(Аутгруппа — группа людей, по отношению к которой индивид не ощущает чувства идентичности или принадлежности. Члены такой группы видятся индивиду как «не мы»­­, или «чужие» — прим. Newочём.)

I.

В «Тайне отца Брауна» Г.К. Честертона дворянин, тридцать лет назад убивший своего непутевого братца на дуэли, возвращается в родной город, охваченный чувством вины. Жители города хотят поскорее простить его и насмехаются над главным священником, который единственный думает, что для прощения он должен задуматься и раскаяться. Горожане рассказывают священнику о добродетели милосердия и сострадания.

Как выяснится позже, дворянин на самом деле вовсе не убивал своего непутевого братца, это непутевый братец убил дворянина и взял себе его имя. Теперь горожане хотят казнить его или сжечь заживо, и лишь священник готов простить его, если он задумается и раскается.

Священник сказал горожанам:

Мне кажется, вы прощаете лишь те грехи, которые не считаете грехами. Вы прощаете лишь те преступления, которые вы рассматриваете скорее не как преступления, а как условности. Вы прощаете условную дуэль, как прощаете условный развод. Вы прощаете, потому что прощать вам и нечего.

Потом он говорит, что именно из-за этого горожане так уверены в том, что они более милосердны, чем он. Настоящее прощение, к которому пытался призвать священник, чтобы дать злодею второй шанс, дается гораздо сложнее, чем поддельное прощение горожан. Они готовы прощать всех, кто им нравится; горожане хвалятся собственной снисходительностью и чувствуют явное превосходство над старыми священниками, чье прощение достается труднее и требует раскаяния.

Поразмыслив, я согласился с точкой зрения Честертона. Многие люди говорят «я прощаю тебя», имея в виду «никаких обид», и многие говорят «это было непростительно», подразумевая «это было действительно очень плохо». Правильно ли вовсе прощать — это сложный вопрос, и я не хочу касаться его сейчас. Но поскольку прощение, как правило, считается добродетелью, к которой следует стремиться, будет справедливо заметить, что «прощающим» может назвать себя лишь тот, кто может простить за то, что причинило ему настоящую боль.

Если рассмотреть пример из «Тайны отца Брауна», логично подумать, что, если вы считаете развод нормальным явлением, то вы вряд ли будете «прощать» его, скорее, просто проигнорируете. Но тот, кто считает разводы отвратительными, может их «простить» по-настоящему. Вы можете простить воровство, убийство, уклонение от налогов или любой другой противный вам поступок.

С точки зрения полезности, то, что вы не стыдите людей за то, что они развелись, все равно правильно. Вы можете получить за это сколько угодно Баллов Полезности. Моя мысль в том, что, если вы «прощаете» что-то, что вас на самом деле не волнует, вы не зарабатываете Баллов Добродетели.

(например: миллионер, отдавший $100 на благотворительность, получает гораздо меньше Баллов Добродетели, чем нищая пенсионерка, пожертвовавшая ту же сумму)

Толерантность тоже считается достоинством, но страдает той же самой проблемой заниженных ожиданий, как и прощение.

Император вызывает Бодхидхарму и спрашивает его: «Мастер, я уже был терпим к бесчисленному количеству геев, лесбиянок, бисексуалов, асексуалов, черных, латиноамериканцев, азиатов, трансгендеров и евреев. Сколько Баллов Добродетели я заработал за мои благие дела?»

Бодхидхарма ответил: «Нисколько».

Император, слегка расстроенный, захотел знать, почему.

Бодхидхарма спросил его: «Хорошо, что ты думаешь о геях?»

Император ответил: «Ты что, думаешь, что я гомофоб? Разумеется, я ничего не имею против геев!»

И Бодхидхарма сказал: «Тогда твоя терпимость – не достоинство вовсе!»

II.

Если бы я должен был истолковать понятие «толерантность», я бы сказал что-то вроде «уважение и доброта по отношению к членам аутгрупп».

И сегодня ситуация почти беспрецедентная.

Множество людей, как Император, хвалятся тем, что могут относиться толерантно к любым аутгруппам, которые они только могут себе вообразить, любить их, писать длинные панегирики о том, какие они замечательные, не спать ночами, беспокоясь о том, всем ли эти аутгруппы нравятся.

На самом деле это удивительно. Это идет абсолютно вразрез со всем, что мы знаем о человеческой психологии на данный момент. Никто ведь не менял нашу генетику. Никто не раздавал нам в школах странные светящиеся таблетки. И тем не менее внезапно у нас есть целая группа людей, которая подозрительно активно продвигает и защищает свои аутгруппы, и чем дальше от них эти аутгруппы, тем лучше.

Что вообще происходит?

Давайте начнем с вопроса, что такое аутгруппа.

Есть простое и скучное определение, по которому, например, если Император — гетеросексуал, то геи относятся к его аутгруппе, то есть к группе, членом которой он не является. Но если у Императора кудрявые волосы, значит ли это, что люди с прямыми волосами являются частью его аутгруппы? А если имя Императора начинается с буквы А, то те, чьи имена начинаются с буквы Б, тоже относятся к его аутгруппе?

Нет. Я бы предпочел разграничить два значения аутгруппы: первое — группа, к которой вы себя не относите, а второе… что-то более убедительное.

Я хочу избежать заблуждения о том, что смысл аутгрупп в том, насколько вы от кого-то отличаетесь или насколько вы враждебны по отношению к другим. Думаю, это не совсем верно.

Сравним нацистов с немецкими евреями и с японцами. Нацисты были очень похожи на немецких евреев: они выглядели одинаково, говорили на одном и том же языке, у них были схожие культуры. Нацисты полностью отличались от японцев: разные расы, разные языки, огромный культурный разрыв. Но в целом нацисты и японцы неплохо ладили. Да господи, нацисты на самом деле были настроены вполне позитивно по отношению к китайцам, даже когда между ними формально шла война. Между тем, конфликт между нацистами и немецкими евреями — некоторые из которых даже не подозревали, что они не «чистые» немцы, пока не проверили бабушкины и дедушкины свидетельства о рождении — этот конфликт мы видим в учебниках истории и в ночных кошмарах.Таким образом, теория аутгруппности, наивно полагающая, что аутгруппа нацистов — это азиаты, очевидно неверна.

И это не странное исключение. Фрейд говорил о нарциссизме малых различий, утверждая, что «народы, живущие не так далеко друг от друга и связанные каким-то иным образом, зачастую враждуют между собой и друг друга высмеивают». Нацисты и немецкие евреи. Североирландские протестанты и североирландские католики. Хуту и тутси. Белые южноафриканцы и черные южноафриканцы. Израильские евреи и израильские арабы. Кто-нибудь из бывшей Югославии и еще кто-нибудь из бывшей Югославии.

Но что тогда порождает аутгруппу? Близость плюс небольшие различия. Если вы хотите познакомиться с человеком, который ненавидит бывшую Югославию, не нужно искать его среди индонезийцев, зулусов, тибетцев или других далеких народов. Найдите типичного югослава, чья жизнь тесно переплетается с жизнями других югославов. Очень вероятно, что им окажется кто-то из тех, с кем югославов связывают восемьсот лет клокочущей ненависти.

А что же создает ингруппу? Ответ с немцами и японцами очевиден — это стратегический союз. На самом деле, мировые войны порождают неожиданную временную псевдодружбу. Статья от War Nerd указывает, что британцам, спустя несколько веков порабощения ирландцев и сикхов, внезапно понадобились ирландские и сикхские солдаты для Первой и Второй мировых войн соответственно. «Растопчем их нашими ботинками» резко превратилось в льстивые песни о том, что «никогда не было труса там, где растет трилистник» и бесконечные оды сикхскому военному мастерству.

Несомненно, если вы даже слегка поскребете эти хвалебные песни, вы найдете в них такое высокомерие, какого никогда не видели. Но восемь веков геноцида британцев против ирландцев и отношение к ним как к неразумным недолюдям мигом превратились в улыбки и песни о трилистниках, а ирландцы вдруг показались англичанам удивительно подходящими на роль полезного пушечного мяса для долгой битвы. И сикхов, темнокожих людей в тюрбанах и с бородами, буквально иллюстрирующих европейский стереотип «страшного иностранца», хвалили абсолютно все, от СМИ до Уинстона Черчилля.

Иными словами, ваши аутгруппы могут состоять из людей, которые на вас похожи, а какой-нибудь страшный иностранец может оказаться с вами в ингруппе, когда это будет удобно.

III.

Существует несколько космологических теорий о темной материи, утверждающих, что она едва соприкасается с нашим миром вообще, настолько, что Земля могла бы столкнуться с планетой, состоящей из темной материи и не заметить этого. Может быть, люди из темной материи ходят вокруг и проходят через нас, может быть, мой дом стоит на Таймс-сквер большого города из темной материи, может быть, несколько метров отделяет меня от блогера из темной материи, строчащего пост о том, как было бы странно, если бы невидимый для него человек из светлой материи сидел сейчас рядом с ним.

Примерно так я думаю о консерваторах.

Я не имею в виду «легкий» тип консерваторов, которые то и дело жалуются на Большого Брата и время от времени голосуют за Ромни. Я постоянно наблюдаю таких товарищей. Я имею в виду — ну, знаете, креационистов. Согласно опросам Института Гэллапа, около 46% американцев являются креационистами. Причем не просто в смысле веры в божий патронаж эволюционного развития. Они полагают, что эволюция — это гнусная выдумка атеистов и что Бог создал людей такими, какие они есть сейчас. Так думает полстраны.

В моем круге общения нет ни одного подобного персонажа. Вовсе не потому, что я намеренно их избегаю; я придерживаюсь политики «живи и дай жить другим», я бы не стал подвергать остракизму кого-то только за причудливые убеждения. Однако, несмотря на то, что у меня должно быть около ста пятидесяти знакомых, я точно уверен, что из них никто не придерживается креационизма. Каковы же шансы подобной случайности? 1/2^150 = 1/10^45 = шанс выбора одного определенного атома из всех возможных атомов на Земле.

Около сорока процентов американцев выступают за запрет однополых браков. Я полагаю, если реально постараться, то можно найти 10 моих друзей, входящих в данную группу, из 150. Это не столь астрономически маловероятно; шансы составляют один к ста квинтиллионам (100*10^18 — прим. Newочём).

Людям нравится разговаривать о «социальных пузырях» (понятие, обозначающее ситуацию, когда человека окружают люди с таким же мнением, как у него самого, а всю информацию он получает из источников ровно с такой же точкой зрения — прим. Newочём), но едва ли они покрывают все сто квинтиллионов. Единственной подходящей в данной ситуации метафорой является фантастический мир темной материи.

Я проживаю в республиканском избирательном округе в штате с губернатором-республиканцем. Консерваторы определенно здесь повсюду. Они ездят по тем же дорогам, что и я, живут по соседству. Однако они как будто все из темной материи. Я их просто никогда не встречаю.

Хотя, честно говоря, я достаточно много времени провожу за компьютером, просматривая сайты вроде Reddit (социальный новостной сайт, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в интернете — прим. Newочём).

Недавно на Reddit появилась тема с заголовком, вопрошающим: «Пользователи против однополых браков, каковы ваши лучшие аргументы?». Пользователь Reddit, не понимавший, как кто-либо может быть против однополых браков, действительно захотел узнать, как другие люди, которые действительно были против них, оправдывали свою позицию. Он понял, что можно задать подобный вопрос на одном из самых больших Интернет-сайтов с базой в десятки миллионов человек.

Вскоре стало ясно, что, по сути, никто из них не был против однополых браков.

Было несколько постов, гласивших: «Я, конечно, поддерживаю однополые браки, но могу предположить, почему некоторые могут выступать против них», другая же группа утверждала: «Мой аргумент против однополых браков состоит в том, что правительство не должно вмешиваться в институт брака как таковой», и еще несколько подобных: «Почему вы вообще спрашиваете о таком, хороших доводов здесь быть не может, вы просто тратите время». Примерно на половине дискуссии кто-то начал утверждать, что гомосексуальность неестественна, и я подумал, что вот первый, кто действительно ответит на вопрос, но в конце он добавил: «Но я не вправе решать, что естественно, а что нет, я все-таки за гомосексуальные браки».

В теме с 10 401 комментарием, где людей конкретно спрашивают об их отношении к однополым бракам, я в итоге наткнулся на двоих, кто открыто заявил о своей позиции против них, практически в самом конце обсуждения. Их посты начинались с фраз: «Я знаю, что меня заминусуют за это…».

Но я сижу не только на Reddit, но еще и на LW (LessWrong — коллективный блог, в основу которого лег цикл статей Элиезера Юдковского о рациональном мышлении; ориентирован на обсуждение когнитивных искажений, философии, психологии, экономики, рациональности и искусственного интеллекта, наряду с другими темами — прим. Newочём).

В прошлогоднем исследовании я прочитал, что среди американских пользователей LW, которые являются сторонниками одной из двух главных политических партий — 80% демократов и 20% республиканцев, что звучит вполне сбалансированно в сравнении с некоторыми другими примерами.

Но баланс этот держится недолго. Достаточно большая часть этих «республиканцев» — либертарианцы, которые считают Республиканскую партию просто-напросто наименьшим из двух зол. Если бы можно было выбрать либертарианство как вариант ответа, только 4% пользователей осталось бы в числе консерваторов. Но они все же… существуют. Правда же?

Когда я изучил цифры еще подробнее, оказалось, что из этих четырех процентов три — это неореакционеры, чудная секта, которая хочет, чтобы США стали монархией. Только один процент посетителей LW были обычными консерваторами из тех, что за Бога и пушки, но не за Георга III, которые как раз и составляют примерно половину населения США.

Дальше — хуже. Моя личность сформировалась в стенах университета, в котором, если он похож на другие элитные университеты, где-то 90% студентов и преподавателей — либералы, а 10% — консерваторы. И ведь наверняка, как и на LW, даже эти немногие консерваторы скорее за Митта Ромни, чем за Бога и пушки. Новости я читаю на Vox.com, Официально Одобренном Либералами Сайте. Даже когда я иду в ресторан, оказывается, что мое любимое заведение, California Pizza Kitchen — самый либеральный ресторан в США.

Я живу в той же географической области, что и полчища консерваторов. Но сам того не желая, я создал вокруг себя до неприличия мощный пузырь, мощностью в 10^45. Повсюду вокруг меня консерваторы, и тем не менее мои шансы встретить хоть одного из них примерно такие же, как шансы встретить тибетского ламу.

(На самом деле даже меньше. Однажды ко мне в университет пришел тибетский лама и выступил с хорошей презентацией, но если бы консерватор попробовал сделать то же самое, поднялись бы протесты, и презентацию бы отменили.)

IV.

В какой-то момент я осознал, что по чистой случайности соответствую вообще всем стереотипам о евреях.

Я чересчур образованный «ботаник», красноречив, умею обращаться с деньгами, у меня странноватое чувство юмора, я не особенно люблю выходить из собственного дома, я люблю покупать готовые сэндвичи. И еще я психиатр, а это почти самая стереотипно-еврейская профессия в мире, которая уступает разве что стендап-комику и раввину.

Я не религиозен и не хожу в синагогу. Но это так по-еврейски!

Я привожу эти примеры, потому что было бы неправильно подумать: «Ага, по определению еврей — это тот, кто рожден матерью-еврейкой. И наверняка это означает, что еврей следует Моисееву закону и ходит в синагогу. Но мне совершенно наплевать на происхождение матери Скотта, и я знаю, что он сам не ходит в синагогу. Так что мне совершенно безразлично, что Скотт на самом деле еврей».

Факторы, определяющие принадлежность человека к иудаизму — чтение Торы, хождение в синагогу, происхождение матери — всего лишь верхушка гигантского айсберга. Евреи — своего рода «племя», и даже если ты не ходишь в синагогу, ты ─ все равно часть этого «племени». И окружающие все равно (методом статистического анализа) могут что-то для себя понять, зная только об этой твоей принадлежности. Например, с какой вероятностью окажется, что ты работаешь психиатром.

Благодаря последнему абзацу возникает вопрос: раз уж люди, выбирая свой круг общения, в очень редких случаях ориентируются исключительно на политические взгляды, как же так вышло, что эта сфера настолько сильно нас разделяет?

Пожалуй, как хождение в синагогу — лишь верхушка того айсберга черт, определяющих принадлежность человека к «еврейскому племени», так и «республиканец», «человек консервативных взглядов» или «сторонник креационизма» — верхушка айсберга для «племени консерваторов» со своими привычками и порядками.

Подавляющее большинство моих друзей — тоже евреи, потому что мы познакомились на психиатрических конференциях или других подобных мероприятиях. Но наша группа выделяется не на основе внешних религиозных признаков, а на основе внутренних черт нашего «племени». По такому же признаку политические «племена» выделяются в умопомрачительной степени — в степени 1/10^45 (никогда не устану повторять) — основываясь на внутренних характеристиках их «племени».

Увлеченные данной теорией люди выявляют целый ряд племен и субплемен, но, чтобы вам было легче, давайте остановимся на двух с половиной.

Красное племя в основном отличается консервативностью в политических вопросах и ярой приверженностью к христианству. Они — сторонники креационизма и противники однополых браков; у всех них есть огнестрельное оружие и внедорожники. Они едят стейки и запивают их колой, подолгу смотрят телевизор, любят американский футбол и очень расстраиваются от мысли, что на свете есть террористы и коммунисты. Женятся они рано, а разводятся быстро, слушают кантри и выкрикивают «США — ЛУЧШИЕ!!!».

Синее племя в классическом представлении — либералы, их религиозные взгляды туманны: они скорее агностики. Они защищают права сексуальных меньшинств, считают оружие варварством, обедают рукколой и запивают ее водой модной марки. Они водят хэтчбеки. Синие — люди образованные, читают много книг. Они высмеивают американский футбол, и, хотя у них и есть слабое ощущение, что они должны проникнуться футболом европейским, им в действительности никогда не удавалось его по-настоящему ценить. Больше всего их расстраивают расисты и фанатики. Женятся они поздно и никогда не устают напоминать, насколько сильно Америка отстает от Европы. Слушают «все, кроме кантри».

(Были попытки выделить еще и Серое племя, которые являются сторонниками либерализма и яро поддерживают атеистические идеи Докинза. Их немного раздражает то, что вопрос о правах геев вообще был поднят. Они придерживаются палеодиеты, пьют сойлент, часто заказывают поездки в Uber, читают кучу блогов и называют американский футбол «спортболом». Их очень расстраивает нелегальность наркотиков и Агентство Национальной Безопасности. Слушают филк (англ. filk = fiction + folk — музыкальная культура, жанр и сообщество, тесно связанные с фэндомом фантастики — прим. Newочём). Но для наших с вами целей такое подробное разделение без надобности; так что будем считать, что Серые — часть племени Синих.)

Мне кажется, что разделение по этим племенам гораздо глубже, чем по политическим взглядам. В Гарварде, должно быть, отношение демократов к республиканцам — 8:2, либералов к консерваторам — 9:1, но что касается отношения Синих к Красным — оно, скорее всего, равняется 99:1.

Отличия этих двух племен определяют силу сегрегации, которая (я уже говорил?) равняется 1/10^45. Даже через такое политически нейтральное действие, как выбор места для ужина — California Pizza Kitchen или суши-хаус — я определяю себя как любителя крафтовой пиццы или изысканных иностранных блюд, то есть как типичного представителя Синего племени.

Влияет ли место жительства на принадлежность к одному из племен? Основывается ли это деление на расе, этнических особенностях или религии, уровне IQ, на том, какие каналы человек смотрел в детстве? Этого я не знаю.

Определенно, присутствует генетическое влияние. По приблизительной оценке, воздействие генов на политическую принадлежность варьируется от 0,4 до 0,6. Наследуемость отношения к правам сексуальных меньшинств — от 0,3 до 0,5. Забавно, но она выше, чем наследуемость самой гомосексуальности.

(Если хотите прочитать о попытке применения этих фактов для более строгих понятий вроде «традиционализма», «авторитаризма», и «внутригруппового фаворитизма» и найти генетическое влияние на каждое из этих явлений — см. ссылку. О попытке найти определенные гены, ответственные за такое влияние, которыми в большинстве случаев оказывались NMDA-рецепторы, можно почитать здесь.)

Но я уверен, что дело не только в генах. Есть еще что-то. Кажется, что слово «класс» подходит здесь лучше всего. Но только если придать ему то же значение, что и в книге Пола Фасселла «Путеводитель по системе общественного положения в Америке», а не скучное «синоним для обозначения уровня дохода».

Но на настоящий момент мы можем просто принять как жестокий факт параллельное существование несколько обществ, которые настолько противоречат друг другу, словно они сделаны из темной материи. И будем двигаться дальше.

V.

Самую ужасную реакцию я получил на пост о смерти Усамы бен Ладена. Я писал всевозможные вещи о расовой и половой принадлежности, политике — да вообще о чем угодно. Но тот раз был самым худшим.

Я не писал, что радуюсь его смерти. Но некоторые читатели поняли это именно так, и за этим последовало бесконечное количество комментариев, электронных писем и сообщений в Facebook, в которых меня спрашивали, как я вообще смею радоваться смерти другого человеческого существа, пусть даже и преступника? Все мы (и даже Усама) — люди, и мы не можем ни при каких обстоятельствах праздновать смерть своего собрата. Один читатель написал такой комментарий:

Я очень удивлен вашему посту. Из всех, кого я читаю в Интернете (в ЖЖ или Facebook), вы — первый, принадлежащий к группе «умных, рассудительных и вдумчивых», кто абсолютно счастлив из-за случившегося, а не наоборот, скажем так, испытывает отвращение к реакции остальных 90% людей.

И этот комментатор был прав. Все мои знакомые «умные, рассудительные и вдумчивые» изо всех сил показывали, как им отвратителен тот факт, что люди могут радоваться этой смерти. Я поспешно отступил и сказал, что я доволен не самим по себе фактом смерти, но ощущаю удивление и облегчение из-за того, что все это наконец-то позади.

И тогда я искренне верил, что люди неожиданно добры , ведь в них было столько человечности и сострадания, что они не могли радоваться смерти даже того, кто ненавидел их самих и всё, что им дорого.

Но несколько лет спустя скончалась Маргарет Тэтчер. И самой распространенной реакцией в моей ленте новостей в Facebook, где обитали, напомню, те же «умные, рассудительные и вдумчивые», было цитировать песню «Динь-дон, ведьма сдохла» («Ding Dong, The Witch Is Dead», песня из фильма «Волшебник страны Оз» 1939 года — прим. Newочём). Или же прикреплять видео, где англичане внезапно начинают праздновать это событие прямо на улицах, с подписью: «Хотел бы я там оказаться и присоединиться к ним». И среди всего этого ни единого: «Послушайте, ребята, мы же все – люди».

Когда я попытался мягко указать на это противоречие, то в ответ в основном получил кучу реплик в духе «да, и что?», а также ссылки на статью, где утверждалось, что «потребность в молчании в дань уважения смерти известной личности не только ошибочна, но, более того, опасна».

И тогда я кое-что осознал.

Можно сколько угодно говорить об исламофобии, но никто из моих «умных, рассудительных и вдумчивых» друзей, принадлежащих к Синему племени, не способен испытывать настоящую ненависть к Усаме, что уж говорить о мусульманах в целом. Все мы понимаем, что он совершал ужасные поступки, но лично у нас ярость он не вызывал. Так что, когда он умер, мы смогли со всей рациональностью показать лучшую свою сторону и нашу хладнокровную уверенность в том, что праздновать чужую смерть — противоестественно.

С другой стороны, та же самая группа людей испытывала искреннее отвращение к Тэтчер. Большинство из нас (хоть и не все) согласятся, если поставить вопрос прямо, что Усама хуже Тэтчер. Но что нам подсказывает нутро? Усама — «порочный человек», Тэтчер — «мерзавка».

Я начал это эссе с мысли о том, что, несмотря на географическую и культурную отдаленность, нацисты выбрали себе в жертву не абсолютно отличных от них японцев, а практически таких же, как они сами, немецких евреев.

И если говорить простым языком, то моя гипотеза такова: если ты принадлежишь к Синим, то ты будешь ненавидеть не Аль-Каиду, не мусульман, чернокожих, геев или транссексуалов, не евреев или атеистов, нет — ты будешь ненавидеть представителей племени Красных.

VI.

«Но расизм, сексизм, цессексизм и антисемитизм — гигантские всеобъемлющие социальные факторы, почти что человеческие универсалии! Ты же не можешь заявить, что какие-то политические убеждения могут сравниться с ними!»

Один из способов, благодаря которым мы точно знаем, что расизм — гигантский всеобъемлющий социальный фактор, — имплицитный ассоциативный тест. Психологи просят испытуемого быстро определить, какие из представленных слов или фотографий относятся к выдуманным категориям вроде «это лицо белого человека или позитивная эмоция» или «лицо чернокожего человека или негативная эмоция». Если у человека возникают трудности с тем, чтобы соединить белого человека с негативными эмоциями (как показывает время, потраченное на раздумья), значит, ему проще соединить его с позитивными эмоциями, а значит, на подсознательном уровне у него возникают позитивные ассоциации с белым цветом кожи. Попробуйте пройти его сами.

И конечно, самое знаменитое открытие, сделанное благодаря этому тесту, — что даже у тех, кто утверждал, что у него вообще отсутствуют расистские взгляды, возникали позитивные ассоциации с белыми людьми и негативные — с чернокожими. Вокруг возможных интерпретаций этого результата ведутся ожесточенные споры, но он все равно уже стал еще одним подтверждением популярной сегодня концепции, что каждый белый человек хотя бы чуточку, но расист.

В любом случае, через три месяца кого-то наконец посетила блестящая идея провести тот же имплицитный ассоциативный тест, но с политическими партиями. И выяснилось, что подсознательные политические предубеждения в нас развиты в полтора раза сильнее, чем расистские (см. Bloomberg). Например, если вы белый демократ, то показатель вашего подсознательного предубеждения против чернокожего человека (он измеряется в д-баллах) равен 0,16, но против республиканца — уже 0,23. Этот показатель у Коэна в отношении расы равнялся 0,61, что является умеренным эффектом, а в отношении партии — 0,95, крупным эффектом.

Хорошо, хорошо, но мы же все понимаем, что раса чревата последствиями в реальной жизни. Например, был проведен ряд исследований, в которых рассылались абсолютно идентичные резюме, за исключением того, что к каким-то прикреплялись фотографии чернокожих, а к каким-то — белых. Было отмечено, что наниматели с намного большей вероятностью пригласят на собеседование мнимого белого соискателя. Нельзя же с такими фактами сравнивать результаты какого-то дурацкого имплицитного ассоциативного теста, ведь так?

Айенгар и Вествуд решили провести тест, аналогичный вышеописанному, но с политическими партиями. Они попросили определить, кому из нескольких кандидатов следует назначить стипендию (решение принимал исключительно университет, с которым связались исследователи). К некоторым резюме были прикреплены фотографии чернокожих, а к некоторым — белых. Также в некоторых резюме было указано, что кандидат состоит в обществе юных демократов Америки, а в других — в обществе юных республиканцев Америки.

И снова дискриминация по принадлежности к партии была намного более сильной, чем дискриминация по расовому признаку. Влияние расы на решение по отношению к белым кандидатам оказалось только в пропорции 56:44 (ожидалась обратная зависимость). Влияние же партии оказалось в пропорции около 80:20 для демократов и 69:31 для республиканцев.

Если вы хотите узнать про их третий эксперимент, в котором они применили еще один классический способ определения расизма и снова выяснили, что «партиизм» сильнее, можете прочесть об этом в их научной работе.

Ученые проделали необыкновенно тщательную работу, но предмет изучения не является чем-то новым или передовым. Люди на протяжение десятилетий изучают «теорию сравнения убеждений», главная идея которой состоит в том, что наши убеждения влияют на формирования социальных групп куда сильнее, чем демографические факторы. Уже в 1967 году Смит и соавт. проводили исследования по всей стране и выяснили, что люди куда охотнее сближаются с представителем другой расы, чем с представителем другой веры. И за сорок прошедших лет это наблюдение подтверждалось множество раз. В реферате Инско, Моу и Накосто «Сравнение убеждений и дискриминация по расовому признаку», изданном в 2006 году, ученые заключили, что:

Было решено, что данная литература поддерживает менее радикальную версию теории сравнения убеждений, которая утверждает, что, если социальное давление отсутствует или сила его влияния минимальна, вера является более определяющим фактором при расовой или этнической дискриминации, чем раса. Подтвердить радикальную версию теории сравнения убеждений, в которой считается, что, если социальное давление отсутствует или сила его влияния минимальна, вера является единственным определяющим фактором при расовой или этнической дискриминации, намного более проблематично.

Один из самых известных примеров расизма — сюжет фильма «Угадай, кто придет к обеду?», в котором родители возмущены тем, что их ребенок собирается сочетаться браком с представителем другой расы. Пью провел отличное исследование этого вопроса и выяснил, что 23% консерваторов и лишь 1% (!) либералов были бы по их собственным словам расстроены, случись такое с их ребенком. Но ученый, кроме того, спросил у родителей, как бы они отреагировали на то, что их ребенок сочетается браком с приверженцем другой политической партии. И тут уже 30% консерваторов и 23% либералов признались, что такая ситуация их бы расстроила. Возьмем среднее арифметическое и получим 12% недовольства из-за расы и 27% недовольства из-за политических взглядов — разница больше, чем вдвое. Да, дорогие мои, можете сколько угодно врать людям, проводящим социальные опросы, но тут картина ясна.

(С Гарвардом, кстати, все неясно. Там больше чернокожих студентов (11,5%), чем студентов-консерваторов (10%), но среди профессорско-преподавательского состава больше консерваторов, чем чернокожих.)

Вот тут-то мои читатели с радостью и бросятся неверно истолковывать написанное, давайте я еще раз сделаю упор на том, чего я не имею в виду. Я не говорю о том, что представителям определенной партии приходится хуже, чем чернокожим или что дискриминация по политическим признакам — проблема более серьезная, чем расизм или еще что-то подобное из бесконечного списка глупостей, в вере в которые, я абсолютно убежден, меня все равно будут обвинять. Расизм намного хуже хотя бы потому, что обе партии имеют примерно равное число последователей и ресурсов, в то время как вся тяжесть расизма в стране падает на небольшую группу ущемленных в правах людей. Я лишь говорю о том, что соображения, приводящие к политической дискриминации в нас сильнее тех, что приводят к расизму. И совершенно не обязательно, что за этим последует какой-либо эффект в реальной жизни общества.

Но если мы решили рассматривать человеческую психологию и мотивацию, то дискриминация по политическим признакам, а также по принадлежности к определенному «племени» — весьма плодородная почва.

VII.

Каждый раз во время избирательного цикла консерваторы как заведенные обвиняют либералов в недостатке патриотизма. И каждый раз во время избирательного цикла либералы как заведенные на редкость неубедительно отрицают это.

«Дело не в том, что мы, так сказать, против Америки как таковой. Дело в том, что… ну, знаете ли вы, что здравоохранение в Европе значительно лучше, чем у нас? А уровень преступности ниже? Как они этого добились? А мы все стоим на месте, не можем даже решить вопрос однополых браков, ну в самом деле, что не так со страной, которая не в состоянии… простите, о чем мы говорили? Ах, да, об Америке. С ней все в порядке. Сесар Чавес тоже так считал. Как и многие другие личности за пределами мейнстрима, снискавшие известность за счет критики в адрес большей части населения. Именно это и есть своего рода величие США, оно именно в том, чтобы указывать на то, как плохи другие. Голосуйте за меня!»

(простите, я издеваюсь над вами, потому что люблю вас)

Несколько лет назад, когда стало очевидным, что шансы Обамы одержать победу на выборах 2008 года высоки, большую шумиху вызвали слова Мишель Обамы: «Впервые за всю свою взрослую жизнь я испытываю гордость за свою страну».

Республиканцы ухватились за этот комментарий, спрашивая, отчего же она не испытывала гордости прежде, и она была вынуждена отказаться от своих слов, утверждая, что, разумеется, всегда гордилась и пламенно любила США и лишь пыталась сказать, что кампания Барака Обамы была особенно вдохновляющей.

Если говорить о неубедительных отрицаниях, это как раз хороший пример одного из них. Но никто не вменял ей это в вину на самом деле. Вероятно, большинство сторонников Обамы разделяли ее позицию. Я тоже голосовал за Обаму и с гордостью вспоминаю, как в детстве при праздновании Дня Независимости разоблачал искренние чувства патриотизма среди других людей. Аарон Соркин:

[Что же делает США величайшей страной в мире?] Это не величайшая страна! Мы на седьмом месте по уровню грамотности, на 27-м по математике, 49-м по ожидаемой продолжительности жизни, 178-м по детской смертности, третьем по среднему доходу домохозяйств, четвертые по трудовым ресурсам и по объемам экспорта. Поэтому когда меня спрашивают, что делает США величайшей страной в мире, я не понимаю, о чем, на хрен, вообще идет речь.

