В 1668 году Эдмунд Уоллер написал о бумаге вот такие строки:

Fair hand that can on virgin Paper write,
Yet from the stain of Ink preserve it white,
Whose travel o’re that Silver Field does show
Like track of Leveretts in morning snow.

Чистая рука по целомудренной Бумаге заскользит,
Еще чью белизну чернила не пятнают.
И путь руки по этим серебра полям
Напомнит след зайчонка по утреннему снегу.

Бумага в стихотворении Уоллера излучает белизну и рискует «запятнаться» чернилами. Она податливый и молчаливый предмет, которому суждено стать основой для работы пишущей руки. ‎В «Письмах семейства Пастон», известном архиве семейной корреспонденции, который охватывает переписку с 15-го по 17-е столетие, похожим образом отмечается изысканное качество бумаги. Так, в 1451 году супруга сэра Джона Пастона с восхищением и восторгом называет бумагу «лакомством». Спустя немногим более десятилетия, в 1469 году, сам Пастон тоже подчеркивает высокую ценность бумаги, описывая процесс письма как «свидетельства на [белоснежных] бумажных листах». А еще раньше, в «Легенде о хороших женщинах», (написана в конце 14 века) Джеффри Чосер упоминает белые листы бумаги среди прочих изысканных предметов, таких как золото и утонченная вышивка, когда описывает чистокровного скакуна, на котором едет Дидона.

В 1665 году Роберт Гук, английский энциклопедист и пионер в использовании микроскопов, писал в своей «Микрографии» о том, что увидел, изучив бумагу. По его словам, бумага имеет «шершавую поверхность», которая «выглядит, по меньшей мере, такой же неровной, как необработанный кусок грубой ткани» с отпечатками, «подобными грязным шлепкам известки на тусклом или шероховатом поле». Такая неприглядность бумаги под микроскопом сильно противоречит вышеупомянутым описаниям, которые изображают ее как «девственно чистую». Слова Гука не противоречат реальности и отражают сложный труд, скрытый за отпечатанной поверхностью книжного листа.

Бумага может казаться простым предметом. Однако ее история говорит об обратном. Она прошла путь от рваных клочков до чистых и ценных белоснежных писчих листов. Бумагу могли производить только из тех материалов, которые были в обороте среди разных общественных страт. Она не просто бланк или листок, терпеливо ожидающий руку писателя, перо и чернила, но свидетельство из мира свалок, ветоши и бродячих рабочих. 

Между 15-м и началом 19-го столетия производство бумаги, в процессе которого обрывки лохмотьев соединялись с водой, изменилось несильно. Вплоть до появления заводов по производству бумаги скрип тележек и грохот механических дробилок знаменовали собой начало рабочего дня. Сборщики ветоши (чаще всего женщины) начинали работу с поиска обрывков и лохмотьев, а потом сортировали их по качеству и крепкости: в одну кучу складывалась холстина для производства белой бумаги, в другую — ветошь худшего качества для коричневой бумаги. Если работницы плохо справлялись со своим трудом, то оставались без жалованья и принимались заново перебирать груду выбракованной холстины в поисках подходящих лоскутов. Часто это были лохмотья старой одежды или простыней, которые использовались в качестве домашних тряпок или во время менструаций. Когда они переставали быть годными даже на это, их сдавали в бумажные цеха или бродячим сборщицам ветоши. Подобная работа была малопривлекательной, учитывая, что остатки и обрезки ткани поступали откуда угодно. Один источник так описывает воз с ветошью: «он был перегружен компостом… [и] испещрен блевотиной». Слабые, растянутые и потрепанные волокна старых и изодранных лохмотьев ткани были идеальным материалом для изготовления бумаги, поскольку отлично подходили для грубого производственного процесса.

Отсортированные лоскуты замачивались в воде на шесть недель. В таком состоянии куча изношенной ткани быстро распадалась и разлагалась. Один источник 19-го века описывает, как на последних стадиях на образовавшейся смеси «возникает белый налет, схожий с тем, что можно увидеть на навозе…[тогда как] со временем значительная часть волокон ткани [должна была] сократиться и спрессоваться». В дальнейшем эта неприглядная смесь помещалась под механический пресс, который был оснащен заостренными гвоздями для удаления оставшихся волокон. Итоговый сгусток, известный как «макулатура», основательно промывали (эту работу также выполняли женщины из социальных низов), чтобы отбелить и очистить от загрязнений и микробов, а затем отправляли обратно в чан и нагревали в печи.

Затем рабочий (по-английски он назывался vatman — прим.Newочём) погружал прямоугольную деревянную рамку с сеткой из металлической проволоки в полученную субстанцию и, используя узкий деревянный разграничитель на раме, собирал все спрессованные листы. Поскольку металлическая сетка отпечатывалась на подобной бумаге, хозяева цехов обязывали рабочих проверять форму не реже двадцати раз в день. После того, как рамка наполнялась полученной смесью, ее относили валяльщику, который сцеживал воду и высушивал мокрую бумагу на влажном шерстяном сукне. Когда сырые листы накапливались в большую груду, валяльщик сооружал из них так называемый «столб» — стопку, которая обычно насчитывала 144 отдельных листа или шесть блоков по 24 листа. Листы в «столбе» были еще влажными, но не сморщенными, и перемежались слоями сукна. Такая стопка помещалась под мощный пресс, который выдавливал из нее столько воды, сколько мог.

Затем полученные листы развешивались на чердаке для просушки. Когда бумага высыхала, она была готова к «форматированию», что включало нанесение защитного слоя, который делал ее более пригодной для письма, — благодаря нему бумага меньше впитывала чернила. Для такого слоя использовали желатин из вареной «кожи маленьких животных, таких как зайцы, кролики или угри». Эта эмульсия заполняла поры бумаги и тем самым предотвращала растекание чернильных пятен, что улучшало качество готового продукта. В завершение бумага «шлифовалась» или отглаживалась с помощью камня, на который нужно было давить с определенной силой. Этой работой опять же очень часто занимались именно женщины. И, хотя владельцы бумажных цехов предпочитали нанимать «ответственных взрослых», а не «деревенскую голытьбу, необразованную и неопытную» (как написал в 18 веке ученый и писатель Жером Лаланд в своем справочнике), подручную работу часто выполняли дети, поскольку их труд был дешевым, а порой и бесплатным.

Производство бумаги было неприятной и тяжелой работой, тогда как продолжительность рабочего дня определялась не часами, а запланированным на сутки количеством стопок нужного типа бумаги. Работа прекращалась только тогда, когда дневная квота была выполнена, даже если на дворе стояла уже глубокая ночь. Суровая реальность бумажного производства, которое включало целый перечень манипуляций с лохмотьями и обрывками ветоши, сильно контрастирует с восхитительной белоснежной чистотой бумажного листа. Когда понимаешь, каким образом, из какого материала и кем он был произведен, то смотришь на него уже совсем иначе. Пока исследователи откапывают в тексте самые разные художественные смыслы и исторические свидетельства, стоит посмотреть на историю бумаги, которая порой немного отличается от написанного на поверхности листа.

По материалам History Today
Автор: Мэделин Киллаки, доктор-исследователь при Университете Бангора

Переводил: Фёдор Каузов
Редактировали: Юлия Мухтасимова, Екатерина Кузнецова 

У ангелов не всегда были крылья. Так их начали изображать только в четвертом веке. В римской церкви Санта-Пуденциана Святой Матфей на мозаике — уже с крыльями. Он выглядит во всех отношениях как ангел — так, как этих существ привыкли видеть мы. Столетием позже, в римской церкви Санта-Мария-Маджоре появились характерные крылатые фигуры вокруг Христа на троне, определив иконографию этих персонажей на поколения вперед.

