Чтобы обосновать свою отраслевую самостоятельность, психиатрии пришлось обследовать саму себя, среди прочего ответив на фундаментальный вопрос о том, что считать психическим расстройством. 

Современная медицина похожа на квест по поиску патогенеза — биологической причины заболевания. После определения патогенеза — от греческого pathos (страдание) и genesis (происхождение) — можно поставить диагноз и назначить подходящее лечение. В ранние годы эпидемии СПИДа выдвигалось очень много версий о причинах заболевания: от токсичности приема наркотиков во время секса до аллергической реакции на сперму. Только обнаружение вируса иммунодефицита человека положило конец домыслам и позволило диагностировать болезнь с помощью анализа крови и предоставить противовирусные лекарства для защиты иммунитета.

Порой патогенез болезни поражает. Когда я был студентом-медиком, меня учили, что язва желудка часто вызвана стрессом; лечение включало постельный режим и успокаивающую диету, богатую молочными продуктами. Гипотеза о причине в бактериальной инфекции казалась просто бредом. Считалось, что бактерии не могут существовать в кислой среде желудка. Однако в 1982 году австралийские ученые (впоследствии получившие Нобелевскую премию за свою работу) предположили, что бактерия Helicobacter pylori является причиной большинства язв. Хоть эта гипотеза и встретила всеобщее презрение, экспериментальные данные постепенно переубедили общественность. Сегодня язву лечат антибиотиками.

Но как быть, когда патогенез трудноразличим? Этот вопрос терзает психиатрию уже полтора века. В книге Mind Fixers («Те, кто чинит рассудок») Анна Харрингтон, профессор истории науки в Гарварде, проследила, как «труден для психиатрии поиск природы психических заболеваний», искусно выделив развитие парадигм, которых [в разное время] придерживались нейробиологи, психиатры и психологи, а также пациенты и правозащитники.

Ее повествование начинается в конце 19 века, когда ученые искали причины психических заболеваний в головном мозге. Исследования ничего не дали, и это создало раскол в области. Некоторые психиатры искали небиологические причины, в том числе психоаналитические. Другие же с удвоенной силой разрабатывали биологический подход и, как пишет Харрингтон, «создавали все большую мешанину из теорий и исследований, многие из которых сейчас выглядят одновременно необдуманными и неосторожными». Этот раскол заметен и сегодня.

История [психиатрии] для Харрингтон — это последовательность маятниковых движений. Почти всю книгу превозносимые прежде открытия разочаровывают, одни догмы сменяются другими, лекарства лоббируются в угоду коммерческим интересам фармацевтической индустрии, а реальный вред причиняется пациентам и близким. Становится очевидно, что в отсутствие патогенеза на основное лечение и причины болезни влияют исторические и культурные сдвиги. Отмечая колебания наших представлений о собственном разуме, Харрингтон по сути рассказывает историю 20 века в целом.

В 1885 году Boston Medical and Surgical Journal отметил «резкий рост душевнобольных за последнее десятилетие». Психиатрические больницы, построенные в начале века, оказались переполнены пациентами. Харрингтон отмечает, что психиатрические больницы могли «искусственно увеличивать число пациентов», хотя рост количества душевнобольных мог быть вызван и с распространением сифилиса. То, что сейчас известно как поздняя стадия этого заболевания, тогда называлось «прогрессивным параличом». У пациентов развивались деменция и обширные галлюцинации, а походка становилась шаткой. К концу столетия у каждого пятого пациента психиатрических больниц наблюдался прогрессивный паралич.

Связь этого состояния с сифилисом подтвердилась в 1897 году и, как пишет Харрингтон, «психиатрия обнаружила конкретную биологическую причину распространенного психического заболевания». Открытие было сделано неврологом Ричардом фон Краффтом-Эбингом (сегодня он известен своей книгой о сексуальных «извращениях» под названием «Половая психопатия») и его ассистентом Джозефом Адольфом Хиршлем. Они провели эксперимент с уже известным фактом: сифилисом можно заболеть только один раз. Исследователи использовали гной из нарывов инфицированных и вводили его пациентам с прогрессивным параличом. Затем они проверили гипотезу заражения испытуемых. Все заразившиеся пациенты до этого точно были здоровы. Среди больных прогрессивным параличом же сифилисом не заразилось ни одного человека, и исследователи пришли к решению, что заболевание возникало в результате предыдущего заражения сифилисом.

Столь очевидное подтверждение биологической причины оказалось весомым. «Если это случилось однажды, то может повториться», — пишет Харрингтон. Но работа с сифилисом привела к тупику. Нейробиологи того времени ничего не знали о химии мозга и по большей части фокусировались на том, что можно было наблюдать при вскрытии, тогда как многие психические болезни не влияли на ткань головного мозга. Харрингтон облекает эти выводы в декартову форму дуализма души и тела: «Анатомы мозга пришли к такому провалу из-за своей сосредоточенности исключительно на мозге в ущерб разуму».

В то же время неврологи Пьер Жане и Зигмунд Фрейд изучали истерию — состояние, которое влияло и на разум, и на тело, но не оставляло следов в мозговых тканях, а среди симптомов которого были скачки настроения, тремор, кататония и конвульсии. Оба специалиста учились у Жана-Мартина Шарко, убежденного, что истерия возникает как от травматичного опыта, так и от физиологических причин. Жане утверждал, что пациенты «отделяют» воспоминания о травмирующем событии, и те проявляются в физических симптомах. Он считал, что гипноз помогает добраться до таких воспоминаний и обнаружить причину болезни пациента. Фрейд был уверен, что травматические воспоминания подавляются и отправляются в бессознательное. Он разработал метод интервью для перевода их в сознание, толковал сны, и заявлял, что все неврозы возникают из-за подавления «сексуальных впечатлений». 

Фрейд отмечал: «Все написанные мной истории болезни следует читать как маленькие рассказы, и в этом, как может показаться, им недостает серьезного отпечатка научности». Он оправдывал свой подход неэффективностью других методов и заявлял, что есть «тонкая интимная связь между историями переживаний пациента и симптомами болезни». Многие неврологи, вынужденные удовлетворять спрос на откровенность в лечении, отказались от анатомии и приняли психотерапию.

Тем не менее вскоре вскрылась ограниченность такого подхода. В период Первой мировой войны вернувшиеся из окопов мужчины без видимых повреждений испытывали близкие к истерии симптомы. Конечно, все они не могли испытывать неврозы из-за подавленных сексуальных переживаний. Британский терапевт Чарльз Майерс выдвинул термин «контузия», предположив физиологическую причину: повреждение нервной системы взрывной волной после ударов артиллерии. Но и это объяснение не было достаточным, поскольку среди пострадавших присутствовали и такие солдаты, которые не были в окопах и не подвергались воздействию взрывов.

Харрингтон высоко оценивает вклад врачей, наметивших средний курс. Швед Адольф Майер, в 1910 году ставший первым директором психиатрической клиники Джонса Хопкинса, выступил в поддержку подхода, который он назвал «психобиологическим», или психиатрией «здравого смысла», и который заключался в сборе данных без следования догме. В то же время в Европе Эйген Блейлер, известный тем, что ввел понятие «шизофрении», выступил с похожей теорией, чем вызвал гнев Фрейда. В 1911 году Блейлер покинул Международную ассоциацию психоаналитиков. «Правила вроде „кто не с нами, те против нас‟ или „все или ничего‟ необходимы для религиозных сообществ и полезны политическим партиям. Для науки же я нахожу все это опасным», — написал он в своем заявлении об уходе.

С течением лет разрыв между биологическим и психоаналитическим лагерями только увеличивался. Развитие бактериологии позволило первым поддержать гипотезу, что микробы в кишечнике, во рту или в носовых пазухах могут вырабатывать токсичные для мозга вещества и поражать его. Харрингтон пишет, что лечение шизофрении включало «удаление зубов, аппендиксов, яичников, тестикул, толстой кишки и много чего еще». 

