еще, может, пара десятков лет (моя мама умерла в 85, мой отец дожил до 92, а родители моей матери — до 92 и 97 лет). Мне все еще не пришло в голову собрать вещи, чтобы «провести свою старость во Франции». Напротив, я знакомлюсь онлайн и только что закончила писать книгу.

«Ты в стадии отрицания, — уверена Клоуи. — Кто будет заботиться о тебе, когда ты будешь пожилой? Как ты будешь подниматься по лестнице?»

Мое поколение зажато в тиски. С одной стороны, у нас есть желание жить на полную катушку до самого конца — как мы и живем с 20 лет до тех пор, пока позволяет состояние здоровья. А с другой стороны — общественные установки, которые подталкивают меня в сторону дома престарелых, ведь мое место там, а мир принадлежит следующим поколениям.

Пару недель назад финансовые консультанты принесли мне толстую папку распечаток и предложили пересмотреть мои возможности в свете изменения ситуации (читай: моего старения). Их было двое. Они прикидывали, куда я могу вложить свои весьма скромные инвестиции. Старший был очень доволен какими-то автоматическими расчетами, в которых сравнивалось, как распределены мои активы сейчас и как следовало бы их перераспределить, учитывая мой возраст.

Я непонимающе разглядывала цифры и разноцветные графики, стараясь следить за ходом мысли консультанта и уловить разницу между долларами в 2018 году и долларами в 2038 году — если я доживу до того времени. При текущем состоянии моего имущества (из которого самым ценным является квартира на Манхэттене) вероятность, что мне хватит средств на комфортную жизнь, составляла 87%. Было ясно (с точки зрения компьютерного алгоритма), что если я хочу увеличить эту вероятность до 97%, мне необходимо продать квартиру и инвестировать полученное в фондовый рынок. «Недвижимость долгое время была золотым стандартом, но после ипотечного кризиса она стала не такой надежной, как ценные бумаги», — пояснил старший консультант. Я возразила, что моя квартира не потеряла в своей стоимости. Напротив, с того момента как я купила ее на свое скромное жалованье лет 30 назад, она выросла в цене как минимум в половину. Какие ценные бумаги могут принести такую доходность?

Кроме того, оставался нерешенным вопрос, стоит ли мне и дальше давать столько денег своим дочерям, сколько это позволяет налоговая служба без необходимости уплаты налога — то есть $15 000 в год. Консультанты напомнили мне, что в числе моих заявленных предпочтений были: 1) обеспечивать себя до самой смерти, 2) не становиться обузой для своих дочерей. Иногда я вспоминаю свою мать, которая с возрастом все чаще повторяла: «Не хочу быть для тебя обузой».

Тогда, видя мое нежелание продавать квартиру, старший консультант поделился рассказом о своей матери, которая была долгое время в добром здравии и не хотела переезжать. Потом она внезапно заболела, и ей понадобился ежедневный уход, смена подгузников и прочее. Поскольку у нее не было денег на сиделку, финансовый консультант и его брат по очереди ухаживали за ней до того, как удалось продать ее дом (это заняло полгода), а затем перевезли ее в дом престарелых. Вопрос, который крутился у меня на языке и который я не решилась задать: почему братья сами не оплатили услуги сиделки на то время, пока продавали дом?

Как бы там ни было, у меня хорошая наследственность. Когда моей маме было за 60, она садилась в свой фургон на колесах — оборудованный таким образом, чтобы она могла в нем спать и готовить еду, — привязывала к крыше байдарку и отправлялась к порогам реки Ардеш в центральной Франции или к озерам Финляндии, где позже она проводила зимы в деревянной хижине без водопровода и электричества, отапливаемой большим каменным камином. Она сама носила из колодца воду в жестяных ведрах и сама рубила дрова, сложенные под навесом.

Бунтарка и бесстрашная путешественница, она так и не вышла замуж, встречалась со многими мужчинами — но лишь уклончиво упоминала о них. Она была переполнена жизненной силой, и в ее присутствии все преображалось, стоило ей только зайти в комнату. Она была сногсшибательна! Ее не интересовало, что о ней говорят другие. Если ее осуждали, она яростно давала отпор, осыпая проклятиями, и уходила, хлопнув дверью. До последнего дня она отказывалась играть ту роль, которую приписывало ей французское буржуазное общество.