Мы знаем, что образ ангельских крыльев произошел от популярных в одно время крылатых Викторий. На самом деле, между многими ранними изображениями ангелов и Ники или Виктории есть явное сходство. Хотя очевидно, что на внешний вид ангелов повлияли изображения других крылатых существ, это все же не объясняет, почему крылатыми стали сами ангелы. Изначальная вера людей в это — единственно возможная причина, почему за основу были взяты уже известные крылатые существа.

В Библии у ангелов крыльев не было (крылатые херувимы и серафимы происходят из ближневосточной традиции изображать крылатых зооморфных стражей; они не являются ангелами, потому что не выполняют ни одну из ангельских функций). Более того, в Ветхом Завете ангелов обычно трудно отличить от людей. Послание к Евреям из Нового Завета гласит: «Всегда помните о гостеприимстве, потому что поступая так, некоторые, сами того не ведая, оказали гостеприимство Ангелам». В Новом Завете в тех случаях, когда ангелов можно явно отличить от людей, их выделяет то же, что и в Ветхом, — сияющие белые мантии, «вид, подобный молнии» — и никаких крыльев.

Библейским ангелам не нужны были крылья для странствий меж землей и небесами: они возносились либо по лестницам, либо в пламени жертвенного огня. В Дура-Эвропос в Сирии сохранилась фреска третьего столетия, на которой изображен сон Иакова о бескрылых ангелах, что восходят по лестнице. Этот мотив также присутствует в ранней христианской литературе. В «Страстях Перпетуи, Фелицитаты и с ними пострадавших» 3-го века Перпетуе является видение лестницы, ведущей в небеса, и праведников, взбирающихся по ней.

В катакомбах Присциллы в Риме неизвестный художник середины третьего столетия написал то, что считается первым христианским изображением ангела — архангела Гавриила, без крыльев. И даже позже, в середине четвертого столетия, римский саркофаг Юния Басса все еще демонстрирует ангела из истории о жертвоприношении Исаака бескрылым.

Однако в культурах Ближнего Востока и Средиземноморья тогда и без того хватало крылатых сверхъестественных существ. «Крылатость» для божественных существ была такой обыденностью, что остается только дивиться, почему вплоть до четвертого века так не изображали ангелов. В Месопотамии ветер олицетворял крылатый демон Пазузу. Древнегреческие олицетворения ветров тоже порой представали в виде крылатых людей. Также известны примеры крылатых ханаанских демонов из раскопок в Бейт-Шеане и Мегиддо.

В Древнем Египте божества солнца Ра или Гор изображены с крылатыми дисками, олицетворяющими солнце. Это сочетание стало символом божественной власти на Ближнем Востоке. В ассирийском искусстве царя помещали в центр диска — и либо царь окрылен, либо диск. Более позднее искусство Ахеменидов изображает Ахурамазду, высшее божество зороастризма, в крылатом диске. Зороастрийский фраваши (понятие, близкое к концепции души) также изображается с крыльями. Сасанидская иконопись демонстрирует бюст короля, окруженный крыльями. Можно заключить, что крылья являются символом божественной власти — как богов, так и их представителей на земле.

Затем, в конце третьего столетия, епископ и мученик Мефодий Олимпийский, живший в Анатолии и, возможно, в Леванте, провел аналогию между обладанием крыльями с соблюдением целибата. Опять же, в конце четвертого столетия, в восточном аскетическом произведении «Об отшельниках и пустынниках», авторство которого приписывается отцу Сирийской церкви Ефрему Сирину, воздержание от житейских привязанностей дает аскету крылья, на которых тот воспаряет в небеса.

Мотив отождествления праведников с ангелами тогда уже существовал. В идеях вознесения, обнаруженных в еврейских и раннехристианских текстах Второго Храма, праведники зачастую облачаются в определенные одеяния, стоит им вознестись на небеса. Эти одеяния, похоже, повторяют облачения ангелов (но без крыльев). В другой раннехристианской литературе — например, в трудах отца церкви второго и третьего веков Климента Александрийского — покойные праведники предстают ангелоподобными.

Раннее христианство было сплавом ближневосточной и греко-римской культуры. В какой-то момент, в третьем и четвертом столетиях, для христиан стало нормой представлять ангелов крылатыми существами и приписывать праведникам крылья как на земле, так и на небесах, что позже превратилось в иконографический шаблон. Крылатый Святой Матфей, несомненно, рассматривался именно в таком контексте. Он вознесся и был наделен символами тех, кто обрел вечную жизнь. Ангельские крылья представляют собой сплав Платона и Персии: ближневосточная иконография была использована для изображения идеального состояния бытия, бытия ангела, к которому ранние христиане стремились как в этом мире, так и в ином.

По материалам History Today/
Автор: Норман Риклефс

Переводил: Артем Белов
Редактировал: Сергей Разумов

В 1944 году меня депортировали в концентрационный лагерь в Терезине, где я пробыл до мая 1945 года. По освобождении из лагеря я прошел военную службу, после чего мы с семьей переехали в деревню Б. в рамках движения по переселению… Мы жили в достатке на мою зарплату лесничего. Я не жил как цыган и всегда имел свое жилье. Никогда не был судим. Несмотря на это, в 1947 году меня поместили в новый реестр цыган и выдали регистрационную карту цыгана. Я прошу, чтобы мое имя убрали из реестра, а карту аннулировали. 

Вацлав Р. был одним из сотен тысяч людей, преследуемых как «цыгане», в период с 1933 по 1945 год в результате расовой политики, проводимой нацистской Германией и ее союзниками по всей Европе. Его обращение к пражским властям в 1948 году, вскоре после установления в Чехословакии коммунистического режима, показывает, что институционализированная дискриминация «цыган» — уничижительный в ряде стран термин, используемый для обозначения многочисленного и разнообразного этнического меньшинства, принадлежащего к ряду групп, включая рома, синти, мануш или йениш — не закончилась с прекращением военного конфликта. Был ли Вацлав Р. «цыганом» на самом деле? Власти утверждали, что его образ жизни отличает его как такового, но сам он утверждал обратное. Из прошения невозможно понять, считал ли Вацлав себя частью ромского народа (в 1971 году первый Всемирный конгресс рома проголосовал за отказ от употребления любых экзоэтнонимов, включая «цыган»; «ромá» — принятое большинством общеевропейских и мировых институтов обозначение этнической принадлежности — прим. Newочём). Однако он четко осознавал опасность, связанную с ярлыком «бродячего цыгана» (категория, созданная законом 1927 года, регулирующим передвижение людей, «живущих как цыгане», принятым в демократической Первой Чехословацкой Республике) в неспокойных условиях послевоенной Европы.

В каждой стране, оказавшейся под контролем нацистов во время Второй мировой войны, рома, как и евреи, подвергались преследованиям по расовому признаку. Цыгане из Германии, Австрии, Чешских земель, Хорватии, Нидерландов, стран Балтии и части оккупированного Советского Союза понесли самые тяжелые потери. В некоторых местах, например, в нацистском протекторате Богемия и Моравия, было уничтожено почти всё довоенное ромское население. Хотя во Франции, Италии или Румынии доля погибших была меньше, цыган из этих стран депортировали, помещали в концентрационные лагеря и значительно ограничивали в гражданских правах.