Наиболее печально известным хирургическим вмешательством середины двадцатого века стала лоботомия. Появившись в тридцатых годах благодаря Эгашу Монишу (его работа позже получила Нобелевскую премию), трансорбитальная лоботомия достигла ужасающего апогея, когда в Америке ее популяризовал Уолтер Фримен. Лечение заключалось в рассечении соединений префронтальной коры с помощью похожего на ледоруб инструмента, вставляющегося через глазницы. Фриман пересек страну — эту поездку он назвал Operation Icepick («Операция „Ледоруб‟» — прим. Newочём) — и пропагандировал свой метод в государственных психиатрических больницах.

Для аналитического же лагеря решающим фактором вновь оказались события в мире. Послевоенный период, названный Уистеном Х. Оденом «Эпохой беспокойства», был омрачен страхом перед мощью ядерного оружия, гонкой вооружений во время Холодной войны и вероятностью проникновения в общество коммунистических шпионов. В 1948 году президент Гарри Трумэн на ежегодной встрече Американской психиатрической ассоциации заявил: «Главной предпосылкой мира, высшей ценностью в разуме и сердцах всех нас должно стать душевное равновесие. Психическое здоровье в самом широком смысле, позволяющее здраво мыслить каждому гражданину».

Таким образом, американские неофрейдисты сменили основную причину психических заболеваний с секса на беспокойство. Вместо фрейдистских аналогий они обратили свое внимание на динамику внутри семьи, и особенно на потребность в эмоциональной безопасности в детстве. Вина по большей части легла на плечи матерей: чрезмерная забота с их стороны мешала нормальному развитию ребенка и стала, по мнению авторитетных американских психиатров, «самой серьезной опасностью» в борьбе с коммунизмом. В условиях вседозволенности же вырастали несовершеннолетние преступники; сын, задушенный материнской лаской, мог стать гомосексуальным; сдержанную «мать-холодильник» (refrigerator mother — прим. Newочём) винили в развитии у ребенка симптомов, которые сейчас диагностируются как аутизм. 

В 1963 году Бетти Фридан в книге «Загадка женственности» осудила фрейдистскую манеру вешать все грехи на мать. «Внезапно выяснилось, что мать можно обвинить практически в чем угодно. В каждой истории с проблемным ребенком… обязательно отыщется виноватая мать». Ее позицию очень быстро подхватила феминистская группа из Сан-Франциско «Красные чулки» (Redstockings — прим. Newочём). Ее участницы, психотерапевтки, раздавали своим коллегам из Американской психологической ассоциации брошюры, которые гласили: «Мать — это не враг номер один. Начинайте искать настоящего врага».

Феминизм провел лишь одну из нескольких масштабных атак на психиатрию, в ходе которых эту отрасль называли инструментом общественного контроля. В 1961 году появились еще три влиятельных критика. Ирвин Гоффман в своей работе «Узилища» сравнивал психиатрические больницы с тюрьмами и концентрационными лагерями, местами, где «узники» лишены личной свободы. Мишель Фуко, говоря об истории психиатрии в книге «Безумие и цивилизация», описывает душевно больных как дискриминируемую группу, а медицинские учреждения — как инструменты для подавления сопротивления. Томас Сас в «Мифе душевной болезни» утверждал, что психиатрические диагнозы слишком расплывчаты и не соответствуют медицинским критериям. Неправильно называть людей больными, если они, как указывал Сас, на деле «утратили дееспособность в ходе жизни» — то есть просто не справились с превратностями судьбы. 

К началу семидесятых такая критика встречалась уже повсеместно. Активисты создали Фронт освобождения безумных, Проект по освобождению пациентов в психиатрии и Сеть против психиатрического насилия. Психиатрия, говорили активисты, вешала на людей ярлыки безумцев, чтобы лишить свободы. 

Сомнения в научности психиатрии заставили профессиональное сообщество пересмотреть свой взгляд на то, что можно считать психиатрическим заболеванием, а что — нет. Гомосексуальность, например, считалась болезнью еще со времен Крафта-Эбинга. Но в 1972 году на ежегодном собрании Американской психиатрической ассоциации прошла панельная дискуссия под названием «Психиатрия: друг или враг для гомосексуальных людей». Один из участников, надев маску и парик, а также изменив голос с помощью специального устройства, произнес: «Я гомосексуал. И я психиатр. Как и большинство людей в этой комнате, я член Американской психиатрической ассоциации, и горжусь этим». Он рассказал об эмоциональных страданиях, которые приносит сложившееся в обществе отношение к людям с нетрадиционной ориентацией и призвал принять «ту малую часть человеческого, которую называют гомосексуальностью». Ему аплодировали стоя. 

Гомосексуальность была по-прежнему обозначена как заболевание в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, однако многие психиатры придерживались других взглядов на этот счет. Роберт Спитцер, известный психиатр и один из главных составителей руководства, разработал критерии, по которым сейчас определяется психическое заболевание: «Для того, чтобы поведение человека могло считаться психическим расстройством, оно должно регулярно сопровождаться субъективными переживаниями и/или генерализованной неспособностью функционировать в обществе». Спитцер указал, что многие гомосексуальные люди не страдают от регулярных переживаний (кроме вызванных стигмой и дискриминацией в обществе) и прекрасно функционируют в обществе. В 1973 году Американская психиатрическая ассоциация убрала гомосексуальность из руководства. 

Сегодня один из шести американцев принимает тот или иной психотропный препарат. Лекарственный период длится в психиатрии уже более 60 лет и обязан своим зарождением биологическому подходу. Он начался в 1930-х годах, когда опыты на крысах показали, что параноидальное поведение обусловлено высокими уровнями дофамина в мозге. Догадка о том, что биохимия мозга может привести к психическому заболеванию заставила исследователей искать химические нарушения в организме человека и способы их исправить. 

В 1954 году Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов впервые одобрило лекарство для лечения душевного расстройства. Это был нейролептик хлорпромазин (в продажу он поступил под торговым названием торазин). Фармацевтические компании активно его продвигали, утверждая, что лекарство станет химическим решением биологической проблемы. В одном из рекламных материалов говорилось, что торазин «сократит или совсем ликвидирует необходимость принудительных ограничений и изоляции; улучшит душевное состояние больных; ускорит выписку пациентов; уменьшит вред, причиняемый личному и больничному имуществу». В 1964 году на этот препарат выписали 50 миллионов рецептов. Доход производителя лекарства — фармацевтической компании Smith, Kline & French — за 15 лет вырос в восемь раз. 

Затем пришло время седативных средств. Одобренный в 1955 году мепробамат (торговые названия — милтаун и экванил) расхваливали как «таблетку спокойствия» и «эмоциональный аспирин». За год он стал самым продаваемым лекарством в Штатах, а концу 1950-х каждый третий рецепт в Америке выписывался на мепробамат. В 1963 году появился его аналог, валиум, который за год стал самым продаваемым лекарством в стране и сохранял этот статус до 1982 года. 

Одним из первых лекарств от депрессии стал элавил, появившийся в 1961 году. Препарат позволял стимулировать выработку норэпинефрина — связанного с адреналином нейромедиатора. Его продвижение на рынке вновь было внушительным. Харрингтон вспоминает «Симпозиум в стиле блюз» — промо-пластинку, в работе над которой поучаствовали Дюк Эллингтон, Луи Армстронг и Арти Шоу. На деньги компании Merck её выпустила студия RCA Victor, и большая часть экземпляров была разослана врачам. На вкладыше к пластинке были перечислены преимущества лекарства. 

Затем внимание переключилось с норэпинефрина на нейромедиаторы серотонина, и в 1988 году появился прозак, за которым последовали и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). GlaxoSmithKline использовала очень приятные образы для рекламы своего паксила: «Чтобы испечь торт, вам понадобится определенное количество муки, сахара и разрыхлителя. Так и вашему мозгу нужен правильный химический баланс».