(Вот пример еще одного колкого ответа: «Мы номер один? О да, номер один по количеству заключенных и беспилотников, а также по принуждению молодых родителей возвращаться на работу!»)

Конечно, все это правда. Но поразительно то, что это неизменно вызывает интерес у членов Синего племени, а представители Красного племени этот вопрос, кажется, никогда не поднимают.

(«Мы номер один? Конечно — номер один по размахам сексуальных отклонений/уровню сексуальной испорченности! Пожалуй, номер два после Нидерландов, но ведь эта страна невелика, и ее можно не считать».)

Я подозреваю, что по какой-то причине у представителей и Красного, и Синего племени «США» ассоциируются с Красным племенем. Если вы спросите о типично «американских» вещах, то в ответ услышите — оружие, религия, барбекю, регби, гонки «Наскар», ковбои, внедорожники, неограниченный капитализм.

Это значит, что Красное племя очень патриотично в отношении «своей» страны, а Синему племени кажется, что оно обитает в укрепленном анклаве на враждебной территории.

Вот популярная заметка, опубликованная на сайте крупнейшего СМИ под заголовком «Америка: гигантская, жирная и тупая нация». Вот еще одна: «Америка: толпа испорченных ноющих сопляков». Американцев характеризуют как невежественных, далеких от науки фанатиков, чей «патриотизм» есть не что иное, как нарциссизм. «Вы не поверите, насколько невежественны американцы», а также нам следует «Винить инфантильных необразованных американцев».

Стоит ли говорить, что все эти статьи были написаны американцами, и читали их в основном только американцы. Этим американцам наверняка очень понравились эти статьи и нисколько не задели их чувства.

Да и посмотрите на источники: Huffington Post, Salon, Slate. Может ли у них быть что-то общее?

По обе стороны, «американец» может означать как обыкновенный этнохороним (название жителей определенной местности, образованное от названия этой местности — прим. Newочём), так и кодовое слово для представителя Красного племени.

VIII.

Однажды я зарегистрировался на OKCupid и нашел там симпатичную девушку. При изучении ее аккаунта я обнаружил такую фразу:

Не пиши мне, если ты белый сексист

Моя первая мысль была: «Стоп, то есть черный сексист —это ок? Почему?»

(Сама девушка была бела, как первый снег)

Во время начала первых беспорядков в Фергюсоне публиковалось множество материалов под такими заголовками, как «Почему белые не понимают жителей Фергюсона», «Почему белым так сложно понять жителей Фергюсона» и «Белые, слушайте сюда, и я объясню вам, что такое Фергюсон». В последней статье было написано:

В социальных медиа сторонники различных взглядов выдвигают свои предположения и верят тому, чему хотят верить. Но именно белые не понимают сути дела. Позвольте мне объяснить вам ситуацию максимально доступно […]

Не столь важна ваша оценка действий Мартина Трейвона и Майкла Брауна, думаю, все согласятся с тем, что смерти они не заслуживали. Я хочу, чтобы вы, белые, осознали, что именно в этом и заключен источник агрессии. Ваше внимание зациклено на мародерстве…

По наитию я проверил фотографии авторов статей, и оказалось, что все они были написаны белыми.

«Белые уничтожают США»? Белый автор. «Белые — это все еще позор»? Белый. «Белые парни: простите, но мы лохи»? Белый. «Пока-пока, белые сопляки»? Белый. «Дорогие белые гетеросексуальные мужчины, я больше не пущу вас в собственную жизнь»? Белая. «Хватит объяснять все с позиции белых»? Белый, как и автор поста «Причина №1, почему американцы – отстой: белые».

Всем нам приходилось видеть статьи и комментарии подобного содержания. Сомнительные личности используют их, чтобы доказать, что именно белые становятся настоящими жертвами СМИ или СМИ настроены против белых. Добрые и оптимистично настроенные пытаются продемонстрировать, что некоторые белые не лишены самосознания и расположены к самокритике.

Но я полагаю, что ситуация с «белыми» очень похожа на ситуацию с «американцами» — слово может применяться как в прямом значении, так и служить кодовым обозначением представителей Красного племени.

(исключение составляет блог «То, что нравится белым», где это слово очевидно служит синонимом для Синего племени. Я не знаю, как это произошло. Я к этому не причастен.)

Я понимаю, что делаю громкое заявление, но едва ли оно будет беспрецедентным. Когда звучат фразы вроде: «геймеры нетерпимы к женщинам», имеют ли в виду говорящие 52% игроков женского пола? Подразумевают ли 59% американцев различных социальных слоев, которые время от времени играют в компьютерные игры? Нет. Под «геймерами» понимают Серое племя — наполовину отделившуюся ветвь либертарианских технически подкованных ботаников, и почти все это знают. Как и при разговоре о шляпах-федорах имеют в виду Индиану Джонса. Когда упоминают «городскую молодежь», имеют в виду первокурсников Нью-Йоркского университета. Каждый точно знает, кого подразумевают под «городской молодежью», и молодые люди, живущие в городе, имеют самое отдаленное отношение к данному понятию.

И я утверждаю, что слова «американец» и «белый» работают по одному принципу. Билл Клинтон был «первым черным президентом», но если бы Херман Кейн (черный кандидат-республиканец — прим. Newочём) одержал победу в 2012 году, он стал бы 43-м белым президентом. А когда обозленный белый пространно сетует на то, как ненавидит «белых парней», он вовсе не скромничает и не предается самокритике.

IX.

Представьте, как либеральный ведущий ток-шоу и комик, обозленный действиями ИГИЛ, записывает и публикует видео, в котором на протяжении 10 минут кричит на них и обзывает их «фанатичными террористами» и «настоящими дикарями» с «ценностями дикарей».

Если бы мне довелось увидеть такое, я был бы, мягко говоря, поражен. Это не согласуется с моим представлением о поведении ведущих либеральных ток-шоу.

Но история, на которую я как раз ссылаюсь, и есть либеральное ток-шоу, которое ведет комик Рассел Брэнд. В ходе шоу ведущий выступает с напыщенной речью против канала Fox News и его поддержки войны с ИГИЛ, добавляя в конце, что «Fox News хуже ИГИЛ».

Это идеально подходит под мое видение. Вы не станете праздновать смерть бен Ладена, только смерть Тэтчер. И вы не будете называть ИГИЛ дикарями, только Fox News. Fox News — это аутгруппа, а ИГИЛ — лишь кучка случайных людей где-то в пустыне. Вы испытываете ненависть к аутгруппе, а не к случайным людям в пустыне.

Я скажу больше. Брэнд не просто не склонен ненавидеть ИГИЛ, у него есть серьезный мотив не ненавидеть. Этот мотив состоит в том, что Красное племя яростно и открыто ненавидит ИГИЛ. Ненависть к ИГИЛ подразумевает причастность к Красному племени: это равноценно тому, как зайти в подконтрольный одной уличной банде район с татуировками, сообщающими о твоей принадлежности их врагам.

Но может, я несправедлив. Как Рассел Брэнд отреагирует на вопрос, на каком основании он испытывает к Fox News большую ненависть, чем к ИГИЛ?

Он может парировать словами: «Очевидно, что в буквальном смысле Fox News не хуже ИГИЛ. Но я обращаюсь к своей аудитории, представленной в основном британцами и американцами. Им уже известно, что ИГИЛ — это зло; нет смысла повторять им это снова и снова. На самом деле, агрессия по отношению к ИГИЛ на настоящем этапе едва ли способна изменить чье-либо отношение к ИГИЛ, но вполне может спровоцировать исламофобию. Риск того, что моя аудитория станет поддерживать ИГИЛ, равен нулю, однако риск исламофобии среди них вполне реален. И потому громкая риторика в адрес ИГИЛ будет контрпродуктивна и опасна.

С другой стороны, среди моих белых британских и американских зрителей вполне может быть немало зрителей и сторонников Fox News. А вот канал Fox, хоть и не такое зло, как ИГИЛ, все же большое зло. И потому здесь я обладаю вполне реальным шансом достучаться до людей и повлиять на их взгляды. Следовательно, мое решение выступить против Fox News и с преувеличением сказать, что «канал хуже ИГИЛ» оправдано в свете обстоятельств».

Я глубоко сопереживаю бездоказательности Брэнда, в особенности когда дело касается исламофобии. Кажется, действительно возможно донести до публики зверства ИГИЛ с целью ослабить кучку уже итак социально отчужденных мусульман . Нам нужно сражаться с терроризмом и его ужасами — поэтому нормально кричать на бедную девушку за десять тысяч километров от вас за то, что она смеет носить хиджаб в общественных местах. Христиан казнят за их веру в Судане — тогда давайте пикетируем людей, пытающихся построить мечеть по соседству.

Но вся моя солидарность с Брэндом растворяется, когда он начинает действовать так, будто его публика — фанаты Fox News.

В мире, где незначительное число пользователей Reddit выступают против однополых браков, где 1% читателей LessWrong определяют как консерваторов и где я знаю 0/150 креационистов, многие ли из тех людей, кто смотрит на YouTube известного либерального активиста, оформление канала которого вдохновлено Че Геварой, кто смотрит канал с видео вроде «Что хорошего в войне?» и «Сара Сильверман рассказывает о феминизме» — много ли среди них поклонников Fox News?

Таким образом, Рассел Брэнд был бы гораздо отважнее, если бы выступал против ИГИЛ. Если бы он «атаковал» ИГИЛ, его зрители были бы просто-напросто сбиты с толку. В то время как каждый раз, когда он налетает на Fox, аудитория кричит: «ХА-ХА! ДА-А! ТАК ИХ! ПОКАЖИ ЭТИМ НЕВЕЖЕСТВЕННЫМ КСЕНОФОБАМ ИЗ НАШЕЙ АУТГРУППЫ, КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН!»

Брэнд действует так, словно его смотрят просто две страны — Британия и Америка. Нет. Есть две параллельные вселенные, и он вещает только для одной из них.

В случае с исламом результат именно такой, как мы и предсказывали. Завалите людей фотографиями далеких мусульманских земель, которые они уже ненавидят, скажите им ненавидеть их еще сильнее, и тогда нетерпимость обрушится на тех ослепленных и отстраненных представителей исламской культуры, которые застряли на вашей стороне баррикад. Конечно, если индустрия, культура или сообщество поддерживает Синих, то членов Красного племени преследуют, увольняют с работы (например, как в случае с Брэнданом Айком) или как-то иначе намекают, что им здесь не место.

Подумайте о Брэндане Айке как о члене крошечного религиозного меньшинства, окруженного людьми, которые его ненавидят. Внезапно его увольнение уже не кажется таким благородным.

Если вы соедините техасский Поданк и иракский Мосул, вы сможете доказать, что мусульмане — очень страшные и очень властные люди, только и занимающиеся убийством христиан. Таким образом, у нас есть мощное оправдание, чтобы забить ногами какую-нибудь мусульманскую семью, случайных людей, которые никогда никому не причиняли боли.

И если вы совместите открытую ИТ-индустрию с параллельной вселенной, где нельзя надевать футболки FreeBSD и не рисковать при этом, вы докажете, что христиане — очень страшные и властные люди, которые при любом удобном случае всех выгоняют. У вас появится мощное оправдание, чтобы забить ногами людей, вступающих в Красное племя, вот, например, того парня, который никогда никому не причинял боли.

Когда моя подруга узнала, что Айка уволили, она не увидела в этом ничего плохого: «Я могу терпимо отнестись ко всему, кроме нетерпимости».

«Нетерпимость» теперь работает примерно так же, как слова «белый» и «американец».

«Я могу терпимо отнестись ко всему, кроме аутгруппы». Теперь это не звучит так благородно, не так ли?

X.

Миллионы людей явно поддерживают и нахваливают каждую аутгруппу, какую только могут выдумать, и при этом явно осуждают свои ингруппы; такое положение дел полностью противоречит всему, что мы знаем о человеческой психологии. С этого вопроса мы начали. Так что же тогда происходит?

Мы уже отметили, что аутгруппы редко бывают буквально «группами, принципиально отличающимися от вашей», и, на самом деле, гораздо выше вероятность, что члены вашей аутгруппы окажутся очень на вас похожими, будут разделять почти все ваши характеристики и жить с вами в одной местности.

Потом мы обозначили, что, хотя либералы и консерваторы живут в одной и той же местности, они могут практически не взаимодействовать друг с другом, будто находятся в разных вселенных.

Вопреки привычной идее о том, что они отличаются только тем, за кого голосуют, мы описали либералов и консерваторов как два очень разных племени с совершенно непохожими культурами. Можно говорить об «американской культуре» только в том же смысле, что и об «азиатской культуре», то есть замалчивая кучу границ внутри этого обобщения.

В аутгруппе Красного племени иногда встречаются черные, геи и мусульмане, но чаще всего — Синее племя.

Синее племя совершило некий загадочный акт алхимии и превратило всю свою ненависть к аутгруппам в ненависть к Красному племени.

Неудивительно. На этнические различия, как уже доказано, вполне можно закрыть глаза перед лицом общей стратегической цели. Даже нацисты, не славящиеся своей этнической терпимостью, вполне смогли скооперироваться с японцами ради общего дела.

Исследования показывают, что предрассудки Синего племени/Красного племени, на самом деле, намного сильнее, чем более известные стереотипы вроде расизма. Стоило Синему племени завербовать черных, геев и мусульман, как они сразу же стали удобными союзниками. Их реабилитировали при помощи слегка снисходительных хвалебных песен. «Никогда не было труса там, где растет трилистник».

Потратить всю жизнь на оскорбление других племен и на разглагольствование, какие они ужасные — это, по меньшей мере, фанатично. Очевидно, это не здорово. Таким образом, когда члены Синего племени решают посвятить себя воплям о ненависти к Красным, они невольно говорят не «Красное племя», а «Америка», «белые» или «гетеросексуальные белые мужчины». Вот и получается скромная самокритика. Им настолько хочется справедливости, что они готовы критиковать их собственную дорогую и любимую сторону, хотя это и причиняет им боль. Мы знаем, что они не преувеличивают. Можно преувеличить недостатки врага, но свои — нет; это противоречит критерию стыда.

У Синих всегда под рукой есть оправдание преследовать и крушить Красных, которым «повезло» попасть в их вселенную светлой материи, — Синие просто определяют их как злостных и властных угнетателей. Они апеллируют к тому факту, что точно так же это работает и во вселенной из темной материи Красного племени. К тому же, находятся они в одной и той же стране, значит, и сообщества должны быть одинаковыми во всех отношениях. В результате, Синим всегда разрешено, хотя и необходимы чрезвычайные меры, выступать против Красных, в противном случае это, как минимум, вызывает беспокойство.

А как благородно, как добродетельно Синее племя! Безукоризненно толерантное отношение к самых различным группам, которые — как-то так сложилось — оказались их союзниками. Никакой нетерпимости, разве что нетерпимость к нетерпимости. Синие никогда не опускаются до уровня мелких межплеменных конфликтов, как эти ужасные Красные, зато всегда мужественно критикуют свою собственную культуру и стараются улучшить ее!

Уж извините, но это, как минимум, почти неубедительно. Я не верю в эту странную тенденцию боготворить аутгруппы и пренебрегать ингруппами. Это просто старый добрый фаворитизм по отношению к ингруппам и обыкновенные атаки аутгрупп, просто чуть более замысловатые и подлые.

XI.

Это плохое эссе, и мне должно быть стыдно.

Мне должно быть стыдно, потому что я допустил точно такую же ошибку, о которой пытался предупредить, и я заметил ее только ближе к концу.

Какой же я, должно быть, добродетельный и благородный! Я никогда не опускаюсь до участия в мелких межплеменных неурядицах, типа как с Красным племенем, но всегда разумно критикую мое собственное племя и стараюсь сделать его лучше.

Ага. Раз уж я написал эссе на десять тысяч слов и при этом жестоко «напал» на Синее племя, либо я очень-очень особенный человек, либо все они — моя аутгруппа. И нет, я не настолько особенный.

Если вы можете выглядеть смиренно-самокритичными, если вы убеждаете свою аудиторию, что существует только американская культура, тогда, может быть, вам удастся обмануть людей и убедить их, что существует только одно Синее племя.

Я уверен, что я не Красный, но я говорил и о Сером племени тоже, и у меня есть все симптомы того, что я один из них. Значит, хотя моя критика Синих может быть верной или неверной, с точки зрения мотивации она происходит оттуда же, откуда и разговоры Красного племени о том, как они ненавидят Аль-Каиду. Или разговоры члена Синего племени о том, как он ненавидит безграмотных шовинистов. И когда я похвастался, что могу относиться терпимо к христианам и южанам, я был не совсем толерантен. Я просто обратил внимание на людей, находящихся очень далеко от меня и не способных образовать хорошую аутгруппу.

Мне было весело писать эту статью. Людям обычно не весело, когда они пишут статьи, жестоко критикующие их ингруппы. Люди могут критиковать свои ингруппы, это не человечески невозможно, но это требует стальных нервов, от этого буквально вскипает кровь. Это не должно быть весело.

Вы, безусловно, можете показать мне какого-нибудь белого парнишку, который стабильно каждую неделю выкладывает на Gawker тексты вроде «Почему белые люди такие ужасные» и «Вот то, чего тупые белые не понимают» и при этом веселится. Но от этого ни у кого кровь не закипит. Он не критикует свою ингруппу, он даже не думал критиковать ее. И я не могу осудить его. Критиковать свою ингруппу — это действительно сложно, и я только начал тренировать свои ментальные навыки, чтобы можно было хотя бы об этом задуматься.

Мысленно я критикую свое собственное племя. И это важная критика, правдивая. Но одна лишь мысль написать об этом заставляет меня кипеть.

Наверное, я себя чувствую как какой-нибудь либеральный мусульманский лидер из США, который, скажем, пришел на шоу О’Райли, а там О’Райли начал наседать на него, требовать объяснений, почему мусульмане не так сильно осудили зверства ИГИЛ, и требовать критики их действий в прямом эфире. И вы, зрители, сможете буквально услышать его мысли: «Хорошо, я безусловно ненавижу жестокость, как и все вы. Но вы совсем нисколько не переживаете за жертв их злодеяний. Вам просто хочется найти удобный способ набрать побольше Баллов против меня, чтобы можно было осуждать всех мусульман. И, поверьте, я бы лично казнил каждого человека в этом мире, лишь бы не дать вам, глупым и самодовольным ханжам, еще один повод поглумиться!»

Вот как-то так я себя чувствую, когда от меня требуется покритиковать мое собственное племя, даже по корректным причинам. Если вы думаете, что у вас получается критиковать ваше племя и вы при этом сохраняете спокойствие, задумайтесь — возможно, это не ваше племя.

Но если мне все же хочется Баллов Самокритики, то критика Серого племени — один из самых честных способов получить их. А если мне хочется Баллов Толерантности, то терпимость к Синему племени — это мой крест. Но мне постоянно приходится напоминать себе, что, если среди них я встречу плохих людей, то это будут плохие люди не уровня бен Ладена, а скорее уровня Тэтчер. Зато, если я встречу среди них хороших людей, это будут властные и всему миру необходимые воины-крестоносцы, борцы со злом мирового масштаба.

Самое худшее, что может случиться с этим эссе — это его возможное превращение в крайне удобное непотребство, которым, в случае необходимости, можно будет бросить в Синее племя. Учитывая, что произошло с моими последними опусами, это вполне ожидаемо.

Но если это эссе заставит людей, а особенно меня, понять, как стать более терпимыми, это будет лучшее, что могло бы с ним случиться. Не в том смысле, что «естественно я толерантен, почему бы и нет?», как думал Император из первой главы. А в смысле, что «быть толерантным тяжело, это заставляет меня буквально закипать, но, черт возьми, я все равно буду толерантен».

Оригинал: Slate Star Codex.

Автор: Скотт Александер.

Переводили: Наталья Очкова, Маргарита Коковихина, Кирилл Козловский, Маргарита Баранова, Анна Василенко, Влада Ольшанская.

Редактировала: Анастасия Железнякова.

Однажды весной 1986 года в спальне небольшой квартирки на Южной Беверли-Драйв в Лос-Анджелесе с трудом сводящий концы с концами автор песен Марк Мюллер нажал на кнопку «Запись» своего простенького катушечного магнитофона, сел за синтезатор Roland Juno 1 и стал думать об утках.

Disney искали песню для заставки нового мультсериала «Утиные истории». Нужно было что-то приключенческое и задорное — мелодия, которая подчеркнула бы энергичность самого мультсериала. Но что самое главное — музыкальным продюсерам из Disney была нужна песня в жанре популярной музыки, подходящая для радиоформата, а не типичная «мультяшная».

Агент Мюллера советовал ему не питать особых надежд.

К тому времени уже много достойных артистов исполняли его песни: Джордж Бенсон, Captain & Tennille, Сайрита Райт, Лу Ролз. Мюллер написал сингл для первого и единственного поп-альбома оперного певца Пласидо Доминго, а Pointer Sisters записали его песню в рамках благотворительного сингла «We Are the World».

Но даже несмотря на это, творческая карьера тридцатилетнего Мюллера в основном представляла собой череду неудач. У него были стопки кассет с демо-записями песен, которые никто не хотел брать. К счастью, на тот момент он как раз выпустил свой первый хит «Nothin’ at All». Благодаря этому треку и его популярности на радио Мюллеру удалось добиться встречи с представителями Disney.

«Утиное вдохновение» не заставило себя долго ждать. В тот самый день на Южной Беверли-Драйв аккорды, мелодия, слова — куплет, припев, проигрыш — хлынули потоком из него.

Жизнь летит, как ураган
В утиных сказках!
Лазеры, аэропланы,
Гонки, встряски!

Мюллер мог петь так громко, как ему хотелось: у его соседок снизу, двух пожилых сестер Ферн и Эвелин, были проблемы со слухом. Если бы он был более застенчивым, то, вероятно, не смог бы кричать «У-у-у» фальцетом.

У Мюллера ушло примерно 45 минут на создание всей песни. Получившуюся запись он лично представил музыкальным продюсерам Disney. «Марк выделялся на фоне всех остальных», — вспоминает Крис Монтан, один из них.

Мюллеру заплатили за эту песню, как он говорит, баснословные $1250. «И эта сумма была выплачена при условии, что Disney использует мою песню в мультсериале, и что он выйдет в эфир. Что, к счастью, и случилось».

В субботу, 12 августа, спустя 30 лет после первого выхода в эфир «Утиных историй» в сентябре 1987 года, состоится премьера перезапуска сериала — часовой пилотный эпизод под названием Woo-oo!. Сериал начнет выходить регулярно 23 сентября на канале Disney XD. В декабре в качестве промоакции для перезапуска сериала Disney опубликовали видео с участием нового актерского состава «Утиных историй» — среди них Дэнни Пуди, Бен Шварц и Дэвид Теннант — с обыгрыванием музыкальной темы. Только на YouTube это видео посмотрели уже почти 5 млн человек.

По последним подсчетам, на запрос «заставка „Утиных историй“» (англ. DuckTales theme) YouTube выдает 362 000 результатов. Песню можно послушать в исполнении а капелла или с вокалом в стиле пауэр-метал, в стиле венгерского пауэр-поп, в стиле рок с оттенком ска, в стиле чиптюна 8-битной игры в исполнении духового оркестра или кларнет-секции Оркестра марширующих музыкантов университета штата Пенсильвания.

Есть лирическое переложение в стиле R&B и проникновенное домашнее исполнение Даррена Крисса, записанное еще до того, как он стал известным, а также, судя по всему, бесконечное число версий, исполненных на акустической гитаре, электрогитаре, бас-гитаре, фортепиано, барабанах и даже одна, составленная целиком из голосов животных.

Есть видео-пародия «„Утиные истории“ с научной точки зрения» (англ. Scientifically Accurate Duck Tales) от College Humor и как минимум одна совсем не детская пародия с Поночкой Вандерквак и Братьями Гавс. Одно видео, количество просмотров которого перевалило за миллион, соединяет в себе оригинальную музыку с клипом «Single Ladies». В другом ролике, у которого в 7 раз больше просмотров, оригинальная заставка была воссоздана с настоящими утками.

Отдельной категорией идет выступление гимнастки Лори Эрнандес, станцевавшей джайв под эту песню на «Танцах со звездами». (Судья Джулианна Хаф похвалила выступление Эрнандес: «Ты как Бейонсе Диснея!») А если вы зайдете на Манхэттене в бар с живой музыкой Marie’s Crisis, высока вероятность того, что вы присоединитесь к нестройному хору, поющему эту песню, как это недавно случилось со мной.

Мюллер постоянно поражается тому, насколько широко распространилось его творение. «Когда люди узнаю́т, чем я занимаюсь по жизни, они всегда спрашивают, могли ли они слышать какую-нибудь из моих песен. Иногда они не знают даже моих поп-хитов», — рассказывает Мюллер. (К примеру , он является одним из соавторов хита Дженнифер Пейдж «Crush» 1998 года.) — Но почти каждый из встреченных мной знает песню из „Утиных историй“. Масштабы ее охвата невероятны».

«Совсем недавно я выступал со своей группой в клубе, — рассказывает Джефф Пессетто, исполнитель оригинальной песни, — ко мне подошла компания ребят из Англии: „Когда мы услышали ваш голос, то сразу поняли, кто вы — вы поете песню из «Утиных историй»“. Они были очень рады познакомиться со мной. А я просто не мог поверить, что они узнали меня».

«Утиные истории» выходили в более чем ста странах на 25 языках. Это был первый американский мультфильм, который транслировали на территории бывшего Советского Союза после Холодной войны. А в Венгрии тех, кто родился в середине 80-х, называют «Поколение „Утиных историй“» (венг. Kacsamesék generáció).

Только в Корее и только на какое-то время у мультфильма была совершенно другая музыкальная тема: тошнотворная небольшая частушка с крякающими звуками в исполнении детей.

За исключением этой нелепицы песне Мюллера ничего не мешало стать глобальным феноменом. И она стала — пусть и с модификациями в тексте. Примерный перевод первых строк норвежской версии песни звучит так: «Пойдем… познакомимся. Скрудж, Дональд, люди и животные предлагают тебе приключение. Здесь может произойти почти что угодно. Здесь почти все выживают». Испанская версия предлагает «много приключений… с плохими парнями, но и с хорошими тоже». Французская версия делает акцент на впечатляющем социальном статусе и богатстве Скруджа: «Он самый лучший босс в городе… Он самый могущественный… У него есть миллиарды в золоте и в долларах». Даже фирменное «woo-hoo!» в разных культурах звучит по-разному. В финском оно больше похоже на «оо-оо!», в норвежском — «аа-ха!», а в польском — задорное «йоо-оо!»

Аранжировка для темы возрожденного сериала была написана Майклом «Смиди» Смитом и Ти Джеем Стэттфордом, а вокальную партию исполнила Фелишия Бартон, в прошлом участница программы American Idol. «То, что мы будем использовать оригинальную музыкальную тему в новом сериале, никогда не стояло под вопросом», — рассказывает Джей Статлер, вице-президент музыкального отдела Disney Television Animation.

«На самом деле это был довольно сюрреалистический опыт, — делится Стэттфорд, — я испытываю такие ностальгические и теплые чувства к „Утиным историям“, что для непосредственной работы над заставкой мультсериала мне иногда было сложно сконцентрироваться. Эта музыка вызывала у меня чувства, которые я испытывал в детстве, когда бежал домой, чтобы посмотреть мультик, а теперь мне надо было вести себя как взрослый и серьезно отнестись к делу».

«Во время записи песни у меня было единственное пожелание для Фелишии: „Пой так, как будто тебе не верится, что ты поешь песню для заставки „Утиных историй“. Она так и сделала, и результат получился невероятный», — рассказывает Смит.

«Сразу после записи эта песня неделями у меня вертелась в голове, — говорит гитарист Ти Джей Хилл. — С тех пор она ко мне возвращалась по крайней мере несколько раз в неделю. Если не я ее напеваю, моя жена спонтанно напоет строчку и напомнит мне. Наверное, можно сказать, что эта мелодия у нас дома разбила лагерь. И я совершенно не против».

Психологические исследования демонстрируют, что чем чаще мы слышим песню, тем больше вероятность, что она нам понравится. Ностальгия тоже играет свою роль. Для многих музыка из «Утиных историй» прочно связана с яркими счастливыми воспоминаниями детства, когда мы откладывали домашнее задание на потом и смотрели мультики по телевизору.

Но так уж случилось, что музыка из «Утиных историй» еще и превосходна сама по себе. Это не только один из образцовых представителей недооцененной музыкальной формы, но и настоящий миниатюрный поп-шедевр.

Она начинается с танцевальной басовой партии — прыгающие через октаву четвертые ноты с синкопированной восьмой нотой в конце, похожие на цепляющие вступления песен «You Make My Dreams Come True» (1980) группы Hall & Oates и «Footloose» (1984) Кенни Логгинса.

Лауреат премии «Грэмми» клавишник Грегг Карукас занимался сведением демо-записи Мюллера и играл в финальной версии. В то время он был участником местных групп, исполнявших современную инструментальную музыку, в том числе в The Rippingtons, родоначальниках смут-джаза, где с ним играл молодой Кенни Джи. Также он записывал музыкальные эффекты для сериала «Веселая компания». Карукас переделал свой гараж в студию и поставил там небольшое пианино и набор синтезаторов. (Мюллер и Карукас экспериментировали с более крякающими звуковыми эффектами, но, к счастью, отказались от них.) В соответствии с инструкциями Disney Мюллер включил в текст как можно больше образов в духе комиксов, описав головокружительную смесь бушующей погоды, стремительного транспорта, фантастических устройств — и уток:

Жизнь летит, как ураган,
В утиных сказках!
Лазеры, аэропланы,
Гонки, встряски!

Эти важные первая и третья строчки написаны каталектическим трохеическим тетраметром — редким стихотворным размером, который использовал в том числе Шекспир для реплик фей и эльфов в пьесе «Сон в летнюю ночь» («Я прошел весь лес насквозь…»)

Вместе с Мюллером и Карукасом в гараже-студии был Джефф Пессетто, автор-исполнитель, на чью манеру пения повлияли Стиви Уандер, Роберт Плант, Джими Хендрикс и The Beatles. Пессетто помнит, что Disney не скупились на пробы других, более именитых вокалистов, пока не решили, что его демо было самым лучшим.

Нетрудно понять, почему. Послушайте, как мощно Пессетто исполняет последнюю строку первого куплета перед припевом, «or re-write history». В его голосе чувствуется искренняя радость от возможности «создать теорию, утиную историю», а на фоне ему начинает подыгрывать электрогитара.

Начало припева — самый энергичный момент. Когда Мюллер его писал, он понял, что сразу после бодрого выкрика «Утки!» (или «Сказки!» в первой русской версии — прим. Newочём) у него остаются пустые места — шесть долей ценной музыкальной территории. Вероятно, ему помогло его собственное настроение в тот день — чисто инстинктивно он добавил радостное «Ау-у!»

Припев удался, потому что Пессетто исполняет свое «Ау-у» с энтузиазмом; «у-у» в песне «Neutron Dance» (1983) группы Pointer Sisters звучат по сравнению с ним безрадостно и искусственно.

С припевом в песню также вступает яркая духовая секция под контролем давнего партнера Куинси Джонса — Джерри Хея, который в 1986 году уже был четырехкратным лауреатом «Грэмми». Гэри Грант и сам Хей играли на трубе, а Билл Рейхенбах — на тромбоне. Эта троица в восьмидесятые была весьма плодовита — незадолго до «Утиных историй» они записывали духовые для группы Earth, Wind & Fire и альбома Майкла Джексона Thriller.

«Я знал, что эта песня цепляет, — говорит Хей, — но я записывал так много песен, которым прочил стать хитами, а они ими не становились, что решил — никогда нельзя знать, что понравится слушателям. И все равно, как научил меня Куинси, нужно выкладываться в музыке на сто процентов и надеяться, что публика это оценит».

В длинной версии песни для кинофильма есть второй куплет, с едва уловимой игрой слов на тему уток («Bold de-duck-tion never fails», в слове «дедукция» спряталась «утка»). Но в привычной нам версии музыка сразу поднимается вверх по синтезаторной лестнице к бриджу, меняющему настроение песни: «Вперед умчаться от погони» — этот отрывок не только прямым текстом предупреждает об опасности увлеченного зрителя; дрожь в голосе певца дает понять, что и он тоже напуган (в оригинале вокалист заикается на слове «опасность» — «d-d-d-danger» — прим. Newочём). Спустя тридцать лет после того, как Пессетто записал свою версию, именно это место больше всего понравилось петь Фелишии Бартон.

В этом бридже происходит один из самых ловких переходов в другую тональность в музыке 80-х, на подсознательном уровне усиливающий впечатление от последнего припева. (Сравните его с записанной почти в то же время «Livin’ on a Prayer» группы Bon Jovi, где смена тональности запускает вокалиста в стратосферу.)