Выжившие рома зачастую оставались калеками в результате принудительного труда и жестокого обращения в лагерях или страдали от затяжных последствий болезней и недоедания. Некоторые подвергались стерилизации или медицинским экспериментам. Цыгане, избежавшие массовых расстрелов, отравления газом, смерти от болезней или голода, нередко возвращались и находили свое имущество уничтоженным или украденным, а семьи и общины разрушенными. Психологические последствия геноцида коснулись не только тех, кто непосредственно пережил нацистский режим, но также их детей и внуков.

Последствия гонений рома и синти (основные ветви западных цыган — прим. Newочём) во всех отношениях схожи с травмой, пережитой европейскими евреями в результате Холокоста. Однако в других важных аспектах послевоенный опыт цыган и евреев сильно отличался, прежде всего потому, что первые продолжали сталкиваться с дискриминацией и преследованиями десятилетиями после свержения Третьего рейха. Петиция Вацлава Р. с просьбой исключить его из «цыганского реестра», это подтверждает. Дискриминация проявлялась ежедневно в работе полиции, учителей, социальных и медицинских работников. Мнение, что нацисты преследовали «цыган» не по расовым причинам, а ввиду «асоциальности» или преступной деятельности, использовалось европейскими государствами на протяжении десятилетий для отказа в компенсации и признании рома жертвами геноцида. Ромские активисты и лидеры в области гражданских прав боролись против этого как в Восточной, так и в Западной Европе, однако история и наследие геноцида цыган остаются малоизученными. 

Невидимый геноцид

По данным Мемориального музея Холокоста США, не менее полумиллиона человек стали жертвами холокоста ромского народа — точное число историки, вероятно, не установят никогда. В силу отсутствия централизованного плана уничтожения европейских цыган антрополог Майкл Стюарт назвал его «невидимым геноцидом». Однако историк Антон Вайсс-Вендт утверждает, что разработанные на местном и центральном уровнях методы решения «еврейского вопроса» и «цыганского» были поразительно схожи не только масштабами, средствами и жестокостью, но и дегуманизацией жертв.

В Третьем рейхе преследование рома и синти приобрело масштабы геноцида, но решение «цыганского вопроса» по Европе в целом исходило из гораздо более древних правовых, политических, социальных и медицинских практик. В течение нескольких месяцев после прихода к власти в 1933 году нацисты приняли Закон о предотвращении потомства с наследственными заболеваниями, который предусматривал стерилизацию «цыган» по расовому признаку. Около 400 000 человек были стерилизованы в соответствии с Законом о наследственных заболеваниях, который опирался на евгенические идеи, широко распространенные в Европе и США в то время. Однако в Германии они нашли гораздо более радикальное выражение. Нюрнбергские законы 1935 года исключили «цыган» и евреев из немецкого гражданства на расовых основаниях, запретив им вступать в брак с немцами.

Людей, признанных «цыганами», заставляли съезжаться в специальные лагеря на окраинах немецких городов, таких как Берлин, где лагерь для цыган (Zigeunerlager) в районе Марцан был создан еще до проведения Олимпийских игр 1936 года. В 1938 году Генрих Гиммлер приказал разделить всех цыган в Рейхе на «чистых» и «полукровных», намереваясь «решить вопрос на основе их расового характера». Эти указания охотно выполнял биолог Роберт Риттер, возглавлявший Научно-исследовательский институт расовой гигиены при Рейхсминистерстве здравоохранения.

После аннексии Австрии Германией в 1938 году и оккупации чешских земель в 1939 году местные власти за пределами Германии начали применять более радикальные меры в отношении «цыган». Австрийские рома, пишет историк Герхард Баумгартнер, были лишены правовой защиты и оказались во власти местных мэров, бюрократов, полицейских и партийных головорезов. К западу от Германии, незадолго до нацистского вторжения, французское правительство издало указ, предписывающий «кочевникам» (административная категория, созданная при Третьей республике в 1912 году) прекратить перемещения и поселиться в указанном районе под надзором полиции. А фашистский режим в Италии запретил «цыганам» путешествовать и принял политику интернирования. С началом Второй мировой войны рома и синти подверглись преследованиям на основе давнего представления о цыганах как об асоциальных, не желающих работать бродягах или шпионах.

Кто мог считаться «цыганом»? Была — и до сих пор существует — огромная разница между тем, как классифицировали «цыган» другие люди, и тем, как себя определяли разнообразные общины рома и синти. Вопреки распространенному мнению, ромские общины не были изолированы от общества, в котором жили, а напротив — являлись тесно связанными с ним экономически, социально и культурно. Это видно на примере интегрированных общин в сельской Моравии, цыганских хуторов на окраинах деревень в австрийском Бургенланде и Трансильвании или странствующих семей синти или мануш в Германии и Франции.

Однако с конца 18 века европейские государства стали видеть в цыганах преступный и опасный по своей природе народ — проблему, которую необходимо решить либо ассимиляцией, либо высылкой. «Просвещенный» австрийский император Иосиф II хотел сделать рома гражданами Австрии, ожидая с их стороны отказа от своего языка, а в некоторых случаях — и от детей, в то время как немецкие государства в основном высылали кочующих цыган через муниципальные границы. В 19 веке полиция и местные власти искали «объективное» определение природы цыган с помощью развивающихся знаний в области криминологии и физической антропологии. В книге австрийского криминолога Ганса Гросса «Руководство для судебных следователей», впервые опубликованной в 1893 году и выдержавшей шесть изданий, а также многочисленные переводы, утверждениям о предполагаемых физических и психологических характеристиках «цыгана» посвящена целая глава. В ней тот определялся как «нечто совершенно другое, нежели человек современной культурной нации, даже самый необразованный и грубый».

Определение цыган в отдельную категорию формально основывалось на социальных критериях (таких, как бродяжничество), но к началу 20 века приобрело выраженный расистский характер. Этнографы и художники считали кочевой образ жизни и преступность врожденными атрибутами «цыган», отраженными в языке и физиологии, а восприятие их как особой в расовом отношении группы повлияло, например, на то, как рома классифицировались при переписи населения. Во время Первой мировой войны расовые стереотипы в Эльзасе и Австро-Венгрии стали почвой для заключения цыган в лагеря. Многие европейские государства, включая Францию, Германию и Чехословакию, ввели идентификационные карты для кочующих цыган с отпечатками пальцев и фотографиями носителей. Дети тоже были вписаны в эти паспорта, что еще больше укрепило ассоциацию между «цыганским образом жизни» и якобы наследственными характеристиками.

Довоенные полицейские регистры часто использовались властями оккупированных и союзных нацистам государств при проведении антицыганской политики во время Второй мировой войны. Через несколько недель после вторжения в Польшу в сентябре 1939 года Главное управление безопасности Рейха приказало депортировать 30 000 «цыган» из Рейха на восток в польское Генерал-губернаторство, но именно вторжение Германии в Югославию в апреле 1941 года, а затем массовое наступление на Советский Союз в июне, изменили подход нацистов к «цыганскому вопросу». Наступление на Советский Союз превратило военный конфликт в тотальную войну, несущую геноцид. Нацистские войска начали новую фазу «войны на уничтожение», как ее назвал Гитлер, ставя своей целью крах Советского Союза, колонизацию, порабощение и убийство его жителей. Преследование и убийство евреев превратилось в организованную попытку полного истребления, что также создало условия для геноцида ромского народа. Поздней осенью около 5 000 австрийских рома депортировали в гетто Лодзи: тех, кто не умер там (в основном от тифа), отравили газом в передвижных фургонах в концентрационном лагере Хелмно. В Югославии Вермахт проводил облавы и расстрелы представителей ромского и еврейского сопротивления. С открытием Восточного фронта стремление к созданию «новой Европы» привело к геноциду евреев и рома эсэсовскими мобильными карательными отрядами «Айнзацгрупп» на советской территории, оккупированной войсками гитлеровского блока.