Несмотря на поразительный успех прозака и других СИОЗС, никому не удавалось экспериментально подтвердить, что химический дисбаланс был причиной душевных расстройств. Более того, находились доказательства, противоречащие этому утверждению. После клинических испытаний начались споры о том, что воздействие антидепрессантов не сильно превосходит эффект плацебо. СИОЗС действительно повышает выработку серотонина, однако у людей с депрессией дефицита серотонина не наблюдалось. Кроме того, в какой-то момент психофармакология застряла на месте. Харрингтон приводит слова известного психиатра Стивена Хаймана, который заявил, что «за прошедшие 40 лет не было создано ни одного таргетно действующего препарата и ни одного действительно стоящего терапевтического механизма». Это не означает, однако, что уже вышедшие препараты неэффективны. Но некоторые препараты подходят одним пациентам и не подходят другим; кому-то от лекарства становится лучше, а кто-то не чувствует никаких изменений. Для психиатров назначение подходящего лечения — и наука, и искусство одновременно. 

Книга Харрингтон заканчивается на грустной ноте. В Америке последнее десятилетие XX века назвали Десятилетием мозга. Однако в 2010 году глава Национального института психиатрии заметил, что никакого прорыва в показателях излечения от психических заболеваний инициатива не принесла. Пора уже заканчивать с хвастовством и признать, что есть то, чего мы пока не знаем, призывает Харрингтон. 

Хотя психиатрия пока не установила причину возникновения большинства психических заболеваний, необходимо помнить, что лекарства эффективны в очень многих случаях. В конце концов, то, что я выяснил о стрессе и язве желудка не было совсем уж бесполезно, хоть сейчас и известно, что одно не приводит к другому, а только усугубляет симптомы. Даже в тех случаях, когда причина возникновения заболевания была ясна, успешному излечению способствовали и другие факторы. Без открытия ВИЧ у нас бы не было антиретровирусных лекарств, однако остановить распространение заболевания удалось с помощью таких простых методов, как сексуальное просвещение, а также распространение бесплатных шприцев и презервативов. 

Поиск причин возникновения психических заболеваний продолжается. Возможно, генетический анализ поможет однажды установить причины возникновения шизофрении, но, даже если существующие сейчас теории подтвердятся, на разработку подходящей терапии уйдут годы. Благодаря возросшему интересу к микробиомам возобновились исследования кишечных бактерий. Есть вероятность, что бактериальный дисбаланс влияет на выработку дофамина и других нейромедиаторов, тем самым вызывая депрессию. В то же время Эдвард Буллмор, заведующий кафедры психиатрии в Кембриджском университете, утверждает, что психические заболевания связаны с работой иммунной системы. В своей книге «Воспаленный разум» он ссылается на эпидемиологические данные: у взрослых, которые перенесли в детстве воспалительные заболевания, часто диагностировали депрессию. К ней также склонны люди с воспалительными аутоиммунными заболеваниями типа ревматоидного артрита.

Пока еще сложно сказать, есть ли в этих гипотезах ключ к разгадке возникновения психических заболеваний. И важно, чтобы мы не рассчитывали, что ключ будет всего один. Разумнее надеяться на совокупный эффект от исследований. Очень многим людям удалось помочь за это время, а стигматизация тяжелых психических заболеваний и эпизодических проявлений депрессии серьезно сократилась. Практикующие психиатры и их потенциальные пациенты теперь гораздо больше, чем раньше, знают о разнообразии методов лечения. Помимо лекарственной терапии и психотерапии появились и другие подходы, например, когнитивно-поведенческая терапия, которую активно продвигал в 1970-х психиатр Аарон Бек. Он считал, что пациенты, страдающие депрессией, часто считали себя ничтожными и бесполезными, и можно «отучить» их так думать о себе. В эксперименте 1977 года эффект от когнитивно-поведенческой терапии оказался сильнее, чем от одного из лучших антидепрессантов того времени. Нейробиология позволяет доказать, что когнитивно-поведенческая терапия вызывает нейрональные изменения в мозгу (точно так же, как изучение нового языка или игра на музыкальном инструменте). Возможно, новые знания о мозге, которые мы получим в будущем, позволят нам преодолеть очевидную пропасть между разумом и телом. 

В конце 1990-х я, онколог, лечил 50-летнюю пациентку от метастатической меланомы. Она распространилась с ее плеча на шею и лимфоузлы под мышкой. Хирург удалил ту часть опухоли, которую смог, и отправил пациентку ко мне, потому что я раньше проводил клинические исследования с интерфероном. Интерферон — натуральный белок, который наше тело выделяет, когда иммунная система реагирует на инфекцию. Сначала его считали панацеей от всех видов рака, однако затем выяснилось, что интерферон помог пациентам с метастатической меланомой лишь в 20% случаев. При этом для лечения требовались большие дозы интерферона, что иногда вызывало серьезные побочные эффекты, и депрессию в том числе. 

Моя пациентка была бездетной вдовой. «Мои ученики — мои дети», — говорила она. Она не могла преподавать и скучала по эмоциям, которые давала ей школа. Она рассказывала мне, что ей тревожно и она плохо спит; она знала, что лекарство может не сработать и при этом ей будет от него плохо. В прошлом у нее уже была депрессия, и перед тем, как начать курс интерферона, я отправил ее на консультацию к психиатру, который работал с пациентами онкологического отделения. Этому ироничному доктору с седеющей бородой только исполнилось 60: его сотрудники говорили, что он напоминает им Фрейда. Но, в отличии от Фрейда, он не был таким категоричным. В лечении своих пациентов он прибегал к лекарствам, психотерапии, гипнозу и методикам релаксации, часто сочетая разные способы.

Это был прагматичный, эмпирический подход, желание найти то, что подошло бы каждому конкретному пациенту. Меня восхищала его скромность, и я отмечал, что психиатрия не сильно отличалась от онкологии, где, несмотря на все большее понимание причин возникновения рака, невозможно было точно определить, поможет пациенту лечение или вызовет сильнейшие побочные эффекты. В каком-то смысле все, что мы с коллегой делали для своих пациентов, сводилось к биологии. Слова могли повлиять на химические медиаторы и нейронные связи в мозгу точно так же, как лекарства или электрошоковая терапия. Мы до сих пор не понимаем, как именно это работает. Но мы знаем, что все эти методы изначально основаны на надежде — чувстве, которое лечит само по себе. 

По материалам The New Yorker
Автор: Джером Групман

Переводили: Екатерина Егина и Екатерина Кузнецова
Редактировал: Сергей Разумов

Пока он на работе, она стирает и готовит ужин. Почему итальянцы с удовольствием живут с мамами, даже когда им глубоко за 30?

Когда мне было 20 лет, я жила в Милане. Я стала подозревать своего парня в измене. Мы с Микеле встречались уже несколько месяцев. Он был на 8 лет старше: зрелый,  хорошо образованный и привлекательный. Но каждую пятницу он тратил полтора часа на дорогу до Брешии, чтобы якобы провести выходные с родителями. Я думала, что у него там другая.

И она была. Третьей в наших отношениях стала его мать. Она звала его micino (котенок) и каждую неделю стирала его вещи. По понедельникам Микеле приезжал из Брешии со свежевыглаженными и аккуратно сложенными на заднем сиденье BMW рубашками.

Микеле был mammone — так называют итальянцев, которые во взрослом возрасте остаются психологически и физически зависимыми от своей матери. По данным Евростата за декабрь 2018 года, 72,7 % мужчин от 18 до 34 продолжают жить с матерями, которые о них заботятся. У женщин эта цифра немного ниже — 59,8%, все больше итальянок снимают жилье самостоятельно или с соседями.

Молодые люди живут с родителями как по экономическим, так и культурным соображениям: рынок рабочей силы в Италии страдает от нехватки возможностей карьерного роста, что вызывает стагнацию. Взрослое поколение работает даже после 60, вплоть до самой пенсии. В результате молодые и хорошо образованные итальянцы выполняют работу, которая не соответствует их квалификации.  В 2019 году уровень безработицы  среди молодежи в стране с населением 60 млн человек составлял 31,9%.