В 85 лет она пережила инсульт после одной из поездок в Финляндию. Я была в Нью-Йорке, когда узнала об этом, а мама находилась в кемпинге на юге Франции, ожидая, пока съедет арендатор ее зимнего домика. Если не считать сердечного приступа в 70 лет, после которого она полность оправилась и продолжила путешествовать, она никогда в действительности так и не «постарела».

Когда я, только что с самолета, в шапочке и бахилах вошла в палату в больнице в Сен-Рафаэле на Лазурном берегу, моя мама развлекала медсестер из интенсивной терапии историями о каякинге. Из-под одеяла виднелись ее еще крепкие плечи, мускулистые руки (ох уж этот каякинг!); загорелое и покрытое веснушками, ее лицо все еще сияло после каникул на свежем воздухе. Очарованные, медсестры были в восторге от ее рассказов.

В отличие от мамы, моя бабушка состарилась надлежащим образом. Я помню, какой она была лет в 60: на ней серое платье-туника, кардиган бледно-лилового цвета и фартук в цветочек; у нее короткие волосы с голубоватым оттенком, недавно сделана химическая завивка; в руках у нее фирменное блюдо — фаршированные рулетики из телятины, — приготовленное для еженедельного ланча с моими дядюшками, которые приезжали каждый четверг, когда я приходила после уроков. 

Как ни парадоксально, сейчас я чувствую себя моложе, энергичнее и лучше физически и морально, чем в 60 или даже 50. Неужели все дело в восприятии?

Она не упражнялась, зато работала в саду, ходила на рынок, собирала айву для заготовок и занималась мелкими домашними делами (тяжести поднимала помощница). Мой дедушка был боксером-любителем, обожал плавание и каждое утро перед завтраком занимался гимнастикой в саду. Летом мы ездили на юг Франции к морю, где, несмотря на уговоры дедушки, бабуля сидела под зонтиком на пляже, полностью одетая. Дедушка учил меня плавать, пока я не смогла проплывать по километру в каждую сторону. Бабушка отказывалась учиться. Возможно, на том этапе ее жизни она считала это неуместным, слишком дерзким поступком для женщины в возрасте — раздеться на пляже и так свободно двигаться.

После того, как мой дедушка умер в возрасте 92 лет, она жила одна в большом доме под Парижем. Каждый день к ней приходила помощница, которая ухаживала за ней, убирала и готовила еду. Когда в 90 она стала забывчивой и рассеянной, а позже прикованной к постели, родственники наняли сиделку и установили больничную кровать на первом этаже в спальне с прилегающей ванной комнатой, чтобы было легче проводить гигиенические процедуры.

В свои 70 я стараюсь стареть естественно, правда, все еще окрашиваю волосы. Я восхищаюсь женщинами, которые отращивают седину, и подписана на некоторых в Instagram. Волосы седые — переживания пустые. Серебристые локоны красиво ниспадают на их спины. Эти великолепные одалиски загорают на пляжах Малибу или покоряют Гималаи. Седовласые модели сейчас в тренде. Когда примерно в 52 у меня наступила менопауза — непримечательное событие, которое прошло практически незамеченным — я прочитала в книге, что теперь наступило время принять мой статус карги. Я не знала значение этого слова, но мне не понравилось, как оно звучит. Мне пришлось заглянуть в словарь: карга — грубая и уродливая старая женщина. У меня не было ни малейшего желания становиться старухой, что в моем понимании означало «расстаться со своей сексуальностью и чахнуть на корню».

Позже я узнала, что есть еще одно значение — что старуха является одним из аспектов Триединой богини, которая олицетворяет три этапа жизни женщины: Дева, Мать и Старуха. Каждый аспект имеет свое предназначение, и все они одинаково прекрасны. Кроме того, каждый этап соответствует фазам Луны. Вхождение в роль Старухи по сути является кульминацией жизни женщины, когда она становится воплощением всей мудрости, накопленной за годы, прожитые в других ролях. По запросу «старуха» Google выдал фотографию одной из тех беловолосых богинь, визажистки-ставшей-возрастной-моделью, на которую я была подписана в Instagram. Ее звали Синди Джозеф. В блоге «Это не мой возраст» я нашла ее пост: «Пришло время. То, чем занимаются женщины поколения бэби-бумеров, — беспрецедентно! Мы вносим что-то новое в каждый десяток лет нашей жизни и продолжим это делать и в 60, и в 70: начинаем строить карьеру, снова идем в колледж. Мы делаем то, что не делали до нас. Мы не похожи на пожилых женщин прежних поколений, и компании-производители наконец-то это признают».