Среди союзников Германии государства Хорватии и Румынии с особой жестокостью преследовали рома, хотя словацкое фашистское государство также ограничивало права цыган и обрекало многих на принудительный труд. Румынское правительство маршала Йона Антонеску депортировало 25 000 рома  вместе со 150 000 евреев из Бессарабии и Буковины  в Приднестровье, регион между реками Буг и Днепр. Около половины депортированных рома умерли от голода или болезней. В мае 1942 года режим усташей в Независимом государстве Хорватия приказал депортировать всех цыган в концентрационный лагерь Ясеновац, где охранники проводили массовые казни. По оценкам, в Ясеноваце было убито от 16 000 до 40 000 рома из Боснии и Хорватии.   

16 декабря 1942 года Гиммлер приказал депортировать в Освенцим 10 000 цыган, всё еще остававшихся в Германии. Строительство Цыганского лагеря в Освенциме-Биркенау началось в 1941 году, а в марте 1943 года лагерь ввели в эксплуатацию. Согласно лагерным записям, в нем погибло около 21 000 людей ромского происхождения. Свидетельства о том, что заключенные поднялись в вооруженном сопротивлении, чтобы предотвратить ликвидацию лагеря в мае 1944 года, вдохновили ромских активистов в последние годы отмечать 16 мая как День цыганского сопротивления. В августе 1944 года цыганский лагерь в Освенциме был ликвидирован. Трудоспособные заключенные были отправлены в Бухенвальд. Оставшиеся 4200 цыган погибли в газовых камерах. В 2015 году Европейский парламент откликнулся на призывы ромских общин признать 2 августа Международным днем Холокоста рома, а лагерь в Освенциме-Биркенау стал мощным символом памяти жертвам геноцида цыган.

Выжившие в послевоенной Европе

После поражения нацистской Германии и освобождения оккупированных стран Европы рома продолжали сталкиваться с преследованиями и дискриминацией дольше и сильнее, чем выжившие евреи. В освобожденной Франции, как показала антрополог Лиз Фуано, люди, классифицированные как кочевники (в соответствии с французским законом 1912 года о «кочевниках» и «иностранных цыганах»), подвергались  жестоким репрессиям, включая казни, со стороны местного населения, которое обвиняло их в сотрудничестве с немцами. Эти необоснованные слухи могло породить сходство языка мануш, французских синти, с немецким. Кроме того, местные мстили за годы, когда они были вынуждены жить бок о бок с кочевниками, подозреваемыми в кражах и порче имущества.

В Румынии выжившие цыгане, совершившие долгий переход из Приднестровья, чтобы вернуться в свои деревни и города в 1944 году, зачастую обнаруживали, что в их домах поселились соседи или что ценные вещи, оставленные на хранение друзьям, таинственным образом исчезли. С аналогичным опытом столкнулись чешские рома. Будущий адвокат и активист Томаш Голомек, вернувшийся из укрытия в Словакии в свой дом в Моравии, где его семья влилась в местное сообщество и десятилетиями жила в комфорте, узнал, что многие из его родственников были убиты в Освенциме.

Послевоенная Европа была переполнена беженцами и лицами без гражданства. Такие органы, как Международная организация по делам беженцев (IRO), поначалу выражали готовность помочь ромским беженцам из Германии, Чехословакии и итало-югославского пограничья эмигрировать. Однако, как утверждает историк Ари Йошкович, это продолжалось недолго. Несмотря на подлое использование регистров населения в Третьем рейхе в качестве повода для депортации или облавы, вскоре после свержения нацистского режима полиция и органы социального обеспечения возродили довоенные правила и бюрократическую практику обращения с цыганами.  Они зачастую нанимали тех же людей в качестве «экспертов», например, в уголовную полицию. Власти вновь созданной Федеративной Республики Германия продолжали дискриминировать «цыган» на основе их «асоциальности» и склонности к преступному поведению. Многие немецкие законы, направленные против рома, были приняты еще до времен национал-социализма, и некоторые западногерманские земли, например, Бавария, не считали, что они указывают на расовую принадлежность. В 1953 году ландтаг Баварии (ландтагом называют парламент федеральных земель в Германии и Австрии — прим. Newочём) проголосовал за возобновление действия Закона о бродяжничестве (Landfahrerordnung), направленного против «так называемого странствующего народа» (so genannten fahrenden Volk), не называя его цыганами напрямую.

Во Франции закон 1912 года, регулирующий передвижение кочевников, действовал до 1969 года, когда новый закон заменил эту категорию термином gens du voyage (аналогичным русскому «путешественники»). На Востоке с установлением коммунистического режима расовые дискриминационные формулировки также исключили из законодательства. В Чехословакии закон 1927 года о «бродячих цыганах» был отменен после 1948 года, но полиция, тем не менее, продолжала следить за «кочевниками». Просьба Вацлава Р. об исключении его из «цыганского реестра» демонстрирует, какой страх внушала такая слежка.

Гражданство стало вопросом жизни для рома, переживших Вторую мировую войну. По мере обострения холодной войны многие из них разделили судьбу других выживших, которые не захотели репатриироваться на родину в советскую зону влияния. Например, цыганские семьи в спорных пограничных районах между Италией и социалистической республикой Югославия оказались в правовой ловушке между Востоком и Западом. Для тех, кто остался в Восточной Европе, преследования и насилие военного времени усугубилось в результате изменения границ и массового перемещения населения после поражения нацистов, а также спросом на рабочую силу в быстро развивающихся коммунистических государствах. В Чехословакии рома были среди тысяч новых поселенцев из восточных районов страны, прибывших в бывшую Судетскую область после изгнания трех миллионов чехословацких немцев в 1945 году.

Было время новых возможностей, и рома принимали предложения о работе и жилье так же охотно, как и другие граждане. Коммунистические правительства избегали явно расистских высказываний, но на деле отношение к цыганам осталось прежним. Большая доля ромского населения в послевоенной Европе проживала за железным занавесом, и на протяжении всей холодной войны коммунистические власти использовали смесь принуждения — стерилизация, сегрегация детей в специальных школах или передача в приемные семьи — и убеждения — широкое предоставление социального обеспечения, жилья и медицинского обслуживания — для превращения цыган в культурных социалистических граждан.

Борьба за компенсации

Нежелание властей признать рома жертвой преследований по расовому признаку не позволяло требовать компенсации для выживших цыган как в Западной, так и в Восточной Европе. В Западной Германии синти и рома в течение двух десятилетий вели судебные тяжбы, чтобы изменить мнение Федерального Верховного суда о том, что цыгане не сталкивались с расовой дискриминацией до указа Гиммлера об Освенциме в 1942 году. Западной Германии потребовалось 30 лет, чтобы признать, что Закон о наследственном здоровье, в соответствии с которым были стерилизованы около десяти процентов немецких цыган, был расово мотивированной основой «окончательного решения еврейского вопроса». В 1970-х годах немецкий борец за гражданские права Романи Розе, родившийся в Гейдельберге в 1946 году, и его дядя Оскар, переживший Освенцим, основали Ассоциацию немецких рома. В 1980 году Розе организовал голодовку в бывшем концентрационном лагере Дахау, чтобы привлечь внимание международной общественности к геноциду и выразить протест против продолжающегося использования немецкой полицией довоенных и военных досье на цыган десятилетиями после окончания войны.