В Милане у молодых больше возможностей для трудоустройства, чем в других городах, но стоимость аренды однокомнатной квартиры составляет около $1 000. Так что жизнь с родителями становится практическим решением и позволяет копить деньги на будущее.

Мы поговорили с несколькими матерями и сыновьями из Милана о том, каково им жить вместе. Многие из молодых людей все еще живут в своих детских комнатах, где на стенах висят плакаты, а на полках стоят спортивные кубки и игрушки. Они отчитываются о том, куда ходят по ночам, и рассказывают, когда у них появляются отношения. Некоторым из них немногим больше 20, и они в самом начале карьерного пути, другие работают неполный рабочий день, а кому-то уже 30 с лишним, они амбициозны и заняты своей карьерой. Все они говорят, что рады помочь по дому, убирают посуду в посудомойку (иногда) и даже готовы оплачивать счета (когда-нибудь).

АЛЕССАНДРО И АНТОНЕЛЛА

Антонелла Конте (50) — предприниматель, занимается продажей LED-дисплеев. У нее трое детей: Алессандро (20), Риккардо (18) и Виттория (11). Все живут вместе с ней, мужем и тремя собаками. Алессандро — студент первого курса Университета Инсубрии, изучает коммуникации.

Алессандро: У нас хорошие отношения, но иногда мы препираемся.

Антонелла: Бывают конфликты.

Алессандро: Дома я делаю всего по чуть-чуть: присматриваю за младшей сестрой, а если я обедаю в одиночестве, то потом все убираю и мою посуду. Когда я один, я идеальный сын.

Антонелла: Он хороший, но ему нужно быть более настойчивым. Ему сложно дается то, что связано с упорным трудом. Он ничего не может делать подолгу из-за низкой психоэмоциональной выносливости. Хотя в жизни упорная работа так же важна, как и природные задатки.

Алессандро: Мне кажется, среди итальянцев больше маменькиных сынков, чем в других странах.

Антонелла: Я смотрю на это позитивно. Всем нам так или иначе нужны границы. Родители не должны слишком волноваться за детей, а дети — слишком зависеть от родителей. Однако сегодняшняя экономическая ситуация не так проста, чтобы каждый мог позволить собственное жилье.

Алессандро: Американцы не любят маменькиных сынков. Они могут уйти из дома и жить где-нибудь под мостом. Если тебе меньше 25, ты учишься и зарабатываешь слишком мало, чтобы комфортно жить одному, что плохого в том, чтобы быть маменькиным сынком? Ты даже не столько mammone, сколько просто живешь вместе с родителями.

Антонелла: К 30 я буду просить его помогать нам с оплатой счетов, если он уже будет зарабатывать. Как только ты получишь первую зарплату, мы посчитаем твою часть платы за коммуналку.

Алессандро: Не волнуйтесь, к 30 у меня будет дом в три раза больше этого.

ЛУКА И ФИОРЕНЦА

Фиоренца Фурлотти (60) — партнер в небольшой торговой компании. Она живет вместе с сыном Лукой Анчиси (32), который работает агентом в Allianz, одной из самых крупных страховых компаний Европы. Родители Луки развелись, когда ему было десять, а отец умер от сердечного приступа в 2007 году.

Лука: Не могу назвать одну конкретную причину, почему я все еще живу с матерью. С экономической точки зрения я не мог позволить себе отдельное жилье до недавних пор, так как только недавно получил штатную позицию.

Фиоренца: Я считаю, что между матерью и сыном, живущими под одной крышей, могут быть независимые партнерские отношения, как у сверстников. Возможно, поэтому Лука не испытывал желания жить отдельно.

Поясню: это не совсем отношения на равных. Партнеры делят обязанности по дому поровну. Лука же не следит за бытом, и это нормально. Даже когда я была замужем, если я приезжала в гости к родителями, мне не надо было помогать. Это был отдых, потому что мама за всем следила сама. У нас примерно то же самое, хоть и с некоторыми отличиями.

Лука: С большими отличиями. Мама вырастила меня почти одна, и я постоянно ей помогал. Она всегда знает, где я или хотя бы с кем.

Фиоренца: Знаю, как же! Меня завтра не будет, потому что я иду гулять. И это взаимно.

Лука: Можешь меня поправить, но я не считаю, что пользуюсь домом как бесплатным отелем, потому что действительно помогаю.

Фиоренца: Помощи немного, особенно в последнее время, пока он готовится к тесту по работе. Я все понимаю и требую меньше. Он больше помогал по дому в студенческие времена, мыл посуду и стирал. Он не может погладить рубашку, но запросто справляется с полотенцами и скатертями. Я пыталась научить элементарным навыкам, так как важно быть самостоятельным независимо от пола.

Лука: Если бы отец остался с нами, я бы не научился и этому. То, что мы были вдвоем с мамой, мне помогло.

СТЕФАНО И ПАОЛА

Паола Каттанео (53) — владелица табачного магазина. Старший сын, Стефано Маэстри (слева сверху, 23), работает HR-консультантом, а младший сын, Симон Маэстри (21), учится на инженера.

Паола: Мы очень похожи. Я вижу в нем себя и хочу, чтобы он избежал моих ошибок.

Стефано: Ненавижу формальности. Я принес тебе кофе на блюдце с кусочками сахара, мне это непривычно. И я бы не обиделся, если бы ты принесла мне просто чашку.

Паола: Я не обращаю внимания на условности; это вопрос поколений. Для тебя я стараюсь изо всех сил, потому что ты для меня гость.

Стефано: Моя мама слишком добродушная.

Паола: Я не жду от сыновей помощи по дому, разве что они могут выгулять собаку. Стефано работает и получает зарплату, поэтому ему нужно платить за свои вещи. Но он не должен покупать продукты и платить по счетам. У него нет обязанностей по дому. Много девушек приходили сюда и оставались ночевать.

Стефано: Только самые важные. Вообще-то всего лишь три!

Паола: Да, твои девушки. Увлечения, не знаю, как ты это называешь, мне все равно. Все они были симпатичными. Не на что жаловаться! Я к ним привязывалась.

Стефано: Она хотела дочь!

Паола: Да, и двух сыновей!

Стефано: Я начал работать год назад и уже кое-что скопил. Я не хочу делить квартиру с кем-то еще, потому что у меня есть эта. Я перееду как только смогу.

Паола: Я хочу, чтобы вы переехали, когда это будет возможным: в приличное место с любимой девушкой. Но вам нужно быть самодостаточными. Я не хочу, чтобы после вы постоянно приносили сюда постирать белье.

ФЕДЕРИКО И РОССЕЛЛА

Федерико Калигарис (30) — финансовый консультант. Свободное время он проводит в пляжном домике родителей, слушая классическую и популярную музыку. Росселла Баргиггиа (64) трудилась в сфере рекламы, но ушла с работы, когда Федерико был маленьким. Федерико — единственный сын Росселлы и ее мужа Альберто, они живут в Милане.

Федерико: Я действительно много работаю. Я могу помочь маме с ужином, сервировкой стола и уборкой, если это вписывается в мое расписание. Я люблю готовить. Но если я прихожу после 9, этим занимается мама.

Росселла: Я стараюсь подавать ужин к его возвращению с работы. Когда я точно знаю, что он придет, готовлю его любимые блюда. Почему нет? Я могу и яблоком обойтись, а для него хочется вкусно готовить.

Федерико: Я очень чистоплотный. Я никогда не оставляю грязное белье на полу. Я не позволяю трогать свои вещи, а забочусь о них сам. Мы с мамой похожи, но все равно ссоримся. Она нервная и стремится все контролировать. Она требует определенных вещей, поведения, как ей хочется, и в детстве я мирился с этим без особых усилий.

Росселла: Я встаю первой. Он начинает свой день чуть позже, уже работая из кровати: общается с людьми  из других часовых поясов или редактирует документы. Я готовлю ему завтрак, и он мчится на работу. Я не увижу его до ужина. Перед уходом прошу его сообщить, когда он вернется, чтобы узнать, будет ли у нас время собраться за столом и пообщаться.