Будто радуясь эйфорическому заходу на победный круг, трубы выдают яростный ураган нот — непростой для исполнения, особенно для Рейхенбаха на тромбоне, и лучше всего его слышно в инструментальной теме финальных титров. Эта мелодия похожа на духовую бурю, предваряющую припевы песни «Rosanna», которую Хей тоже аранжировал и исполнял со своим трио. Напоследок еще три раза вдохновенно провозглашается: «Утки!», Пессетто, как всегда, умудряется великолепно подать еще пару птичьих каламбуров, грохочут томы, и завершается все мощным взрывом труб — идеальный восклицательный знак.

Песня была записана в студии Group IV, возле бульвара Сансет, в которой регулярно бывали Элла Фицжеральд, Оскар Петерсон и биг-бэнд Каунта Бэйси и где записывались саундтреки Алана Сильвестри к фильмам «Очаровать камень», «Хищник» и «Кто подставил кролика Роджера?»

Песня целиком длится всего одну захватывающую минуту. Сильнее нас впечатлить можно было бы, только если бы сам Скрудж Макдак вылез из телевизора и ударил нас по лицу.

Было время, когда «Утиные истории» для Пессетто стали чем-то вроде бремени: «Мои друзья и близкие просили меня петь песню из мультика везде, куда бы мы ни пошли. Я даже не представлял, насколько популярной станет эта песня со временем. На сегодняшний день я известен, прежде всего, как исполнитель темы „Утиных историй“».

Сразу после участия в «Утиных историях» Пессетто исполнил музыкальную тему для «Чип и Дейл спешат на помощь», тоже написанную Мюллером, и песню к «Черному Плащу». «Я не очень этим гордился. Как автору-исполнителю мне хотелось стать популярным благодаря песням, которые крутили бы по радио. Я не хотел быть известным как исполнитель песен для мультиков», — признается Пессетто.

С годами отношение Пессетто к наследию «Утиных историй» смягчилось. Может быть, сказалось рождение собственного ребенка: «Моя дочь выросла на этом мультфильме, и каждый раз она танцевала и подпевала заглавной мелодии. Теперь я очень горжусь тем, что эта музыка тронула стольких людей. Я навеки благодарен Марку Мюллеру и Disney».

Мюллер продолжает работать автором песен и до сих пор получает роялти, когда где-либо в мире транслируют этот мультфильм. Трудно не спросить, есть ли у него теперь хранилище с доходами от «Утиных историй», как у Скруджа Макдака.

«Ну, не совсем, — отвечает он. — Это все-таки не бассейн. Лягушатник — может быть».

Время от времени он смотрит в YouTube новые каверы на свою мелодию. «Из недавнего мне понравилось выступление польской школы гитаристов, где ее играли 28 ребят. Так мило». (Мэшап с «Single Ladies» ему тоже нравится.)

Одно из самых теплых его воспоминаний о своем творении — письмо, которое он получил в 1987 году от матери ребенка с аутизмом. «Она написала, что они с мужем никак не могли установить контакт с сыном… пока он не услышал мелодию из „Утиных историй”. Они напевали ее друг другу, и это был их первый контакт. Никогда не знаешь, что станет с твоими песнями и какой эффект от них может быть».

Мюллер также хранит подарок, который он тогда получил от Disney: постер «Утиных историй» со словами «Дисней вечен». «Тогда я об этом особо не задумывался, — говорит он. — Но теперь я думаю, что они, наверное, правы».

Осталось прояснить лишь один вопрос: как правильно, «у-у-у» или «у-ху»?

Судя по названию фильма и развязной подаче Фелишии Бартон, Disney предпочитает «у-у-у».

«Мне всегда казалось, что правильно писать „у-ху”», — говорит Мюллер, но тут же добавляет: «На самом деле звучит больше как „ау-ху”».

В любом случае ему это не слишком важно. «„У-ху”, „у-у-у” или „ау-ху” — главное, чтобы звучало весело. И если уж это до сих пор поют, 30 лет спустя, мне все равно, как это напишут».

Оригинал: Vanity Fair.
Автор: Даррин Кинг.

Переводили: Екатерина Евдокимова, Кирилл Козловский.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Елена Остапчук.

16 ноября 1974 года несколько сотен астрономов, чиновников и других высокопоставленных лиц собрались в тропических лесах на северо-западе Пуэрто-Рико, в четырех часах езды от Сан-Хуана. Поводом послужило переименование обсерватории Аресибо, в которой располагался самый большой на тот момент радиотелескоп. Гигантское сооружение, представляющее собой огромную тарелку из бетона и алюминия шириной с высоту Эйфелевой башни, было установлено внутри карстовой воронки в горных джунглях. Радиотелескоп усовершенствовали таким образом, чтобы он смог пережить непредсказуемый сезон ураганов и давал в десять раз более точные показания.

В честь открытия астрономы, работавшие в этой обсерватории, решили превратить самый чувствительный из созданных человеком приборов для принятия сигналов из космоса в переговорное устройство, если описывать в двух словах. После произнесения речей собравшиеся сидели в тишине на краю телескопа, пока система звукоусиления в течение почти трех минут сотрясала душный полуденный воздух, посылая двухтоновые сигналы. Присутствующие не могли расшифровать их, но сам факт прослушивания двух нот, вибрирующих в воздухе, вызвал у многих слезы.

Эти 168 секунд шума, ныне известные как послание Аресибо, — детище астронома Фрэнка Дрейка, который в то время был директором организации, наблюдавшей за обсерваторией. Этот радиосигнал стал первым посланием, которое человечество намеренно отправило в другую солнечную систему. Инженеры перевели его в звук ради того, чтобы собравшиеся могли воспринимать его во время передачи. Но сам посредник — беззвучный, невидимый радиоимпульс, путешествующий со скоростью света.

Для большинства наблюдателей это событие казалось многообещающим и даже символичным: послание в бутылке, выкинутое в море открытого космоса. Но через несколько дней Королевский астроном Англии Мартин Райл резко осудил выходку Дрейка. Райл писал, что оповещение космоса о нашем существовании грозит обернуться катастрофой. Аргументируя свою позицию тем, что «любые существа там [могут быть] злобными или голодными», Райл требовал от Международного астрономического союза отозвать послание Дрейка и полностью запретить дальнейшие контакты. Кипя от злости, он писал, что возиться с установлением межпланетных контактов было безответственно, учитывая, что такие поступки, несмотря на благие намерения, могут привести к уничтожению жизни на Земле.

Сегодня, когда прошло больше 40 лет, все еще неизвестно, справедливы ли опасения Райла, так как послание Аресибо пока в миллиардах световых лет от адресата — скопления из приблизительно 300 000 звезд, именуемого M13. Если этим летом окажетесь в Северном полушарии и ночь будет ясной, найдите в небе созвездие Геркулеса, в котором 21 звезда складывается в фигуру мужчины с вытянутыми руками, будто бы стоящего на колене. Представьте шумный полет к этим звездам длиной в 400 триллионов километров. И хотя вы окажетесь далеко за пределами Солнечной системы, к М13 приблизитесь лишь незначительно. Но если бы вы могли настроить любительское радио на частоту 2380 МГц, возможно, вы услышали бы летящее послание: длинную серию ритмических импульсов (всего их 1679, если быть точным). Структура послания четкая и цикличная, благодаря чему можно сразу распознать его как результат деятельности разумной жизни.

Удивительно, но послание Аресибо находится в крайне малочисленной компании «коллег», которые служат для потенциального контакта с внеземными формами жизни. Пожалуй, наиболее известный из них — установленная на «Вояджере-1» золотая аудиовизуальная пластинка с приветствиями на разных языках и другими доказательствами существования человеческой цивилизации. Несколько лет назад она отправилась в свободное плавание за пределы Солнечной системы и сейчас путешествует с относительно небольшой скоростью в 56 000 км/ч. Для сравнения: к концу третьей минуты с момента отправления послания Аресибо его импульсы успели достигнуть орбиты Марса. Потребовалось меньше суток, чтобы все сообщение покинуло Солнечную систему.

Верно, что некоторые сигналы, порожденные деятельностью человека, прошли даже бóльшую дистанцию, чем Аресибо. Надо сказать спасибо случайной утечке радио- и телепередач. Вокруг этого построен сюжет романа Карла Сагана «Контакт», где инопланетяне узнали о существовании людей благодаря ранним телевизионным трансляциям Олимпийских игр в Берлине, включая речь Гитлера на церемонии открытия. Нечеткие кадры с легкоатлетом Джесси Оуэном, а затем с марионеткой Хауди Дуди из детской передачи и слушаниями сенатора Джозефа Маккарти проделали более далекий путь, чем импульсы Аресибо. Однако в течение 40 лет с момента отправки Дрейком сигналов Аресибо намеренно в космос было послано лишь около десятка сообщений, в большинстве своем авантюрные, вроде песни The Beatles «Across the Universe» в честь сорокалетия ее записи. (Остается только надеяться, что инопланетяне, если они существуют, получат ее раньше записи с Гитлером).

В эпоху радиотелескопов ученые тратили гораздо больше усилий на то, чтобы обнаружить сигналы от инопланетян, а не посылать их самим, объявляя о нашем существовании. Сам Дрейк более известен благодаря тому, что около 60 лет назад положил начало проекту SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence) — организации по поиску внеземных цивилизаций. Тогда он использовал телескоп в Западной Вирджинии для обнаружения радиосигналов, исходящих от двух звезд. Сегодня в ведении Института SETI, некоммерческой организации, находится сеть телескопов и компьютеров, которые ищут признаки разумной жизни в открытом космосе. Новый проект, подобный SETI, называется «Breakthrough Listen», и его бюджет составляет 100 миллионов долларов, которые вложил российский миллиардер Юрий Мильнер. Проект обещает значительно увеличить шансы на обнаружение признаков разумной жизни. Человечество сейчас имеет больше почтовых ящиков для межзвездной связи, чем когда-либо, и мы с нетерпением ждем, когда придет письмо. Но до недавнего времени не особо торопились отправлять что-то сами.

Возможно, эта молчаливая фаза подойдет к концу, если растущая группа ученых из разных областей науки и любителей, исследующих космос, найдет, как применить свою любознательность. Недавно была сформирована группа METI (Messaging to Extra-Terrestrial Intelligence — послания внеземным цивилизациям), которую возглавил ученый Дуглас Вакоч, ранее участвовавший в проекте SETI. В планы METI входит начать отправлять послания в 2018 году. Амбициозный проект Мильнера «Breakthrough Listen» также пообещал поддержать параллельный проект «Breakthrough Message», включая открытый конкурс на лучшее послание, направленное к звездам. Однако не все поддерживают распространение этих программ. Среди последователей Мартина Райла можно назвать таких светил, как Илон Маск и Стивен Хокинг. Они предупреждают, что подход к вопросу о внеземной жизни как к дружественным отношениям неверен. Они считают, что высокоразвитая инопланетная цивилизация может ответить на наше приветствие той же любезностью, что и Кортес в отношении ацтеков. Так что молчание — вариант более разумный.

Если верить в то, что эти послания помогут установить контакт с инопланетянами, то решение отправить их можно считать одним из самых важных, принятых человечеством. Будем ли мы галактическими интровертами, столпившимися за дверью и пытающимися услышать признаки внеземной жизни? Или мы будем экстравертами и первыми начнем разговор? И если так, то что нам стоит сказать?

На территории переведенного в резерв величественного Форта Мейсон, который находится на севере Сан-Франциско, расположился «Интервал» — бар и пространство для проведения мероприятий. Им управляет организация Long Now Foundation, основанная Стюартом Брандом, Брайаном Ино и другими. Их цель — воспитать стремление мыслить в перспективе. Наиболее известны они благодаря намерению построить часы, которые будут идти 10 тысяч лет. В организации Long Now отмечают, что пространство в Сан-Франциско создано для того, чтобы отвлечь людей от настоящего, которое перетягивает на себя все внимание. Эта идея прослеживается во всем: от прототипов часов, рассчитанных на 10 тысяч лет, до меню, в которое входят «вымершие» коктейли.

«Интервал» казался отличным фоном для первой встречи с Дугласом Вакочем отчасти из-за того, что Long Now консультирует METI по вопросам посланий, и отчасти из-за того, что сама идея отправки межзвездных сообщений — отличный пример принятия решений, которые будут иметь долгоиграющие последствия. Сообщение, посланное в космос, может не привести к значительному результату в ближайшие тысячу, а то и сотню тысяч лет. Сложно представить другое решение, стоящее перед человечеством, которое было бы растянуто на большой промежуток времени.

Как только мы с Вакочем сели за столик, я спросил его, как он пришел к нынешней работе. «В детстве мне нравилась наука, но я не мог решить, что именно я хочу изучать», — поделился он. Однажды Вакоч узнал о зарождающейся области, известной как экзобиология, или астробиология. Она занимается исследованием возможных форм жизни на других планетах. Эта область по характеру своему теоретическая: в конце концов, у ученых нет образцов для работы. Чтобы представить другие жизненные формы во Вселенной, экзобиологам приходится разбираться в астрофизике звезд и планет; в химических реакциях в предполагаемых организмах, которые могли поглощать и сохранять энергию; в климатологии, которая объясняет метеорологические условия на планетах, где возможно зарождение жизни; в биологических формах, которые могли бы развиваться в различных средах. Благодаря экзобиологии Вакоч понял, что ему не надо ограничивать себя одной научной дисциплиной: «Когда думаешь о жизни вне Земли, приходится быть дилетантом во всем».

Уже в старших классах Вакоч задумался над тем, как общаться с организмом, который развивался на другой планете. Этот занимательный вопрос входил в сферу деятельности достаточно неопределенной на тот момент области экзобиологии — экзосемиотики. К 1970-м годам, когда Вакоч учился в старших классах, радиоастрономия развилась настолько, что стало возможным превратить экзосемиотику из раздутого мыслительного эксперимента в нечто более практическое. Для научной ярмарки в школе Вакоч сделал проект по межзвездным языкам и продолжил работать в этой области и дальше, даже когда изучал сравнительное религиоведение в колледже Карлтон в Миннесоте. «То, что меня поразило в самом начале и осталось в моих мыслях до сих пор, — трудность создать сообщение, которое будет понятно», — вспоминает Вакоч. Чтобы подстраховаться, он отучился по специальности клиническая психология, так как думал, что это поможет ему лучше понять незнакомое существо из другой точки Вселенной. Если бы страсть к экзосемиотике не привела его никуда в карьерном плане, он всегда мог бы избрать более традиционную профессию психолога.

Когда Вакоч учился на последних курсах колледжа, проект SETI из программы NASA, финансируемой государством, начал превращаться в независимую некоммерческую организацию, которая отчасти спонсировалась техническим сектором. Вакоч переехал в Калифорнию и в 1999 году присоединился к SETI. На протяжении следующих лет Вакоч и другие ученые, задействованные в программе, все громче высказывались по поводу того, что нужно не только искать радиосигналы, но и отправлять их. Они утверждали, что «пассивный» подход весьма важен, но «активный» подход SETI (направлять мощные радиосигналы к ближайшим галактикам) увеличит вероятность установления контакта. Правление SETI не приняло сторону Вакоча, так как боялось, что поддержка активного подхода поставит под угрозу финансирование. В итоге Вакоч решил основать свою международную организацию, METI, куда пришли работать люди из разных сфер науки. Среди них бывший ведущий историк NASA Стивен Дж. Дик, историк науки из Франции Флоренс Ролен Серсо, индийский эколог Абхик Гупта и канадский антрополог Джером Х. Баркау.

Новый интерес к посланиям объясняется по большей части тем, что в последнее время было открыто много планет. Сейчас известно, что Вселенная богата на планеты, которые расположены в зоне, именуемой экзобиологами «зоной Златовласки». Это пространство, где не слишком жарко и не слишком холодно, а температура поверхности подходит для сохранения воды в жидком состоянии. В 1950-е годы, когда Дрейк начинал работать, ученые не наблюдали ни за одной планетой за пределами Солнечной системы. Сегодня у нас есть целый список планет в зоне Златовласки, находящихся в недалеких от нас скоплениях звезд. «Сейчас мы знаем, что практически вокруг каждой звезды вращаются планеты, — отмечает Вакоч. — Каждая пятая из них потенциально пригодна для зарождения жизни. Так что полезной площади для возможного заселения много».

Когда Фрэнк Дрейк и Карл Саган в 1960-е годы задумались над созданием сообщения, это было все равно что послание в бутылке. Сегодня, хоть мы и не знаем точного адреса планет с живыми организмами, нам удалось определить многообещающие индексы. Недавнее открытие планет TRAPPIST-1, три из которых потенциально обитаемы, вызвало бурю эмоций, отчасти потому, что они находятся относительно близко — всего в 40 световых годах от Земли. Если у послания Аресибо получится найти разумную цивилизацию в М13, то ответ придет как минимум через 50 000 лет. Но ответ на послание, отправленное в TRAPPIST-1, мог бы прийти до конца века.

Фрэнку Дрейку сейчас 87, они с женой живут в доме около секвойного леса, в конце узкой извилистой дороги на холмах возле Санта-Крус. Стволы деревьев возле его дома в обхвате больше стола для бильярда. Когда я выходил из машины, мне вспомнилась Long Now Foundation: этот человек живет среди деревьев, которым больше тысячелетия, и отправляет сообщения, которые могут быть прочитаны через 50 000 лет.

Дрейк вышел на пенсию больше десяти лет назад, но когда я спрашиваю его о послании Аресибо, его лицо сияет от приятных воспоминаний. «В то время я был директором обсерватории, мы только что завершили строительство одного очень большого проекта в Аресибо, и мне сказали: „Не могли бы вы организовать мероприятие по этому поводу?“, — рассказывает он. — По случаю церемонии нам нужно было устроить что-нибудь запоминающееся. Что бы мы могли сделать? Мы можем отправить послание!».

Но как отправить сообщение потенциально существующей форме жизни, о которых мы не знаем ничего, кроме того, что она развивается где-то в Млечном пути? Сначала нужно объяснить, каким образом сообщение можно будет прочитать. В экзосемиотике это объяснение называется праймером. На Земле праймер не нужен: вы указываете на корову и называете слово «корова». Диск, который НАСА отправило с помощью Пионера и Вояджера, имел преимущество: это физический объект, на который можно поместить визуальную информацию, что, по крайней мере, позволит связать между собой слова и изображения тех объектов, которые эти слова обозначают. Другими словами, вы помещаете на диск изображение коровы, рядом указываете слово «корова», и, если так сделать достаточное количество раз, слово станет визуальным образом. Но физические объекты не могут двигаться настолько быстро, чтобы потенциальный получатель успел получить наше сообщение. Если вы хотите, чтобы ваше сообщение покинуло пределы Млечного пути, вам нужны электромагнитные волны.

Но каким образом можно указать на что-то с помощью радиоволн? Даже если мы найдем способ связать слово «корова» и ее изображение с помощью электромагнитных сигналов, в мире инопланетян скорее всего нет коров, следовательно, эта связь между объектом и словом наверняка будет для них утеряна. Таким образом, нам нужно подробнее изучить, что общего между нами и нашими гипотетическими друзьями в звездной системе TRAPPIST-1. Если их цивилизация достаточно технологически развита, чтобы распознать четко структурированный радиоволновой сигнал, наверняка у них есть множество научных и технологических достижений, похожих на наши. Если они услышат наши сообщения, значит, они способны к анализу структурированных колебаний в электромагнитном спектре, следовательно, они смогут воспринять электромагнитный спектр как нечто осмысленное и понятное.

Значит, задача заключается в том, чтобы правильно начать разговор. Дрейк выяснил, что у инопланетян могут быть общие представления об одноразрядных числах: один, три, десять и так далее. Следовательно, если у них есть числа, у них вполне вероятно имеется тот же математический базис, что и у нас: сложение, вычитание, умножение и деление. Более того, Дрейк предположил, что если у них есть такие концепты, как умножение и деление, то они наверняка понимают концепт простых чисел: чисел, которые делятся только на единицу и на само себя. В романе «Контакт» перехваченное сообщение от инопланетян начинается с длинного ряда простых чисел: 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23 и так далее. Многие объекты в космосе, например, пульсары, отправляют радиосигналы с определенной периодичностью: вспышки электромагнитной активности происходят с равными интервалами. Простые числа — это красноречивое свидетельство разумной жизни. «Природа не пользуется простыми числами, ими пользуются только математики», — утверждает Дрейк.

Составленное Дрейком послание Аресибо основано на четкой последовательности простых чисел. Он решил отправить ровно 1679 импульсов, потому что это число полупростое: созданное с помощью умножения двух простых чисел, в данном случае 73 и 23. Дрейк использовал этот математический прием, чтобы превратить электромагнитные импульсы в визуальную информацию. Представьте, что я отправлю вам сообщение из десяти «X» и пяти «O»: XOXOXXXXOXXOXOX. Получив это сообщение, вы увидите, что число 15 — полупростое, таким образом, его можно представить с помощью сетки 3×5, и если заменить все буквы О на пробелы, получится такой результат:

Если вы знаете английский, вы наверняка узнали в этом сообщении приветствие, слово «HI» написано здесь с помощью двоичного кода.

Дрейк использовал этот же подход, только с бóльшим полупростым числом: таким образом, он создал сетку 23×73, с помощью которой можно отправить более сложное сообщение. Из-за того, что его предполагаемые собеседники из звездного скопления М13 скорее всего не понимают человеческого языка, он наполнил сетку числами, формулами и визуальными объектами. На самом верху этой сетки расположена последовательность чисел от одного до десяти в двоичной системе счисления. Так он дал инопланетянам понять, что далее числа будут представлены с помощью этих последовательностей символов.

Представив свою систему счисления, Дрейк связал концепцию чисел с некоторыми понятиями, которые обитатели М13 скорее всего разделяют с нами. Далее он закодировал атомные числа пяти элементов: водорода, углерода, азота, кислорода и фосфора, составных частей ДНК. Другие части сообщения были более «наглядными». С помощью радиосигналов и бинарного кода Дрейк «нарисовал» пиксельное изображение тела человека. Также он включил в послание схему Солнечной системы и самого телескопа Аресибо. По сути, в сообщении сказано: это то, как мы считаем; это то, из чего мы сделаны; это то, откуда мы; это то, как мы выглядим; это те технологии, которые мы использовали, чтобы отправить вам сообщение.

Как и экзосемиотика Дрейка в 1974 году, послание Аресибо стало настоящим прорывом. В конечном счете оно стало рабочей концепцией, а не просто попыткой установить контакт с инопланетянами из любопытства, как Дрейк раньше заявлял. Прежде всего, 25 000 световых лет, которые отделяют нас от звездного скопления М13, вполне логично приводят нас к вопросу о том, когда сообщение вернется к человечеству. Выбор того, что будет нести в себе сообщение, практически полностью случаен. Проект METI намерен улучшить конструкцию телескопа Аресибо так, чтобы с его помощью можно было отправлять сообщения целенаправленно к планетам, находящимся в зоне Златовласки.

Одна из таких планет была недавно обнаружена на орбите звезды Глизе 411, красного карлика, расположенного в 8 световых годах от Земли. Одним весенним вечером, когда возле холмов Окленда наше собственное Солнце медленно садилось за мост Золотые Ворота, мы с Вакочем встретились в одной из обсерваторий the Chabot Space and Science Center, чтобы взглянуть на Глизе 411. Луна заметно ухудшала видимость, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть бледно-оранжевое мерцание этой звезды, эту одинокую размытую точку света, которая проделала по Вселенной путь в 75 триллионов километров, чтобы оказаться на моей сетчатке. Даже с помощью телескопа Окленд нет никакой возможности разглядеть планету на орбите этого красного карлика. Но в феврале этого года команда исследователей из обсерватории Кека на вершине Мауна-Кеа в Гавайи объявила, что они обнаружили на орбите Глизе суперземлю — каменистую горячую планету больше нашей собственной.

Группа METI намерена улучшить послание Аресибо не только для того, чтобы отправлять сообщения на определенные планеты, такие, как суперземля на орбите Глизе, также они решили еще раз обдумать саму суть этого сообщения. «Изначальное послание Дрейка исходит из неверного предположения, что визуальная информация универсально доступна для любой разумной формы жизни», — поясняет Вокач. Визуальные диаграммы, сформированные с помощью простых сеток или выгравированные на металлическом диске, нам кажутся безотказным способом закодировать информацию, потому что человек эволюционировал по пути необычайно развитого чувства — зрения. Однако вполне вероятно, что инопланетяне пошли другим эволюционным путем и нашли свой способ стать развитой технологической цивилизацией с помощью другого чувства — например, слуха или любого другого способа восприятия мира вокруг них, который, вероятно, совершенно не похож на наш, земной мир.

Как большинство споров в SETI/METI, дискуссия о визуальных сообщениях быстро превращается в более глубокое размышление, например, о связи между разумом и развитым зрением. Неслучайно в ходе эволюции на Земле органы зрения развивались несколько раз независимо друг от друга. Также следует принять во внимание тот факт, что свет передает информацию быстрее, чем любой другой способ передачи. Преимущество в скорости поступления информации, скорее всего, влияет и на организмы, развивающиеся на остальных планетах в зоне Златовласки, даже если их звездные системы находятся в другом конце Млечного Пути. Таким образом, вполне вероятно, что разумные создания могли бы эволюционировать с похожей на нашу систему визуального восприятия.

Восприятие времени — еще более универсальный способ восприятия информации. «Линкос: разработка языка для космической коммуникации» за авторством Ганса Фройденталя — основополагающая книга для экзосемиотики, опубликованная более полувека назад. Она основана на понимании времени как праймера. Вакоч и его коллеги писали ранние черновики сообщения на языке, разработанном Фройденталем. В случае языка линкос длительность используется как один из структурных элементов. Импульс, который длится определенное количество времени (в понимании человека, одну секунду), сопровождается серией импульсов, которые обозначают слово «один»; импульс, который длится 6 секунд, сопровождается словом «шесть». Для базовых математических операций используются комбинации импульсов разной длины. Чтобы продемонстрировать сложение, нужно отправить сначала слова «три» и «шесть», затем отправить импульс, который длится девять секунд. «Таким образом можно создать связь между понятием и словом в той ситуации, когда нет общепризнанных понятных объектов», — поясняет Вакоч.

Другие энтузиасты, которые работают над сообщениями, считают, что нам не нужно беспокоиться о содержании сообщения или потенциальных получателях. «Не стоит отправлять математические операции, значение числа Пи, простые числа или числа Фибоначчи», — утверждает главный астроном SETI Сет Шостак в своей книге, которая вышла в 2009 году. «Нет, если мы хотим посылать сообщения с Земли, я предлагаю просто отправлять данные с серверов Google, закодированные для передачи с помощью микроволн. Просто отправлять инопланетянам Интернет. Это позволит за полгода или меньше преобразовать всю информацию в микроволны с помощью инфракрасного лазера, это уменьшает время передачи информации до двух дней». Шостак считает, что большой объем информации позволит инопланетянам расшифровать ее. Таким образом, археологи изучали мертвые языки: самый сложный код — это тот, с помощью которого зашифровано слишком мало текстов.

Отправить информацию из Google было бы логичным продолжением сообщения Дрейка, который он отправил в 1974 году, даже не с точки зрения содержания, а с точки зрения расшифровки. «Главная проблема послания Аресибо в том, что оно в некотором роде краткое изложение культуры и истории человечества, однако призванное нести многогранную, энциклопедическую информацию», — поделился своим мнением Вакоч, когда мы ждали, пока в Окленд Хиллс стемнеет. «Мы изучаем и всеобъемлющую информацию, и выборочную. Вместо огромного массива информации пытаемся создать что-то изящное. В нашем исследовании, мы пытаемся понять, какие самые фундаментальные знания у нас есть». В этом исследовании есть некий вызов: учитывая все достижения нас как биологического вида, какое самое простое сообщение мы можем отправить, чтобы дать понять, что мы примечательный, достойный для межзвездного ответа вид?

Но, как правильно заметили критики METI, вместо формы послания нам следует беспокоиться о том, каков будет ответ: не исключено, что это будет луч смерти или оккупационные войска.

Еще до того, как Дуг Вакоч подал бумаги для регистрации некоммерческой организации METI в июле 2015 года, около десятка светочей мира науки и техники, включая основателя SpaceX Илона Маска, подписали манифест, направленный категорически против проекта настолько глобального масштаба, как минимум до тех пор, пока не будет проведено его тщательное и подробное обсуждение. «Целенаправленная передача сигнала другим цивилизациям из галактики Млечный Путь, — говорилось в манифесте, — повышает уровень тревожности всех людей Земли по поводу этого сообщения и последствий контакта. Должна состояться мировая научная, политическая и гуманистическая дискуссия, прежде чем какое-либо сообщение будет отправлено».

Одним из подписавших манифест был Дэвид Брин, астроном и автор научно-фантастической литературы, который участвовал в серии оживленных, но коллегиальных дебатов с Вакочем по вопросу присутствия здравого смысла в осуществлении его проекта. «Я просто не думаю, что кто-то должен ставить наших детей перед свершившимся фактом, основанным на беспечных допущениях и непроверенных и не подвергнутых критическому обзору заявлениях, — сказал он мне во время звонка по скайпу из своего домашнего офиса в Южной Калифорнии. — Если вы собираетесь сделать что-нибудь, что вероятно изменит некоторые фундаментальные наблюдаемые параметры нашей Солнечной системы, может, лучше выступить с заявлением о нашем влиянии на окружающую среду?»

Движение анти-METI основывается на непрезентабельной статистической вероятности: если мы когда-нибудь установим контакт с другой разумной формой жизни, наши новые друзья практически по определению будут более прогрессивны, чем мы. Лучший способ это понять — рассмотреть на процентной базе, сколь юна наша высокотехнологичная цивилизация. Мы посылали структурированные радиосигналы с Земли только в течение последних 100 лет. Если Вселенной 14 миллиардов лет, тогда оказывается, что нужно было целых 13 999 999 900 лет, чтобы радиокоммуникация была освоена на нашей планете. Шансы на то, что наше сообщение достигнет общества, которое возилось с радио меньше или даже столько же времени, ошеломляюще велики. Представьте другую планету, которая идет вперед нашего расписания на одну десятую процента: если они более прогрессивны, чем мы, значит, они использовали радио (и преемственные технологии) 14 миллионов лет. Конечно, в зависимости от того, в какой именно точке вселенной они живут, их сигналы могут дойти до нас через миллионы лет. Но даже если вы учтете это отставание в передаче, если мы получим сигнал из другой Галактики, мы явно вступим в дискуссию с более продвинутой цивилизацией.

Подобная асимметричность убедила многих настроенных на будущее мыслителей, что METI — это плохая идея. История колонизации на Земле прочно засела в умах критиков METI. Стивен Хокинг, например, сделал свой прогноз в документальном сериале 2010 года: «Если пришельцы прилетят к нам в гости, результат будет примерно таким же, как от высадки Колумба в Америке, обернувшейся бедой для коренных жителей». Дэвид Брин вторит Хокингу: «Каждый случай контакта более технологически развитой культуры с менее технологически развитой заканчивался плачевно».

Сторонники METI отвечают критикам двумя контраргументами. В первом утверждается о том, что лошадь уже покинула стойло: учитывая, что годами наши радиоволны «утекали» в форме «Предоставьте это Биверу» (американский комедийный сериал — прим. Newочём) и ночных новостей, а также что другие цивилизации, скорее всего, более продвинуты, чем мы, и, соответственно, способны распознать даже слабые сигналы, тогда представляется вероятным, что мы уже открыты инопланетному взору. Другими словами, они знают, что мы здесь, но еще не рассматривали нас как достойного собеседника. «Может быть, на самом деле там существует множество цивилизаций и даже планеты неподалеку от нас заселены, но они просто наблюдают за нами, — утверждает Вакоч. — Это выглядит так, будто мы находимся в межгалактическом зоопарке, и они наблюдают за нами, как за зебрами, которые общаются друг с другом. Но что, если одна из этих зебр внезапно повернулась бы к вам и начала бы копытами вычерчивать простые числа? Вы бы посмотрели на нее другими глазами!»

Брин полагает, что этот аргумент недооценивает разницу между мощной целенаправленной передачей METI и пассивной утечкой медиасигналов, которые гораздо труднее обнаружить. «Подумайте об этом следующим образом: если вы хотите установить контакт с лагерем бойскаутов на другом берегу озера, вы можете встать на колени у воды и прошлепать по ее поверхности сообщение в азбуке Морзе», — говорит он. — «И если эти бойскауты обладают невероятно развитыми технологиями и также ищут способ связаться с вами, они могут изобрести прибор, который поможет им разобрать ваш код в Морзе. Но затем вы выхватываете свою лазерную указку и пускаете сигнал прямо к ним на пристань. В этом величина разницы между обнаружением [перезапуска] „Я люблю Люси“ 1980-х, когда мы шумели больше всего, и тем, что хотят сделать эти парни».