В то время как в Западной Германии выжившие рома добивались компенсации через суд, цыганам Восточной Европы пришлось иметь дело с иной системой. Коммунистические государства выплачивали компенсации жертвам нацистских преследований через систему социального обеспечения, предоставляя доплаты к пенсиям по инвалидности и старости. Однако акцент делался на антифашизме, а не на расовой принадлежности, поэтому жертвам расовых преследований было сложнее получить компенсацию, чем тем, кто подвергался преследованиям по политическим мотивам.

К концу 1960-х годов ситуация начала меняться, особенно когда Западная Германия стала предлагать компенсации жертвам нацистских преследований за пределами Германии. Даже в деспотических условиях Румынии при Николае Чаушеску, как показал историк Петре Матей, возможность получить твердую валюту от Запада через схему компенсаций открыла небольшое окно, позволившее ромским активистам вести переговоры с румынским государством о предоставлении большего влияния на политику в отношении цыганского населения. В Чехословакии это совпало с событиями Пражской весны 1968 года, когда демократизация социалистического строя позволила чешским и словацким рома создать свои собственные представительные ассоциации в рамках «Национального фронта». Признание Холокоста — как на словах, так в компенсациях — стало одной из главных целей чехословацких цыганских ассоциаций, многие из лидеров которых, такие как Томаш и Мирослав Голомек, были первым или вторым поколением спасшихся рома. После ввода войск в Чехословакию в 1968 году эти ассоциации просуществовали всего пару лет, но их деятельность заложила основу для новаторского Музея цыганской культуры, который был создан младшими членами семьи Голомек после падения коммунистического режима в 1989 году.

Наследие геноцида

Крах коммунизма в Восточной Европе в 1989 году открыл для цыган по всей Европе возможности для новых социальных и политических движений. Память о Холокосте и просвещение стали главной целью таких организаций, как международная сеть для ромской молодежи TernYpe. Активисты в Чешской Республике тем временем неустанно боролись за снос свинофермы с территории бывшего концентрационного лагеря для цыган в Лети. Некоторые ученые отмечают, что международное давление на посткоммунистические страны, побуждающее их участвовать в актах признания Холокоста для демонстрации своего успешного «возвращения в Европу», противоречит тому, как вспоминают Холокост, например, в Польше или Сербии, где нарративы коммунистической и этнической виктимизации гораздо сильнее космополитических представлений о памяти Холокоста.

В то же время открытие европейских границ и миграция ромского народа по всему континенту возродили старые предубеждения о цыганах. Эйдан Мак-Гарри назвал «ромафобию» последней приемлемой формой расизма в Европе. Цыгане по-прежнему исключены из европейского общества, подвергаются насилию на расовой почве, структурной дискриминации в сфере образования, занятости и здравоохранения, а также лишены правовой защиты. Историки постепенно исследуют  наследие цыганского геноцида, опираясь на интервью, архивы и записи, созданные ромскими активистами, но следы предрассудков, которые привели к Холокосту рома, всё еще ощущаются в Европе.

По материалам History Today
Автор: Селия Донерт — доцент кафедры истории Центральной Европы и стипендиат колледжа Вулфсона Кембриджского университета. Вместе с Евой Розенхафт она является редактором книги «Наследие геноцида рома в Европе с 1945 года» (Routledge, 2021).
Заглавное фото: Galerie Bilderwelt/Hulton Getty Images.

Переводила: Эвелина Пак
Редактировали: Валерия Зитева, Елизавета Яковлева

В 961 году на юге Норвегии в битве при Фитьяре сошлись король Хакон Добрый, приемный сын английского короля Этельстана, и его племянники, сыновья Эйрика Кровавая Секира. То была весьма бурная и неспокойная эпоха  как для самой Скандинавии, так и для множества земель, где бывали викинги. В своде скандинавских саг 13 века под названием «Круг Земной» рассказывается, как сыновья Эйрика годами безуспешно пытались захватить норвежский трон. И хотя в битве при Фитьяре победу вновь одержал Хакон, это было его последнее сражение. Вскоре он скончался от ран, полученных на поле боя.

В поэме «Речи Хакона», которая была написана в память о погибшем короле, говорится, что судьбу правителя решали две валькирии ― Гёндуль и Скёгуль. Они присудили победу войску Хакона, но сам он должен был пасть в битве и затем отправиться к богу войны Одину в Вальгаллу. Иными словами, исход битвы, а также жизнь и смерть конкретного воина на поле боя зависели не от успешной военной тактики или личной доблести, но от решения высших сил, которые представали в женском обличье. И это у викингов ― суровых и бесстрашных воинов, какими,по крайней мере, их принято считать.

Юность Хакона Доброго прошла при дворе короля Этельстана в Англии, и впоследствии он стал одним из первых в Норвегии, кто принял христианство. Однако поэма о нем пронизана язычеством, и большинство его подданных все еще оставались преданы дохристианским верованиям. В скандинавской мифологии валькирии ― это девы-воительницы, которые решают, кто из воинов выживет, а кто падет в бою. Они увозят погибших в чертог Одина ― Вальгаллу, где те присоединяются к эйнхериям ― особым дружинникам, которые днями напролет развлекаются поединками, а ночами устраивают пиршества. Легко понять, почему такая загробная жизнь казалась привлекательной (по крайней мере, воинам). В ней никогда не мучает голод, а сражения приносят только удовольствие и ничего более.

В «Младшей Эдде», которую написал в 13 веке исландец Снорри Стурлусон, утверждается, что в Вальгалле валькирии подносят мед павшим воинам. Однако в более древних источниках, которые лучше отражают исконные верования викингов, обычно подчеркиваются воинские атрибуты валькирий и их власть над жизнью и смертью. Скальды называют их девами и богинями меча или копья. Так в поэме из «Саги о Ньяле» земная битва предстает как отражение полотнища, которое валькирии ткут из человеческих кишок в другом мире на ткацком станке, сделанном из оружия. 

Валькирии наделены властью даровать победу одной из воюющих сторон, и это отражено в описании  битвы как «приговор Гёндуль». В этой метафоре столкновение двух армий уподобляется суду, где  обе стороны принимают участие в тяжбе, но лишь одна из них выигрывает по решению судьи, которым здесь предстает валькирия. Образ валькирии вызывает вопросы. По каким бы источникам мы ни изучали историю викингов: сагам и мифам,  изображениям на поминальных камнях или археологическим открытиям ― везде мы обнаружим, что военным делом у них занимались прежде всего мужчины. Так почему же викинги верили, что именно женщины решают исход битвы и выбирают тех, кто выживет, а кто погибнет?

Давайте рассмотрим ситуацию с точки зрения короля викингов. Ему нужно собрать много мужчин, готовых за него воевать и даже умереть. Этим воинам необходимо внушить мысль, что смерть на поле боя не ужасает, а вдохновляет. Король добивался этого с помощью раздачи даров и титулов, а также создания военной идеологии. За нее, в частности, отвечали придворные скальды, которые писали стихи, прославлявшие героев.