Федерико: Она может разозлиться на меня за то, что я не предупредил о деловом ужине или форс-мажоре, будто это моя вина, хотя это не так. Конечно, если я гуляю с друзьями, на первый раз она меня прощает. Но если я снова забываю ее предупредить, то она злится, ведь это проявление неуважения.

Росселла: Хочется получать максимум из тех 15 минут, что он дома. Молодые люди живут до 30 с родителями, потому что из-за амбициозных карьерных целей не успевают следить за домом. Это обременяет, поэтому матери могут помочь им в долгосрочных стремлениях.

Федерико: Я не понимал реального положения вещей, пока не начал учиться в университете за границей. Возвращение было трудным, в чем-то травматичным, потому что я стал независимым и у меня сложились определенные привычки. От некоторых из них пришлось отказаться, от меня требовали другого поведения, порядка. Это дом родителей, и у них свои правила. Как говорится, в чужой стране жить — чужой обычай любить. Не нравится — переезжай в другую страну.

Я заметил совершенно разное отношение американцев и итальянцев к деньгам. Американцы полагаются на кредиты, а итальянцы концентрируются на сбережениях. Американцы легко накапливают долги. У них другие ценности в отношении проживания с родителями во взрослом возрасте, они осуждают это.

Исторически американская экономика, кроме двух исключений, постоянно росла, поэтому каждое следующее поколение живет лучше предыдущего. Безоблачное завтра. В Европе все иначе.

ЛОРЕНЦО И ЭЛИЗАБЕТ

Лоренцо Малерба (26) занят в индустрии роскоши, в прошлом журналист. Его мать, Элизабет Минвиэлль (57), наполовину француженка. Работала фармацевтом  до рождения второго сына Луки.

Элизабет: Мы оба в детстве учились во французской школе в Милане, и я поняла, что я действительно типичная итальянская мама. Французские мамы намного более гибкие. Они дают детям больше свободы. Они приводят их в детский сад без подготовки, просто оставляя их там. Их дети цепляются за прутья забора и смотрят вслед со слезами на глазах. Конечно, они плачут первое время, но мам это не волнует.

Я готовлю ужин, поэтому хочу знать, придет ли сегодня Лоренцо, но независимо от этого в 8 мы садимся за стол. Дом — не отель. Если приходишь к этому времени, то ужинаешь с нами. Если нет, можешь подогреть оставшееся, пока я смотрю телевизор. Но это мне тоже не нравится. Я заканчиваю запуском посудомойки.

Они с братом должны предупреждать меня, если их не будет дома до 5 или 6 утра, пусть даже в 3 часа ночи, чтобы я смогла спокойно спать. Однажды я ушла спать и проснулась среди ночи в пустом доме, и это меня сильно взволновало.

Лоренцо: Я вечно теряю свои ключи.

Элизабет: Он их часто забывает, поэтому просто звонит в дверь. В следующий раз будет спать на улице.

Лоренцо: Ключи — наш камень преткновения. В прошлый раз мне пришлось звонить в дверь в 2:30, потому что консьержа не было. Я был не в лучшем состоянии.

Элизабет: Иностранцы не понимают ситуации в Италии. Что будет делать 26-летний с зарплатой 1 100 €? Где ему жить?

Лоренцо: Некоторые снимают комнату со сверстниками, но честно говоря, мне лучше дома.

Элизабет: Я действительно не хочу никакой помощи по дому от сына. Это все на мне! Я бросила работу, когда родила второго. Я не работаю, я ничего от них не хочу. Я забочусь о них весь день и ничего не прошу взамен.

Лоренцо: Мой начальник сказал, что жизнь отдельно пойдет мне на пользу.

Элизабет: Интересно, почему? Мой брат, вполне успешный человек, переехал только в 33 года, когда обзавелся семьей. Отец Лоренцо жил с родителями до 29, а после ему повстречалась я. У нас другое воспитание. Во Франции вы предоставлены самим себе уже после выпуска из университета. Конечно, меня бы совсем не устроил неудачник в доме. Но у него есть работа, и я счастлива жить с ним. Мне нравится проводить время с сыновьями.

СТЕФАНО И РОМАНА

Романа Простамо (57) — терапевт, натуропат, практикует китайскую медицину. Стефано Вирджили (27) только что получил степень магистра технических наук.

Романа: Я была буддийской монахиней на протяжении 25 лет. Я разговаривала со своими сыновьями с рождения. Я давала Стефано трогать вещи, объясняла их значение. Конечно, у него своя голова на плечах. Мы оба очень сильные личности, но Стефано практичнее. Я стараюсь видеть взаимосвязи, заглядывая вглубь человека или поведения.

Стефано: Мы ссоримся, но это больше похоже на противостояние, чем на конфликт. Мы во многом похожи, поэтому ругаемся одинаково. Мама одухотворенная, а я приземленней, но она во многом на меня повлияла: я люблю искусство, изучаю японский. И я более рационален.

Романа: Стефано убирается, ухаживает за питомцами, гладит, готовит. Иногда шьет. Благодаря воспитанию он всегда вовлечен в домашние дела. Как семья мы привыкли помогать друг другу. Мой сын много делает. Он начал работать с юности и сам оплачивал обучение в университете.

Стефано: Я понимал, что теряю, особенно когда мне нужно было работать по выходным, пока мои приятели гуляли или учились. Это было возможностью помочь себе и заработать денег. Я понял важность денег и упорного труда, без которых не обойтись. Думаю, что это помогло мне найти работу на следующий же день после выпуска.

Романа: Проблема Италии заключается в том, что качество жизни сильно зависит от зарплаты. Некоторые решения давят на молодых людей. У них нет возможности стать независимыми. В Италии очень много денег уходит на учебу, которая не сразу окупается работой, особенно на начальных позициях.

Стефано: Я хочу жить отдельно ради чувства ответственности. В молодости хочется сбежать, чтобы делать, что хочется. Сейчас я понимаю, что мое желание вызвано взрослением, а не жаждой свободы. Жить отдельно значит расти, и это другой рост.

Романа: В последней поездке в США я заметила отсутствие привязанности к детям. Многие родители ведут себя обособлено. С одной стороны, дети вступают в мир без лишней суеты, но тут есть подводные камни. Я видела предоставленных самим себе подростков, по крайней мере в вопросе привязанности, и это может их побудить искать удовлетворения в другом месте.

Стефано: Многие ребята моего возраста в Италии, которых финансово не поддерживает семья, живут в похожей ситуации: они ждут возможности переехать, пока не найдут хорошую работу. Я не хочу переезжать, я хочу сбежать.

По материалам Topic
Автор: Анжелика Фрей

Переводили: Екатерина Егина, Анна Махонина
Редактировала:Анастасия Железнякова

Технологические компании незаметно изучали ваши фотографии, чтобы улучшить системы распознавания лиц. И вот как им это удалось.

Распознавание лиц — мощная технология, которая серьезно угрожает гражданским свободам. А еще это процветающий бизнес. Сегодня многие стартапы и технологические гиганты продают системы распознавания лиц гостиницам, ритейлерам и даже школам и летним лагерям. Этот бизнес процветает благодаря новым алгоритмам, которые могут идентифицировать людей с куда большей точностью, чем пять лет назад. Для улучшения алгоритмов их тренировали на миллиардах лиц, порой без чьего-либо разрешения. Поэтому велики шансы, что ваше лицо является частью «обучающего набора» в одной из таких систем или находится в базе клиентских данных какой-нибудь компании.

Методы сбора информации, используемые компаниями, могут удивить потребителей. Так, по меньшей мере в трех случаях компании получали миллионы изображений через приложения для фото на смартфонах. Сейчас система распознавания лиц слабо регулируется, поэтому люди почти никак не могут ограничить использование своих лиц в коммерческих целях.