Защитники METI также утверждают, что угроза вторжения в стиле клингонцев представляется невероятной, учитывая расстояния. Фактически, если бы прогрессивные цивилизации были способны путешествовать по галактике со скоростью света, мы бы уже столкнулись с ними. Более вероятно, что только сообщения могут перемещаться столь быстро, так что недоброжелатели, обитающие на отдаленной планете будут лишь способны отправить нам едкую эпиграмму. Однако критики полагают, что подобное ощущение безопасности необосновано. Джон Джерц, бывший председатель SETI, пишет в Scientific American, что «цивилизация с дурными намерениями, которая лишь чуть более развита, чем мы, может с легкостью уничтожить Землю посредством маленького снаряда, наполненного самовоспроизводящимся токсином или серой нанослизью; кинетической ракеты, путешествующей со скоростью, близкой к скорости света; или оружия за гранью нашего воображения».

Брин смотрит на наш технический прогресс как на признак того, что более продвинутая цивилизация может оказаться в условиях межзвездного поединка: «Возможно, в течение 50 лет мы сможем сконструировать ракету, которая могла бы приводить в движение весомые частицы до половины скорости света, чтобы пересекать орбиты планет, находящихся за 10 световых лет от нас». Даже всего несколько килограмм при столкновении с такой скоростью спровоцируют взрыв мощнее, чем в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых. «И если мы сможем сделать это в течение 50 лет, представьте, что сможет сделать кто угодно другой, полностью подчиняясь Эйнштейну и законам физики». Интересно, что Фрэнк Дрейк сам не поддерживает усилия METI, хотя и не разделяет страха Хокинга и Маска перед инопланетными конкистадорами. «Мы постоянно посылаем сообщения даром, — говорит он. — Там теперь большая оболочка из них где-то на 80 световых лет от нас. Цивилизация, хотя бы немного более продвинутая, чем наша, сможет их обнаружить. Суть в том, что мы уже посылаем обильное количество информации». Дрейк верит, что любая другая развитая цивилизация по идее должна делать то же самое, так что такие ученые, как Вакоч, должны посвятить свою деятельность обнаружению подобной болтовни вместо того, чтобы отвечать на нее. METI будет расходовать средства, говорит Дрейк, которые «лучше потратить на прием, а не на отправку сообщений».

Конечно, критики METI могут быть правы насчет пугающей сложности структуры других, предположительно старших цивилизаций, но также могут и ошибаться насчет вероятного характера их реакции. Да, они могут быть способны посылать снаряды по всей галактике со скоростью, равной четверти скорости света. Но их продолжительность жизни также предполагает, что они нашли способ избегнуть саморазрушения в планетарном масштабе. По утверждениям Стивена Пинкера, людей стало меньше привлекать насилие за последние 500 лет; общая вероятность смерти на душу населения от военных конфликтов снизилась. Может ли это быть повторяющейся закономерностью, характерной для всей Вселенной, повторяющейся на протяжении долгого времени: чем старше становится цивилизация, тем более миролюбиво она себя ведет? В таком случае, если мы отправим сообщение инопланетянам, они могут прийти к нам с миром.

Подобные вопросы неизбежно отсылают к двум экспериментам фундаментальной мысли, на которых основаны SETI и METI: парадоксу Ферми и уравнению Дрейка. Парадокс, впервые сформулированный итальянским физиком и Нобелевским лауреатом Энрико Ферми, исходит из предположения о том, что Вселенная содержит в себе невообразимо большое количество звезд, вокруг которых вращаются планеты, находящиеся в зоне Златовласки. Если разумная жизнь возникает даже на малой части этих планет, тогда Вселенная должна изобиловать развитыми цивилизациями. Но до наших дней мы все еще не столкнулись с доказательствами существования этих цивилизаций даже спустя несколько десятилетий наблюдения за небом посредством исследований SETI. Вопрос Ферми, по всей видимости, возникший во время обсуждения в Лос-Аламосе в начале 1950-х годов, был достаточно простым: «А где все?»

Уравнение Дрейка — попытка ответить на этот вопрос. Уравнение восходит к одному из величайших академических отступлений в истории ученого мира: встрече в обсерватории Грин-Бэнк в Западной Вирджинии, на которой присутствовал Фрэнк Дрейк, 26-летний Карл Саган и исследователь дельфинов (позже — исследователь психоделиков) Джон Лилли. В течение заседания Дрейк делился своими размышлениями на тему парадокса Ферми, выраженными в уравнении. Если мы начнем проверять космос на наличие разумной жизни, спрашивал Дрейк, с какой вероятностью мы на самом деле что-то найдем? Уравнение не давало четкого ответа, поскольку все переменные были неизвестны на тот момент и оставались в значительной степени неизвестными на протяжении еще половины века. Но оно все же возымело проясняющий эффект. В математической записи оно выглядит так:

N представляет собой число существующих, способных к общению цивилизаций в галактике Млечный Путь. Исходная переменная R* отсылает к скорости звездообразования в галактике, фактически представляя вам общее число потенциальных солнц, которые могут поддерживать жизнь. Остальные переменные служат чем-то вроде встроенной последовательности фильтров: учитывая количество звезд в Млечном Пути, у какой доли из них есть планеты и как много из этих планет обеспечены окружающей средой, которая способна поддерживать жизнь? Как часто появляются живые организмы на этих потенциально пригодных для жизни планетах, и какая доля из них эволюционирует в разумную жизнь, и какой процент этой жизни в итоге приводит к возникновению цивилизации, способной передавать обнаруживаемые сигналы в космос? В конце этого уравнения Дрейк помещает ключевую переменную L, которая равна средней длине времени, в течение которого эти цивилизации выпускают эти сигналы.

Очарование уравнения Дрейка частично заключается в том, что оно собирает в себе множество разных интеллектуальных дисциплин в единой структуре. Вы двигаетесь по уравнению слева направо и переходите от астрофизики к биохимии, далее к теории эволюции, к когнитивной науке, проходите весь путь к теориям технологического развития. Ваши догадки о каждой из величин уравнения Дрейка заканчиваются открытием целого мировоззрения: возможно, вы предположите, что жизнь сама по себе редка, но когда она возникает, разумная жизнь обычно появляется за ней; или вы думаете, что микробная жизнь повсеместна в космосе, однако более сложные организмы в нем практически не формируются. Уравнение заведомо уязвимо к самым разным результатам в зависимости от чисел, которые вы подставите вместо каждой переменной.

Наиболее провокационная величина — последняя: L, средний промежуток времени передачи сигнала данной цивилизацией. Вам не нужно быть Поллианной (речь о героине одноименного романа Элинор Портер, которая искала радость в любом событии — прим. Newочём), чтобы оправдать относительно высокий коэффициент L. Все, что вам нужно — это поверить в то, что цивилизации способны к самоподдержке и выживанию в течение миллионов лет. Даже если хотя бы одна форма жизни в космосе создаст цивилизацию, способную просуществовать миллион лет, коэффициент L значительно вырастет. Но если он невысок, это порождает вопрос: что обуславливает его низкий коэффициент? Действительно ли технически развитые цивилизации постоянно загораются и гаснут, как светлячки, в Млечном Пути? Кончаются ли у них ресурсы? Подрываются ли они на собственных ракетах?

С того времени, как Дрейк впервые представил уравнение в 1961 году, два фундаментальных прорыва в развитии изменили наше представление о проблеме. Во-первых, числа в левой части уравнения (представляющие количество звезд с обитаемыми планетами) увеличились в несколько раз. И во-вторых, мы пытались уловить сигналы десятки лет, но вслушивались в тишину. Брин утверждает: «Что-то делает уравнение Дрейка маленьким. И все эти люди на дебатах SETI дискутируют не о том, правда это или нет, а о том, где Дрейк ошибся».

Если значения в левой части постоянно растут, вопрос в том, какие переменные из правой части являются фильтрами. Как говорит Брин, мы хотим, чтобы фильтр был позади нас, а не той единственной переменной, L, которая все еще впереди. Мы хотим, чтобы появление разумной жизни было удивительно редким событием; если верно обратное, и разумная жизнь в Млечном пути не редкость, значения L могут быть низкими и измеряться даже не тысячелетиями, а веками. В таком случае достижение технологически продвинутого образа жизни может быть практически одновременным с вымиранием. Сначала вы изобретаете радио, потом — технологии, способные уничтожить все живое на планете, а вскоре после этого вы нажимаете на кнопку, и ваша цивилизация резко гаснет.

Вопрос о величине L объясняет, почему так много противников METI, например, Маск и Хокинг, также озабочены угрозой вымирания человечества, вызванного другими потенциально опасными явлениями: сверхразумными компьютерами, взбунтовавшимися наноботами, ядерным оружием, астероидами. Во вселенной с низким значением L уничтожение жизни на всей планете — явление недалекого будущего. Даже если небольшая доля инопланетных цивилизаций захочет послать в нашу сторону двухкилограммовый шар на половине скорости света, стоит ли посылать сигнал, когда есть хотя бы минимальная вероятность, что ответ на него вызовет уничтожение всей жизни на Земле?

Есть и другие, более мягкие объяснения парадокса Ферми. Сам Дрейк настроен по отношению к значению L пессимистично, но не по антиутопичным причинам. «Это все потому, что наши технологии становятся все лучше», — утверждает он. Современные потомки теле- и радиобашен, невольно отправивших Элвиса в космос, намного более эффективно расходуют энергию, а значит, утечка сигналов с Земли стала куда меньше, чем в пятидесятые. В самом деле, мы все больше осуществляем обмен информацией с помощью оптоволокна и других земных проводников с нулевой утечкой за пределы атмосферы. Может быть, технологически развитые цивилизации действительно загораются и гаснут, как светлячки, но это не признак их саморазрушения, это признак того, что они перешли на кабель.

Но для некоторых критиков METI даже менее апокалиптичная интерпретация парадокса Ферми — повод для осторожности. Возможно, все развитые цивилизации достигают момента, в который они решают, по неизвестной нам причине, что в их коллективных интересах не передавать соседям по Млечному Пути никаких сигналов. «Это еще одно решение парадокса Ферми, — говорит с улыбкой Вакоч. — На каждой планете есть свой Стивен Хокинг, поэтому мы их и не слышим».

У себя дома в Калифорнии, среди вековых секвой, Фрэнк Дрейк хранит версию послания Аресибо, визуально зашифрованную совсем в другом формате: не как серия радиосигналов, а как витражное окно в гостиной. Сетка пикселей на лазурном фоне почти напоминает игру Space Invaders. Витраж — подходящий носитель информации, учитывая природу послания: обращение к неизвестным существам, обитающим где-то в небесах.

Есть что-то в проблеме METI, что заставляет нас выходить за привычные рамки мышления. Нужно представлять себе какую-то кардинально иную форму разумной жизни, пользуясь только своим человеческим разумом. Нужно представлять себе такой временной масштаб, в котором решение, принятое в 2017 году, вызовет глобальные последствия через 10 000 лет. Сама грандиозность этих последствий ломает наши привычные представления о причине и следствии. Неважно, верите ли вы, что пришельцы окажутся воинами или дзен-буддистами — если вы думаете, что у METI есть разумный шанс связаться с другим разумным организмом где-то в Млечном Пути, то вам приходится принять тот факт, что эта небольшая группа астрономов, писателей-фантастов и спонсоров-миллиардеров, обсуждающих простые числа и повсеместность визуального интеллекта, возможно, пытается принять решение, которое может оказаться самым значимым в истории человеческой цивилизации.

Все это нас возвращает к более приземленному, но не менее сложному вопросу: кто принимает решение? После многих лет обсуждений сообщество SETI установило общепринятую процедуру, которой должны следовать ученые и правительственные организации в случае, если поиски SETI действительно выведут нас на разумный сигнал из космоса. В протоколах четко говорится, что «не должны отправляться никакие ответы на сигнал или другое свидетельство внеземной разумной жизни до проведения соответствующих международных консультаций». Но не существует подобного списка правил для наших собственных сигналов в космос.

Одна из самых рассудительных участниц споров вокруг METI, Кэтрин Деннинг, антрополог Йоркского университета в Торонто, полагает, что наши решения о внеземном контакте в конечном итоге носят больше политический, нежели научный характер. «Если бы мне пришлось занимать какую-то позицию, я бы сказала, что широкое обсуждение METI крайне важно, поэтому все усилия в этом направлении я очень уважаю, — говорит Деннинг. — Но сколько бы это ни обсуждалось, неизбежны значительные разногласия насчет целесообразности передачи сигнала, и я не думаю, что такие вещи можно решить простым большинством или даже квалифицированным большинством […] так что все возвращается к тому же ключевому вопросу: нормально ли, что какие-то люди смогут передавать сообщения исключительной важности, хотя другие люди этого не хотят?»

В каком-то смысле спор о METI идет параллельно с другими экзистенциальным решениями, которые нам придется принять в ближайшие десятилетия по мере увеличения наших технологических и научных возможностей. Стоит ли нам создавать сверхразумные машины, превосходящие нас по интеллекту настолько, что мы перестанем понимать, как работает их разум? Стоит ли нам «вылечить» смерть, как предлагают многие технологи? Как и METI, это потенциально одни из самых значимых решений, которые примет человечество, и тем не менее число тех, кто активно принимает участие в выработке этих решений или хотя бы знает о том, что эти решения вырабатываются, крайне мало.

«Я думаю, нам нужно пересмотреть процесс отправки посланий, чтобы они становились с каждым разом все содержательнее, — говорит Вакоч. — Любое послание, которое мы отправим первоначально, будет слишком узким, недостаточно полным. Но это ничего. Вместо этого нам нужно думать о том, как сделать следующие послания лучше и объемнее. В идеале мы хотим объединить и экспертное мнение ученых, размышлявших об этих вопросах с точки зрения разных дисциплин, и вклад обычных людей. Мне кажется, зачастую было либо одно, либо другое. Хороший способ получить значимый для содержания послания вклад со стороны публики — сделать соцопрос о том, что люди хотели бы сказать. Важно узнать, что хочет высказать публика, и потом перевести это в послание по типу линкоса».

Спросив Деннинг о ее отношении к METI, я услышал: «Вынуждена ответить вопросом на вопрос: почему вы спрашиваете меня? Почему мое мнение важнее, чем мнение шестилетней девочки из Намибии? Мы с ней одинаково рискуем, а может быть, она рискует даже больше, потому что у меня, вероятно, шансы умереть до наступления последствий передачи сигнала выше, при условии, что у нее будет доступ к чистой воде, нормальному здравоохранению и не будет убита на войне». Она продолжает: «Я думаю, что спор о METI — одна из тех редких тем, где научное знание очень важно, но его связь с конкретными политическими действиями в лучшем случае опосредованная, потому что в конце концов все зависит от того, на какой риск готово пойти население Земли. …И почему именно астрономы, космологи, физики, антропологи, психологи, биологи, писатели-фантасты или кто-то еще (порядок не важен) имеют исключительное право решать, на какой же риск мы все готовы пойти?

Попытки решить вопрос METI заставляют думать, по крайней мере меня, что человечеству требуется скорее концептуальное изобретение, нежели технологическое: мы должны обозначить особый класс решений, которые потенциально создают риск вымирания людей. Новые технологии (вроде сверхразумных компьютеров) или деяния (вроде METI), представляющие даже минимальный риск вымирания человечества, потребуют какую-то новую форму глобальной регуляции. И частью этого процесса будет выявление, как говорит Деннинг, какого-то уровня риска, на который готова пойти вся планета. Если мы этого не сделаем, то ставки всегда будут назначать игроки, а всем остальным придется жить с последствиями этих игр.

В 2017 году идея глобального контроля по какому-либо вопросу, каким бы жизненно важным он ни был, может казаться наивной. Также может быть, что технологии по-своему неизбежны, и мы можем только какое-то время их сдерживать: если контакт с инопланетянами технически возможен, то кто-то где-то рано или поздно его осуществит. Истории известно не так много случаев, когда люди бы добровольно отказывались от новой технологической возможности или контакта с другим обществом из-за какой-то угрозы, которая может осуществиться только спустя много поколений. Но может быть, пришло время людям научиться делать такой выбор. Это оказывается одним из неожиданных итогов спора о METI независимо от того, какую сторону занимаете вы. Серьезное размышление о том, с какой цивилизацией мы хотели бы вести переговоры, в итоге ведет нас к еще более серьезным размышлениям о том, какой цивилизацией мы хотим быть сами.

К концу своей беседы с Фрэнком Дрейком я вернулся к вопросу о нашей все более тихой планете — все эти неэффективные теле- и радиосигналы уступают незаметному обмену данных интернет-эпохи. Может, это и есть долгосрочный аргумент в пользу намеренной отправки посланий, предположил я; даже если при нашей жизни ничего не получится, мы создадим сигнал, который сможет установить межпланетный контакт через тысячи лет.

Дрейк подался вперед и закивал: «Это порождает очень интересный ненаучный вопрос: альтруистичны ли внеземные цивилизации? Признают ли они эту проблему и устанавливают ли маяк для других цивилизаций? Мой ответ таков: я думаю, все устроено по-дарвиновски; я думаю, что эволюция поощряет альтруистичные общества. Так что мне кажется, ответ — да. И это значит, что у каждой цивилизации может быть хоть один мощный сигнал». Учитывая время, которое сигналы идут через Вселенную, этот сигнал может пережить нас как вид, и в таком случае он послужит не только посланием, но и мемориалом, как космическая версия Великих пирамид: доказательство, что на этой планете развились технологически продвинутые организмы, какой бы ни была их дальнейшая судьба.

Когда я смотрел на послание Аресибо на витражном окне Дрейка посреди секвойевой рощи, мне показалось, что альтруистичная цивилизация, которая хочет с миром устремиться через весь космос — это то, к чему стоит стремиться, несмотря на потенциальный риск. Хотим ли мы быть цивилизацией, которая заколачивает окна и притворяется, что дома никого нет, из страха перед какой-то неведомой угрозой в темном небе? Или мы хотим быть маяком?

Стивен Джонсон — автор десяти книг, последняя из которых — «Страна чудес: как игры создали современный мир».

Оригинал: The New York Times.
Автор: Стивен Джонсон.

Перевели: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова, Варвара Васильева, Кирилл Козловский.
Редактировали: Роман Вшивцев, Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

Читать книжки полезно. По крайней мере, так думают сейчас. В 2013 году в Новой школе социальных исследований Нью-Йорка попытались доказать, что чтение отрывков из книг Дона ДеЛилло и Лидии Дэвис мгновенно влияло на способность участников идентифицировать чужие эмоции. В ходе другого исследования, проведенного Университетом Эмори в Джорджии, обнаружилось, что чтение художественных книг потенциально способно вызывать повышенную «связность» в мозгу. Третье исследование, Университета Сассекса, показало, что книги — одно из самых эффективных средств против стресса в нашей жизни.

Мы можем указывать на жестокие видеоигры или фильмы с эротическим содержанием как на потенциальные источники дурного влияния на нежные и ранимые умы, а книга считается чем-то похвальным и позитивным, независимо от ее содержания: полезный фруктовый сок для души. Но если мы все же говорим о книгах как о чем-то «опасном», то обычно с умным видом киваем и подмигиваем: мол, те из нас, кто ознакомился с этими книгами, лучше знают. В недавнем интервью для Guardian скандальный британский автор Мелвин Берджесс настаивает на том, что «как и большая часть «опасных» книг, [«Мусор», его молодежный роман] на деле угроза лишь для тех, кто сам по себе опасен — людей, желающих управлять другими людьми». Любое предположение о том, что книга может быть опасной, следовательно, есть лишь проявление ханжества или страха.

Но так было не всегда. На протяжении всего XIX века к книгам относились с такой же настороженностью, с какой мы сегодня относимся, например, к «пыточному порно» фильмов серии «Пила» Элая Рота. Они были опасны не просто из-за сюжетов, в них содержавшихся — например, романтических идей исполнения желаний, уведших Эмму Бовари на скользкую дорожку супружеских измен — но и потому, что чтение само по себе считалось некой формой одержимости: вселения «чужого» в твое «я».

В своем разгромном трактате «Популярные развлечения» американский священник Джонатан Таунли Крейн предостерегал свою паству о чтении романов: «читатели романов не один драгоценный час проводят за выдумыванием собственных неуклюжих романчиков, в которых они сами становятся прелестными дамами и галантными господами, достигающими невозможного…», чтобы в итоге «слиться с героем истории» и потерять свою идентичность.

Такие взгляды могут казаться устаревшими в наше время, когда мы куда более склонны говорить о пользе чтения, чем о его моральной опасности. Но не рискуем ли мы недооценить мощь книг, считая их исключительно полезной пищей для мозга? В конце концов, не одни только религиозные моралисты вроде Крейна исследовали опасность чтения книг и коварную логику повествования: сами писатели обращали внимание и критиковали безраздельную власть автора над читателями.

Многие из этих авторов, в числе которых датский философ Сёрен Кьеркегор, французские писатели-декаденты Жюль-Амеде Барбе д’Оревильи и Октав Мирбо или англичанин Оскар Уайльд, реагировали на более широкое интеллектуальное веяние XIX века: осмысление художника как некой замены божественному Творцу в век, отходящий от традиционных авторитарных представлений о Боге; как квазибожественного автора, чьи слова, согласно поэту-романтику Сэмюэлу Тейлору Колриджу, — «воспроизведение в конечном разуме вечного акта сотворения в бесконечном Я ЕСТЬ». Писатели-философы Иоганн Готтлиб Фихте и Фридрих Шлегель обращались к философии Иммануила Канта, превознося способность человеческого разума вносить порядок и форму в хаос вселенной, и представляли себе фигуру автора и повествователя как некого «уберменша», сверхчеловека, который мог бы силой своего повествования дать форму пустоте.

Но у божественной силы (как обнаружили многие писатели-романтики) есть и темная сторона. И в работах одних из величайших и самых волнующих авторов XIX века мы можем увидеть призрак того, какой может быть эта темная сторона: более великой и более дьявольской, чем мог себе представить Крейн.

«Сатирик — это вампир, высосавший кровь из возлюбленного и в процессе охладивший его, убаюкавший и замучивший кошмарами». Так Кьеркегор в 1841 году описал истинного художника, забирающего жизненную силу из зрителя и заражающего его ядом. И весь XIX век рассказчик очень часто воспринимался, буквально или образно, как вампирическая фигура, как кто-то, кто оскверняет человеческое ощущение собственной личности и вытягивает из него силу через разлагающее влияние. Взять хоть главного героя романа Уайльда «Портрет Дориана Грея» (1890), находящегося под влиянием распутного автора ироничных эпиграмм лорда Генри Уоттона, и «маленькой желтой книжки», которую тот ему дает — по идее, «Наоборот» Жориса-Карла Гюисманса — именно из-за нее он бросается в пучину декадентства:

It was the strangest book [Dorian] had ever read. It seemed to him that in exquisite raiment, and to the delicate sound of flutes, the sins of the world were passing in dumb show before him… It was a poisonous book… The mere cadence of the sentences… produced in the mind of the lad, as he passed from chapter to chapter… a malady of dreaming, that made him unconscious of the falling day and creeping shadows.

Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой.Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним…Это была отравляющая книга. Казалось, тяжелый запах курений поднимался от ее страниц и дурманил мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, столь богатой сложными рефренами и нарочитыми повторами, склоняла к болезненной мечтательности. – перевод М. Е. Абкиной

Влияние на Дориана «желтой книги» усиливает и влияние Генри: под чтением подразумевается гомосексуальное совращение. Дориан временно теряет связь с внешним миром. Он начинает испытывать галлюцинации; его знания о пороке растут, его Эго вырывается на свободу. Дориан — в высшей степени жертва вампира: этот полуэротический опыт превратил его в темное отражение своего совратителя (в этом случае, Лорда Генри, подменяемого безымянной фигурой Гюисманса).

Контакт рассказчика/истории и слушателя зачастую — как в большинстве вампирских столкновений — эротичен. В рассказе Д’Оревильи «Лучшая из возлюбленных Дон-Жуана» (1867) Граф, угощая своих бывших любовниц ужином, провоцирует эротическую реакцию у собеседниц. Зная, «как сильно отложенное повествование влияет на остроту желания», Граф рассказывает о своем величайшем подвиге, когда он смог убедить девственницу в том, что оплодотворил с помощью одного лишь взгляда.

Здесь рассказчик дважды выступает в роли соблазнителя: Граф рассказывает непристойную историю женщинам за столом, а также повествует о куда более отвратительном поступке — овладении мыслями девственницы настолько, что само её тело ощущает изменения от метафорического изнасилования.

Мотив дьявольского рассказчика и «слушателя», чья личность отдается в жертву ради желания рассказчика расширить свое влияние, раз за разом повторяется в литературе XIX века. В истории Кьеркегора «Дневник Обольстителя» (1843) упомянутый «обольститель» Йоханнес влюбляется в молодую Корделию, желая не только овладеть ею физически, но и «опоэтизировать» себя в ее мыслях: сделать ее своим художественным творением. Организовав помолвку с помощью умелых манипуляций, он морочит девушке голову, уговаривая разорвать соглашение и спать с ним, не прикрываясь традиционными ценностями. С этой целью Йоханнес, используя свой талант, рассказывает Корделии историю о ней, чтобы та увидела себя и их отношения в свете мифов и преданий — таким образом он заставляет ее закрыть глаза на все неудобные для него вещи. Он убеждает ее, что она современная женщина, стремящаяся покончить с буржуазными понятиями сексуальной собственности, а затем использует свой рассказ, чтобы добиться секса и, что более важно, власти над нею.

Как и в «Дон Жуане» Д’Оревильи, слова Йоханнеса служат литературным оплодотворением, заменяя самовосприятие Корделии на идеи её соблазнителя:

Maybe you are not a real fisher-girl but an enchanted princess… if you are a real fisher-girl, you should go down… with your firewood, past me as I stand on the other side of the road.

А может быть, ты вовсе не простая рыбачка, а сказочная заколдованная принцесса в плену у какого-нибудь злого чародея? Только у такого и хватит жестокости заставить тебя таскать хворост… Зачем ты так углубляешься в чащу? Ведь если ты действительно рыбачка, то тебе нужно идти в рыбачий
поселок по дороге мимо меня… – перевод П. Ганзена

Читая письма Йоханнеса, Корделия — подобно читателям, которых описывает Крейн — теряет свою личность.

Но романы вампиричны и в другом смысле. Становясь одержимыми повествованием, мы — как Дориан или Корделия — вынуждены стать соучастниками, преобразуя себя в эстетических вампиров и перерождаясь по образу и подобию жестокости, в которой, оказывается, мы так нуждались.

Наверное, ни один писатель не исследовал эту динамику так графически, как Мирбо, чей роман «Сад пыток» (1899) можно рассматривать как текстовый прототип франшизы «Пила». Это история о молодом человеке, обнаружившем китайский «сад удовольствий», в котором происходят все более утонченные — и любовно описанные — надругательства над людьми. По своей сути, это критика того, как легко можно эстетизировать действительно ужасные вещи. Скелетом повествования служит, как и у Д’Оревильи, званый ужин, на котором ловкие на слова эстеты пытаются обскакать друг друга сюжетами, которые они рассказывают. Эта красочно представленная история оказывается безоговорочным победителем. Язык Мирбо подобен жемчужинам; так красив, что мы почти забываем сущность того, что видим:

On the shafts of these torture-columns – a diabolic refinement – pubescent calystegia, ipomoea from Daoura, lophospermum and colocynth spread their blossoms… Birds piped their love-songs there. At the foot of one of these gibbets, covered with flowers like the columns of a terrace, an executioner was seated… cleaning his fine steel implements with silk cloths; his gown was all covered with spattered blood… But in this haven of flowers and perfumes, this was neither repugnant nor terrible – it seemed that petals from a neighbouring quince tree had rained upon his robe.

По стержням этих орудий пыток, благодаря дьявольской утонченности мшистые калистегии, даурские ипомеи, лофоснермы, колоквии раскинули свои цветы, переплетаясь с цветами ломоносов и подлесков. Птицы здесь распевали любовные песни… У подножия одной из таких виселиц, разукрашенный цветами, как колонна террасы, сидел палач со своим футляром на коленях и чистил шелковыми клочьями тонкие стальные инструменты; его одежда была покрыта кровавыми пятнами… Но посреди всего цветущего и благоухающего это зрелище не было ни отвратительным, ни ужасным. Можно было сказать, что на его одежду упал дождь лепестков с соседнего квитового дерева. – перевод А. Чеботаревской

Опьяненные лепестками, цветами, лаконичным языком, мы — как слушатели рассказчика на званом ужине — забываем тошнотворные последствия того, что видим перед собой. Динамика повествования не только снижает нашу чувствительность к насилию — оно возбуждает в нас жажду исполнения, исступлённое достижение наших страхов, будто палач, поднимающий нож. История Мирбо демонстрирует обратную сторону опасности романа: он не только может разделить все наше «я» на части, он может сделать нас совсем другими людьми. Он может усилить и переписать наши самые злые желания, заставить нас жаждать освобождения, которое придет только после того, как исполнятся наши самые плохие чаяния.

Сегодня образ эротичного вампира распространен настолько, что почти стал клише. Ужас Дракулы давно уже уступил место кастрированному насилию блестящего Каллена из «Сумерек». Идея о том, что кто-то другой может посягнуть на наше самопонимание и формировать нас по своему подобию, становится — в «Сумерках» и другом подобном — чем-то вроде обезболивающего, воображаемого исполнителя желаний, и сама опасность чтения вырастает из подобного пренебрежения. Быть под властью кого-то — как предполагают автор «Сумерек» Стефани Майер и исследования в Эмори — просто более целесообразный путь к лучшему «я».

Но уроки Уайльда, Мирбо и им подобных могут помочь нам понять, как процесс рассказа истории несет в себе нагрузку, что мы можем рассматривать сквозь призму политики. Мы можем видеть это уже в примерах начала XIX века, которые, с помощью «феминизированного» Дориана Грея, построены по половому признаку. Мужчина рассказывают истории о самих себе; женщины формируются по историям мужчин, рассказанных о них. Мужчины создают себя, женщины — создания.

После Кьеркегора прошло немногим более века, и критики-феминисты утверждают, что наше понимание правил рассказа регулируются векторами неравенства полов. И управляются преобладающим лингвистическим пониманием, заставляя нас принимать рассказчика за мужчину: просто вспомните Бытие, где Бог своей речью подчиняет себе воды пустоты. (Здесь речь идет о том, что слово «вода» женского рода — прим. Newочём)

Американский литературный критик Нэнси Миллер отмечает, что сам способ того, как мы оцениваем события в повествовании романа, разделяя на правдоподобные и неправдоподобные, зиждется на социальных кодах (и патриархальных ожиданиях). Когда дело доходит до выявления персонажа и понимания ее поведения, «правдолюбие» измеряет соответствие социальному идеалу. По словам Миллер, романы «не имитируют жизнь, но перезаписывают полученные идеи о жизни в искусстве. Отойти от здравого смысла … — значит, подвергаться риску исключения из канонов».

Та же самая динамика, что заставляет нас жаждать смерти или разрушений в «Саду пыток», может быть опасна в другом смысле. Она заставляет нас хотеть завершения не только ужасающего, но банального: восстанавливаются наши бессознательные ожидания общественного порядка. В «Мадам Бовари» 1856 года Густава Флобера это наказание прелюбодея; в «50 оттенках серого» 2011 года Э. Л. Джеймс — недавний и очень говорящий пример книги, которая воспитала в читателях свирепую лояльность к себе — это возвращение персонажа к гетеронормативности, к «ванильному» сексу, который придает концовке трилогии ощущение «хэппи-эндовости» для удовлетворения аудитории.

И роман усиливает не только это пагубное восприятие гендера. Исторически говоря, контроль повествования и языка был неотрывен от понятий политического и культурного управления. Власть писателя в том, что он решает, какие персонажи, какие миры он трактует как полностью человеческие, а какие — иначе.

На конференции TEDx в 2009 году писатель Чимаманда Нгози Адичи подчеркнула опасность «одного рассказа», объясняя, как она, нигерийка, обнаружила, что коллективные идеи доминируют над ее самопониманием, таким образом, который не сильно отличается от овладением Корделии Йоханнесом. Будучи ребенком, Адичи писала именно те рассказы, к которым имела доступ:

«Все мои персонажи были белыми и голубоглазыми. Они играми в снегу, они ели яблоки, они много говорили о погоде, как прекрасно, что солнце выглянуло… Я никогда не была за пределами Нигерии. У нас не было снега, мы ели манго и никогда не говорили о погоде, потому что не нужно было»

Чтобы быть полностью сформированным персонажем в тех рассказах, что читала Адичи, нужно было быть белым британцем; история Африки, напротив, была историей «негативов, противоречий, тьмы».

Процесс чтения представляет собой процесс переживания другого вида опасности: в этом случае опасность представлена писательской чисткой.