Несколько месяцев назад я узнала, что она умерла летом 2018 года. В 67. От рака. Мы не были знакомы, но мое сердце сжалось. Она была первопроходцем, но так и не дожила до преклонных лет.

Из-за бэби-бума 1950-х людей моего возраста больше, чем 25-44-летних. В мире сейчас насчитывается 108,7 млн людей старше 50 лет. Из них 76,4 млн бэби-бумеров (родившихся в период с 1946 по 1964), 49 млн представителей поколения Х (родившихся с 1965 по 1980) и 82 млн миллениалов (родившихся с 1981 по 1996). Более того, число людей за пятьдесят будет только расти и за следующие десять лет увеличится на 19 млн, в то время как численность людей возраста 18-49 лет увеличится лишь на 6 млн. 

Так что на сегодняшний день мы, бэби-бумеры, являемся основными потребителями, а значит компаниям стоит ориентироваться на нас, особенно на женщин нашего поколения, и использовать для рекламы моделей в возрасте. Я нахожу их очень красивыми. Наличие у них признаков возраста (седина, морщины) делает их привлекательными, даже сексуальными, так что не стоит их ретушировать, скрывать и закалывать ботоксом.

Еще мне очень нравятся звезды моего возраста. Изабелла Росселлини, которой уже за шестьдесят, недавно снялась в рекламе Lancôme. На ней было совсем немного макияжа, а текст звучал так свежо и непринужденно, будто она говорит прямо здесь и сейчас. Ее слова казались не только личными, но даже революционными: «Питание, сияние — вот что я хочу от крема. Не молодость. Молодость у меня уже была, и она прошла».

Но действительно ли она прошла?

В инстаграм-аккаунтах «ПодслушаноЛА» и «ПодслушаноНЙ»(@overheardLA и @overheardNY) постят реальные разговоры, подслушанные на улицах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. В одном недавно выложили диалог двух друзей в ожидании кофе:

– Бариста написал на моем стакане: «Келли горяча». Я вроде в возрасте, а все еще получаю такие комплименты!

– Там написано: «Келли, [эспрессо] погорячее».

Я регулярно хожу к остеопату, который живет на окраине Бейсайда в Квинсе. Обратная дорога до Манхэттена усыпляет, особенно если читать книгу. Но иногда поезд бывает переполнен, когда я сажусь на Квинсборо-Плаза, и молоденький красавчик предлагает мне место. Это обидно. Мне? Миниатюрной даме в возрасте? Предлагает место какой-то чрезмерно вежливый парнишка? И вот тут у меня возникает дилемма. С одной стороны, я могу посидеть и спокойно почитать, пока еду до своей остановки, а с другой стороны, я понимаю, что невыспавшаяся, в леггинсах, без макияжа, в огромном шарфе и в очках, я не скрою свой возраст. Так что на долю секунду я обижаюсь на этого вежливого парнишку, а потом киваю ему в знак согласия с обворожительной улыбкой. 

«Для меня вы красивее сейчас, чем тогда, мне меньше нравилось ваше лицо юной девушки, чем теперешнее — опустошенное лицо». Такие слова говорит Любовник, герой одноименного автобиографического романа Маргерит Дюрас, когда встречает свою возлюбленную спустя десятки лет после их романа. Они (или их персонажи) впервые встретились возле парома, пересекавшего реку Меконг недалеко от Сайгона: рассказчица — пятнадцатилетняя французская девочка, герой — богатый молодой китаец, чуть за двадцать. В поздние годы Дюрас действительно выглядела опустошенной, в основном из-за алкоголизма, но это слово все равно воспринимается как удар под дых. 