В 2018 году камера идентифицировала лица пассажиров, которые торопливо спускались с трапа самолета неподалёку от Вашингтона, штат Колумбия. Но на самом деле и самолет, и пассажиры были частью имитации, созданной Национальным институтом стандартов и технологий (НИСТ), чтобы продемонстрировать, как можно собирать данные «в поле». Использованные в этом эксперименте лица станут частью конкурса от НИСТ, в котором компании со всего мира тестируют свои системы распознавания лиц.

В моделировании ситуации с самолетом добровольцы дали согласие на использование своих лиц. Так было на ранних этапах систем распознавания лиц — исследователи старались согласованно включать людей в свои наборы. Сейчас же бизнес вряд ли будет утруждать себя и спрашивать разрешения.

По словам Market Research Future, компании (в том числе такие лидеры, как Face++ и Kairos) борются за первое место в индустрии, которая ежегодно растет на 20% и достигнет объема в $9 млрд к 2022 году. Бизнес-модель этих игроков основана на лицензированном программном обеспечении для растущего числа клиентов — от правоохранительных органов до университетов, — которые используют его в собственных разработках.

В конкурентной борьбе побеждают те продукты, чьи алгоритмы способны определять лица точно и без ошибок. Как и со всем искусственным интеллектом, создание системы распознавания лиц предполагает накопление большого количества данных для обучения. И хотя компании могут использовать одобренные государством и университетами данные (например, Йельская база лицевых данных), такие учебные наборы достаточно малы и содержат не больше нескольких тысяч лиц.

Такие официальные наборы имеют и другие недостатки. Многим не хватает расового разнообразия и различных условий — тени, шляпы, косметики — которые изменяют восприятие лица в реальном мире. Для системы, распознающей лица «в естественных условиях», требуется больше изображений. Намного больше.

«Сотни недостаточно, тысячи недостаточно. Нам нужны миллионы изображений. Если вы не обучаете систему распознавать людей в очках и с разным цветом кожи, вы не достигнете хороших результатов», — говорит Питер Трепп, директор FaceFirst, калифорнийской компании, которая помогает ритейлерам идентифицировать преступников в своих магазинах.

Приложение для этого

Так где же компании найти миллионы изображений для своего программного обеспечения? Источником могут послужить снимки заключенных из полицейских участков, которые свободно предоставляются государственными органами и продаются частными компаниями. Например, калифорнийская Vigilant Solutions предлагает коллекцию из 15 миллионов снимков в своей системе по распознаванию лиц.

Некоторые стартапы нашли способы получше — фотоальбомы в приложениях. Они собирают фотографии с устройства пользователя, на которых один и тот же человек изображен в разных позах и ситуациях — богатый источник для обучения.

«Есть потребители, которые отмечают одного человека на фото в тысячах различных ситуаций. Вы наверняка узнаете, кто это, даже если человек в тени или в шляпе», — рассказывает Дуг Эли, директор Ever AI, стартапа по распознаванию лиц из Сан-Франциско, который был основан в 2012 году и тогда разрабатывал приложение EverRoll, призванное упростить для пользователей управление многочисленными фотографиями.

Ever AI, получившая $29 млн от Khosla Ventures и других компаний Кремниевой долины, приняла участие в последнем конкурсе НИСТ и заняла второе место в категории «Снимки преступников» (Mugshots) и третье место — в распознавании «Лиц на улице» (Faces in the Wild). Причиной такого успеха Эли называет большую базу данных Ever AI, насчитывающую 13 миллиардов изображений.

В начале своего пути Ever AI была просто разработчиком приложения для фотографий EverRoll, и в 2016 году её агрессивная маркетинговая политика привела к временной блокировке этого продукта в магазине Apple. Примечательно, что приложение заставляло рассылать рекламные ссылки всем контактам пользователя — тактика, известная в Кремниевой долине как «взлом роста». Пользователи жаловались также на кражу данных.

«Сразу после установки приложение собирает все телефоны из списка контактов и начинает им писать… А дальше скачивает все ваши фотографии и копирует их в облачное хранилище», — писал в 2015 году в своем обзоре на Facebook Грег Миллер, владелец фотостудии в Техасе.

Четыре года спустя Миллер с ужасом обнаружил, что его фотографии все еще хранились в EverRoll, но теперь это уже компания с системой распознавания лиц.

«Нет, я об этом не знал и совершенно с этим не согласен», — пожаловался Миллер в Fortune. «Такая слежка — реальная проблема. Конфиденциальность исчезла, и это очень пугает меня».

Дуг Эли, генеральный директор Ever AI, утверждает, что компания никуда не передает информацию из своей базы данных, а фотографии используются только для обучения системы. Он также добавил, что компания сродни социальной сети, от которой в любой момент можно отказаться. Эли отрицал, что Ever AI с самого начала собиралась стать компанией по распознаванию лиц, заявив, что закрытие приложения — управленческое решение. Сейчас клиенты Ever AI используют его данные в своих целях, в том числе для управления системами идентификации сотрудников, розничной торговли, а также в телекоммуникациях и правоохранительной деятельности.

Ever AI — не единственная компания по распознаванию лиц, которая когда-то предлагала приложение для фотографий. Orbeus, стартап из Сан-Франциско, купленный Amazon в 2016 году (что не было анонсировано), тоже предлагал популярное хранилище PhotoTime.

«Конфиденциальность исчезла, и это очень пугает меня», — Грег Миллер, владелец фотостудии в Техасе.

По словам бывшего сотрудника Orbeus, привлекательность стартапа для Amazon состояла в разработанных им технологиях искусственного интеллекта и обширном наборе фотографий людей в общественных местах.

«Amazon искал такие возможности. Они все купили, а затем закрыли приложение», — сообщает сотрудник, который пожелал остаться анонимным, ссылаясь на договор о неразглашении.

PhotoTime больше не существует, хотя Amazon продолжает продавать другой продукт Orbeus, известный под брендом Rekognition. В бизнесе и правоохранительных органах он используется как система распознавания лиц.

Amazon отказалась раскрывать подробности того, использовалось ли фотоприложение Orbeus для обучения Rekognition, заявив лишь, что берёт данные из разных источников. Компания добавила, что она не использует пользовательские данные из приложения Prime для обучения систем идентификации.

Real Networks — еще одна компания, использующая приложения для обучения своей системы. Расположенная в Сиэтле и когда-то известная своим видеоплеером из 90-х, сейчас компания сосредоточена на распознавании детских лиц в школах. В то же время компания предлагает семейное приложение RealTimes, которое, по словам критиков, собирает данные о лицах пользователей.

«Приложение позволяет создавать видео-презентации из фотографий. Представьте, что мама отправляет такую презентацию бабушке, а система использует эти фото для обучения. Звучит жутковато», — рассказывает Клэр Гаври, профессор Джорджтаунского университета, опубликовавшая доклад, который серьезно повлиял на технологии распознавания лиц.

Real Networks подтвердила, что приложение применялось для улучшения системы распознавания лиц, но добавила, что используются и другие источники информации.

Во всех случаях, когда компании использовали данные из принадлежащих им фотоприложений для обучения своих систем, они не спрашивали разрешения пользователей, но получали скрытое согласие через пользовательские соглашения.

Но это уже довольно много по сравнению с тем, что делают другие компании. Как говорит Патрик Гротер, который проводит конкурс от НИСТ, для компаний, занимающихся сбором лицевых данных, нормально писать программы, «набирающие» изображения с сайтов вроде SmugMug или Tumblr. В этих случаях разрешения со стороны пользователя даже не предполагается.

Этот подход по типу «помоги себе сам» удостоился особого внимания в недавнем отчете NBC News, где подробно рассказано о том, как IBM скачала более миллиона изображений с лицами с фотохостинга Flickr в рамках исследования искусственного интеллекта. (Джон Смит, курирующий технологии искусственного интеллекта в отделе исследований IBM, заявил, что «персональные данные защищены» и что ведется работа с теми, кто хочет удалить личную информацию из базы).