«Как и наша экономика и политика, рассказы тоже определяются по принципу нкали: как они рассказаны, кто их рассказывает, когда они были рассказаны, как много историй было рассказано, действительно зависит от власти. Власть — способность не только рассказать историю о другом человеке, но и сделать так, чтобы эта история стала для него определяющей»

Не могло быть вампирских способностей, нарисованных в воображении писателей XIX века, но опасность контроля повествования не менее вредна. Повествование неотрывно от власти: процесс чтения, хорошо это или плохо, — это процесс становления уязвимым перед внешней силой, предоставляющей привилегию языка, организации повествования. В лучшем случае чтение романов может быть благотворно, как показали недавние исследования. Но в худшем — роман при всей своей опасности может подорвать в нас чувство самого себя: женщина, которая читает «Клариссу» Сэмюэла Ричардсона, может принять мировоззрение повествования, где изнасилование оправдывается; «цветной» человек, выросший на «Киме» Редьярда Киплинга, может усвоить как норму мир, где властвуют белые, прямо как Дориан Грей, читая Гюисманса, нормализует разврат.

Сегодня мы испытываем своего рода моральную панику Рева Крэйна, когда речь заходит о телевидении, видеоиграх, смартфонах. Мы боимся, что игра в GTA может подтолкнуть нас к насилию, а просмотр Пилы сделает нас безразличными к страданиям наших близких. Мы все ещё слишком слепы по отношению к тем опасностям, которые в себе способно нести повествование, заключенное в текст, не менее, чем в сюжет видеоигры. Мы воспринимаем все книги, все истории как «безопасные», таким образом, перефразируя Т.С. Элиота, отрицаем способность текстов убивать и творить.

На самом базовом уровне читать означает подвергать самих себя риску, становиться уязвимыми за счёт одобрения присутствия другого человека в нашем душевном пространстве. Подобный опыт может оказаться радикально преобразовательным и сподвигнуть нас к переформулированию нашего самопонимания. В худшем случае мы становимся совсем как гости званного ужина в романе «Сад пыток» или «Дон Жуан» — одержимость рассказчиком пробуждает в нас внутреннее насилие. Или же мы становимся Корделией Йоханнеса: книги, которые мы читаем, усиливают существующие социальные угрозы для нашего бытия. В любом случае, чтение — это акт подчинения власти: власти, которая если и не божественная, тем не менее, в рамках текста является абсолютной.

Это совершенно не означает, что мы должны вступить в союз с Рэв Крэйн и запретить все романы в один момент. Скорее, это значит, что надо просто уважать ту силу, которая заключена в способности романа уничтожить нас. И то, что акт повествования, хорошо это или плохо, на самом деле выражает действие непреодолимой силы. Именно так это видят поклонники романтизма.

Подобная сила, как говорится, подразумевает ответственность. Как минимум одно поколение писателей осознавало, как подобная модель должна быть разрушена, изменена или использована во благо. Богатая традиция литературы, отражающей политическую повестку, начиная с постколониализма и феминистических традиций, развилась в последние десятилетия, за которые литературным классикам был брошен вызов. Либо их тексты просто подверглись редактированию, невзирая на их предполагаемую власть над текстом. Роман Джин Рис «Широкое Саргасовое море» повествует нам историю Джейн Эйровской «сумасшедшей на чердаке» — креольской девочки по имени Антуанетта, насильственно переименованной в Берту всего лишь одним актом лингвистического доминирования её жестокого мужа (который в тексте Рис не только не Рочестер, но и вообще никак не именуется)

В книге «Мерсо, контрраследование» (2013) алжирский писатель Камель Дауд предложил пост-колониальной ответ на «Постороннего» (1942) Альбера Камю — рассказ о эмоционально чахлом и отчужденном французском алжирце, который убивает, казалось бы, без повода местного безымянного араба. В романе Дауда брат этого самого араба – его зовут Муса – рассказывает нам свою интерпретацию этой же истории: «на том же самом языке, только справа налево», таким образом нарушая равновесие версии Камю. Дауд заставляет нас поверить в то, что повествование, в сухом остатке, это всегда насилие

Романы Дауда и Рис подрывают идею романа как инструмента угнетения: они стремятся к власти для бесправных. Но используя форму романа, они также признают то насколько мощным такой инструмент может быть — хорошо это или нет. Признать то, что текст обладает достаточной силой, чтобы быть в равной степени опасным и просвещающим это равноценно признанию того, что книги, как и люди, не могут быть моральными или аморальными от природы. Только уважая заложенную в книги способность к уничтожению нас — как можно более ужасными способами — мы можем действительно поверить в то, что они помогут нам найти свое место.

Автор: Тара Изабелла Бертон.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Кирилл Козловский, Денис Пронин, Светлана Иванова, Никита Семенихин.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков.

Ален де Боттон — писатель, философ и основатель Школы жизни, института, который базируется в Лондоне и занимается «развитием эмоционального восприятия с помощью культуры».

Де Боттон, автор нескольких бестселлеров, среди которых «Как Пруст может изменить Вашу жизнь» и «Религия для атеистов», построил свою карьеру, интерпретируя великие идеи для широкой публики. Его книги и лекции затрагивают множество вопросов, но всегда возвращаются к одному: «Как нам жить хорошо?»

Особый интерес представляют его взгляды на религию. Как атеист, де Боттон не столько заинтересован в защите религии, сколько в ее понимании. Он признает, что с некоторыми вещами религия замечательно справляется, и ставит перед собой задачу повторить этот успех в секулярном контексте.

В четверг я побеседовал с де Боттоном о его работе в Школе жизни и его критике в адрес атеистов, которые, по его словам, не умеют задавать нужные вопросы об опровергаемых ими религиях.

Ниже приведена наша беседа, слегка отредактированная для краткости и лучшего понимания.

Шон Иллинг: Вы говорите, что самый скучный вопрос, который можно адресовать религии состоит в том, правдиво ли все это. Почему именно такой вопрос?

Ален де Боттон: Я думаю, что для меня, как и для большинства людей, суть религии выходит за рамки веры в сверхъестественное, и тем не менее множество дебатов о религии с участием таких людей, как Кристофер Хитченс или Ричард Докинз, начинаются с одних и тех же вопросов: Существует ли Бог? Существуют ли ангелы? Не глупо ли верить в ангелов?

И хотя я понимаю почему эти вопросы вызывают такой эмоциональный отклик, на мой взгляд, главный вопрос заключается в том, почему люди обращаются к религии? Почему возникли религии? Чему они призваны служить? И, кроме того, существуют ли такие аспекты религиозной жизни, которые не связаны с верой, но оказывают ощутимое влияние на неверующих и вызывают у них отклик?

Религии это не просто ряд утверждений о сверхъестественных явлениях; это также инструмент для жизни. Они пытаются сопровождать вас от рождения до смерти и многому обучить: создать сообщество, модель поведения, выработать эстетическое восприятие. Все это кажется мне чрезвычайно важным и, честно говоря, более интересным, чем вопрос о том, был ли Иисус божьим сыном.

Шон Иллинг: Что, по-вашему, религии делают лучше всего?

Ален де Боттон: Меня впечатляют цели, заложенные в религиозных основах. Они пытаются выработать правила хорошей жизни, мудрой жизни, праведной жизни. Они затрагивают серьезнейшие темы, и меня привлекают те стороны религии, в которых проявляется понимание того, что человеческая жизнь сложна, и каждому нужна поддержка и наставление. И религия пытается направить нас на путь, которым мы придем к лучшей версии самих себя.

Я люблю повторять, что не согласен почти со всеми религиозными представлениями о лучшем «Я», но меня восхищают религиозные устремления и системы, выстраиваемые на основе этих устремлений.

Шон Иллинг: Судя по всему, вы хотите изменить предмет разговора или, возможно, направить его в более продуктивное русло. К примеру, вы придумали термин «Атеизм 2.0». Что это означает?

Ален де Боттон: Этот термин должен дать альтернативу современному пониманию атеизма, провозглашенного такими людьми, как Ричард Докинз и Кристофер Хитченс, которые на самом деле поставили во главу угла атеизма вопрос о вере и неверии. И мне хотелось бы видеть атеизм, который отталкивается от предположения о том, что Бога не существует, и замечательно, что с этим мы уже разобрались.

Теперь давайте продолжим размышлять и спросим: Чему сейчас может научить вас религия и чем вдохновить? Это атеизм, который разделяет некоторые религиозные устремления, но не имеет никакого отношения к сверхъестественному.

Шон Иллинг: То есть вы хотите оставить все хорошее, что есть в религии, выбросив метафизический багаж?

Ален де Боттон: Я не хочу вообще ничего оставлять, поскольку не верю, что вы пойдете в церковь, если вы неверующий.

Я пытаюсь взглянуть на то, как религия судит о некоторых вещах, вызывая порыв вдохновения, которого всегда не хватает светской культуре и в котором она по-прежнему нуждается. Ведь давайте вспомним, как в 19-м веке в Западной Европе влияние религии значительно ослабло, и все решили, что это конец. Людям нужно было чем-то заполнить ту пустоту, которую раньше занимал Бог. Возникло множество парадигм, но мне кажется, что главным ответом стала культура.

И мы можем убедиться, что это так, просто взглянув на архитектуру библиотек, театров и университетов, которые были построены в эпоху религиозного упадка. Становится очевидным, что наши предки пытались заполнить пустоту, создавая храмы искусства, храмы культуры, храмы знаний, где сейчас мы можем собираться точно также, как когда-то собирались в храмах религии.

Шон Иллинг: Какова целевая аудитория этого нового атеистического бренда? На каких людей вы нацелены?

Ален де Боттон: Я обращаюсь к такому человеку, который не допускает для себя принятия религиозной веры, но и не заинтересован в нападках на религию, обвиняя ее в глупости, указывая на ошибки, недостатки и жестокость. Несомненно, все эти вещи существуют, но человек должен знать не только о них.

Я обращаюсь к тем, кого больше интересует то, куда податься с вопросами о высшем смысле или высшем предназначении. С точки зрения этики они спрашивают, как выглядит хорошая жизнь? Каковы мои обязанности перед окружающими? Что представляет из себя общество? Обсуждение подобных вопросов вы не увидите на вечернем ТВ, и они совсем не вписываются в общую атмосферу светской культуры.

Шон Иллинг: Такое чувство, будто бы наша современная технократическая культура вычищает подобные вопросы из общественной жизни. Является ли Школа жизни, расположенная в Лондоне, но действующая по всему миру, вашей попыткой поднять главные вопросы — как жить, как умирать, в чем суть добра и зла — в исключительно светском контексте?

Ален де Боттон: Многие размышляют над этими вопросами, и размышляют уже давно. Школу жизни отличает от них не то, что там об этом думают. Я думаю, отличает ее то, что это институт, а не просто один человек, который пишет книжку. А надо помнить, что модель интеллектуала, пишущего книжку о важных вопросах — это то, как секулярная культура подходила к этим высоким темам последние 150 лет.

Школа жизни пытается сказать: «Давайте создадим вокруг этого коллективное движение». В конце концов, в чем разница между одним писателем, пишущим книгу, и институтом?

Во-первых, количество людей. Во-вторых, сама идея физического пространства, где люди собираются, чтобы установить друг с другом личную связь. Еще смысл в долговечности, продолжительности проекта во времени. Мы хотим создать стабильный дом для этих идей.

Шон Иллинг: Я знаю, что вы подвергаетесь атаке с обеих сторон: религиозные люди говорят, что вы безбожник, а атеисты — что вы предали их идею. Как вы реагируете на них?

Ален де Боттон: Честно говоря, меня это не особенно беспокоит, потому что критики будут всегда. Я бы сказал, что обычно в европейском контексте голоса со стороны религиозного сообщества дружелюбнее, потому что им пришлось смириться с массовым атеизмом. В США все несколько иначе. Я только относительно недавно полностью осознал крайне негативные коннотации слова «атеизм» в Америке, которых в Европе просто нет. И американским атеистам часто приходится отбиваться от обвинений в аморальности, чего никому на этой стороне Атлантики делать не приходится. Так что осознавать эти различия очень интересно.

Шон Иллинг: Я не верующий, но я уже критиковал некоторых так называемых новых атеистов. Недовольство мое вызвано тем, что они часто не задумываются всерьез о психологической привлекательности религии. Бог для них — вопрос сугубо эпистемологический. Но мы знаем, что эмпирические положения религии ложны, как минимум, со времен Коперника, и тем не менее религия живет. Очевидно, что дело не только в материальной истинности.

Есть люди вроде Ричарда Докинза, который говорит: «Мне плевать, дает ли религия людям покой и смысл, мне важна лишь ее истинность». Я понимаю эту точку зрения, но я не уверен, что это самый продуктивный способ мышления. И я это говорю как человек, разделяющий стремление отделить этические вопросы от религиозной метафизики.

Ален де Боттон: Полностью с вами согласен. Я лично с ним об этом говорил. Я думаю, что одна из интереснейших сторон религиозной веры — то, что она, очевидно, происходит из некоей уязвимости. Если вы не верите в Бога, причина ясна — потому что это истина.

Но если вы в другом лагере, то причина кроется в уязвимости. Источник — боль и уязвимость. Эта боль и уязвимость не исчезает, когда вы решаете, что ваша вера ложна. И вы все равно остаетесь с этим огромным вопросом, и я думаю, что именно уязвимость так меня поражает.

Здесь нам еще предстоит большая работа. Наше светское общество предлагает нам два ответа на вопрос смысла жизни. Первый — романтическая любовь, к этому у меня серьезные вопросы. Второй — карьера, профессия. Они нам преподносятся как источники мирского счастья, и оба связаны с множеством проблем, которые мы как общество еще, мне кажется, не до конца осознаем.

Шон Иллинг: В некотором смысле атеисты и верующие просто играют в разные словесные игры, и это раздражает, когда стараешься реально убедить в чем-то людей.

Если цель в том, чтобы убедить людей, что ощущение общности и причастности к чему-то высшему, достигаемое религией, можно достигнуть и без нее, какие вопросы должны задавать атеисты и какие аргументы они должны приводить?

Ален де Боттон: Я думаю, мы должны уделять особое внимание человеческим нуждам, которые удовлетворяет религия. Общность, например — невероятно мощная идея в религии. Это идея контакта с другими людьми в священном месте.

Это центральный вопрос нашей самоидентификации. Что есть нация, что есть общество, что есть группа, что значит жить в группе — это фундаментальные вопросы, и я думаю, что религия старается найти на них очень интересные ответы.

А еще есть моральная сфера. Что значит быть добрым? Какие к нам предъявлены требования? Что мы должны и кому? Как нам сдерживать свои худшие порывы, как поощрять лучшие?

Вы упомянули ощущение причастности к высшему. Как нам стремиться ввысь? Как нам достичь более щедрой, милосердной, вечной области нашего сознания? Религии давно занимаются этими вопросами, особенно религии Востока.

Шон Иллинг: Считаете ли вы, что религии лучше понимают эмоциональную структуру, чем современная наука? Я имею в виду, в частности, то, как религии используют риторику и повествование.

Ален де Боттон: Говорить «всегда» и «в любых случаях» было бы чрезмерным обобщением, но религии определенно демонстрируют отличное понимание этого вопроса. Например, религии хорошо осознают потребность повторения, к чему светская культура довольно глуховата. Они отлично осознают то, что греки называют «слабостью воли», это, по сути, когда мы теоретически во многое верим, но в повседневности это все в наших сердцах и умах мертво, потому что нам об этом не напоминают как следует.

Есть разница между теоретическим и активным знанием, и религии осознают эту разницу и очень стремятся делать определенное знание активным. И именно поэтому они постоянно все повторяют, постоянно заставляют нас что-то делать, чтобы эти теоретические идеи воплощались в жизнь.

Значительная часть религиозной жизни — это жизнь ритуалов. И в этом большое отличие ее от светской культуры, которая дает индивиду ощущать все по собственному календарю и собственным внутренним импульсам.

Шон Иллинг: Общинный аспект религии это определенный плюс, но есть в нем и проблемы. С одной стороны, он дает нам общность, сплоченную высшими идеями и общими практиками. С другой стороны, это по сути племенное мышление на новом уровне. Вбивается метафизический клин между «своими» и «чужими», и границы между этими группами проводятся максимально резкие.

Как вы думаете, возможно ли воссоздать общинный аспект религии без этого по определению племенного компонента?

Ален де Боттон: Ну, я думаю, что нужно помнить, каковы наилучшие черты религии, и понимать, что им можно найти светские альтернативы. Религии, например, напоминают нам о том, что все мы люди, независимо от расы и географических границ. Эти черты есть у христианства, есть у буддизма.

Проблема племенного мышления, безусловно, имеется, но я думаю, что в своем лучшем проявлении религии просто показывают чужака в ином свете. Они предлагают нам универсальный способ мышления, умственный космополитизм. Это можно воспроизвести и вне религии.

Церкви, синагоги и мечети считаются безопасными прибежищами, где не может происходить то, что происходит снаружи. Они становятся местами, где чужака приветствуют, где то, что осуждается снаружи, становится приемлемым, и в этом смысле религия играет роль своеобразного хозяина, который знакомит людей друг с другом, очеловечивая их в глазах друг друга.

Мне кажется, это очень ценное свойство, потому что светская современность анонимна. Она построена на идее анонимности, на том, что семья очень важна, любимый человек очень важен, а для всего остального каких-то форм привязанности не существует.

Шон Иллинг: Похоже, что вы твердо стоите на том, что не наука, а что-то другое сменит религию в мире без Бога. Какой будет эта альтернатива?

Ален де Боттон: Говоря общо, я думаю, что ее сменит культура, и в этом смысле я очень традиционный светский человек 19 века. Я просто думаю, что нужно изменить то, как мы представляем себе культуру, как мы ее воспринимаем.

Изменение нашего видения культуры — то, чем я уже занимался и в шутку, и более серьезно. Например, я написал книгу «Как Пруст может изменить вашу жизнь», и интересно то, что Пруст, когда писал свою знаменитую книгу «В поисках утраченного времени», довольно много думал о религии и определенно был одним из тех людей 19 века, которые считали искусство преемником религии. Он это очень явно излагал, и я его понял именно так.

Но такое прочтение Пруста не одобряется. И я подвергся серьезной критике со стороны многих профессиональных исследователей Пруста, не за что-то конкретное, что я написал, а за саму природу этого проекта. Люди просто не могли поверить, что я возьму писателя из литературного канона и буду его воспринимать как источник смысла жизни.

Мы так не читаем в модернистской традиции, и тем не менее, именно так создавались многие величайшие произведения искусства. Так что нам нужно не столько создавать какую-то другую культуру, сколько быть более верными изначальным стремлениям, порождавшим эти произведения.

То, что мы этого не делаем — поразительное слепое пятно нашей культуры.

Автор: Шон Иллинг.
Оригинал: Vox.

Перевели: Кирилл Козловский и Никита Пинчук.
Редактировал: Артём Слободчиков.

Летом прошлого года, уже пять месяцев как выйдя из тюрьмы, Альберт Вудфокс отправился в Гарлем. Именно там в 1969 году, в свои последние недели на свободе, он познакомился с членами Партии черных пантер. Он был заворожен тем, как они говорили и двигались. «Я всегда ощущал, даже находясь среди самых уверенных в себе черных, что страх вот-вот одолеет их. А тут я впервые встретил черных, которые не боялись», — рассказал мне Вудфокс.

На той неделе Вудфокс планировал пойти на собрание членов Нью-Йоркского отделения Партии, но его арестовали за ограбление. Вместо этого он основал отделение Партии в государственной тюрьме Луизианы — в «Анголе» (названа в честь страны, выходцами которой являются рабы, работавшие на плантации, находившейся здесь ранее — прим. Newочём), где он провел более 40 лет в одиночной камере — дольше, чем любой другой заключенный в истории Америки. Его и двух других «Черных пантер», которые провели в одиночной камере в общей сложности более ста лет, стали называть «Ангольская Тройка».

69-летний Вудфокс прогуливался по бульвару Малькольма Икса с тремя бывшими «Пантерами»: со своим лучшим другом Робертом Кингом, членом «Ангольской тройки», а также с Атно Смитом и Б. Дж. Джонсоном — членами местных отделений Партии. Он видел Смита и Джонсона впервые, поэтому разговор не особо ладился и был очень сдержанным: они говорили о джентрификации, Джеки Уилсоне и о типах сахарного диабета, которым все они болели. Вудфокс сдержан, скромен и по своему темпераменту не склонен к драматизированию. Когда он говорил о себе, его голос был ровен. На следующий день он должен был выступить перед комиссией по одиночному заключению, и его эта перспектива не радовала. «Я начинаю сильно нервничать, когда мне задают вопрос, на который я не могу ответить. Например: „Каково это — чувствовать себя свободным?“», — рассказывает он. «Откуда, по-вашему, я должен знать, каково это быть свободным?» Он придумал дежурный ответ на этот вопрос: «Спросите через 20 лет».

Они дошли до театра «Аполло», и Джонсон сказал остальным встать под козырек у входа, чтобы их сфотографировать. Они посмотрели трезвым взглядом в камеру и сжали кулаки в фирменном жесте «Black Power». У Вудфокса были мешки под глазами и глубокая складка между бровями, а седая уже «афро» была взъерошена.

На бульваре Мартина Лютера Кинга они рассматривали сувениры, футболки и украшения, лежащие на прилавках вдоль тротуара. «Black Lives Matter! (Жизни черных имеют значение — прим. Newoчём)», — выкрикивал один торговец. «У нас есть такие футболки, по 10 долларов!»

Вудфокс прошел было мимо, но остановился и повернул назад. «Дай мне вот эту», — сказал он продавцу и протянул ему десятидолларовую купюру. «Надену ее завтра», — объяснил он остальным.

Внезапно настроение у всех стало лучше. Теперь и остальным захотелось что-нибудь купить. Джонсон присматривался к парфюмам и остановился на склянке «Голубого Нила» стоимостью в три доллара, а Кинг и Смит решались на покупку своих собственных футболок с надписью «Black Lives Matter».

Затем Джонсон вел их еще четыре квартала на юг, к первоначальной штаб-квартире нью-йоркского отделения Партии, на месте которой теперь находится магазинчик шаговой доступности «Jenny’s Food Corp». Несколько пожилых мужчин сидели и курили за столиком перед магазином.

— Со мной тут настоящие «Пантеры», — сказал Джонсон этим мужчинам.
— Правда? — спросил один из них, вставая и откладывая сигарету.
— Ну хватит, хватит, — пытался уйти от такого внимания Вудфокс.
— А можно с вами сфотографироваться? — спросил другой.

Четыре «Пантеры» встали перед магазином, недалеко от щита, рекламирующего горячую овсянку. Вудфокс держал в одной руке пластиковый пакет со своей новой футболкой, а другую поднял, сжав в кулак. Мужчины, сидевшие за столиком, встали позади них, тоже сжав руки в кулаки.

— Это брат Альберт Вудфокс. Он дольше всех в истории Америки пробыл в одиночном заключении, — стал рассказывать Джонсон.

Один из этих людей сказал, что он тоже сидел в одиночке.

— А я еще думал, что это я долго пробыл в этой коробке. Но сейчас, кажется, мне стоит прикусить язык.
— Одного дня там уже достаточно, — ответил Кинг.

Когда Вудфокс был ребенком и жил в Новом Орлеане, то зарабатывал следующим образом: он крал цветы с надгробий и продавал их тем, кто шел на похороны. Он был старшим из шести детей, вырос в районе Тримей — одном из первых районов Юга, где поселились освобожденные рабы. Он помнит, как стоял на автобусной остановке со своей матерью, когда ему было 12 лет, и пытался понять, зачем она загородила его спиной, как будто пряча, когда полицейская машина проезжала мимо. «Она очень боялась белых. Мы все знали, что у них была неограниченная власть над нами».

В 1962 году, когда Вудфоксу было 15 лет, его арестовали за махинацию с парковками: он и его друзья брали деньги с водителей якобы на защиту их машин. Спустя два года он сел в тюрьму за то, что вел украденную машину. Тогда же от него забеременела его девушка. Своей новорожденной дочери Бренде он уделял мало внимания. Он гордился славой мошенника. «Меня называли Фокс („Лис“). Все знали, что с Фоксом шутки плохи», — вспоминает он.

Когда Вудфоксу было 18 лет, его арестовали за ограбление бара и приговорили к пятидесяти годам тюремного заключения. После оглашения приговора он вырубил двух заместителей шерифа на первом этаже здания суда и бежал на Манхэттэн. По прошествии всего нескольких дней, за которые он познакомился с «Пантерами» в Гарлеме и уже хотел пригласить на свидание нескольких женщин, состоящих в Партии и казавшихся ему самыми собранными женщинами из всех, кого он встречал, один букмекер обвинил его в попытке ограбления. «Помню, как думал: „Что с тобой не так? Ты не сможешь остаться на свободе“. Я думал, что дело во мне, что со мной что-то не так», — рассказывает Вудфокс.

Его экстрадировали в Новый Орлеан и поместили на этаж «Пантер» окружной тюрьмы. Восемнадцать членов Партии черных пантер, ожидавших суда по делу о перестрелке с полицией, посещали курсы по политике, экономике, социологии и истории рабства. Их окна были закрыты стальными пластинами, чтобы они не могли общаться с заключенными других ярусов. «Они думали, что разделяют нас, но куда бы мы ни шли, эта заразная болезнь под названием „организация“ брала верх», — рассказывает Малик Рахим, министр обороны новоорлеанского отделения Партии. Они разделили на фрагменты книгу Франца Фанона «Проклятьем заклейменные», чтобы каждый заключенный мог изучить одну главу и рассказать о ней остальным.

Партия черных пантер, образованная через год после убийства Малькольма Икс, была разочарована поступательным подходом к движению за гражданские права чернокожих. Один из основателей Партии Хьюи Ньютон заявил, что черным надоело петь «We Shall Overcome» («Мы все преодолеем», американская песня протеста — прим. Newочём): «Единственный способ все преодолеть — это применять законную власть». «Пантеры» увидели прямую связь между вооруженным вмешательством Америки за границей — во Вьетнаме, Латинской Америке и Африке — и тем, что лидер Партии Элдридж Кливер называл «подневольность негров внутри страны». По его словам, черные жили в «колонии в своей родной стране», загнанные во второсортное жилье, школы и работающие на низкооплачиваемой работе. В гетто «Пантеры» следили за полицией, которую они считали войсками оккупации. Когда полицейский допрашивал черного, «Пантеры» выходили из своих машин и следили за их разговором, доставая заряженные пистолеты.

Джон Эдгар Гувер назвал эту группировку «величайшей угрозой внутренней безопасности страны» и, в рамках программы контрразведки, приказал ФБР ликвидировать ее деятельность. Однако большая часть работы Партии была направлена на обеспечение коммунальными и социальными услугами тех районов, которыми пренебрегало государство. Вооружившись лозунгом «Дожить до революции» (Survival Pending Revolution), «Пантеры» открыли центры для обследования людей на предмет серповидноклеточной анемии, организовали дезинфекцию от насекомых и сбор отходов, а также раздавали бесплатные завтраки детям, которые во время еды изучали историю черных. Первой пунктом программы «Пантер», состоявшей из десяти тезисов, было следующее: «Мы хотим, чтобы у нас была власть определять судьбу нашего сообщества».

Вудфокс сказал, что Партия помогла ему «увидеть свою сущность». Ему казалось, что у него кружится голова, когда он использует язык, которым «Пантеры» учили его выражать свое недовольство. Он осознал, что был частью люмпен-пролетариата — введенный Марксом термин, обозначающий «воров и уголовных элементов, живущих на окраинах общества».

Ко времени своего суда, в 1971 году, Вудфокс был убежден, что у него есть моральное право на побег. Утром, в день суда, он и три другие «Пантеры», находившиеся в зале ожидания для подсудимых, стали петь:

Бери в руки пушку,
Возьми копов на мушку.
Мусорам всего мира
Удержать не по силам
Партию Черных Пантер!

Полицейские били их и распыляли слезоточивый газ. Когда Вудфокса вызвали в зал суда, его лицо горело и было в ссадинах. Его лодыжки и запястья были прикованы цепями к металлическому ремню на поясе. Он повернулся к тем, кто сидел в зале суда, и потряс своими цепями: «Я хочу, чтобы вы все увидели, что эти расистские фашистские свиньи сделали со мной».

Вудфокса отправили в «Анголу», самую большую тюрьму строгого режима в Америке. На месте этой тюрьмы, расположенной на земельном участке площадью в 7285 гектаров и с трех сторон окруженной рекой Миссисипи, раньше была хлопковая плантация и рабовладельческая фирма, названная в честь африканской страны — поставщика рабов. После Гражданской войны бывший генерал конфедератов приобрел эту плантацию и нанял заключенных, большинство из которых были черными, среди них были даже дети от семи лет, для работы в «Анголе», снижая таким образом дефицит рабочей силы, возникший из-за Эмансипации. Штат купил плантацию в 1901 году, но заключенные продолжали спать в бывших хижинах рабов и работали семь дней в неделю, возделывая сахарный тростник и хлопок.

Когда Вудфокс приехал в эту тюрьму, черные и белые заключенные жили отдельно в постройках из шлакоблока, а столовая была разделена деревянной перегородкой, чтобы не допускать малейшего контакта двух рас. Все надзиратели в «Анголе» были белыми. Вудфокс и двое других заключенных, с которыми он познакомился в окружной тюрьме Нового Орлеана, запросили разрешение у Центрального комитета «Пантер», находящегося в Окленде, на организацию отделения Партии в «Анголе» — оно стало единственным официальным отделением Партии, основанным на территории тюрьмы. Новые «Пантеры» призывали остальных заключенных, собиравших урожай за два цента в час, работать медленнее.

«Был у них такой типичный загон альфа-самцов: они намеренно работали быстро, чтобы показать остальным, насколько они мужики, а мы объясняли им, что все, чего они этим добьются — это перейдут на другое поле», — рассказывает Вудфокс

Несколько раз в неделю группа из примерно пятидесяти человек притворялась, что играет в футбол, а на самом деле они обсуждали, как им вести себя в качестве революционеров. Вудфокс, который теперь называл себя «диалектическим материалистом», кратко излагал то, что узнал из списка тридцати обязательных к прочтению книг Партии (среди авторов которых были Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа, Майкл Харрингтон и Маркус Гарви). Заключенные, знавшие Вудфокса еще в Новом Орлеане, где тот заработал себе репутацию мошенника, поначалу думали, будто он снова проворачивает какую-то аферу.

Ангола была самой опасной тюрьмой Юга. По словам редактора тюремной газеты «The Angolite», четверть заключенных жила в рабской зависимости: их насиловали, продавали и обменивали, они приносили доход своим владельцам, а также тюремным надзирателям, которым платили, чтобы они закрывали глаза на все это. «Пантеры» организовали Отряд против насилия, который сопровождал новых заключенных до их камер. «Мы объясняли им, кто мы такие и что мы защитим их», — рассказывает Рональд Эйлсуорт, член этого отряда. Их оружием были биты и ножи, изготовленные из сельскохозяйственного оборудования, а в качестве щитов использовались каталоги товаров и подносы.

Вудфокса вдохновило восстание 1971 года в «Аттике», и он чувствовал связь с движением заключенных, многие из которых были Пантерами и призывали к реформам. Комитет Маккея, изучавший ситуацию в «Аттике», сообщил, что «многие заключенные стали считать себя „политическими заключенными“ несмотря на то, что были осуждены за преступления, не имевшие политического мотива или значимости. Они утверждали, что ответственность за их поступки лежит не на них, а на обществе, которому не удалось обеспечить их достойным жильем, равными возможностями для получения образования и равными правами для жизни в Америке».

Вудфокс занял схожую позицию. В интервью для Angolite он сказал: «Я всегда считал себя политическим заключенным. Не в том смысле, что я сижу за политическое преступление, но в том, что я оказался здесь из-за политической системы, которая игнорировала меня как индивида и гражданина своей страны».

17 апреля 1972 года Брент Миллер, 23-летний надзиратель Анголы, только что женившийся, получил 32 ножевых ранения в черной общей камере. Он и его невеста, Тини, выросли на территории тюрьмы, в поселении для трехсот семей, работавших в «Анголе». Отец Миллера заведовал свинофермой; брат охранял парадные ворота; тесть управлял сахарной фабрикой. К. Мюррей Хендерсон, начальник тюрьмы, описывал Миллеров как «одну из моих любимых семей в «Анголе». Это была сплоченная семья, ребята вместе сочиняли музыку, у них была хорошая группа, они выступали на танцах».

Тело Миллера нашли у кровати Иезекии Брауна, черного заключенного, приговоренного к смерти за изнасилование. Изначально Браун сказал, что ничего не знает об этом убийстве. Четыре дня спустя Хендерсон пообещал помиловать Брауна, если тот «раскроет дело». Браун назвал четырех тюремных активистов из Нового Орлеана: Вудфокса, Германа Уоллеса (харизматичного, ученого вида мужчину лет 30-и из числа основателей Новоорлеанского отделения партии), Честера Джексона и Гилберта Монтегу. Браун сказал, что пил кофе с Миллером, когда четверо Пантер вбежали в камеру, усадили Миллера на кровать Брауна и зарезали его. (Глава тюремной охраны позже признался жене начальника тюрьмы, что Браун был из тех, «кого можно заставить говорить, что нужно».)