Поэма «Речи Хакона» вписывается в эту северную традицию, воспевая очарование войны и славу, которой покрывает себя воин. Скальд особенно выделяет доблесть короля и его умение владеть оружием, а также красочно живописует ход битвы ― лязг мечей, треск щитов и реки крови. И вот приговор вынесен, Гёндуль и Скёгуль скачут в Вальгаллу, чтобы оповестить ее обитателей о скором прибытии короля.  Власть валькирий над смертью играла большую роль в военной пропаганде, которая использовала их образы, чтобы убеждать людей жертвовать своими и чужими жизнями. В мифах о валькириях мы видим стремление возвыситься над прозаизмом войны ― показать, что боль и страдание, отрубленные конечности и увечья, груды мертвых тел стоили победы, и восславить принесенные ради нее жертвы. Смерть от копья или стрелы определяет судьба, удача или же решение посланной Одином небесной воительницы.

Хотя викинги обычно считаются бесстрашными воинами, присутствие в их мифологии валькирий указывает на то, что некоторые из этих воинов все же шли на войну со страхом. Многие иногда не видели свои семьи годами. Поэма «Речи Хакона» начинается с изображения двух валькирий, которые мчатся по полю боя в самом начале сражения, а затем фокус смещается на описание короля и его армии: воины ощетинились копьями, в небе развевается королевский штандарт. Однако после битвы в разговоре со Скёгуль смертельно раненый король спрашивает ее, истекая кровью, почему все разрешилось именно так. Сложно утверждать, намеревался ли скальд вложить в слова Хакона сомнение в том, что валькирии приняли правильное решение, злость на них или разочарование, но фраза «мы ль не достойны победы в битве» наводит на мысль, что король обижен на богов.

Это противоречие может объяснить, почему скальды иногда смягчают образ валькирии и делают его привлекательным. К примеру, в поэме «Речи Ворона» слушатель узнает о военных победах уже другого норвежского короля из разговора ворона и божественно прекрасной валькирии — она светловолоса и белокожа. Иные скальды представляют себе валькирию нежной возлюбленной, которая жаждет внимания своего воина даже после его смерти. В поэме о легендарном воине Хельги Убийце Хундинга, его невеста, валькирия Сигрун, не желает гибели своего возлюбленного и потому во время битв парит в небесах, чтобы уберечь его. Следовательно, валькирия воспринимает Одина не как военного лидера (что является традиционным вариантом), но как соперника в борьбе за верность и любовь Хельги. Хельги покорен валькирией, но после свадьбы Сигрун, похоже, теряет свои силы и прелесть. В конце концов, Хельги все же погибает в сражении, и Сигрун пытается убедить его остаться после смерти в кургане, чтобы они могли быть вместе. Однако даже в загробной жизни Хельги предстает воином и выбирает Одина и Вальгаллу вместо Сигрун.

История Хельги и Сигрун дает нам представление о том, какие внутренние противоречия раздирали воина: он должен был одновременно быть верным как своему правителю, так и своей семье. Таким образом, мифические валькирии указывают не только на культ войны у скандинавов, но и на самостоятельность и высокое положение женщин в их обществе. Хотя исторические и археологические данные свидетельствуют о том, что женщины и мужчины у викингов не обладали равными правами, в сагах и поэмах мужчины прислушиваются к советам своих жен. Некоторые женщины руководят мужчинами (мудро или худо): призывают взять в руки оружие или же усмиряют их порывы, чтобы те не натворили лишнего. Так или иначе, женщины не беспомощны. Их часто хоронили с почестями, и доказательством их значительного положения в обществе служат рунические камни, воздвигнутые в людных местах в память об умерших. Иногда за эти мемориалы платили как раз женщины. В жестоком мире викингов валькирий как популярного образа просто бы не существовало, если бы они не имели основы в той культуре, в которой появились. 

По материалам History Today
Автор: Йоханна Катрин Фридриксдоттир
Заглавное фото: «Валькирия и умирающий герой», Ганс Макарт, ок. 1877 года

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Фёдор Каузов

Население средневековой Европы с преданностью относилось к своим собакам. Один известный француз утверждал, что единственный их недостаток — в том, что они «не слишком долго живут». 

Позднее Средневековье и годы, следующие сразу после, можно назвать одним из самых «собачьих» периодов в истории. Охота и сокольничество были тогда главными развлечениями среди знати, но многим из высшего общества нравилось держать собак и просто в качестве домашних питомцев. Другим сословиям собаки помогали в охране дома и выпасе скота. Людей восхищали дрессированные собаки, им нравились истории об их необычайной верности и высоком интеллекте.

Достоверно известно, что герцог Беррийский лично ездил посмотреть на пса, который отказывался покидать могилу своего хозяина. Восхитившись увиденным, он дал соседу [умершего] денег, чтобы тот кормил верное создание всю оставшуюся жизнь. В те времена было довольно распространено бешенство, но оно считалось одной из тех болезней, которые поражают лишь плоть, так что собачью натуру не винили — тем более, уже тогда от укуса бешеной собаки можно было излечить множеством средств: от козлиной печени до купания в море. 

Лучшими представителями средневекового собачьего царства были грейхаунды, или, как их называли, «беговые гончие». Однако, несмотря на такое название, в охоте им помогала не скорость, а чуткий нюх. К грейхаундам было принято относить все породы, родственные борзым: от ирландского волкодава до крохотной итальянской левретки, происхождение которой до сих пор вызывает вопросы у специалистов по собачьей генеалогии. Любимец знати, грейхаунд нередко был героем средневековых собачьих историй. 

По описанию 14 века, грейхаунд воспитан и не слишком порывист, «не перечит хозяину и делает все, что приказано, хорош, добр и чистоплотен, радостен и игрив, доброжелателен к людям и другим диким тварям». Таким был эталон питомца уважаемого лорда, его изображение часто помещали на надгробие хозяина, у его ног. У жены рыцаря обычно были декоративные собачки. Их тоже, по одной или вместе, изображали на надгробии хозяйки, в ошейниках и с колокольчиками. 

Комнатные собачки, как модная одежда, всегда вызывали возмущение у моралистов. Один из критиков в 16 веке заявлял, что таких собачек заводили ради удовлетворения «необоснованных женских прихотей», и считал их «предметами игривости и блажи, тратой драгоценного времени, средством отвлечения ума от более добродетельных занятий, глупым и бездумным бегством от утомительной праздности». 

Более того, он утверждал, чем меньше «эти собачки», тем больше удовольствия они приносят в качестве «наперсников для скучающих хозяек, что носят их у сердца, укладывают спать в свою постель и кормят мясом прямо со стола, а собачки в свою очередь лежат у них на коленях и лижут им губы на диванах и кушетках… Некоторые хозяева любят собаку, обделенную каким-либо разумом, больше, чем свое дитя, способное мыслить и рассуждать». 

Этот довод звучит знакомо, и автора столь строгих предостережений наверняка бы болезненно шокировала черта, приведенная церковным энциклопедистом в одном из ранних и весьма популярных трудов: одно из примечательных достоинств собачьего вида заключено в способности предупредить хозяйку и ее любовника о приходе хозяина. Однако оставим в стороне моральные дилеммы и вспомним, как выглядели эти собачки. Некоторые из них напоминали мопсов, но с носом подлиннее. Шерсть могла быть длинной или короткой, обычно гладкой. В телосложении не наблюдалось крайностей, вроде коротких лап, как у таксы. 