Все это поднимает вопросы о защите лицевых данных компаниями, которые их собирают, и необходимости государственного контроля в этой сфере. Эта тема станет лишь серьезнее с дальнейшим распространением систем распознавания лиц в обществе, а также в среде крупного и малого бизнеса.

От магазинов до школ

Системы для распознавания лиц не новы. Простейшие версии таких программ существовали с 1980 годов, когда американские математики начали определять лица как ряд числовых значений и использовали вероятностные модели для поиска совпадений. Службы безопасности города Тампа, штат Флорида, использовали ее на Супербоуле 2001, оно же годами применялось в казино. Но за последние несколько лет многое изменилось.

«Система распознавания лиц переживает нечто похожее на революцию», — рассуждает Патрик Гротер, добавляя, что изменения наиболее заметны в растущем качестве изображений. «Основная технология изменилась. Старые разработки сменились новыми, гораздо более эффективными системами».

Революция в системе распознавания лиц произошла благодаря двум факторам, которые сильно изменили и расширили сферу технологий искусственного интеллекта. Первый — это появление глубокого обучения (deep learning), системы по распознаванию образов, напоминающей принципом своей работы человеческий мозг. Второй — рекордный избыток данных, которые можно хранить и анализировать с низкими затратами при помощи облачных вычислений.

Неудивительно, что первыми компаниями, которые в полной мере воспользовались этими разработками, стали Google и Facebook. В 2014 году последняя выпустила программу под названием DeepFace, которая может с точностью в 97,24% определять принадлежность двух лиц одному и тому же человеку — аналогичный результат в таком тесте демонстрируют люди. Год спустя Google со своей программой FaceNet добился стопроцентной точности (по оценке охранной фирмы Gemalto).

Сегодня, во многом благодаря доступу к большим базам лицевых данных, эти и другие технологические гиганты (например, Microsoft) лидируют в распознавании лиц. Но высокий результат демонстрируют все больше стартапов, также стремящихся занять свою нишу на растущем рынке программ лицевой идентификации.

Только в США таких компаний насчитывается больше десятка, в том числе Kairos и FaceFirst. По словам исследователей рынка из PitchBook, Кремниевая долина стремительно набирает обороты в этом секторе, и за последние несколько лет в него были вложены значительные средства. По оценкам PitchBook, общий объем инвестиций за три последних года составил $78,7 млн. По меркам Долины это не фантастические цифры, но они отражают уверенность венчурных капиталистов, что несколько «лицевых» стартапов вскоре вырастут в крупные компании.

До сих пор появляются новые бизнес-модели, ориентированные на распознавание лиц. Особенно это заметно в лицензированном корпоративном ПО. По данным Crunchbase, ежегодный доход таких компаний, как Ever AI и FaceFirst, довольно скромен и варьируется от $2 до 8 млн. Amazon и другие технологические гиганты таких данных не раскрывают.

Долгое время самыми заинтересованными пользователями систем по распознаванию лиц были правоохранительные органы. Но сейчас многие компании, включая WalMart, используют такие программы для получения дополнительной информации о покупателях в своих магазинах.

Так, например, калифорнийская FaceFirst предлагает свои системы сотням ритейлеров, включая секонд-хенды и аптеки. По словам генерального директора компании, многие клиенты используют технологию для выявления краж, но растет число тех, кто пробует применять ее в других целях, в том числе для поиска VIP-клиентов и идентификации сотрудников.

Долгое время самыми заинтересованными пользователями систем по распознаванию лиц были правоохранительные органы.

Похоже, что и Amazon ищет в широком спектре своей деятельности возможности для применения систем распознавания лиц. По сообщениям разных источников, помимо сотрудничества с полицейскими участками, ритейл-гигант помогает отелям ускорить процессы регистрации.

«Компании со всего мира приходят в Amazon и говорят: „Это именно то, что мы хотим делать“. И вы понимаете, что это прекрасная сфера. Она интересует всех», — говорит анонимный источник, присоединившийся к Amazon в момент покупки Orbeus, компании-разработчика одной из систем распознавания лиц.

Для Amazon такая активность не обошлась без противоречивых последствий. В прошлом июле Американский союз защиты гражданских свобод (ACLU) протестировал системы компании, сравнив лица всех членов Конгресса с базой данных преступников. Проверка показала 28 ложных совпадений, причем большинство ошибок произошло из-за цвета кожи участников эксперимента. В результате Союз призвал запретить использование системы распознавания лиц в правоохранительных органах. Тем не менее, представители Amazon настояли на продаже системы полицейским, а также Иммиграционной и таможенной полиции США.

Тогда некоторые члены Конгресса, в том числе член палаты представителей Джерролд Надлер и сенатор Рон Уиден, обратились к Счётной Палате с просьбой расследовать использование программ по распознаванию лиц. Лидирующие компании также обеспокоены применением этих систем. В частности, президент Microsoft Брэд Смит в декабре призвал регулировать такие технологии на государственном уровне.

Но даже с ростом обеспокоенности использование систем по распознаванию лиц лишь расширяется, поскольку компании находят новые и новые сферы их применения. Например, Real Networks, разработчик приложения для семейных фотографий, бесплатно предлагает свое программное обеспечение школам по всей стране. Компания говорит о сотне школ в качестве своих клиентов. В интервью журналу Wired генеральный директор Real Networks Роб Глейзер заявил, что запустил этот проект как беспристрастное решение споров о безопасности в школах и контроле оружия. В настоящее время на сайте компании этот ее продукт позиционируется как технология, позволяющая организаторам мероприятий «распознавать каждого болельщика, клиента, сотрудника или гостя», даже если его лицо скрыто.

Real Networks — не единственная компания, ориентированная на детский сегмент рынка. Техасский стартап под названием Waldo предлагает аналогичную технологию сотням школ, а также детским спортивным лигам и летним лагерям. На практике это подразумевает использование таких систем для сканирования изображений, снятых видеокамерами или официальными фотографами, и дальнейшее сопоставление лиц детей с базой изображений, предоставленных родителями. Родители всегда могут отказаться от участия.

По словам генерального директора Waldo Родни Райса, школы ежегодно делают десятки тысяч фотографий, и лишь немногие из них попадают в ежегодные альбомы. Распознавание лиц, по его словам, является эффективным способом распространить оставшиеся среди тех, кому они нужны.

«По цене попкорна или оберточной бумаги вы можете заказать эти фотографии для бабушек и дедушек ваших детей», — говорит Райс, объясняя, что Waldo заключила соглашение о распределении доходов с государственными школами. В настоящее время услугами компании пользуются более чем в 30 штатах США.

Рост Waldo и FaceFirst показывает, как бизнес нормализует распознавание лиц, которое еще недавно казалось фантастикой. И с распространением таких технологий все больше компаний будут собирать фото ваших лиц — либо для обучения алгоритмов, либо для поиска клиентов и преступников, — даже если риск ошибок и злоупотреблений будет только расти.

Будущее вашего лица

В 2017 году вышел эпизод техно-антиутопического сериала «Черное зеркало», в котором взволнованная мать беспокоится о непутёвом молодом человеке, который проводит время с ее дочерью. Чтобы узнать, кто это, она загружает его фото в службу идентификации лиц потребителей. Программа оперативно показывает его имя и место работы, и женщина идет с ним разбираться.

Некогда выдуманный сценарий сейчас кажется вполне реальным. Хотя опасения по поводу распознавания лиц по большей части касались применения этой технологии в правительственных организациях, её использования среди коммерческих компаний и даже частных лиц (в стиле «Черного зеркала») создает очевидные риски для личных данных.

По мере того, как все больше компаний начинают продавать системы распознавания лиц, а наши лица попадают в большее количество баз данных, программное обеспечение может завоевать популярность среди вуайеристов и сталкеров. Ритейлеры и арендодатели могут использовать его для выявления нежелательных клиентов и съемщиков, чтобы без шума отказывать в жилье и услугах.