Четырех подозреваемых и еще около двадцати чернокожих мужчин, тоже зарекомендовавших себя как активистов, перевезли в фургоне в отделение длительной строгой изоляции «Анголы», под названием «Closed Cell Restricted» (далее C.C.R. — прим. Newoчём). По версии «Черной Пантеры», партийной газеты, их протащили по коридору ночью, и два ряда надзирателей били их бейсбольными битами, железными трубами и ручками кирок. Один из заключенных сообщил газете, что «тех, кого не забили до полусмерти, заставили сидеть смирно, пока двое, трое, четверо мусоров рвали их волосы во все стороны».

Спустя две недели после смерти Миллера этих четверых осудили за убийство. На месте преступления было достаточно улик, и ни одна не указывала на их вину. Кровавый отпечаток пальца возле тела Миллера не совпадал с их отпечатками.

В ходе подготовки к суду Новоорлеанское отделение Пантер сформировало группу поддержки обвиняемых, Комитет Ангольских Братьев. Их главной по финансам была информатор ФБР, Джилл Шафер, которая вместе с мужем Гарри получала 9 тысяч долларов в год за внедрение в радикальные организации в рамках проекта Cointelpro. Внося раздор между участниками Комитета, Шафер саботировала попытки комитета собрать деньги на адвоката.

На процессе по делу Вудфокса все присяжные были белыми. Прокурор, Джон Синкфилд, представил их так: «Простые люди, такие же, как мы с вами». Хотя двое заключенных сообщили, что во время преступления они завтракали вместе с Вудфоксом, присяжные совещались менее часа и в итоге признали его виновным. Год спустя Уоллеса также приговорила полностью белая коллегия присяжных (Джексон стал свидетелем обвинения, а Монтегу оправдали, потому что тюремные документы доказывали, что на момент преступления он был в лазарете). После процессов начальник тюрьмы добился помилования и освобождения Иезекии Брауна, оплатив кампанию за его помилование из средств тюрьмы.

Вудфокс и Уоллес, приговоренные к пожизненному заключению без права на помилование, вернулись в Closed Cell Restricted и были размещены в камерах площадью 1,8 на 2,7 м. Более пяти лет они из них не выходили.

Вудфокс позволял себе плакать, только когда все остальные на его этаже спали. Его младший брат, Майкл, посещавший тюрьму каждый месяц, сказал, что Вудфокс больше не позволял себе удовольствия вспоминать об их детстве. Вудфокс сидел в наручниках и кандалах, говорил через тяжелую проволочную сетку. «Он не может позволить себе выражать боль, — говорил мне Майкл, — чувствует, что должен быть завоевателем, лидером, примером для остальных. Он не хочет, чтобы люди знали о его слабостях».

Вудфокс и Уоллес вскоре сблизились с еще одним из Пантер, Робертом Кингом, также сидевшем в C.C.R и обвиняемом в убийстве другого заключенного. Они считали, что его тоже подставили из-за связей с Партией. Все трое росли в семьях без отца, в Новом Орлеане; видели отцов лишь несколько раз в жизни или не видели их вовсе; не закончили школу, потому что не видели в этом смысла; были арестованы за мелкие преступления — и Уоллеса, и Вудфокса задерживали за нарушение законов Джима Кроу, например, за то, что они стояли слишком близко к какому-нибудь зданию без разрешения его владельца — и попали в Анголу за ограбления. Все они познакомились с Партией в тюрьме, ее учение стало для них большим откровением. До этого, вспоминает Кинг,

«у меня было такое отношение к жизни, словно она мне больше ничего не могла предложить, да и взять у меня ничего не могла, потому что у меня ничего и не было. Мне казалось, что я уже все повидал, и случись мне на следующий день помереть — что ж, так тому и быть»

Вудфокс сказал: «Наши побуждения и мысли были так похожи, что страшно становилось».

В C.C.R им разрешалось покидать камеры на час в день, чтобы в одиночку прогуляться по этажу. Во время своего свободного часа Вудфокс, Кинг и Уоллес проводили занятия для других заключенных, выдавая им листы с уроками по математике и грамматике. Вудфокс давал им сутки, чтобы выучить списки слов — «капитализм», «империализм», «феодализм», «буржуазия», — а на следующий день проверял учеников.

Гэри Тайлер, афроамериканец, заключенный в C.C.R, сказал, что в результате этих занятий он стал считать себя политзаключенным. В 17 лет Тайлера приговорили к смерти, когда присяжные сочли его виновным в убийстве белого одноклассника, выступающего против десегрегации школы (один из федеральных судей назвал процесс над Тайлером 1975 года «в корне несправедливым»; все свидетели в конце концов отказались от своих показаний). Вудфокс, Уоллес и Кинг проводили с Тайлером уроки чтения и давали ему радикальные газеты, например «Дай отпор! Газета революционной бригады» и «Последний призыв», основанную Луисом Фарраханом. «Эти ребята смогли разложить по полочкам политические мотивы в моей ситуации — систему образования в школах, почему черные школы плохо финансировались, — рассказал мне Тайлер. — Иногда я на них злился, потому что они вели себя так, будто были мне отцами. Они не давали мне рисковать».

Кенни Уитмор, еще один заключенный C.C.R, сказал, что Вудфоксу «нужно было стать профессором». Вудфокс велел Уитмору перестать читать «мусорные сутенерские книжонки», городские криминальные романы, в которых унижались черные женщины, и прочитать «Сына Америки» Ричарда Райта. Уитмор рассказывает: «Блин, я все читал и читал. А потом посмотрел в зеркало и увидел там Биггера Томаса (главный герой книги — прим. Newoчём). Я стал постепенно осознавать, кто я такой, понимать, что я черный, и нахожусь на дне мира».

Прочитав о системе рабского труда, Вудфокс рассказал заключенным C.C.R, что владельцы южных плантаций осматривали задние проходы рабов, которых хотели купить на аукционе. Он сказал, что эта процедура напоминала то, что им приходилось делать, когда они выходили из камер: им приказывали раздеться, поднять гениталии, задирая ноги, наклониться и кашлять, раздвинув ягодицы. Вудфокс, Уоллес и Кинг распространили среди заключенных на этаже письма, в которых описывался план сопротивления. В назначенный день почти все заключенные отказались проходить процедуру обыска. Некоторых надзиратели избили так сильно, что пострадавшим понадобилась госпитализация.

Эти трое старались бороться со своими желаниями. Никто из них не курил, не пил ни кофе, ни чай. «Если я чувствую, что у меня развивается привычка или даже какое-то расстройство, я ищу в себе духовную силу», — сообщил Уоллес психологу. «Чем больше ешь, тем больше организм требует еды, — писал он другу. — Со сном то же самое — по большей части потребность ментальная». Уоллесу не нравилось просить надзирателей каждое утро включать свет, поэтому он его не выключал, закрываясь на время сна блокнотом — спал он меньше трех часов.

В 1978 году, когда в C.C.R открыли небольшую спортплощадку на открытом воздухе, куда заключенные могли выходить на несколько часов в неделю, трое друзей бегали там босиком, даже когда земля замерзала. «Нам нужно было убедить себя в том, что обыденность не имеет к нам отношения, — сказал мне Вудфокс. — Мы хотели, чтобы охрана думала, будто имеет дело со сверхлюдьми». Это также стало стратегией адаптации в той ситуации. «Прежде чем у меня что-то отберут, я сам отбираю это у себя».

Вудфокс по нескольку часов в день составлял письма друзьям по переписке, многие из которых тоже были известны как политические заключенные — например, Леонард Пелтиер и Мумия Абу-Джамал. Он сказал, что «был уверен — люди, наши братья и сестры на воле, восстанут и организуются ради нас». Но Партия раскололась: Хьюи Ньютон считал, что партия должна заниматься общественной работой, а Элдридж Кливер настаивал на ведении городской партизанской борьбы. К 1982 году Партия развалилась. Беды Ангольской тройки были забыты.

Но трое друзей, поддерживавших связь друг с другом с помощью письменных и устных сообщений, передаваемых через соседние камеры, продолжили считать себя Пантерами. Уоллес описал принципы Партии как «незыблемую умственную защиту», «ключ к умственной стабильности каждого из нас». Их часто выделяли из общей массы как достаточно важных людей, чтобы им мстить, и это помогало им сохранять самооценку. Один из надзирателей признал в интервью жене Хендерсона, Энн Батлер, писавшей книги о местном фольклоре, что однажды он собрал «нормальную такую толпу» надзирателей C.C.R с пистолетами и газовым гранатометом. Он дополнил, что «все принялись спорить о том, кому достанется Вудфокс и Уоллес».

Двадцать лет у Вудфокса не было адвоката. Тройка сама обучилась уголовному и гражданскому праву. В 1991 году Кинг написал записку по делу Вудфокса, где утверждал, что его заключение неконституционно, поскольку коллегия присяжных, как и все прочие в истории Сейнт Франсисвилля, состояла только из мужчин. Судья согласился и отменил решение о заключении Вудфокса. Однако прежде чем его выпустили, он снова был заключен под стражу. Среди присяжных была Энн Батлер. Она посвятила этому делу часть своей книги, где описала, как Ангольские Пантеры оставили «свой кровавый след в истории». Она сказала, что попросила об освобождении от этой обязанности, но адвокат настоял на ее участии (позже начальник тюрьмы пять раз выстрелил в нее после ссоры и почти ее убил, за что был приговорен к 50 годам тюрьмы.)

Процесс проводился в Эмит-сити, городке, в котором жили многие надзиратели Анголы. Адвокат Вудфокса, предоставленный государством и много пивший в обеденные перерывы, не просил штат проверить кровавый отпечаток, не узнал об особом отношении к Иезекийи Брауну. Вместо этого центральным аспектом дела была воинственность Вудфокса, хотя его взгляды смягчились. Когда обвинитель, Джули Каллен, спросила Вудфокса, считает ли он до сих пор, что был вправе сбежать из зала суда, он ответил отрицательно. «Я боялся, — сказал он. — Я был молод. И боялся».

Каллен настаивала, что политические взгляды Вудфокса были «диаметрально противоположны» ненасильственному подходу Мартина Лютера Кинга.

«Нет, не были», — отвечал Вудфокс.

«Все разговоры про революцию и кровопролитие, смерть, жертвы, — говорила она, имея в виду его письмо 1973 года. — Вы не сторонник всего этого? Вы жертва?»

«Ну, я думаю, что я жертва расизма в этой стране, — ответил он. — Да — с самого своего рождения».

Когда Каллен спросила Вудфокса, является ли он все еще политически активным, он ответил, что старается научить заключенных на своем этаже чувствовать «гордость, уважение к себе, достоинство, видеть, что изменить мир — в первую очередь изменить себя».

«Это да или нет?» — перебила Каллен.

«Это да», — ответил Вудфокс.

Он был признан виновным и снова приговорен к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение. «Некоторые считают новый приговор указанием покончить с собой», — писал он своему другу.

Во время судебного процесса и в течение двух лет, ему предшествовавших, Вудфокс был среди обычных заключенных в окружной тюрьме Эмит-сити, где ему не сделали ни одного замечания за нарушение распорядка. Когда он вернулся в Анголу, социальный работник отметил, что «надзиратели не докладывали о каких-либо проблемах с поведением данного заключенного». Тем не менее, его посадили в одиночную камеру.

Социальные работники, время от времени ходившие по этажу, описывали Вудфокса как «почтительного», «положительного», «готового сотрудничать» и «аккуратного». Кинга характеризовали как «дружелюбного», «спокойного» и «вежливого». Когда Уоллес пожаловался, что его держат в одиночной камере уже около трех десятков лет, социальный работник отметил, что тот «не выглядел подавленным», а его настроение «соответствовало ситуации».

Каждые 90 дней в конце этажа Вудфокса проходило заседание Комитета по строгому заключению. В наручниках и кандалах он представал перед двумя членами комитета для короткой беседы. У них были документы с историей его поведения, но они туда редко заглядывали. Он часто сообщал офицерам, что не нарушал распорядка уже много лет. Однажды сочувствовавший ему член комиссии сказал: «Слушай, ну это же сверху идет. Мы не можем тебя выпустить, ты же знаешь».

Заключенные C.C.R, убившие других заключенных или пытавшиеся сбежать — один даже похитил начальника тюрьмы, угрожая ему ножом, — в конце концов вышли на свободу. Но Вудфокс, Уоллес и Кинг остались в тюрьме. Краткие решения Комитета по строгому заключению в отношении этих троих всегда содержали одно и то же объяснение: «Такова природа первоначальной причины строгого заключения».

Берл Кейн, служивший начальником тюрьмы с 1995 по прошлый год, в показаниях признался, что Вудфокс казался «примерным заключенным». Но, оговорился Кейн, «я все еще уверен, что он все равно пытается следовать идеям Черных пантер». Ему не нравилось, что Вудфокс «сидел за прошлое». Заместитель начальника, Кэти Фонтенот, сказала, что этих троих нужно оставить в строгом заключении, потому что «они крайне влиятельны среди заключенных».

Гэри Тайлер, которого в итоге выпустили из C.C.R и поместили среди обычных заключенных Анголы, сказал мне: «С прошествием времени для меня становился невозможным даже контакт с этими ребятами. Начальник их будто стеной отгородил. Их считали тюремными париями, неприкасаемыми».

Вудфокс часто просыпался, задыхаясь. Ему снилось, будто стены камеры сдавливают его до смерти. Это началось на следующий день после похорон его матери, в 1994 году. Он собирался пойти на похороны — заключенным Анголы разрешают посещать похороны ближайших родственников — но в последний момент просьбу отклонили. Три года он спал сидя, потому что в вертикальном положении меньше паниковал.

«Нужно столько сил, чтобы, понимаете, вернуть стены на их нормальное место, — сказал он психологу. — Однажды мне просто не хватит сил. Я не смогу раздвинуть эти стены»

В 2000 году три Пантеры подали иск, утверждая, что 28 лет одиночного заключения — наказание, несоразмерное преступлению. Подготовительную работу по делу провел студент-юрист, Скотт Флеминг, начавший изучать судебные записи в 1999 году после того как получил письмо от Уоллеса, который написал всем адвокатам и активистам, чьи адреса смог найти. Флеминг знал соседа дочери Аниты Роддик, основательницы Body Shop (известный косметический бренд из Великобритании — прим. Newочём) — узнав о деле, она навестила Вудфокса в тюрьме. После Роддик решила оплатить адвокатов для них троих.

Джордж Кендалл, один из новых адвокатов, считал, что «часть дела будет состоять в том, чтобы понять, каково психическое состояние этих ребят». Но их выдержка подверглась такому же пристальному изучению психологов, как и их страдания. Нанятый по этим делам специалист Стюарт Грассиан, изучающий воздействие одиночного заключения, писал: «Я никогда не сталкивался со столь сложной, даже экстремальной ситуацией, как ситуация трех истцов этого дела».

Даже психолог со стороны штата, Джоэл Двоскин, был впечатлен выносливостью этих мужчин. Он писал, что Вудфокс «держит себя с молчаливым достоинством, столь же достойно отстаивает свои права». Когда Двоскин спросил Вудфокса, принимал ли он препараты для борьбы с тревожностью, Вудфокс ответил, что сдерживал проблему «с помощью концентрации и силы воли».

Другому психологу, Крэйгу Хэйти, он сказал что его пугало, сколь успешно ему удалось «адаптироваться к страданию». «Часть меня погибла, — сказал Вудфокс. — Пришлось ею пожертвовать, чтобы выжить».

Вудфокс верил, что его сильной стороной была способность прятать «то, что творилось в глубине моей души», и разговоры с психологами привели его в смятение. В конце разговора с Грассианом он сказал: «Когда вы уйдете, у меня будет всего несколько минут, чтобы вернуть на место рубежи душевной защиты. Это самое болезненное, самое мучительное, что я могу себе представить».

Он поддерживал сам себя при помощи жесткого графика, который требовал по меньшей мере два часа ежедневных тренировок. В девяностых у него завязались романтические отношения по переписке, и после он перестал пытаться устроить личную жизнь в заключении. «Из книг я знал, что революционеры должны быть свободны от шовинистских взглядов», — сказал Вудфокс. Профессор социологии в Университете Юго-Восточной Луизианы Ребекка Хенсли, которая многие годы вела переписку с Вудфоксом, призналась, что когда она выразила свои романтические чувства к Альфреду, он деликатно их отверг. Он посоветовал ей прочитать книгу «Жена заключенного», которая рассказывала о боли «тюремных» отношений.

В 2001 году приговор по делу Кинга был отменен — после того, как свидетели обвинения признались, что солгали, и отказались от своих показаний. Кингу сказали, что если он признает себя виновным по оставшейся части обвинений, то будет освобожден немедленно. Но, по словам Вудфокса, Кинг очень сомневался в своем решении. Между заключенными были своего рода товарищество, любовь. Кинг чувствовал, что ему будет не хватать остальных.

И вот 59-летний жилистый Кинг вышел из C.C.R. на парковку «Анголы». Вместе с бывшей «пантерой» Марион Браун он снял жилье в небольшой квартире в Новом Орлеане, и после редко из нее выходил. Он не мог спать более часа за раз. Со слов Браун, «Кинг был наполнен страхом, подозрениями и теориями заговора». Стоило ей что-то передвинуть, Кинг тут же думал, что кто-то проник в квартиру.

Заключенные из «Анголы» часто звонили ему за счет абонента, и хотя у Кинга не было источников дохода, он не отказывался за них платить. По наблюдениям Грассиана, который встретился с Кингом, когда тот был на свободе, бывший заключенный «кажется, каким-то образом ощущает, что ни он сам, ни Марион не смогут вести хоть какое-то подобие нормальной жизни, пока его друзья не окажутся на свободе. Он посвящает почти всю свою энергию и полностью концентрируется на разговорах и мыслях о двух друзьях, оставшихся в „Анголе“».

Вскоре после освобождения Кинг вернулся в «Анголу», чтобы встретиться с Роем Холлингсвортом, заключенным зоны C.C.R., считающим себя обязанным «Ангольской Тройке» за свое моральное пробуждение. Однажды Холлингсворт собирался изнасиловать молодого заключенного и разбить ему голову, а Кинг позвал его из своей камеры и попросил на минуту задуматься о том, что он собирается сделать. Когда Кинг появился в C.C.R., к нему подошли пять охранников и отменили встречу. Ему было велено больше никогда не возвращаться.

Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал, что ожидал — Кинг вернется к своим «революционным делам», если Вудфокс и Уоллес когда-нибудь выйдут на свободу. По мнению Кейна, Кинг только и ждет, когда они освободятся, чтобы воссоединиться и продолжить с того момента, где они остановились.

В 2008 году председатель Судебного Комитета Палаты Представителей Джон Коньерс и представитель от штата Луизиана Седрик Ричард ознакомились с информацией о многолетнем заключении Вудфокса и Уоллеса, а после встретились с ними в C.C.R. Позже Ричард сообщил прессе, что «огромное количество улик» указывает на невиновность Вудфокса и Уоллеса. Вдова Брента Миллера, Тини Роджерс, тоже начала ставить под сомнение доказательства обвинения, после того как молодой следователь Билли Майзелл наладил с ней дружеские отношения и составил схему несоответствий в показаниях свидетелей обвинения. Роджерс отправила Ричмонду письмо, в котором говорилось, как шокирована она была, узнав, что не было предпринято ни единой попытки выяснить, кому принадлежал отпечаток пальца, что являлось бы очень простым делом.

Реакция штата была удивительно решительной. После того, как дело было освещено в СМИ по всей стране, на NPR (National Public Radio, Национальное Общественное Радио — крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США — прим. Newочём) и в Mother Jones (Известный прогрессивный журнал, который пишет статьи о политике, окружающей среде, правах человека и культуре — прим. Newочём), управление общественной информации Департамента Исполнения наказаний штата Луизиана установило систему уведомлений Google Alert, и оповещало администрацию «Анголы» каждый раз, когда имена заключенных появлялись в новостях. Генеральный прокурор Луизианы Бадди Колдуэлл, занимающий пост с 2008 года, так высказался о Вудфоксе: «Я против его освобождения всеми фибрами души». Он и изначальный обвинитель по делу, Джон Синкфилд, были друзьями с начальной школы, — Колдуэлл назначил его на второй по важности пост в своей администрации.

Колдуэлл запросил записи около 700 телефонных разговоров Уоллеса и Вудфокса, включая разговоры с адвокатами. Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал: «Можно сказать, что нам было интересно, как далеко они зайдут… какие правила они готовы нарушить».

Следователи прослушали все разговоры и обнаружили, что в интервью, которое Вудфокс дал проекту «Тюремное Радио», он заявил, что до сих пор живет по принципам Партии черных пантер. В наказание Вудфоксу запретили выходить из камеры. Вскоре начальник тюрьмы Кейн решил, что больше не хочет, чтобы Вудфокс и Уоллес находились в его тюрьме. «Я устал от „Ангольской Тройки“», — признался он. Мужчин перевели в другие тюрьмы в разных концах штата, но они по-прежнему содержались в одиночных камерах. «Если я хотя бы на секунду позволю себе эмоционально соприкоснуться с окружающей меня реальностью, то сойду с ума!» — писал Вудфокс одному из друзей.

Когда психолог Крейг Хейни навестил этих двоих на новых местах, он был поражен, как они постарели. «Их разлука оказалась разрушительной, — сказал он мне. — Между ними была тесная связь, которая помогала им жить». Вудфокс сказал Хейни, что «потерял ко всему интерес». Его снова подвергали обыскам с раздеванием до шести раз в день. Арестанты в соседних камерах были психически нездоровы и большую часть времени кричали. Его сводил с ума затхлый запах их дыхания.

В «Анголе» Вудфокс и Уоллес считали себя кем-то вроде «деревенских старост», но в новых тюрьмах заключенные относились к ним как к обычным преступникам. Уоллес сказал Хейни, что ему казалось, будто он достигает своего «предела». Его голос надломился, он казался неуверенным и робким. Он думал, что с его сердцем что-то не в порядке, со слезами говорил: «Я не могу с этим бороться».

Уоллес потерял больше 20 килограмм. Он жаловался на боли в животе, которые врачи в тюрьме связывали с грибковой инфекцией. «При пальпации никаких образований не обнаружено — осмотр ограничен и проводился на тюремном стуле», — написал врач в заключении в июне 2013 года. Через пять дней нанятый адвокатами Уоллеса врач обнаружил в его брюшной полости 8-сантиметровую шишку. Был поставлен диагноз рака печени. Уоллес тогда сказал Хейни: «Бóльшую часть жизни со мной обращались как с собакой, видимо и умру я, как собака».

Рак быстро распространился на его кости и мозг. В письмах Уоллес называл себя «солдатом» и тщательно вырисовывал пантер. Он любил сокращение «ЧБСП» — что бы сделали Пантеры? Его подруга, Анджела Аллен-Белл, не понимала его преданности. «Ты отдал всю свою жизнь Партии, — говорила она ему. — Почему же они теперь не помогают тебе, когда ты болен и нуждаешься в их помощи?» Он ответил так: «Я шел не к людям — я шел в Партию. Партия изменила мое сознание, и больше она мне ничего не должна». Другая подруга, Джеки Саммел, сказала, что преданность Уоллеса и Вудфокса Партии напоминала ей «японских военных пилотов, которых нашли через 30 после войны на Филиппинских островах, и они все еще сражались».

В сентябре 2013 года Уоллес дал показания по своему гражданскому делу из постели в тюремном лазарете. Он не ел несколько дней и получал большие дозы опиата фентанила. Предоставленный штатом адвокат попросил переноса дачи показаний, потому что Уоллеса мучила рвота, но он сказал ему: «Давайте. Давайте сюда ваши вопросы». Он мог сказать разом лишь несколько слов за раз. Нахождение в одиночной камере на протяжении 41 года привело его к «состоянию, в котором я с трудом могу собраться с мыслями». Он поджал губы и будто сдерживал слезы. «Это как машина для убийства», — сказал он.

— Вы на смертном одре, вы это понимаете? — спросил Уоллеса один из адвокатов.
— Да, — ответил он.
— Вы можете с чистой совестью сказать, готовясь предстать перед создателем, что не убивали Брента Миллера?
— Да.

Пять дней спустя федеральный судья ответил на ходатайство Уоллеса об указе habeas corpus, лежавшее в суде уже много лет. Судья отменил решение о заключении и приказал его выпустить.

На закате Уоллеса погрузили в машину скорой помощи и увезли в Новый Орлеан, к другу, жившему неподалеку от места, где он рос. Родственники и друзья, собрались вокруг его постели — некоторых Уоллес не видел сорок лет. Один из друзей прочитал ему последнюю главу «Души на льду» Элдриджа Кливера. Другой поднес к его носу цветы.

На второй день свободы Уоллеса штат собрал присяжных, которые вновь обвинили его в убийстве Миллера. Уоллесу об этом не сказали. Он умер на следующий день. По его воле похороны начались цитатой Франца Фанона: «Если смерть — царство свободы, то через смерть я сбегаю на волю».

Вудфокс не мог смириться с тем, что Уоллес, которого он описывал как «часть своего сердца», стал «предком» — так Пантеры называли мертвых. «Мы всегда верили, что переживем все», — сказал он. Вудвокс не мог больше отгонять мысль о том, что его ждет похожая судьба:

«Все эти годы и годы учебы, дисциплины, особого поведения — все для того, чтобы умереть в тюрьме»

Через год после смерти Уоллеса обвинительный приговор Вудфокса был снова отменен, ввиду факта расовой дискриминации при отборе состава большого жюри (присяжные заседатели, решающие вопрос о предании обвиняемого суду или прекращении производства его дела — прим. Newочём). Штат выдал новый ордер на арест и в феврале 2015 года созвал большое жюри, чтобы привлечь Вудфокса в качестве обвиняемого в третий раз. Дидри Говард, 61-летняя стоматолог-гигиенист из Сейнт Франсисвилля, исполняла роль старшины женщин-присяжных. По ее словам, прокурор объяснил, что дело необходимо «прокрутить» еще раз по ряду формальностей. «Нам сказали, что нужно просто расставить все точки над „i“ », — вспоминает она.

Судебный следователь был врачом Дидри; окружной прокурор работал недалеко от ее дома и одолжил ей навес для встреч ее библейского кружка. Начальник тюрьмы Хендерсон был ее соседом. Миллеры владели рестораном, в котором Говард иногда бывала; она чувствовала, что ее долг перед ними — держать Вудфокса за решеткой. По ее словам, прокурор делал упор на то, что Партия черных пантер предавалась «грабежам и изнасилованиям». Она подписала обвинительный акт. «Нас самом деле, там не о чем было размышлять», — призналась она.

Лежа в постели той ночью, Дидри осознала, что распорядилась жизнью человека, раздумывая меньше, чем при покупке холодильника. Она едва ли помнила его имя. Через день после вынесения обвинительного приговора Вудфокс был переведен в Центр предварительного заключения прихода Уэст-Фелисиана, который находился в трех кварталах от дома Дидри. Однажды вечером, укладываясь спать, она услышала сирену скорой помощи. Из окна своей спальни она видела, как автомобиль направляется в сторону тюрьмы. Из газет Говард знала, что у Вудфокса были проблемы с сердцем и почками, диабет и гепатит С. Прямо в пижаме она села в автомобиль и направилась вслед за машиной скорой помощи. Дидри пыталась увидеть, был ли человек на носилках Вудфоксом, но не смогла рассмотреть его лица.

Три месяца спустя Говард послала письмо судье, который вел предыдущие слушания. «Я совершила ужасную ошибку», — говорилось в нем. Дидри также написала судье, который руководил заседанием ее большого жюри, что после исследования дела она поняла — важнейшие детали от нее утаивали. «Я чувствую, что мной воспользовались и попрали мою честь», — писала она. В еще одном письме она умоляла Бадди Колдуэлла остановить судебное преследование. Не получив ответа, Говард обратилась губернатору Бобби Джиндлу, за которого голосовала. «Это наихудшая человеческая трагедия, с которой я когда-либо сталкивалась», — писала она.

В апреле 2015 года Дидри со своей сестрой Донной поехали в церковь в Батон-Руж на молитвенную службу за Вудфокса, чтобы отметить его сороковой год в одиночном заключении. Они остались в машине, а когда приехали брат Вудфокса с остальными сторонниками, нагнулись, чтобы никто не увидел их лица.

В конце 2015 года Бадди Колдуэлл проиграл выборы и не удержал свой пост, и Дидри Говард прислала новому генеральному прокурору Джеффу Ландри более ста страниц писем, которые она написала прокурорам и судьям, связанным с делом. «Выполнение функций присяжного заседателя было ужасающим опытом», — признавалась она. И хотя уже много лет люди боролись против решения по делу, казалось, что впервые хоть кого-то в Сейнт Франсисвилле это действительно беспокоило.

Ландри предложил освободить Вудфокса, если тот признает вину в непредумышленном убийстве. Годами Вудфокс мечтал, как выйдет из зала суда, оправданный присяжными, но адвокаты уговаривали его избежать суда. Несмотря на просьбы сменить место, дело должно было рассматриваться в приходе Уэст-Фелисиана, где на сенатских выборах 1990 года лидер Ку-Клукс-Клана Дэвид Дюк получил 75% голосов белого населения.

Когда Вудфокс раздумывал над этим предложением, его 52-летняя дочь Бренда наткнулась на одного из его друзей детства в Новом Орлеане. Вудфокс не видел Бренду почти 20 лет. Этот друг сфотографировал ее и отправил фото Вудфоксу, чтобы подтвердить, что эта женщина — его дочь. После Бренда навестила его в тюрьме с сыном и двумя внуками.

«До этого момента во мне была постоянная борьба, — сказал мне Вудфокс. — Я всегда говорил другим, что они должны быть готовы пожертвовать всем, даже своей жизнью. Если я соглашусь на признание вины, не буду ли я лицемером?»

Брат Вудфокса Майкл пересказал ему свой разговор с Брендой. «Она плакала и говорила, что у нее нет папы, — сказал Вудфокс. — Я вам не могу передать всю ту боль, которую я испытал, услышав это». Он решил, что признание будет оправданной мерой.

У Вудфокса была неделя на подготовку к освобождению. Он годами составлял воображаемые бюджеты, определяя, сколько он сможет потратить на еду, учитывая плату за жилье и удобства. Сорок лет, по его словам, он «жил в абстракции». Он говорил себе: «Я справлюсь — надо только быть готовым». Он десятилетиями пересматривал и правил свои списки того, что сделать после освобождения: прийти на могилы матери и сестры, заново научиться водить, посетить Йосемитский национальный парк, «быть терпеливым».

19 февраля 2016 года, в свой 69-й день рождения, Вудфокс упаковал свои вещи в мусорные мешки и положил в картонную коробку около сотни писем. Он надел широкие черные брюки и черную кожанку, которую ему прислал вышедший на свободу ангольский заключенный.

Только выйдя на улицу он поверил, что его в самом деле освободили. Это был теплый, ясный, солнечный день. Он прищурился и взялся за край своей куртки. Когда он подошел к воротам, он поднял кулак и сдержанно улыбнулся горстке своих сторонников.

Майкл провел его к своей машине, синему Корвету. Вудфокс ходил, шаркая, будто на его ногах все еще были кандалы. Закусив губу, Майкл со слезами на глазах усадил брата на пассажирское сиденье и показал, как пристегивать ремень.

Тем вечером Вудфокс и Роберт Кинг пошли на вечеринку в честь Вудфокса в культурном центре Аше в Новом Орлеане. Люди то и дело хлопали Вудфокса по плечу, и его это пугало. Он привык стеречь дверь в камеру перед собой и не беспокоиться, что кто-то может напасть на него сзади. Кинг чувствовал, что Вудфоксу неуютно, и держался рядом с ним, сопровождая его по залу. Вудфокс смотрел в пол. На его лице застыла извиняющаяся улыбка.

На вечеринке были люди, которых он не видел сорок лет. Он думал, что они все еще будут смотреть на него как на «мелкого преступника, вредившего собственному району». Большинство его сторонников в последние годы были белыми, и он беспокоился, что черное сообщество сочтет его фальшивкой. К концу вечера старый друг пригласил его на сцену и дал микрофон. Вудфокс подтянул штаны, которые оказались слишком широки, и взялся за застежку своей куртки. «Я в этом деле немного новичок, — сказал он. — Я надеюсь, вы понимаете, что мне пришлось пройти через ужасные испытания. Мне нужно время, чтобы освоиться и не выглядеть дураком».

Друг передал микрофон Роберту Кингу. Тот пожал плечами. Речь его была расслабленная и будто блуждающая. «Ну, что я тут могу сказать?» Он указал на Вудфокса. «Это твой вечер, брат».