Уши могли быть стоячими или висячими, а хвосты — длинными (видимо, наши предшественники не считали нормальные хвосты чем-то неподобающим). Многие надгробия и бронзовые статуи увековечивают память собак покрупнее (возможно, гончих). Самый известный пример — могила Черного Принца в Кентерберийском соборе. Иногда имя собаки также добавлялось к надписи на надгробии, и условные Джеки и Терри еще серьезно смотрят на нас сквозь века. 

Часто можно услышать, что средневековые собаки дрались за кости под столом в обеденном зале. Их и правда часто замечали за этим, но в книгах по этикету 15 века гладить собак или кошек во время еды или «угощать их чем-либо со стола» считалось проявлением плохих манер, а слугам, готовящим спальню хозяина ко сну, рекомендовалось среди прочего «выгонять собак и кошек». 

Но, как всегда, сколько хозяев, столько и мнений. В качестве доказательства одна любительница охоты утверждала, что ее спаниели и грейхаунды спали на постели, при этом не теряя остроты охотничьих чувств. На самом деле, в те времена собаки часто выполняли функции, которые сейчас показались бы нам странными. Они присутствовали в королевских судах, а в «Великолепном часослове герцога Беррийского» изображено пиршество, на котором две маленькие собачки, вопреки всем нормам этикета, сидят прямо на столе, а рядом слуга кормит голодного грейхаунда.

Известно, что герцог очень любил животных. У него был собственный зверинец и внушительных размеров псарни. Тогд люди спокойно путешествовали с собаками, не вызывая вопросов и затруднений. У Чосера добросердечная настоятельница, например, имела декоративных собачек, а монах охотился с грейхаундами (в этих и других персонажах «Кентерберийских рассказов» были воплощены общественные типы средневековой Англии — прим. Newочём).  

Наши предшественники брали собак даже в церковь, чем вызывали недовольство властей, однако любой запрет вызывал волну протеста. В 15 веке появился монашеский регламент против собак и щенят, которые «часто своим лаем мешали ходу службы и иногда рвали церковные книги».

Для обычных людей собака была не просто прихотью. В обществе, где нет полиции, но много незаконопослушных граждан, сторожевая собака имеет свое важное место. Предполагалось, что для максимальной эффективности днем пес должен спать, чтобы ночью быть настороже. Чаще всего в качестве сторожевых выступали просто большие собаки, но сильнее всего в этой роли почитали мастифов (они были похожи на своих современных потомков) и аланов (сейчас почти исчезнувшая порода собак — прим. Newочём).

Родом из Испании, аланы были крупны и активны. По телосложению они напоминали грейхаундов, но весили больше, имели крупную голову, короткую морду и стоячие уши (возможно, купированные). Встречались различные их окрасы, но самым распространенным был полностью белый окрас с черными пятнами за ушами. Наиболее чистокровные представители породы, аланы-жантили, особо ценились на охоте, а крупных особей заводили для охраны домов и скота — известно, что прокормить их можно было недорого, «скверными остатками мясницкой выделки».  

Они были достаточно сильны, чтобы противостоять быку, из-за чего часто участвовали в травле быков. Из-за свирепого облика на картинах их часто изображали в намордниках. Конечно, пастухам и свинопасам собаки были необходимы, но в породах они были неразборчивы — главное, чтобы животное могло охранять собственность и помогать с выпасом скота. 

У простолюдинов тоже были собаки, которые заслужили такого описания от энциклопедиста 13 века Бартоломью Английского:  «Сторожевые дворняги, которых держали канавщики и садовники, чтобы охранять бутылки и сумки с провизией, как говорят, скорее умрут от руки вора, чем оставят своего хозяина без вещей и провизии». 

Терьеры, популярные и сейчас, в те времена был очень востребованным в охоте на лис. К сожалению, в произведениях того времени редко встретишь упоминания этой породы, ведь охота на лис тогда не считалась чем-то примечательным и, следовательно, описывалась мало. 

Спаниели (названные так в честь своей родины — Испании) были востребованы в соколиной охоте, которая, в отличие от обычной охоты, была дешевле и проще. Современные спаниели бы огорчились, увидев своих предков, по строению тела похожих на овец. Они были кучерявыми, достаточно крупными и более длинноногими, чем их потомки с более коротким «оперением» лап. Хвосты им обычно не подрезали, так что можно предположить, что спаниели с короткими хвостами в «Великолепном часослове…» — это ранние бретонские эпаньоли, чьи хвосты с рождения были коротки. 

Считалось, что шерсть в хвосте у них должна быть длиннее, чем на всем остальном теле. Спаниели имели белый, золотистый или пятнистый окрас, странную для современных собак форму головы и заостренный вздернутый нос. Несмотря на это, они отлично справлялись со своими задачами: приносить дичь, охотиться, как ретриверы, за сухопутными и водоплавающими птицами, так как соколиная охота на реке была одним из любимых развлечений. Как и сеттеры, спаниели помогали в ловле куропаток и перепелов. 

Эдуард Топселл, английский писатель елизаветинской эпохи, отмечал, что «водоплавающих спаниелей» использовали при охоте на выдр. Он указывал, что подстрижены эти собаки были как пудели, чтобы «было удобнее плавать». Таким образом, это мог быть возможный предок современных пуделя, спаниеля или ретривера. Собаки с похожей стрижкой на гравюрах Дюрера определенно были пуделями. 

Живший в 14 веке Гастон III де Фуа, страстный охотник и автор одного из лучших средневековых трактатов об охоте, описывал спаниелей как верных,  ласковых собак, любящих «идти впереди хозяина и играть со своим хвостом». Но, судя по всему, де Фуа попался особо резвый представитель породы, так как он жаловался, что на прогулке с грейхаундом и спаниелем последний чаще всего начинал гонять гусей, скот или лошадей, а первый, «заразившись энтузиазмом», присоединялся, в чем неизменно оставался виноват спаниель. 

Также он заявлял, что спаниели очень сильны в охоте и в этом деле могут заткнуть за пояс даже гончих, что откровенно нечестно, ведь выводили эту породу совсем не для охоты. А Гастон, фанатичный Нимрод (здесь — в значении нарицательного; Нимрод — царь и воитель-охотник, среди прочего упоминается в Бытии, первой книге Библии — прим. Newочём), был все-таки предан своим гончим. Герцог Карл I Орлеанский посвятил своему любимому спаниелю несколько стихотворений. Например, «Брикет с висячими ушами» (“Briquet aux pendantes oreilles”) было написано во славу собачьего пыла и удали в охотничьем деле, а еще одно начиналось со строчек «Пусть бод скитается в кустах, брикету даст покой, ведь старый друг как мог, но выполнил долг свой» (бод — порода белой гончей, брикет — общее название для небольших охотничьих собак — прим. Newочём), которые звучат как печальная ода любви истинного собачника к своему стареющему компаньону. 

Самым популярным развлечением того времени была охота на оленя, на которую обычно брали грейхаундов или борзых, а иногда и тех, и других. Грейхаундов спускали, когда хотели поскорее покончить с жертвой или усилить стаю. А иногда при визите важных особ устраивалась массовая погоня за оленями, в которой грейхаунды загоняли жертву к лучникам. 