Но только не для Дюрас. Абсолютно невозмутимая, она продолжает:

«Как быстро в моей жизни все стало слишком поздно. В восемнадцать лет было уже слишком поздно. С восемнадцати до двадцати пяти с моим лицом творилось что-то непонятное. В восемнадцать я постарела. Не знаю, может быть, это со всеми так, я никогда не спрашивала. Кажется, кто-то говорил мне, что время, случается, вдруг поражает людей в самые юные, самые праздничные годы жизни. Я постарела внезапно, грубо. Время подчиняло себе мои черты одну за другой, я видела, как они меняются, как глаза становятся больше, взгляд — печальнее, рот — решительнее, лоб пересекают глубокие морщины. Не могу сказать, чтобы это меня испугало, наоборот, я наблюдала, как стареет мое лицо, будто читала увлекательную книгу. Я знала, всегда знала: в один прекрасный день старение замедлится и возобновится обычный ход вещей. Знакомые, видевшие меня семнадцатилетней во время моей поездки во Францию, были поражены при новой встрече два года спустя, когда мне исполнилось девятнадцать. Вот это новое лицо у меня и осталось. Оно стало моим лицом. Конечно, оно еще постарело, но куда меньше, чем можно было ожидать. Мое лицо иссечено глубокими морщинами, кожа сухая и потрескавшаяся. Оно не обрюзгло, как некоторые лица с тонкими чертами, но порода, из которой оно состоит, разрушилась. У меня разрушенное лицо».

В выходные перед встречей с финансовыми консультантами я решила примерить седой парик в специализированном магазине на Манхэттене. У меня как раз гостил друг-стилист, и он убеждал меня, что с неокрашенными волосами я буду смотреться интереснее и сексуальнее. Он согласился пойти со мной, чтобы вместе это проверить. 

Моя красавица-подруга из Франции Натали написала мне обеспокоенное смс: «Если ты не будешь закрашивать седину, будешь выглядеть на 10 лет старше».

Но встреча с финансовыми консультантами отбила любое желание экспериментировать, так что до магазина мы так и не добрались. Я упала духом.

Несколько дней спустя я лежала и не могла уснуть, думала о своем будущем: какой я буду старой, немощной, дряхлой и одинокой в своей квартире, как моя дочь будет менять мне подгузники, как престарелому младенцу. Наверное, и она думала об этом, когда спрашивала: «Кто будет ухаживать за тобой в старости?»

Потом я задумалась о всех мужчинах, с которыми встречалась в последние несколько лет — большинство из них были моложе, намного моложе меня. Будут ли они менять мне памперсы? Вряд ли. Они бы испарились, как только увидели какую-то проблему.

В свои 70 я стараюсь стареть естественно, правда, все еще окрашиваю волосы. Я восхищаюсь женщинами, которые отращивают седину, и подписана на некоторых в Instagram.

Дома в зеркале и в отражении на улице я вижу пожилую, но все еще привлекательную женщину, стильную, активную, полную жизни и готовую к новому этапу жизни. Я убеждена, что привлекательность идет изнутри, она не зависит от гладкости кожи. Я все еще готова писать книги, запускать проекты и дарить любовь. Я не заканчиваю взрослеть. Я постоянно говорю себе: неважно, сколько лет мне осталось — 50, 10 или всего 5; важно то, какую энергию я вкладываю в свое настоящее.

Тем не менее я все-таки сталкиваюсь с когнитивным диссонансом.

Вне зависимости от взглядов пожилая женщина, которая старается выделяться и привлекать к себе внимание, вызывает тревогу у других женщин и подрывает мужественность пожилых мужчин.

В 2017 году некая девушка по имени Дженна Абрамс с 70 000 подписчиков в Twitter высказала свое возмущение тем, что бренд нижнего белья пригласил сняться в рекламе 50-летнюю модель.

«Заветрившийся стейк в кружевах… Девочки-студентки в хлопковых трусиках с Микки-Маусом выглядят желанно, бабули в кружевах, извините, нет. Это закон природы — его не отменить. Но на дворе 2017, и маркетологов не остановить. Они внушают пожилым женщинам простую идею: „Вы желанны“. Но на деле, залежавшуюся рыбу вы не станете есть, даже будь она подана на серебряном блюде. Это очень жестоко и цинично: делать деньги на отчаянии тех, кого уже никто не хочет».

73-летняя Хелен Миррен могла бы поспорить. В интервью журналу Woman and Home она призналась: «Я всю жизнь видела на обложках только 16-летних девочек, прекрасно, что сейчас товары для 60-80-летних женщин рекламируют женщины того же возраста. Вы хороши в 40. Вы прекрасны в 50. Вы великолепны в 60. И вы чертовски восхитительны в 70».