«Мой вечер — это и твой вечер тоже», — тихо ответил Вудфокс, глядя на свои кроссовки.

Диджей включил для Вудфокса песню Стиви Уандера «Happy Birthday». Тот кивнул и вскинул руку в «черном» приветствии.

Вудфокс планировал пожить месяц в палатке в лесу, разглядывая небо — провести что-то вроде обряда очищения. После того, как ему годами приходилось слушать разговоры людей с самими собой, он отчаянно хотел побыть в одиночестве на своих собственных условиях. Однако когда его выпустили, у него появилось ощущение, что в этом нет особой необходимости. Свой первый месяц на свободе он провел в доме друга в Новом Орлеане, принимая гостей. Обычно он сидел в розовом кресле в тюремных серых штанах и резиновых тапочках, которые ему купил брат. По его словам, ему было «тяжело поддерживать разговор». Он часто предупреждал своих новых знакомых: «Я не очень хорошо умею, что называется, „болтать“».

Он боялся, что его семья подумает, что он бросил их, но его дочь Бренда стала регулярно его навещать. Она излучала вокруг себя ауру непоколебимого спокойствия, как будто ее устраивало тихо сидеть на диване, наблюдая за отцом с другими. Она часто приводила своих шумных внуков. Ее десятилетняя внучка Михаэла любила танцевать под песни, загруженные на новый айфон Вудфокса, который ему подарил детектив, работавший над его делом. Вудфокс кивал головой в такт музыке и иногда говорил: «Хе-хе». Бренда говорила Михаэле: «Твой прадедушка — тихий человек. Тихий, но смертельно опасный. Не путай его молчаливость со слабостью».

Вудфокс обнаружил, что обычный день дома, заключавшийся в передвижении между кухней, туалетом и гостиной, предусматривал больше шагов, чем весь его режим в тюрьме. Он был потрясен большим количеством вариантов. «Мне надо заняться разработкой новой техники заполнения времени. Я пытаюсь найти правильный баланс управления своей свободой», — рассказал он мне через три недели после того, как его выпустили.

Ходил он медленно, с такой напряженной концентрацией, что даже не замечал, когда кто-то звал его. Шаги его были нетвердыми. «Казалось, что он очень нервничал и был не уверен в себе. Никогда не видела Альберта таким», — рассказала его подруга Аллен-Белл. Тереза Шоатц, дочь Расселла «Марун» Шоатц, члена Партии черных пантер, который был в одиночном заключении 28 лет в Пенсильвании, говорила, что Вудфокс казался ей «кротким и замкнутым. Он не смотрел в глаза. Он просто говорил, не поднимая головы: „Спасибо за поддержку“. По его лицу нельзя было сказать, что он счастлив».

Годами ранее Вудфокс говорил, что если его когда-нибудь выпустят, он даст волю маленькому человеку внутри себя и позволит ему самозабвенно прыгать от счастья. Но он не ощущал этого чувства самозабвения. Ему было стыдно, что его признали виновным в чем-то.

«Я научился с этим жить, но до сих пор не смирился. Я все еще жалею об этом. Неважно, с какой стороны на это смотреть: я не защищал то, во что верил. Я это действительно чувствую»

Спустя месяц жизни в Новом Орлеане Вудфокс переехал в свободную комнату в доме Майкла в Хьюстоне. Над своей кроватью он приклеил фотографию, где он с Уоллесом в «Анголе», и положил несколько значков Партии на комод. «Не люблю, когда в комнате много вещей», — объяснил он.

Майкл рассказал, что иногда проходит мимо комнаты Вудфокса и видит, как он лежит на кровати, сложа руки на груди, и не спит. Майкл убеждал его: «Ты должен говорить себе: „Я свободен. Я не обязан здесь сидеть“».

Вудфокс обнаружил, что ему намного спокойнее находиться среди людей, если Кинг рядом. На одном семейном застолье в пригороде Нового Орлеана его родственники собрались на кухне двоюродного родственника, а они с Кингом сидели за столиком в гараже. Вудфокс сидел спиной к гаражной двери и ковырялся вилкой в небольшой тарелке салата с яйцом. Он почти всегда не доедал до конца. Иногда мог не есть весь день, пока до него не доходило, что он чувствует пустоту в желудке не просто так.

Кинг заверил Вудфокса, что у него тоже особое отношение к еде.

— Мне надо есть по частям. Если я съем все сразу, у меня пропадет аппетит.
— Да, я малоежка, — ответил Вудфокс.

Кузен Вудфокса пригласил несколько человек, поддерживающих их — Вудфокс и Кинг назвали их «Семья Ангольской Тройки» — в том числе Дидри Говард. Она и ее сестра-близнец Донна сидели вместе с ними в гараже. Они были одинаково одеты: босоножки на черной платформе, гофрированные рубашки с воротником, золотые серьги-подвески, а волосы были собраны во французский конский хвост одинаковыми заколками.

Вудфокс спросил Дидри, не перестали ли люди Сейнт Франсисвилля считать его виновным. «Мне не хватило духу сказать ему, что наше сообщество все еще считает его убийцей», — призналась она позже.

Через два месяца после освобождения Вудфокса они с Кингом вне суда уладили соглашение по своему иску против государства. В соглашении было установлено, что Управление исправительных учреждений в Луизиане должно пересмотреть систему помещения заключенных в одиночную камеру и более осмысленно подходить к статусу таких заключенных.

Получив небольшую сумму от соглашения, Вудфокс и Кинг, который переехал в Остин после того, как его дом был разрушен ураганом «Катрина», решили купить себе дома в Новом Орлеане. Вудфокс посмотрел десять домов, прежде чем остановить свой выбор на доме стоимостью примерно в $70 000 в Восточном Новом Орлеане, в районе низших слоев среднего класса. Он до конца не знал, почему ему понравился этот дом — внутри было темно, и ему бы хотелось задний двор побольше.

Аллен-Белл изучила частоту звонков в 911 в этом районе и попыталась отговорить его.

— Это не то место, где ты сможешь спокойно ходить по улице, — сказала она ему по телефону.
— Даже если было 900 звонков в 911, мне все равно. Я покупаю этот дом.
— Почему?
— Почему? Потому что хочу, вот почему.

Она рассказала ему, что эти звонки касались серьезных преступлений: вооруженное ограбление, похищение, изнасилование.

— И что? — спросил Вудфокс.

Через несколько дней после этого разговора Вудфокс оформил покупку. Бренда отвезла его в офис к риелтору, находящийся во многоэтажке, для подписи документов. Она уже какое-то время назад стала возить его на все его встречи. Он любил говорить людям: «Я теперь отец».

Они на два часа опоздали на встречу с риелтором, жизнерадостной блондинке. «Мы попали в пробку», — сказал ей Вудфокс небрежно. Для процесса подписи документов нужны были два свидетеля, и риэлтор попросила меня быть первой. Несмотря на то, что Бренда стояла рядом со мной, риэлтор попросила быть вторым свидетелем другую белую женщину, работавшую за столом. Вудфокс подписал документы, а потом — мы.

Позже я спросила Вудфокса, не показалось ли ему странным, что риэлтор проигнорировала Бренду. Он сказал, что решил, что это была ошибка, не стоящая внимания.

«Я не трачу много времени на поиски расизма. Если кто-то выразит его открыто, то я устрою этому человеку разнос. Думаю, у меня для этого хватит слов и философских обоснований»

За несколько недель до этого водитель такси потребовал, чтобы они с Кингом заплатили за поездку до того, как приедут к месту назначения. Оскорбившись, Вудфокс сказал, что его первым инстинктом было выйти из машины, но вместо этого они с Кингом передали деньги, а в конце поездки дали водителю крупные чаевые — чтобы он осознал свою вину, сказали они.

У Вудфокса еще не было ключей от дома, но он хотел показать его Бренде. Мы припарковались перед домом: это был длинный одноэтажный дом из кирпича с пологой крышей и решетками на окнах фасада, с широкой террасой и газоном, на котором было шесть невысоких пальм и несколько хилых кустов. Территория была огорожена забором из проволочной сетки. Вудфокс упомянул несколько моментов, которые ему нравились в этом районе — например, большинство людей вовремя стригли свой газон — но он признался, что на самом деле все это не имело значения: «Если честно, я просто хотел жить рядом со своей семьей».

Бренда увидела, что на главной панели машины растаял шоколад. Следующие десять минут они с Вудфоксом вытирали его салфетками, после чего собрались уезжать.

«Пока-пока, дом», — произнес Вудфокс.

Летом Вудфокс почувствовал, что к нему возвращается, как он сказал, его «уличная походка». У него появилось едкое чувство юмора. Но и усталость его росла. Он выступал с речами о правах заключенных на собраниях в Питтсбурге, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Батон-Руже. «Мне кажется, это мой долг, потому что когда я был на месте нынешних заключенных, я задавался вопросом, почему никто не выступает в нашу защиту», — сказал он мне. Его друг Кенни Уитмор, все еще пребывающий в Анголе, сказал: «Когда Вудфокса освободили, он забрал с собой часть меня. Теперь этот старик движется вперед полным ходом».

В начале августа Вудфокс полетел в Нью-Йорк, чтобы получить награду от Национальной гильдии юристов — ассоциации прогрессивных юристов и активистов — на ежегодном собрании этой организации. Под серый пиджак он надел футболку с надписью «Я Герман Уоллес». На сцене он объявил, что хочет почтить своего «товарища и хорошего друга». Он протянул руку в сторону Кинга, сидевшего в третьем ряду, но из-за эмоций не смог вымолвить его имени. Вудфокс поджал губы и замолчал, собираясь с силами. «Я надеюсь, что мое присутствие здесь — свидетельство духовной силы и твердости человека», — сказал он.

После речи Вудфокс и Кинг направились в ложу на втором этаже юридического факультета, где продавались значки, футболки и плакаты с надписью «Свободу Ангольской тройке!» Вудфокс расписался на нескольких плакатах, написав ровными заглавными буквами: «Я СВОБОДЕН! АЛЬБЕРТ ВУДФОКС». Люди постоянно подходили к нему и просили сделать селфи. Один из них сказал: «Находиться с вами в одной комнате просто потрясающе». Другой вторил: «Очень воодушевляющая речь!» На большинство комплиментов Вудфокс отвечал: «Хорошо».

Женщина, недавно вышедшая из тюрьмы, попыталась ему посочувствовать. «Выходить на свободу очень страшно», — сказала она Вудфоксу. На ней были антиварикозные чулки, а в руке — пластиковый пакет с десятками тюбиков зубной пасты. «Я вот только что купил дом в Новом Орлеане», — сообщил он ей. Потом ему будто стало стыдно за то, что это прозвучало так просто. «Я стараюсь не слишком огорчаться», — добавил он и указал на Кинга: «К счастью, у меня есть пример для подражания».

Хотя прошлой ночью он так нервничал, что не смог уснуть, Вудфокс до двух часов ночи ходил с юристами и активистами по барам. У него был рабочий подход к неформальному общению. Он не пил и будто никого не оценивал. Самое скептичное, что я от него слышал — это употребленный в чей-то адрес эпитет «чудаковатый». Ему трудно было говорить кому-то «нет». Хотя он надеялся в конце концов найти себе спутницу жизни, он не думал, что сможет посвятить этому достаточно времени.

«Ну то есть, я не против отношений, — сказал он мне, — но сейчас это для меня не главное. Я знаю, что интерес ко мне и моим злоключениям угаснет, так что я стараюсь сделать как можно больше полезного, пока люди в этом заинтересованы»

Через два дня после выступления мы с Вудфоксом и Кингом завтракали в их отеле в Гринвич-Вилледж. На конференции Вудфоксу казалось что из него делают мифологического персонажа, и ему было от этого неуютно. «Все эти люди, давно вовлеченные в общественную борьбу, хотят пожать мне руку. А я на уровне эмоций не понимаю, что в этом всем такого. Иногда мне просто кажется, будто нет ничего особенного в том, чтобы пережить 41 год одиночного заключения». Я спросила, не может ли это быть механизмом приспособления, и он ответил: «Да почти все, что я делал последние 44 года — своего рода механизм приспособления».

Он сказал, что в начале двухтысячных заключенные стали ему говорить: «Спасибо, что не дал им себя сломить». Только тогда он понял, что совершил что-то необычное, сохранив разум.

Кинг ел тост с джемом и вспоминал один из своих первых протестов в C.C.R., когда Пантеры уговорили заключенных отказывать в полном обыске. Через несколько дней Кинг понял, что заключенных били так жестоко, что они могли умереть, и он написал Вудфоксу письмо, в котором рекомендовал прекратить протест. «Человек создает принципы, — писал он. — Принципы не должны убивать человека».

Кинг откусил тост. Он будто впервые за много лет раздумывал над этим решением. «Я думаю, что в конечном счете мы приняли верное решение», — сказал он.

«Это и было правильное решение», — подтвердил Вудфокс.

«То есть я мог бы пожертвовать жизнью, и меня бы забили до смерти, — продолжил Кинг. — И что бы я после себя оставил? Никто бы не знал, за что меня убили». Он с улыбкой откинулся на спинку стула. «Я так рад, что мы приняли это решение, так рад, что мы так решили».

В октябре, через восемь месяцев после освобождения, Вудфокс сдал водительский экзамен штата Луизиана на 90%. Он купил Dodge Charger и впервые за 47 лет сел за руль. «Я просто достал телефон, ввел адрес брата в GPS, и через 10 минут припарковался у его дома».

Через несколько дней после получения прав Вудфокс полетел в Окленд на пятнадцатую встречу бывших членов Партии черных пантер. Передовица The Panther Post, газеты ассоциации бывших Пантер, гласила: «С огромной радостью приветствуем нашего товарища Альберта Вудфокса в обществе, от которого его оторвали силой».

Где-то двести изначальных членов Партии проводили обсуждения и заседания в Оклендском музее Калифорнии. Ночью многие из них пошли в джаз-клуб Geoffrey’s Inner Circle в центре Окленда. Через танцплощадку выстроилась очередь к макаронам с сыром, жареной рыбе и капусте. В очереди стояли мужчины и женщины с помягчевшими животами, в брюках, подтянутых выше нужного, в ботинках на липучках или кедах поверх носков. Некоторые ходили с палочками. «Не хочу звучать высокомерно, — сказал мне Вудфокс, — но мне кажется, что я поживее, чем некоторые из них». Он заказал в баре апельсиновый сок и сел за стол в стороне, наблюдая за публикой. В конце концов они с Кингом переместились на танцплощадку. Вудфокс с момента выхода на свободу танцевал всего несколько раз: движения его были медленными, спокойными и как будто мягкими. В них не было ничего лишнего.

Беседы сами перешли на тему полицейской жестокости. «Тем меньше перемен, ничего не меняется», — сказал Вудфокс, когда кто-то описал ему убийства со стороны полицейских. Вудфокс быстро перешел к делу: «Нам нужно защитить Black Lives Matter так, как мы не смогли защитить Партию черных пантер». Позже он мне сказал: «Не могу выразить словами, как я ими горжусь». Его самым большим разочарованием на свободе стало то, как мало окружающий мир изменился. «Все та же старушка Америка».

Когда люди представлялись Вудфоксу, они часто ему говорили, что занимали в партии центральную роль. «Я коренной оклендец, вступил в 1967, через 4 месяца после основания Партии», — заявил один. «Я единственный изначальный член партии с именем «Хьюи» кроме Хьюи Ньютона», — сказал он, хотя позже признался, что Хьюи — его второе имя. Бывший член партии, торгующий историческими артефактами — рабскими кандалами, балахонами Ку-клукс-клана, газетами противников рабства — сказал Вудфоксу, что он был одним из основателей Партии, которая образовалась в Бриджпорте, штат Коннектикут. Вудфокс его выслушал молча со слегка вопросительным взглядом. Затем он извинился и ушел.

«Вот что я вам скажу — мне уже пятнадцатый раз рассказывают, что Партия образовалась в том или другом городе», — сказал он мне.

Много лет Вудфокс считал, что «Пантеры» — не от мира сего: бесстрашные и безупречные; но к своему удивлению, он стал замечать, что они могли быть и обычными людьми: «Я начинаю понимать, что это обычные люди, ставшие необычными из-за определенных обстоятельств». Его друг Б. Дж. Дженнингс, один из бывших помощников Хьюи Ньютона, сказал мне, что Вудфокс смог выжить, потому что «если ты стоишь на принципах Партии черных пантер, то в тебе просыпается сила. Это как когда люди читают Библию, верят каждому слову и твердо на этом стоят, чтобы освободиться».

Когда Вудфокса выпустили, он сказал мне, что хочет написать книгу, где будет задаваться вопрос «Почему Партия?» К моменту встречи бывших членов он уже оставил мысли о какой-то сложной теории. «Благодаря Партии я узнал, что чего-то стою как человек. Как можно объяснить то, что у тебя в сердце, в разуме, в душе?»

Вудфокс и Кинг уже говорили о «пятнадцатом», как они называли это собрание, на протяжении нескольких месяцев, но когда я спросила Вудфокса, нравятся ли ему подобные мероприятия, он покачал головой и закряхтел. «Мне нравится быть одному», — ответил он. Тем не менее, он продолжал звать гостей в свой новый дом в Новом Орлеане и рассказывал им о своих обновках: о стиральной и сушильной машинах, о холодильнике с ячейками для льда, об электрической плите, о кожаном диване, о двух комплектах спальной мебели со шкафами и зеркалами. Дом обставляла его дочь, и он был в восторге от ее способности взять дело в свои руки и найти самый выгодный вариант. «У меня хватка так себе», — признается он.

Он планировал переехать в дом сразу после семидесятого дня рождения, в феврале, и потом надеялся перестать ездить по стране. «Так надо. Я не могу продолжать этим заниматься. Ну то есть я могу, но лучше не буду». Он спал всего несколько часов в сутки. Иногда он внезапно просыпался от ощущения, будто что-то давит на него. Все четыре стены будто были в нескольких сантиметрах от его лица. Ему было так тесно, что он снимал с себя всю одежду. Его успокаивала ходьба — четыре шага вперед, четыре шага назад. Он пользовался этой техникой десятилетиями. Через четыре-пять минут, стены возвращались на место. «Я могу только походить, и оно проходит. Бывает. А потом все приходит в норму».

Автор: Рейчел Авив — штатный журналист The New Yorker. Лауреат премии Скриппса Говарда 2016 года за материал об убитых полицией под названием «Ваш сын погиб».
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Кирилл Козловский, Екатерина Евдокимова и Юрий Гаевский.
Редактировали: Артём Слободчиков, Кирилл Казаков, Анна Небольсина и Сергей Разумов.

Операция на мозге началась днем 21 июня 2014 года и продолжалась одиннадцать с половиной часов, растянувшись до карибских предрассветных минут следующего дня. Днем, когда анестезия перестала действовать, в палату вошел нейрохирург, снял свои очки в тонкой оправе и показал перевязанному пациенту. «Как это называется?» — спросил он.

Фил Кеннеди пригляделся к очкам на мгновение. Потом его взгляд поднялся к потолку и передвинулся к телевизору. «Эм… ох… ай… айи», — заикался он.

«Все хорошо, не торопись», — сказал хирург Хоэль Сервантес, стараясь показаться спокойным. Кеннеди опять попытался ответить. Это выглядело так, будто он заставлял свой мозг работать, словно человек с больным горлом, делающий усилие, чтобы проглотить.

Тем временем, в голове хирурга вертелась ужасная мысль: «Я не должен был этого делать».

Когда Кеннеди несколькими днями ранее прилетел в аэропорт города Белиз, он был в здравом уме и доброй памяти. Солидный мужчина 66 лет, выглядевший как авторитетный доктор из телевизора. Ничто в его состоянии не требовало от Сервантеса вскрывать ему череп. Но Кеннеди требовал провести операцию на своем мозге и был готов заплатить 30 тысяч долларов, чтобы его требование выполнили.

Кеннеди и сам когда-то был известным неврологом. В конце 90-ых годов он даже попал в заголовки мировых изданий: ему удалось имплантировать несколько кабельных электродов в мозг парализованного мужчины и научить его управлять курсором компьютера с помощью разума. Кеннеди назвал своего пациента «первым киборгом в мире», а пресса встретила его достижение как первый случай коммуникации человека через систему «мозг-компьютер». С тех пор Кеннеди посвятил свою жизнь мечте о сборке более совершенных киборгов и разработке метода полной оцифровки человеческих мыслей.

Тогда, летом 2014 года, Кеннеди решил, что единственный способ продвинуть этот проект вперед — персонализировать его. Для своего следующего прорыва он установит связь со здоровым человеческим мозгом. Своим.

Так и родилась идея поездки Кеннеди в Белиз. Ныне владелец апельсиновой фермы и бывший владелец ночного клуба, Пол Поутон, отвечал за логистику, а Сервантес — первый уроженец Белиза, ставший нейрохирургом, — орудовал скальпелем. Поутон и Сервантес основали «Quality of Life Surgery» — клинику для медицинского туризма, где занимаются лечением хронических болей и проблем с позвоночником, а также делают абдоминопластику, пластические операцияи на носу, уменьшение «мужской груди» и другие медицинские усовершенствования.

Поначалу процедура, для исполнения которой Кеннеди нанял Сервантеса — имплантация набора электродов из стекла и золота под кору его мозга — проходила вполне хорошо, даже не было сильного кровотечения. Но восстановление пациента было сопряжено с проблемами. Спустя два дня Кеннеди сидел на кровати, когда внезапно его челюсть начала скрежетать и дрожать, а одна рука — трястись. Поутон обеспокоился, что из-за этого приступа Кеннеди может переломать зубы.

Проблемы с речью также продолжались. «Его фразы не несли смысла, — говорил Поутон, — он только извинялся — „простите, простите“ — потому что не мог больше ничего сказать». Кеннеди по-прежнему мог бормотать звуки и несвязные слова, но казалось, он потерял тот клей, который соединил бы их во фразы и предложения. Когда Кеннеди брал ручку и хотел что-то написать, на бумаге небрежно рассыпались случайные буквы.

Первое время Поутон был восхищен тем, что называл «подходом к науке а-ля Индиана Джонс», который он усмотрел в действиях Кеннеди: махнуть в Белиз, нарушить все мыслимые требования исследований, рискуя своим собственным разумом. Однако сейчас Кеннеди сидел перед ним, возможно, запертый в себе. «Я думал, что мы что-то в нем повредили и это на всю жизнь, — рассказывал Поутон. — Что мы наделали?»

Конечно, родившийся в Ирландии американский доктор осознавал риски операции гораздо отчетливее, чем Поутон или Сервантес. В конце концов, Кеннеди изобрел те самые электроды из стекла и золота и курировал их имплантацию четырем-пяти другим людям. Так что вопрос был не в том, что Поутон и Сервантес сделали с Кеннеди, а в том, что Фил Кеннеди сделал с собой сам.

Сколько существуют компьютеры, столько же существуют и люди, пытающиеся найти способ контролировать их с помощью своего разума. В 1963 году ученый из Оксфордского университета сообщил, что понял, как с помощью мозговых волн управлять простым диапроектором. Примерно в то же время Хосе Дельгадо, испанский нейробиолог из Йельского университета, оказался в заголовках газет после грандиозной демонстрации на арене для боя быков в испанской Кордобе. Дельгадо изобрел устройство, которое назвал «стимосивером» — радиоуправляемый имплантат в головном мозге, который подхватывает нейронные сигналы и передает незначительные электроимпульсы в кору. Когда Дельгадо вступил на арену, красной тряпкой он начал раздражать быка, чтобы тот напал. Когда животное приблизилось, ученый нажал на две кнопки на своем радиопередатчике: первой кнопкой он воздействовал на хвостатое ядро мозга быка и замедлил его до полной остановки; второй — развернул его и заставил ускакать в сторону стены.

Дельгадо мечтал использовать эти электроды, чтобы подсоединиться к человеческим мыслям: читать их, править, улучшать. «Человечество находится на пороге поворотного момента в эволюции. Мы близки к тому, чтобы иметь возможность конструировать наши собственные когнитивные процессы, — сообщил он газете New York Times в 1970 году, после попыток имплантировать свои электроды душевнобольным. — Вопрос лишь в том, каких людей мы, в идеале, хотим сконструировать?»

Прорыв Кеннеди состоял в том, что он поместил мозг в электрод.

Неудивительно, что работа Дельгадо заставила многих понервничать. И в последующие годы его программа заглохла, столкнувшись с противоречиями, недостаточно профинансированная и загнанная в угол сложностями человеческого мозга, не так легко поддающимися взлому, как предполагал Дельгадо.

Тем временем, ученые с более скромными планами, которые просто-напросто намеревались расшифровать мозговые сигналы, а не ухватить цивилизацию за нейроны, продолжали помещать кабели в головы лабораторных животных. К 80-м годам нейробиологи открыли, что, если использовать имплантат для записи сигналов от группы клеток, скажем, в двигательной коре головного мозга обезьяны, и потом усреднить их электроразряды, то можно вычислить куда обезьяна собирается передвинуть свою конечность — находка, которую многие восприняли как первый серьезный шаг в сторону разработки управляемых разумом протезов для людей.

Но традиционные электродные имплантаты, использованные в большинстве таких исследований, обладали одним большим недостатком — сигналы, которые они улавливали, были откровенно нестабильны. Поскольку среда головного мозга подобна желе, ипульсы клеток иногда выходили за пределы возможности записи или же клетки умирали от травмы, нанесенной столкновением с острым куском металла. В конечном итоге, электроды могли так завязнуть в окружающих поврежденных тканях, что их сигналы полностью угасали.

Прорыв Фила Кеннеди — тот, что позже определит его карьеру в нейробиологии и в конечном счете приведет к операционному столу в Белизе — начался с метода решения этой базовой проблемы биоинженерии. Его идея: воткнуть электрод в мозг так, чтобы электрод надежно зацепился внутри. Чтобы это осуществить, он поместил кончики золотой проволоки с тефлоновым покрытием внутрь пустого стеклянного конуса. В это же небольшое пространство он вставил другой необходимый компонент — тонкий слой тканей седалищного нерва. Эта частица биоматериала будет служить для опыления окружающей нервной ткани, притягивая микроскопические ручки локальных клеток так, чтобы они окутали конус. Вместо того, чтобы зарывать голую проволоку в кору, Кеннеди «упрашивал» нервные клетки обвиться вокруг имплантата, закрепляя его на место как решетку, окутанную плющом (при работе с людьми вместо тканей седалищного нерва он использовал химический коктейль, стимулирующий рост нейронов).

Дизайн стеклянного конуса предполагает невероятное преимущество. Он позволяет исследователям оставлять эти датчики в голове пациента надолго. Вместо поимки отрывков мозговой активности во время единичных сессий в лаборатории, они могут настроиться на саундтреки электрического щебетания головного мозга длиною в жизнь.

Кеннеди назвал свое изобретение «нейротрофическим электродом». Вскоре после того как он его придумал, он покинул университетский пост в Технологическом университете Джорджии и основал биотехническую компанию «Neural Signals». В 1996 году, после нескольких лет проведения тестов на животных, «Neural Signals» получила разрешение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) имплантировать конусные электроды Кеннеди людям, как возможный выход для пациентов, потерявших возможность двигаться или говорить. И в 1998 году Кеннеди и его коллега-медик, Рой Бэкей, нейрохирург из университета Эмори, взялись за пациента, который превратит их в научных звезд.

Пятидесятидвухлетний строитель и ветеран войны во Вьетнаме Джонни Рэй перенес ишемический инсульт. Из-за полученных повреждения он остался подключен к аппарату искусственного дыхания, прикованный к кровати и с параличом всего тела, способный лишь подергивать мышцами лица и плечом. Он мог отвечать на простые вопросы, мигая дважды вместо «да» и один раз вместо «нет».

Так как мозг мистера Рэя не был способен передавать сигналы в мускулы, Кеннеди попробовал подключить его голову к электродам, чтобы позволить ему общаться. Кеннеди и Бэкей расположили электроды в первичной двигательной коре головного мозга Рэя — отрезке ткани, отвечающем за основные произвольные движения (они нашли идеальное место для подключения, первым делом поместив Рея в аппарат для МРТ и попросив его представить, что он двигает рукой, после чего поместили имплантат в место, которое было наиболее ярким на снимках МРТ). Как только конусы были на месте, Кеннеди присоединил их к радиопередатчику, имплантированному на верхушке черепа Рэя, прямо под его скальпом.

Кеннеди работал с Реем три раза в неделю, пытаясь расшифровать волны, исходящие из двигательных зон коры его головного мозга, чтобы затем преобразовать их в движения. Со временем Рей научился модулировать сигналы своего имплантата только посредством мысли. Когда Кеннеди присоединил его к компьютеру, он мог использовать эти модуляции, чтобы контролировать курсор на экране (пусть даже только по линии слева направо). Потом он дергал плечом, чтобы кликнуть мышью. С помощью этой установки Рей мог выбирать буквы из экранной клавиатуры и очень медленно писать слова по буквам.

«Это новейшие технологии, сродни технике „Звездных войн“», — рассказывал Бакай своим коллегам-нейрохирургам в октябре 1998 года. Через несколько недель Кеннеди представил их результаты на ежегодной конференции Общества нейронауки (Society for Neuroscience). Этого было достаточно, чтобы невероятная история Джонни Рея — когда-то парализованного, а теперь печатающего силой мысли — попала в газеты всего мира. В тот декабрь Бакай и Кеннеди были приглашены на шоу «Доброе утро, Америка». В январе 1999 года новости об их эксперименте появились в The Washington Post. Статья начиналась так: «Когда врач и изобретатель Филип Р. Кеннеди готовит парализованного человека к работе на компьютере силой мысли, быстро начинает казаться, что в этой палате происходит нечто, имеющее историческое значение, и что Кеннеди может стать новым Александром Беллом».

После своего успеха с Джонни Реем казалось, что Кеннеди находился на пороге крупного открытия. Но когда они с Бакаем поместили имплантаты в мозг еще двух парализованных пациентов в 1999 и 2002, их случаи не продвинули проект дальше. (Разрез у одного пациента не закрылся, и имплантат пришлось достать; а болезнь другого пациента прогрессировала так быстро, что записи Кеннеди оказались бесполезными.) Сам Рей умер от мозговой аневризмы осенью 2002 года.

Тем временем в других лабораториях добились результатов с протезами, контролируемыми мозгом, но они использовали другое оборудование — обычно это были небольшие пластины, площадью около 2 мм2, с десятками оголенных проводов, соединенных с мозгом. В условиях войны форматов в области небольших нейронных имплантатов, конусообразные стеклянные электроды Кеннеди все сильнее походили на Betamax (здесь — формат кодирования и записи видео на магнитную ленту, вытесненный VHS — прим. Newoчём): это была жизнеспособная, многообещающая технология, которая просто не прижилась.

Не только оборудование отделило Кеннеди от других ученых, работающих над интерфейсами «мозг-компьютер». Большинство его коллег сосредоточились на одном виде протеза, контролируемого мозгом, разработку которого финансировал Пентагон с помощью DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency — агентство Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в вооруженных силах — прим. Newочём): имплантат помогал пациенту (или раненому ветерану войны) использовать протезированные части тела. К 2003 году в лаборатории Университета штата Аризона поместили набор имплантатов в мозг обезьяны, что позволило животному поднести ко рту кусочек апельсина с помощью роботизированной руки, контролируемой мозгом. Спустя несколько лет исследователи Брауновского университета сообщили, что два парализованных пациента научились использовать имплантаты, чтобы контролировать роботизированные руки с такой точностью, что один из них смог отпить кофе из бутылки.

Но роботизированные руки интересовали Кеннеди меньше, чем человеческий голос. Мысленный курсор Рэя показал, что парализованные пациенты могли делиться своими мыслями с помощью компьютера, даже если эти мысли просачивались, как смола, тремя буквами за минуту. Что если Кеннеди смог бы сконструировать интерфейс «мозг-компьютер», из которого сгенерированная речь лилась бы так же плавно, как речь здорового человека?

Во многом Кеннеди бросил вызов более серьезному испытанию. Человеческая речь намного сложнее любого движения какой-либо части тела. То, что представляется нам обычным действием — формулирование слов — требует скоординированного сокращения и расслабления более ста разных мышц: от диафрагмы до языка и губ. Чтобы сконструировать такой работающий речевой протез, каким его представлял себе Кеннеди, ученый должен был придумать способ для чтения всех сложноорганизованных комбинаций речевых звуков по сигналам, передаваемым группой электродов.

Поэтому в 2004 году Кеннеди попробовал кое-что новое, поместив свои имплантаты в мозг последнего парализованного пациента, молодого человека по имени Эрик Рэмси, который попал в автомобильную аварию и пострадал от инсульта ствола головного мозга, который был и у Джонни Рэя. На этот раз Кеннеди и Бакай не поместили конусообразные электроды в часть двигательной зоны коры головного мозга, отвечающей за руки и кисти. Они протолкнули свои провода дальше в глубину тканей головного мозга, которые прикрывают стороны мозга как повязка. В глубине этой области находятся нейроны, отправляющие сигналы мышцам губ, челюсти, языка и гортани. Вот куда Рэмси поместили имплантат, на глубину 6 мм.