По-настоящему серьезные охотники предпочитали наблюдать, как борзые охотятся в одиночку, так как грейхаунды и аланы, по словам Гастона де Фуа, слишком быстро справлялись с жертвой, а борзые могли «охотиться весь день в поисках добычи и создавать прекрасную мелодию на своем языке, заходясь в яростном лае на преследуемую дичь». Эти собаки были похожи на современных бладхаундов и немного — на гончих для «тихой» охоты: мощное телосложение, крепкие передние лапы и крупная голова с короткой мордой. 

Окрас в своре мог различаться: поначалу особо ценился белый, черно-белый и пятнистый, а в поздние Средние Века всем полюбился золотисто-коричневый. Шерсть у собак обычно была гладкой, хотя встречались и особи с грубой или гладкой, но длинной на хвосте. Хотя кроме оленей с борзыми охотились и на других животных, выбирали их скорее из-за легкости дрессировки, чем из-за особенностей породы. 

Хотя, например, ивисская борзая была крупнее и быстрее, чем харьер, получивший свое название от того, что гнал (англ. hurry) жертву, а не потому, что охотился на зайцев (англ. hare). Специально отобранных по чутью, выносливости и иногда размеру собак тренировали как лаймеров. Их брали на охоту на поводке, чтобы искать или «накрывать» оленя, а позже — чтобы восстановить порядок в основной охотничьей стае, — тем не менее, лаймерами были отдельные особи, а не конкретная порода. 

О них заботились так же тщательно, как о грейхаундах. Богатые владельцы устанавливали невероятно высокие стандарты содержания собак, описанные в мельчайших деталях Гастоном де Фуа в «Трактате об охоте» (“Traité de la Chasse”). Псарни, где спали борзые, по его словам, строились исключительно из древесины на высоте 30 сантиметров от земли, чтобы там было прохладно летом и тепло зимой, также был предусмотрен камин, чтобы собаки могли отогреться и подсушиться. 

Располагаться жилище должно было во дворе, на солнечной стороне, а дверь в него предполагалось всегда оставлять открытой, чтобы «собаки могли поиграть или просто погулять снаружи, когда захотят» — это их желание известно всем, у кого есть собаки. Борзых нужно было выгуливать один-два раза в день, а в остальное время им разрешать бегать и играть «на залитой солнцем лужайке». Еще нужно было выводить их туда, где они могли поесть лечебных трав, если вдруг заболели. 

Псарню следовало чистить каждое утро, пол плотно застилать соломой и менять ее ежедневно. Дважды в день борзым нужно было предлагать свежую воду, а каждое утро насухо вытирать соломой. Основным кормом был хлеб с отрубями и мясом, добытым накануне, иногда бывали и деликатесы вроде козьего молока, бобового бульона, котлет или яичницы-болтуньи. 

Большинство из этих обязанностей выполнял мальчик-псарь, начинающий охотник в возрасте от 7 лет, который кроме этого должен был запоминать имена и окрасы всех борзых, а также плести из конского волоса сворки (поводки для нескольких собак — прим. Newочём). Кроме того, он или другой прислужник должны были постоянно, даже ночью, находиться в псарне, чтобы предотвращать драки. Наконец, по бескомпромиссным правилам той эпохи, псарь должен был беспрекословно любить своего хозяина и его собак и сносить любую кару за невыполнение обязанностей. 

Охотничьи собаки того времени достигали невероятных успехов при дрессировке, но, в отличие от соколиного обучения, техники собачьих тренировок всегда держались в тайне, судя по тому, как мало о них писали. Гастон де Фуа сообщал: «Собака учится, как человек, всему, чему ее учат», но, кроме прописных истин вроде вознаграждения за старание, он выделял еще кое-что важное для тренировок. Например, он заявлял, что собакам нужно говорить только правду. С ними не нужно много говорить, но если и говорить, то «самым красивым и изящным языком, каким только возможно». 

«По своим убеждениям, — добавлял он, — я говорю с собаками, как с людьми, и они понимают меня и делают всё даже лучше, чем люди. Но, думаю, они слушаются только меня, и, когда я умру, их уже никто не сможет заставить служить». Но затем Гастон убедился, что всё меняется. Независимо от назначения, собак учили откликаться на множество звуков, в том числе на ряд сигналов рога и на различные команды и слова; побуждение к действию осуществлялось по кличке, например: Бомонт, Латимер, Принц, Сарацин. 

Большое внимание уделялось лечению собак. Многие из методов лечения того времени удивили бы современного ветеринара, но в целом в них наблюдалось куда больше смысла и куда меньше суеверий, чем в лечении людей. Действительно, Гастон демонстрировал редкую для того времени критичность, когда заявлял, что омовение жертвы девятью волнами «хоть и помогает, но не всегда» (вероятно, имеет место отсылка к упомянутому выше методу лечения бешенства купанием в море — прим. Newочём). Он довольно долго изучал природу бешенства, и из перечисленных 9 типов этого заболевания не все оказались заразны. 

Он предлагал помещать возможную жертву в карантин на четыре дня, чтобы установить причину бешенства. На тот момент метода лечения как такового не было, но правильный уход за местом укуса бешеной собаки мог предотвратить развитие болезни. Также много внимания уделялось чесотке, было описано множество лечебных мазей. 

Встречается также детальное описание действий при травмах, таких как переломы, и английский переводчик Гастона, Герцог Йоркский, ловчий при дворе Генриха IV, писал: «Дай Бог, чтобы с малыми усилиями и затратами на эти лекарства, хозяин вновь увидел своего верного питомца в добром здравии». 

Ввиду средневековой привычки приписывать животным моральные качества и ответственность, собаки иногда получали разные религиозные привилегии. Известно, что один из Герцогов Орлеанских устраивал мессы для своих собак, а в день Святого Губерта устраивалась известная собачья месса (фр. messe des chiens), по традиции существующая до сих пор. Заболевших собак французского короля Карла VI отправляли на паломническую мессу в храм святого Месмера, дабы они излечились. 

Однажды собаку даже причислили к лику святых. Недалеко от Лиона собака спасла ребенка хозяина от опасной змеи, но, подобно Гелерту (псу из валлийской легенды, представляющей собой бродячий сюжет об ошибочном подозрении, павшем на питомца-защитника— прим. Newочём), была убита, поскольку нападавшей посчитали ее. Впоследствии раскаявшийся хозяин похоронил ее со всеми почестями под пирамидой из камней, а рядом в память о верном друге посадил деревья. Собаку стали почитать как Святого Грейхаунда или Святого Гинфорта, а на ее могиле проводили обряды для детей, считавшихся жертвами подмены. Вскоре, конечно, церковные власти настигли Святого Грейхаунда и разрушили его могилу. 

Подводя итог, можно сказать, что современным собачникам не нужно чрезмерно хвалиться своими достижениями в уходе и содержании питомцев, так же, как и собаконенавистникам — возмущаться культом собак. Все это уже не ново. Много лет назад, даже в самые жестокие и кровопролитные времена, люди любили, дрессировали и превозносили огромное количество собак. 

Как бы странно ни выглядели тогда эти создания, их хозяева считали их привлекательными, будь то спаниели с курносым носом или лучшие представители борзых. От мальчика-псаря до хозяина многократного чемпиона, все согласны с Гастоном де Фуа: «Единственный недостаток собак в том, что они не слишком долго живут».

По материалам History Today
Автор: Беатрис Джонстон

Переводила: Аполлинария Белкина
Редактировал: Сергей Разумов