Возможно, блогер не знала и о новом жанре порно, который называется «развратные бабули». Но это неважно, потому что «Дженна Абрамс», которая также постила твиты с резкими высказываниями против Трампа и стала любимицей альтернативных правых, оказалась просто фейком из Санкт-Петербурга. Ее аккаунт в Twitter был удален после выборов в 2016. Но ее блог все еще жив и функционирует. Меня даже не удивит, если это на самом деле русский «тролль»-женоненавистник, выдающий себя за женщину.

Жаклин Тринказ, французский профессор социологии, специализирующийся на изучении пожилых людей, пишет: «Пожилые мужчины в поисках секса высмеиваются, а пожилых женщин и вовсе называют „похотливыми ведьмами“ и относятся как к безумным чудачкам или богатеньким старушкам, пытающимся вернуть былую молодость». Так как общество порицает сексуальную активность пожилых людей, считая ее чем-то неестественным, в любви женщины в возрасте почти всегда в проигрыше, так как встречают только осуждение и отказы».

Американский философ и гендерный исследователь Джудит Батлер в своей книге «Гендерное беспокойство» (1990) утверждает: «Категория пола и натурализированная институция гетеросексуальности являются конструктами, социально установленными и социально регулируемыми фантазиями или „фетишами“, не естественными, а политическими категориями».

И мне кажется, что возраст тоже является своего рода навязанной категорией. Это социальный конструкт, в котором роли были прописаны тысячелетия назад: хорошая мать, честная женщина, женщина-тиран, мать семейства, падшая женщина, шлюха, инженю, девушка в цвету, бабуля, старая карга и т.д. Но мы можем создать новые роли. 

«Мне 74, и я обожаю заниматься любовью», — заявила Джейн Фонда в интервью Paris Match в январе 2012 года. При этом она не испугалась показаться «похотливой ведьмой» или «развратной бабулей». Ее слова были напечатаны на обложке заглавными буквами. (Но нужно понимать, что во Франции к вопросу возраста относятся куда более лояльно.)

Посмотрите на дизайнера Норму Камали в видеоинтервью журналу Allure. Ей 71, она в отличной форме. У нее длинные каштановые волосы и короткая челка, на ней ультра-модные очки «кошачий глаз». Она говорит, что не верит, что ей столько лет: «Я не ассоциирую себя с цифрой 71. Это будто не про меня, а про какую-то маленькую старушку, с внуками… Когда мне исполнилось 21, я буквально с ума сходила, и тогда моя мама, человек с довольно безумным чувством юмора, сказала мне: „Ну все, Норма. Это начало конца“. Ирония в том, что сейчас я чувствую себя красивее, чем тогда. Я каждый день занимаюсь спортом. Я не знаю ничего такого, что мне было бы сейчас не под силу. Да, звучит самодовольно, но будь я моложе, я бы так не говорила».

В своем Instagram Камали каждый день постит видео, где она в черном гимнастическом купальнике занимается балетом или фитнесом, чем вдохновляет других женщин следить за своим здоровьем. 

Мне кажется, понятие возраста относительно. Я выросла с бабушкой, дедушкой и мамой. Мой отец, молодой студент-медик, бросил маму на пятом месяце беременности, когда его родители узнали, что она старше него на 8 лет и к тому же явно не девственница. Моей бабушке тогда было 54, но мне она всегда казалась старой. Маленькая старушка, она в основном занималась хозяйством, носила домашнее платье и тапочки и наряжалась только в церковь или на шоппинг в Париж. Конечно, по сравнению с мамой, которая подавала себя то как кинозвезда  — на высоких каблуках, с сигаретой в руках, то как хиппи — в джинсах, грубых ботинках и широких кофтах, бабушка выглядела старой. Иногда после ванны она просила меня застегнуть ей бюстгальтер, потому что сама не могла дотянуться до застежки. Ее бледная кожа сжималась, стоило чуть натянуть бюстгальтер, а я все никак не могла справиться с крючками и боялась случайно ущипнуть или задеть ее. Она напоминала переспелый персик, а запах лавандовой пудры или аромата «Roger & Gallet», которыми она пользовалась, казались мне старушечьими.

Сейчас, когда мой собственный возраст перевалил за пятьдесят, я все еще могу сама застегнуть бюстгальтер. Так почему же она в свои пятьдесят не могла? Она ведь прожила аж до 97. Она всю жизнь так нуждалась в помощи.