Используя это устройство, Кеннеди научил Рэмси произносить простые гласные с помощью синтезирующего устройства. Но Кеннеди никак не мог узнать, что на самом деле чувствует Рэмси или что именно происходит в его голове. Рэмси мог отвечать на вопросы, требующие ответа «да-нет», двигая глазами вверх или вниз, но этот метод вскоре дал сбой, потому что у Рэмси были проблемы с глазами. У Кеннеди также не было возможности подтвердить свои испытания с речью. Он просил Рэмси представлять слова, пока он записывал сигналы, исходящие из его мозга, но Кеннеди, разумеется, никак не мог узнать, «произносил» ли Рэмси на самом деле слова в тишине.

Здоровье Рэмси подводило, как и электроника для имплантата в его голове. Со временем пострадала и исследовательская программа Кеннеди: его гранты не обновлялись; он был вынужден распустить своих инженеров и лабораторных техников; его партнер, Бакай, умер. Теперь Кеннеди работал один или с временными помощниками, которых он нанимал. (Он все еще проводил рабочие часы за лечением пациентов в своей неврологической клинике.) Он был уверен, что сделает еще одно открытие, если только найдет еще одного пациента — в идеале кого-то, кто мог говорить вслух, по крайней мере, поначалу. Тестируя свой имплантат, допустим, на пациенте с нейродегенеративным заболеванием, вроде бокового амиотрофического склероза, на ранних стадиях Кеннеди получил бы шанс записать сигналы от нейронов во время речи человека. Так он смог бы увидеть соответствия между каждым отдельным звуком и нейронным сигналом. У него было бы время усовершенствовать свой речевой протез — улучшить его алгоритм для расшифровки мозговой активности.

Но прежде чем Кеннеди смог найти такого пациента, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration) отозвало свое разрешение на его имплантаты. По новым правилам, если он не сможет продемонстрировать, что они безопасны и стерильны, — требование само по себе нуждающееся в финансировании, которого у него не было, — ему будет запрещено использовать свои электроды на людях.

Но амбиции Кеннеди никуда не делись, скорее наоборот, их стало больше. Осенью 2012 года он опубликовал научно-фантастический роман «2051», в котором рассказывалась история Альфы, пионера в области нейронных электродов, как и Кеннеди, имевшего ирландские корни и прожившего 107 лет в роли поборника и образца своей собственной технологии: мозга, вживленного в 60-сантиметрового робота, обладающего всеми жизненно важными функциями. Этот роман представлял своего рода макет мечты Кеннеди: его электроды будут не просто инструментом общения для парализованных пациентов, а станут важной составляющей развитого кибернетического будущего, в котором человек будет жить как сознание в металлической оболочке.

К моменту публикации романа Кеннеди знал, каким должен быть его следующий шаг. Человек, ставший знаменитым благодаря имплантированию первого интерфейса «мозг-компьютер» в человеческий мозг, еще раз сделает то, чего до него не делал никто. У него не оставалось другого выбора. «Черт побери, я сделаю это на себе», — подумал он.

Спустя несколько дней после операции в Белизе Поутон нанес Кеннеди один из своих ежедневных визитов в постоялый двор, где тот приходил в себя — в ослепительно-белую виллу в квартале от Карибского моря. Выздоровление Кеннеди шло медленно: чем упорнее он пытался говорить, тем хуже ему это удавалось. И как выяснилось, никто со всей страны не собирался вызволить его из рук Поутона и Сервантеса. Когда Поутон позвонил невесте Кеннеди и сообщил ей об осложнениях, она не выразила особого сочувствия: «Я пыталась его остановить, но он меня не слушал».

Однако именно во время этой встречи состояние Кеннеди улучшилось. Это был жаркий день, и Поутон принес ему лаймовый сок. Когда они вдвоем вышли в сад, Кеннеди запрокинул голову и удовлетворенно вздохнул. «Хорошо», — произнес он, глотнув.

Исследователь в роли подопытного кролика

В 2014 году Фил Кеннеди заплатил нейрохирургу в Белизе за операцию по внедрению нескольких электродов в свой мозг и установке набора электронных компонентов под кожу черепа. Дома Кеннеди использовал эту систему для записи сигналов собственного мозга в серии экспериментов, длившихся несколько месяцев. Его цель: расшифровать нейрокод человеческой речи.

После этого Кеннеди все еще с трудом подбирал названия предметам — он мог смотреть на карандаш и называть его ручкой — но его речь стала более беглой. Как только Сервантес понял, что его клиент уже на полпути к выздоровлению, он позволил ему вернуться домой. Его первоначальные опасения насчет непоправимого ущерба, нанесенном Кеннеди, не оправдались. Потеря речи, которую на короткий период испытал его пациент, была лишь симптомом постоперационного мозгового отека. Теперь, когда все было под контролем, с ним ничего уже не могло случиться.

Несколькими днями позже, когда Кеннеди вернулся на работу и снова принимал пациентов, о его приключениях в Центральной Америке свидетельствовали лишь кое-какие проблемы с произношением и бритая перевязанная голова, которую он иногда прикрывал разноцветной белизской шляпой. В течение следующих нескольких месяцев он принимал лекарства против приступов и ждал, пока в трехконусных электродах внутри его черепа вырастут новые нейроны.

Позднее в октябре того же года Кеннеди полетел обратно в Белиз на вторую операцию, в этот раз для присоединения электрокатушки и радиопередатчика к проводам, торчащим из его мозга. Операция прошла успешно, хотя и Поутона, и Сервантеса поразили компоненты, которые Кеннеди хотел затолкать себе под кожу. «Меня слегка удивили их большие размеры», — сказал Поутон. Электроника выглядела громоздко и старомодно. Поутон, в свободное время мастерящий дронов, был поражен тем, что кто-то вшивал себе в голову такие механизмы: «И я такой, “Мужик, ты что, не слышал про микроэлектронику?”».

Кеннеди приступил к фазе сбора данных для своего великого эксперимента, как только вернулся из Белиза во второй раз. В неделю перед Днем благодарения он пошел в свою лабораторию и подключил к полиграфу магнитную катушку и приемник. Затем он стал записывать свою мозговую активность, проговаривая вслух и про себя разные фразы, вроде «мне кажется, ей весело в зоопарке» и «радуясь работе, мальчик говорит вау», одновременно нажимая на кнопку, чтобы синхронизировать слова с записями нейронной активности прибора подобно тому, как «хлопушка» режиссера помогает синхронизировать картинку и звук.

В течение следующих семи недель Кеннеди обычно принимал пациентов с 8:00 до 15:30, а вечером после работы пробегался по своим собственным тестовым опросникам. В лабораторных записях он указан как «Участник PK», будто бы в целях анонимности. Судя по этим записям, он ходил в лабораторию даже на День благодарения и в канун Рождества.

Эксперимент длился не так долго, как ему бы хотелось. Разрез в коже черепа так до конца и не затянулся из-за выпирающей электроники. Продержав имплантат у себя в голове всего 88 дней, Кеннеди снова лег под нож. Но на этот раз он не стал лететь в Белиз: операция с целью охраны его здоровья не требовала одобрения FDA и покрывалась стандартной страховкой.

Тринадцатого января 2015 года местный хирург вскрыл кожу на черепе Кеннеди, перерезал провода, торчащие из мозга, и удалил катушку и передатчик. Он не пытался найти в коре концы трех конусообразных электродов. Для Кеннеди безопаснее было до конца жизни оставить их на месте, в ткани его головного мозга.

Нет слов!

Да, коммуникация напрямую через мозговые волны возможна. Но она невероятно медленная. Другие альтернативы речи работают быстрее.

Лаборатория Кеннеди расположена в озелененном бизнес-парке в пригороде Атланты, в желтом дощатом доме. Дощечка на видном месте гласит о том, что в корпусе B расположена Лаборатория нейронных сигналов. Одним майским днем 2015 года я встретился там с Кеннеди. Он был одет в твидовый пиджак и галстук в синюю крапинку, а волосы его были аккуратно уложены и причесаны назад так, что на его левом виске виднелось небольшое углубление. «Это когда он устанавливал туда электронику, — пояснил Кеннеди с едва заметным ирландским акцентом — Отводящий механизм задел нерв, который шел к моей височной мышце. Я не могу поднять эту бровь». В самом деле, я заметил, что после операции его красивое лицо стало асимметричным.

Кеннеди соглашается показать мне видеозапись своей первой операции в Белизе, хранящуюся на старомодном компакт-диске. Пока я морально готовлюсь увидеть оголенный мозг человека, стоящего рядом со мной, Кеннеди вставляет диск в компьютер, работающий на Windows 95. Он реагирует ужасным скрежетом, как будто кто-то медленно точит нож.

Диск очень долго грузится — так долго, что мы успеваем поговорить о весьма необычном плане исследования Кеннеди. Он говорит:

«Ученые должны действовать по отдельности. Нельзя заниматься наукой целыми комиссиями»

Когда он продолжает говорить о том, что США тоже были созданы личностями, а не комиссиями, привод начинает шуметь как телега, катящаяся с каменистой горки: тах-тарах, тах-тарах. «Давай уже, машина! — прерывает свою мысль Кеннеди, нетерпеливо щелкая по значкам на экране. — Господи Боже, я же просто вставил диск!»

«Я думаю, якобы ужасная опасность операций мозга сильно преувеличена, — продолжает Кеннеди. — Нейрохирургия не так уж сложна». Тах-тарах, тах-тарах, тах-тарах. «Если тебе нужно что-то сделать для науки, просто делай это и не слушай скептиков». Наконец видеоплеер открывается и показывает череп Кеннеди с кожей, отодвинутой в сторону зажимами. Скрежет привода сменяется странным визгливым звуком металла, впивающегося в кость. «О, так они все еще сверлят мою головушку», — говорит он, когда на экране начинает разворачиваться его трепанация.

«Просто помогать пациентам на жизнеобеспечении и паралитикам — одно дело, но на этом мы не останавливаемся, — рассказывает Кеннеди, переходя к более масштабной картине. — Первым делом мы должны восстановить речь. Следующая цель — восстановление движения, и много людей работают над этим — все в итоге получится, им просто нужны более совершенные электроды. И третья цель — начать совершенствовать нормальных людей».

Он перематывает видео вперед, к следующему отрезку, где мы видим его обнаженный мозг — блестящий участок ткани с кровяными сосудами, покрывающими его сверху. Сервантес втыкает электрод в нервное желе Кеннеди и начинает тянуть провод. То и дело рука в голубой перчатке касается коры губкой, чтобы остановить струйку крови.

«Твой мозг станет бесконечно мощнее, чем наши нынешние мозги, — продолжает Кеннеди, пока его мозг пульсирует на экране. — Мы будем извлекать мозги и подсоединять их к маленьким компьютерам, которые все будут делать за нас, и мозги продолжат жить».

«Вы этого ждете?», — спрашиваю я.

«Пф, ну еще бы, — отвечает он. — Так мы эволюционируем».

Сидя в кабинете Кеннеди и глядя на его старый монитор, я не уверен, что согласен с ним. Технология будто всегда находит новые и все более успешные способы нас разочаровать, даже становясь все более продвинутой каждый год. Мой смартфон может составлять слова и предложения из моих неловких скольжений пальцами. Но я все равно проклинаю его за ошибки. (Будь ты проклята, автокоррекция!) Я знаю, что на горизонте нас ждет техника куда лучше, чем трясущийся компьютер Кеннеди, его громоздкая электроника и мой телефон Google Nexus 5. Но захотят ли люди доверять ей свой мозг?

На экране Сервантес втыкает еще один провод в мозг Кеннеди. «Хирург на самом деле очень хорош, золотые руки», — сказал Кеннеди, когда мы только начали смотреть видео. Но теперь он отвлекается от нашей беседы об эволюции и отдает приказы экрану, как спортивный фанат перед телевизором. «Он не должен входить под таким углом, — поясняет он мне и снова поворачивается к компьютеру. — Дави сильнее! Хорошо, так хватит, так хватит. Больше не дави!»

В наши дни инвазивные имплантаты для мозга устаревают. Главные спонсоры исследований нейропротезирования предпочитают толстые слои электродов 8х8 или 16х16, накладываемые на обнаженную мозговую ткань. Этот метод, называемый электрокортикографией или ЭКоГ, обеспечивает более смазанную и импрессионистичную картину активности, чем метод Кеннеди: вместо того, чтобы изучать отдельные нейроны, он изучает общую их картину — или, если угодно, общее мнение — по сотне тысяч нейронов за раз.

Сторонники ЭКоГ уверяют, что следы этой картины могут дать компьютеру достаточно данных, чтобы расшифровать намерения мозга — даже слова и слоги, которые человек намерен озвучить. Смазанность этих данных может даже оказаться полезной: не обязательно обращать внимание на одного фальшивящего скрипача, когда для движения голосовых связок, губ и языка требуется целая симфония нейронов. Также слой ЭКоГ может очень долго оставаться под черепом без вреда для носителя, возможно, даже дольше конусных электродов Кеннеди. «Мы точно не знаем предельного срока, но он наверняка измеряется годами или даже десятилетиями», — утверждает Эдвард Чанг, хирург и неврофизиолог из Университета Сан-Франциско, который стал одним из ведущих специалистов в своей области и начал работу над собственным речевым протезом.

Прошлым летом, пока Кеннеди собирал данные для презентации на собрании Общества нейронауки, другая лаборатория опубликовала новую процедуру по использованию компьютеров и черепных имплантатов для расшифровки человеческой речи. Она была разработана в Центре Уотсворда, Нью-Йорк, под названием «От мозга к тексту», в сотрудничестве с учеными из Германии и Албанского Медицинского Центра, и ее протестировали на семи страдающих эпилепсией пациентах с имплантированными слоями ЭКоГ. Каждого пациента попросили зачитать вслух отрывки из Геттисбергской речи, стишок о Шалтае-Болтае, часть инаугурационной речи Джона Кеннеди и анонимного фанфика по ТВ-шоу «Зачарованные», пока их мозговая активность записывалась. Потом ученые использовали следы от ЭКоГ, чтобы перевести нейронные данные в звуки речи и передать их языковой модели прогнозирования, — оборудованию, чей принцип работы немного схож с технологией распознавания речи в ваших телефонах — которая могла определять слова на основе того, что было сказано ранее.

Что самое удивительное, система вроде как сработала. Компьютер выдал фрагменты текста, которые были очень близки к Шалтаю-Болтаю, фанфику про Зачарованных и прочим трудам. «Мы установили контакт», — заявил Гервин Шальк, эксперт по ЭКоГ и соавтор исследования. — «Мы показали, что система воссоздавала речь не только по воле случая». Работа над ранними речевыми протезами показала, что отдельные гласные и согласные могли быть выявлены в мозгу; теперь же группа Шалька доказала возможность — пусть с трудом и высокой вероятностью ошибок — перехода от чтения мозговой активности к полным предложениям.

Но даже Шальк признает, что это было в лучшем случае проверкой концепции. По его словам, пройдет много времени, прежде чем кто-либо начнет передавать компьютеру сложившиеся мысли — и еще больше времени, прежде чем кто-то увидит в этом реальную пользу. Шальк советует сравнить это с оборудованием для распознавания речи, которым пользовалались десятилетиями. «В 1980 оно было точным где-то на 80%, и 80% процентов — это довольно заметное достижение с точки зрения инженерии. Но оно бесполезно в реальном мире. Я все еще не пользуюсь Siri, потому что она недостаточно хороша».

В то же время, существуют куда более простые и функциональные способы помочь людям с речевыми проблемами. Если пациент способен пошевелить пальцем, он может отбивать сообщения морзянкой. Если пациентка способна двигать глазами, она может пользоваться приложением для отслеживания движения глаз на смартфоне. «Эти способы до ужаса дешевы», — объясняет Шальк. — «И вы хотите заменить один из них мозговым имплантатом за 10.000$ с расплывчатыми шансами на успех?»

Я пытаюсь совместить эту идею со всеми потрясающими демонстрациями киборгов, которые годами мелькали в СМИ — с людьми, пьющими кофе благодаря механическим рукам и получающими мозговые имплантаты в Белизе. Будущее всегда казалось на расстоянии вытянутой руки, как и полвека назад, когда Хосе Дельгадо вышел на арену. Вскоре мы все станем мозгами в компьютерах, вскоре наши мысли и чувства будут загружаться в Интернет, вскоре состояния нашей психики будут общими и анализируемыми. Мы уже можем рассмотреть очертания этого пугающего и манящего места на горизонте — но чем ближе мы к нему, тем более отдаленным оно кажется.

К примеру, Кеннеди устал от этого парадокса Зенона в прогрессе человечества; у него не хватает терпения плестись за будущим. Поэтому он неистово стремится вперед — чтобы подготовить нас к миру «2051», который для Дельгадо был совсем за углом.

Когда Кеннеди наконец представил данные своего исследования себя, — сначала на майском симпозиуме в Университете Эмори, а потом на конференции Общества нейронауки в октябре — некоторые из его коллег неуверенно выказывали поддержку. По словам Чанга, взяв риск на себя, работая в одиночку и на собственные деньги, Кеннеди сумел создать уникальную запись языка в мозгу: «Это очень ценный набор данных, вне зависимости от того, откроет ли он секрет речевых протезов. Это поистине удивительное событие». Другие его коллеги были заинтригованы, хоть и несколько озадачены: в области, постоянно ограниченной этическими барьерами, человек, которого они знали годами и любили, предпринял дерзкий и неожиданный шаг, чтобы приблизить исследования мозга к их предназначению. И все же прочие ученые были в ужасе. Как сказал сам Кеннеди: «Кто-то счел меня безумцем, кто-то — храбрецом».

В Джорджии я спросил у Кеннеди, повторил бы он эксперимент еще раз. «На себе?» — уточнил он. — «Нет, мне не стоит этого повторять. На одном и том же полушарии, по крайней мере». Постукивает себя по черепу, который все еще скрывает конусообраные электроды. Затем, словно взбудораженный идеей подсоединения имплантатов к другому полушарию, он начинает строить планы на создание новых электродов и более сложных имплантатов, на получение одобрения FDA для продолжения работы, на поиск грантов, чтобы за все заплатить.

«Нет, мне не стоит делать этого на другом полушарии», — в конце концов, говорит он. — «У меня все равно нет для этого оборудования. Задайте мне этот вопрос, когда оно будет готово. Вот что я вынес из проведенного с Кеннеди времени и из его нечеткого ответа — не всегда можно распланировать маршрут дороги в будущее. Иногда нужно сначала построить саму дорогу.

Автор: Дэниэл Энберг.
Оригинал: Wired.

Перевели: Александр Поздеев, Кирилл Козловский, Георгий Лешкашели, Екатерина Евдокимова.
Редактировали: Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков, Дмитрий Грушин.

В наших обыденных представлениях о моральной ответственности есть одно противоречие. Давайте изучим его на двух примерах. Наш первый персонаж, Убийца, после вечеринки садится за руль пьяным и едет домой. В какой-то момент его заносит, и он сбивает насмерть пешехода, который шел по тротуару. Наш второй персонаж, Просто Лихач, по всем параметрам совпадает с Убийцей, но, когда его заносит, он никого не сбивает, потому что на тротуаре в тот момент нет пешеходов. Вся разница между Убийцей и Просто Лихачом в везении.

Заслуживает ли Убийца большего осуждения (возмущения, негодования), чем Просто Лихач? Или Убийцу и Просто Лихача нужно порицать одинаково? Нам хочется ответить «да» на оба вопроса. Давайте подумаем, почему.

С одной стороны, мы считаем, что Убийца виноват больше, чем Просто Лихач, потому что только действия Убийцы повлекли за собой смерть пешехода. У нас есть веские основания утверждать, что если человек может предвидеть негативные последствия своих действий, то он заслуживает большего осуждения, и смерть пешехода из-за пьяной езды за рулем — как раз такое последствие. Хоть они и одинаково виноваты в пьяном вождении, Убийца в целом виноват больше, потому что только моральный риск Убийцы привел к печальному исходу.

С другой стороны, мы считаем, что Убийца и Просто Лихач должны быть в равной степени виновны, потому что вся разница между ними в везении, а везение, по мнению большинства, не может влиять на положительную или отрицательную оценку человека. Было бы нечестно в большей степени осуждать Убийцу только за то, что с ним случилось, потому что моральная оценка зависит от поступков человека, а не от того, что с ним происходит. Так что вина их должна быть одинаковой.

Вкратце, наш здравый смысл в области моральной ответственности ведет к противоречию: Убийца и Просто Лихач заслуживают и не заслуживают равной степени возмущения и порицания. Если говорить более общо, наш здравый смысл в области моральной ответственности ведет нас к парадоксальному заключению, что случайность исхода может и не может влиять на степень похвалы и осуждения, которую заслуживает человек.

Тем не менее, этот досадный парадокс еще глубже. Очевидно, удача воздействует на исход действий, но менее очевидным образом она также влияет, как я продемонстрирую дальше, и на сами действия.

Растяпа, наш третий персонаж, во всем похож на Убийцу и Просто Лихача. Они все напиваются и решают сесть за руль ночью, и все они на автопилоте направляются к своим автомобилям. Растяпа идет к машине немного не так, как остальные, спотыкается о кочку на газоне и роняет ключи от машины в сточную канаву. Растяпа вынужден вызывать такси, чтобы добраться до дома. Конечно, то, как именно каждый из них пойдет к машине — вопрос случая, потому что они понятия не имеют об относительном качестве тропинок к машинам. Если бы Растяпа не пошел по неровной тропе и не споткнулся, потеряв ключи, он бы поехал пьяным точно так же, как Убийца и Просто Лихач.

Курослеп (человек, страдающий «куриной слепотой» — расстройством, при котором затрудняется или пропадает способность видеть в сумерках — прим. Newочём), наш четвертый персонаж, обладает по большей части теми же качествами и воззрениями, что и Убийца, Просто Лихач и Растяпа. Он отличается от них преимущественно тем, что отвратительно видит в темноте, и этот недостаток повлиял на его характер таким образом, что водить ночью для него вообще не вариант. Когда Курослеп выпивает вечером, мысль о том, чтобы сесть за руль, даже не приходит ему в голову. Конечно, его ужасное ночное зрение — дело случая, как и хорошее зрение остальных. Если бы Курослеп лучше видел в темноте (и если бы он все так же не имел ничего против пьяной езды), мы можем предположить, что он сел бы за руль пьяным, как и Убийца, Просто Лихач и Растяпа.

Противоречие в основе нашей мысли распространяется на этих новых персонажей. С одной стороны, мы считаем, что случай влияет на степень вины всех четверых. Мы считаем, что Убийца и Просто Лихач больше виноваты, чем Растяпа, потому что они ведут машину пьяными, а Растяпа нет. Мы также считаем, что Убийца, Просто Лихач и Растяпа в какой-то мере виноваты, а Курослеп — нет, потому что он поехал на такси. Другими словами, мы считаем, что случай влияет на степень вины каждого из них.

С другой стороны, мы считаем, что случай не может влиять на то, в какой мере допустимо хулить Убийцу, Просто Лихача, Растяпу и Курослепа, и думаем, что все четверо заслуживают одинакового осуждения. Различия между ними от них самих не зависят: местонахождение пешехода, запинка о неровную поверхность в темноте, плохое ночное зрение. Но все они сели бы за руль пьяными, будь они в одинаковых обстоятельствах и в одинаковом состоянии. Так что и виноваты они все одинаково.

Некоторые философы уверены, что обе стороны обозначенного мной противоречия нельзя отрицать, и считают его парадоксом. Большинство философов, однако, не довольствуются парадоксами. И, как можно было ожидать, многие из них пытались как-то сгладить это противоречие в нашем мышлении. Некоторые из предложенных решений — чистые. Они либо позволяют случаю влиять на моральную ответственность всех четверых, либо не позволяют. Другие решения — смешанные, потому что они позволяют случаю влиять на моральную ответственность одних, но не других персонажей.

Скептический ответ — это чистое решение, не дающее случаю влиять на моральную ответственность всех четверых; любая случайность должна быть исключена из моральной оценки. Но случай определяет то, какие мы (вспомним Курослепа), что мы делаем (Растяпа) и какие последствия имеют наши действия (Убийца и Просто Лихач). Так что, поскольку случай исключен из моральной оценки, но от него зависит все, чем мы являемся и что мы делаем, в моральном плане никто и ни за что ответственности не несет.

Скептический ответ — это, по сути, пиррова победа. Мы будто выигрываем битву, принеся в жертву почти все, ради чего мы сражались. В конце концов, чистое решение противоречит нашему осознанию себя как морально ответственных акторов. Оно требует практического пересмотра похвалы и порицания на уровне индивида и практического пересмотра вознаграждения и наказания на уровне руководящих органов. Значит, стоит изучить, могут ли другие ответы разрешить парадокс, не перечеркивая то, что для нас важно.

Личностный ответ гласит, что люди удостаиваются похвалы или становятся виновными исключительно из-за их черт характера. Согласно этому подходу, Убийца, Просто Лихач и Растяпа одинаково виноваты, поскольку у каждого из них есть отличительная черта, подтолкнувшая сесть за руль подшофе. Причем результат их действий — собьют ли они пешехода или успешно доберутся до места назначения — не уменьшит их вины. С Курослепом, конечно, все по-другому: он не стал бы даже думать о том, чтобы сесть за руль пьяным, поскольку никогда не водит в темное время суток, а пьет только по вечерам. Поэтому тут его не в чем винить. Таким образом, можно сказать, что личностный ответ дает смешанное представление о степени виновности наших героев. Так, его сторонники отказываются учитывать факторы удачи и обстоятельств в случае с Убийцей, Просто Лихачом и Растяпой, но, в то же время, не исключают компонент удачи из дела Курослепа, что спасает его от позора.

Однако серьезным недостатком личностного ответа остается присущее ему допущение: когда люди действуют не в соответствии со своими установками, о них нельзя судить категориями похвалы или порицания. Тем не менее, на интуитивном уровне многие из нас полагают, что люди несут моральную ответственность за, по крайней мере, некоторые из нетипичных для них поступков. Кроме того, в рамках личностного подхода невозможно хвалить или возлагать вину на незнакомцев, поскольку мы не можем знать многое об их личностных качествах. И все же, большинство людей полагает, что незнакомцев вполне можно хвалить за достойные деяния или винить в совершенных ими проступках. Учитывая перечисленные трудности, давайте рассмотрим следующий подход.

Если удача может определять степень моральной ответственности за совершенные действия, то она в той же мере может влиять на их последствия.

Практичный ответ гласит, что люди в основе своей заслуживают похвалы или несут вину только за то, что они действительно совершили. Согласно этому подходу, удача нисколько не влияет на определение степени вины Убийцы или Просто Лихача, потому что они совершают идентичные действия. Однако счастливый случай все же играет свою роль: он предопределяет разную степень моральной ответственности для Убийцы и Просто Лихача с одной стороны и Растяпы с Курослепом — с другой, поскольку в силу удачно сложившихся обстоятельств и состояния водителя эти двое в той же ситуации поступили не так, как их менее везучие товарищи. Таким образом, практичный ответ — также смешанное решение, исключающее фактор удачи из механизма определения степени чьей-то вины, но принимающее во внимание удачно сложившиеся обстоятельства и состояние человека.

Хотя практичный ответ и кажется мне наиболее приемлемым из всех перечисленных подходов, я все-таки убежден в его нестабильности. В конце концов, если удача может определять моральную ответственность за совершенные действия, мы имеем все основания полагать, что тот же фактор везения может влиять и на их последствия. В нашем случае, тот факт, что Просто Лихач оказывается более виноватым, нежели Растяпа (хотя вся разница между ними сводится к компоненту удачи), позволяет прийти к выводу, что Убийца заслуживает большего порицания, нежели Просто Лихач, несмотря на то, что единственное различие между ними также сводится к фактору везения. Так что давайте перейдем к заключительному ответу.

Ответ моральной удачи подразумевает, что иногда удачные результаты того или иного поступка, его обстоятельства и состояние человека, совершившего его, определяют степень похвалы или порицания. Согласно этому подходу, Убийца виновен в большей мере, чем Просто Лихач, поскольку только действия Убийцы привели к гибели пешехода; Просто Лихач, в свою очередь, виноват больше, чем Растяпа, потому что из них двоих лишь Просто Лихач оказывается за рулем в нетрезвом виде; наконец, Растяпа виноват больше, чем Курослеп, потому что из них двоих только Растяпа собирался вести машину, находясь подшофе. Учитывая сложности скептического, личностного и практичного ответов, мы можем прийти к предварительному выводу, что именно ответ моральной удачи является единственным верным. Но если он — самый логичный, то почему мы вообще задумываемся над такими вещами? Чем можно объяснить нашу бессознательную уверенность в том, что, к примеру, Убийца и Просто Лихач несут одинаковую вину, если, согласно моральному подходу, один из них все-таки виновен больше?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует четко различать два вида общепринятых моральных оценок, которые мы зачастую объединяем в один: речь идет, в частности, в разнице между виной за то, что кто-то совершил плохой поступок и тем, что этот кто-то — плохой человек. Что делает людей плохими или хорошими? Вполне вероятно, что нравственные качества личности определяются ее характером и сознательно предпринятыми, самостоятельными действиями. Таким образом, Убийца и Просто Лихач ничем не отличаются друг от друга в личностном плане, поскольку они оба сознательно делают один и тот же выбор. Более того, раз на то пошло, нет никакой разницы и между Убийцей, Просто Лихачом и Растяпой, поскольку при менее удачных обстоятельствах Растяпа принял бы то же самое решение, что и двое других (Курослеп же существенно отличается от всей троицы — он обладает другим типом личности, что доказывает неприемлемость идеи вести машину пьяным ночью: он никогда не водит ночью, потому что позволяет себе выпить только в это время суток).

Разница между тем, чтобы нести вину за последствия, и тем, что ты плохой человек, приводит к созданию своеобразной иерархии. Убийца не обязательно хуже Просто Лихача, но это не значит, что они виноваты в равной степени, поскольку вина определяется не только личностными качествами человека. Следуя этой логике, хотя Просто Лихач ничем не хуже Растяпы, это не значит, что они заслуживают одинакового порицания.

Плохой человек или хороший — зависит от его характера; вина же за то или иное событие определяется ответственностью за то, что он сотворил. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, давайте рассмотрим пример Мне-сегодня-на-работу. Он обладает теми же моральными качествами, что и Убийца, Просто Лихач и Растяпа, так что, отправься он на вечеринку, он поступил бы так же, как и они. Но тем вечером его вызвали на работу, и на вечеринке он так и не появился. Возможно, Мне-сегодня-на-работу и не виноват ни в каком инциденте, связанном с вождением в нетрезвом виде, но по набору нравственных качеств он не отличается от Убийцы, Просто Лихача и Растяпы.

Отделив вину за конкретные действия и их результаты от претензий личностного характера, мы понимаем, как оказались в этой запутанной ситуации.

Выбор правильного ответа на поставленную проблему моральной ответственности колоссальным образом влияет на дилемму похвалы и порицания в наших отношениях с другими людьми, нравственный аспект уголовного законодательства и мораль Страшного суда, если таковой действительно существует.

Однако, какой бы из трех описанных здесь ответов (или, возможно, другой, ускользнувший от нашего внимания) ни оказался единственным верным, мы все можем извлечь урок о роли удачи, морали и нравственной смиренности.

Одно из определений гордости основывается на утверждении, что мы создаем себя сами. Нравственная гордость может заставить нас чувствовать превосходство над другими и чаще придираться к ним, поскольку убежденность в том, что каждый создает себя сам, подразумевает, что отрицательные качества человека — целиком и полностью его заслуга. По той же причине из-за нравственной гордости человек может потерять способность сопереживать людям с трудным прошлым (к примеру, перенесшими эмоциональные травмы в юном возрасте), столкнувшимися с необходимостью принимать непростые в моральном плане решения (например, под воздействием социального давления в нацистской Германии) или не имевшим образца, чтобы сформировать собственную модель поведения.

Однако наши размышления об Убийце, Просто Лихаче, Растяпе, Курослепе и Мне-сегодня-на-работу должны избавить нас от иллюзии, что мы создаем себя сами. Наша жизнь не исключительно, но в огромной степени определяется удачей. Признание того факта, что мы не можем контролировать абсолютно все аспекты своего существования, поможет нам оценить роль других в нашем нравственном становлении и, возможно, что важнее, проявлять сочувствие и понимание в отношении тех, кому не повезло. В конце концов, сложись все по-другому, мы могли бы оказаться на их месте.

Автор: Роберт Хартман.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Кирилл Козловский, Влада Ольшанская.
Редактировали: Настя Железнякова и Анна Небольсина.