В 1985 году она умерла. Когда я прилетела из Нью-Йорка, чтобы попрощаться с ней, она лежала на смертном одре в гостиной. Мы молча смотрели на нее, будто это было представление. Собралась вся семья: дяди, тети, двоюродные сестры и братья, мама. Нас было так много, что можно было и не плакать — никто бы и не заметил в толпе. Это был конец матриархата, мы будто присутствовали на старой французской церемонии отхода королевы ко сну. Она уже лежала на саване, в который в те времена заворачивали тела умерших в Вандее — провинции, где она выросла. Даже в последние годы жизни у нее был все тот же по-детски вздернутый нос и высокие скулы, только седые волосы были зачесаны на бок, но выглядели не слишком густо и как-то по-мальчишески коротко. До нее я не видела мертвых людей. Похороны дедушки я пропустила, так как жила тогда в Монреале и не могла прилететь так быстро. Из всех внуков я была ее любимицей — той, которую она вырастила; я этого стыдилась и чувствовала себя неловко, ведь я просто хотела быть обычным ребенком из обычной полной семьи с двумя родителями. Мне жаль, что я тогда ее не обняла. Я, как и все остальные, просто застыла на месте, напуганная смертью, цепляющаяся за свою молодость. Удивительно, но помощница по хозяйству совсем не боялась смерти. Эта душевная португалка, ухаживавшая за бабушкой последние 10 лет, бросилась к телу и в слезах осыпала ее лицо поцелуями. Наша же буржуазная семья стояла в стороне, будто опасаясь, что смерть — это что-то заразное. Честно говоря, бабушка была непростым человеком. Она была старомодной, строгой и требовательной. Однажды она даже ударила мою старшую дочку ложкой, когда та огрызнулась на нее. У нее были любимчики, а тем, кто к ним не относился, приходилось несладко.

Контраст между последними днями моих мамы и бабушки был очевиден. Они состарились и умерли так же, как и жили, каждая пройдя собственный путь. После кремации мамы мы с дядей и двоюродными братьями и сестрами обедали на свежем воздухе на берегу Средиземного моря. Хотя моя мать тоже не была простой. У нее был жестокий нрав. Но еще она была дико смелой. Поэтому и прощались мы с ней по-другому. Мы вспоминали ее приключения и невероятные вещи, что с ней случались. Мы смеялись, плакали и пили розовое вино. 

Приближение смерти влияет на жизнь, заставляя проживать ее на максимуме. Это уже не то давление, что было в молодости, когда пытаешься соответствовать требованиям общества, преодолевать рубежи, искать того самого мужчину, рожать ребенка, создавать семью и строить карьеру. Скорее это понимание того, что время не бесконечно, отчего цели становятся отчетливее, стремления яснее. Ты стараешься упрощать, сокращать, оставляя только необходимое. Намного проще теперь удовлетворять основные потребности, достигать важных целей, слушать свой организм и свое сердце. 

Возможно, именно этого пыталась достичь моя мать, когда уезжала в последние годы в домик на озере в Финляндии. В своих дневниках она восхищалась темнотой, которая наступала там в три часа дня, накрывая снегом, словно саваном, все вокруг. Она говорила друзьям, что хотела бы умереть там, почти так и случилось, она опоздала всего на пару недель.

Иногда в суматохе дней, где-то между гонкой за успехом, попытками справиться со сложностями, тренировками, писательством, преподаванием, встречами с друзьями и общением с дочерьми появляется какой-то пробел в текстуре жизни, и время замирает. Обратный отсчет до будущего (образ моей бабушки на смертном одре и мамы в палате интенсивной терапии, пытающейся пошевелить парализованной рукой) заканчивается и уступает место открытому пространству, где границы возраста стираются. Я чувствую себя так же, как в 22, когда впервые приехала в Нью-Йорк, чувствую, что мой дух остался тем же.

Может быть, поэтому я все еще не могу заставить себя получить гражданство США, как и не хочу возвращаться обратно во Францию. Я держусь где-то между. Я все еще не стара. Я не хочу встречать старость в Штатах, но и возвращаться умирать на родину желания не имею.

Как писал поэт с псевдонимом Аттикус Поэтри в своем стихотворении из сборника «Love Her Wild»: «Я надеюсь встретить смерть очень старым, влюбленным и немного пьяным».

По материалам Longreads
Автор: Катрин Тексье

Переводили: Мария Киселёва, Апполинария Белкина
Редактировала: Анастасия Железнякова