«Любой, у кого есть видеокамера в густонаселенном месте, может начать собирать базы данных изображений, а затем использовать это аналитическое программное обеспечение, чтобы увидеть, совпадают ли полученные изображения с вашими данными», — говорит Джей Стэнли, аналитик ACLU.

Существует также риск хакерских атак. Андрей Барисевич из Gemini Advisors, фирмы по кибербезопасности, говорит, что на сайтах даркнета он видел в продаже профили, украденные из индийской национальной базы биометрических данных. Таких сведений об американцах он не замечал, но добавил: «Это всего лишь вопрос времени». Утечка данных о клиентах отеля или магазина может помочь преступникам в мошенничестве или краже личных данных.

Поскольку технология распространяется без особого контроля со стороны правительства, ответственность за ограничение ее некорректного использования лежит только на производителях ПО. В интервью Fortune генеральные директоры стартапов по распознаванию лиц заявили, что они готовы к таким угрозам. Некоторые, в том числе генеральный директор FaceFirst, назвали опасным распространение таких систем в Китае.

Руководители также предложили два подхода к ограничению злоупотреблений. Первый заключается в тесном сотрудничестве с покупателями программ, чтобы гарантировать их правильную эксплуатацию. Например, Дуг Эли из Ever AI говорит, что его компания придерживается более высоких стандартов, чем Amazon, которая, как он утверждает, предоставляет свой инструмент Rekognition практически всем желающим.

В ответ на вопрос о контроле злоупотреблений Amazon предоставила ранее опубликованное заявление Мэтта Вуда, который занимается искусственным интеллектом в Amazon Web Services. Вуд указывает, что политика компании запрещает, что вредную и незаконную деятельность.

Другой возможной гарантией сохранности данных является использование технических мер, обеспечивающих невозможность взлома баз «лицевых» данных.

Родни Райс, генеральный директор Waldo, говорит, что лица хранятся в виде буквенно-цифровых хешей. Это означает, что даже в случае утечки данных конфиденциальность не будет нарушена, поскольку хакер не сможет расшифровать хеши и использовать их. Эту точку зрения поддержали и другие.

Райс опасается, что законодательное определение правил использования «лицевых» технологий может принести больше вреда, чем пользы. «Предоставить ребенку разбираться и создавать правила — это смешно», — говорит он.

Между тем, некоторые компании, разрабатывающие программное обеспечение для распознавания лиц, используют новые методы, которые могут уменьшить необходимость в больших данных для обучения. Так действует, например, Kairos, «лицевой» стартап из Майами, который среди прочего работает с широкой сетью отелей. По словам Стивена Мура, главы службы безопасности в этой компании, Kairos создает «синтетические» лица для имитации широкого спектра эмоций и освещения. Такие «искусственные лица» позволяют сократить использование лицевых данных из реального мира при создании технологических продуктов.

Все эти меры — надзор за пользователями систем, надежная защита данных и синтетические средства обучения — могут смягчить некоторые проблемы конфиденциальности, связанные с использованием наших лиц бизнесом. В то же время Трепп из FaceFirst полагает, что беспокойство снизится при близком знакомстве с системой. Он даже утверждает, что сцены распознавания лиц в научно-фантастическом фильме 2002 года «Особое мнение» начнут восприниматься нормально.

«Миллениалы гораздо охотнее делятся информацией. Этот мир [из „Особого мнения“] становится все ближе к нашему, — говорит он. — Если всё делать правильно, то я думаю, что людям понравится, и это будет положительный опыт. Это не будет так уж жутко».

«Миллениалы гораздо охотнее делятся информацией», — Питер Трепп, генеральный директор FaceFirst

Другие, в том числе ACLU, менее оптимистичны. Тем не менее, несмотря на растущее обсуждение вокруг технологии, на данный момент практически нет ничего, что ограничивало бы использование вашего лица. Единственное исключение в трех штатах — Иллинойсе, Техасе и Вашингтоне, — которые требуют определенной степени согласия перед использованием чьего-либо лица. Эти законы на самом деле не используются на практике за исключением Иллинойса, где потребители могут подавать судебные иски для обеспечения соблюдения этого права.

В настоящее время закон штата Иллинойс является предметом громкого апелляционного судебного разбирательства с участием Facebook, которая утверждает, что ограничения на получение лиц не распространяются на цифровое сканирование. В 2017 году Facebook и Google провели неудачную кампанию по лоббированию, чтобы убедить законодателей Иллинойса смягчить закон. В конце января сторонников закона поддержал Верховный суд Иллинойса, когда постановил, что потребители могут подавать в суд на несанкционированное использование их биометрии, даже если при этом не был нанесен реальный вред.

Другие штаты также допускают возможность принятия собственных законов о биометрии. На федеральном уровне законодатели до сих пор уделяли этому мало внимания. Однако это может измениться, поскольку сенаторы Брайан Шатц и Рой Блаунт в этом месяце представили законопроект, который требовал бы от компаний получить разрешение прежде, чем использовать распознавание лиц в общественных местах или делиться данными о лицах с какой-либо третьей стороной.

Клэр Гарви, исследовательница из Джорджтауна, поддерживает законы по контролю за этими системами. Но она говорит, что законодателям было трудно поспевать за технологиями.

«Одной из проблем распознавания лиц является невероятно быстрое их внедрение благодаря уже существующим базам данных. Наши лица много где засветились», — говорит она. «В отличие от отпечатков пальцев, применительно к которым давно существуют правила о сборе данных, регулирования для технологий распознавания лиц все еще нет».

По материалам Vox
Автор: Джефф Джон Робертс

Переводила: Екатерина Егина
Редактировал: Сергей Разумов

Но есть и хорошие новости: интернет может помочь нам избавиться от этих чувств и создать новые узы солидарности, говорит теоретик СМИ Дуглас Рашкофф.

Однажды, после лекции в Беркли в 1960-х годах, психолог отвечал на вопросы слушателей. Со своего места встала молодая женщина и сказала, что она осознает глубокую связь между людьми и коллективной ответственностью, которую мы все разделяем, но не знает, что делать дальше. Психолог ответил: «Ищите таких же, как и вы».

Как нам сегодня «найти таких же», а точнее, найти людей, с которыми мы можем общаться ближе? Мы можем попытаться низвергнуть все устои, государственные структуры, а также разделяющие нас особенности мировосприятия, чтобы восстановить межличностные отношения, которые делают нас полноценными людьми. Но несмотря на то, что противостоять внешним методам социального разделения довольно просто, справиться с внутренними преградами на пути ко всеобщему объединению гораздо сложнее. Все они так или иначе связаны с чувством стыда.

Социальное согласие о сокрытии своего дохода или его отсутствии меньше защищает чувства друг друга, чем власть нашего начальства.

Например, нас с раннего возраста приучают не говорить о деньгах. Мы не разглашаем размеры своих зарплат и объемы сбережений — это темы столь же глубоко личные, как и записи в наших медицинских картах. Так повелось еще со времен бывших крестьян. Когда аристократия осознала, что больше не может опережать крепнущий средний класс, она стала искать неденежные методы демонстрации высокого общественного положения, такие как благородство происхождения. Аристократы больше не могли позволить себе одеваться в роскошные наряды или украшать дома на манер новоявленных буржуа, а потому стремились к более скромной эстетике. Так благородство обязывало скрывать свой достаток, а не выставлять его напоказ.

До сих пор невежливо спрашивать человека о том, сколько денег он зарабатывает. В определенных ситуациях мы смущаемся, если зарабатываем слишком мало; в других нам стыдно, если мы получаем слишком много. Но в целом, соглашаясь скрывать размеры дохода или же его полное отсутствие, работники не защищают свои чувства, но охраняют интересы начальства.

Так, босс повышает вам зарплату до тех пор, пока вы никому об этом не расскажете. Иначе остальные будут просить того же. Если вы соглашаетесь хранить тайну, вы оказываетесь в сговоре с руководством и становитесь похожи на обиженного ребенка, которого успокаивают леденцами, покупая его молчание. Подкуп создает узы, скрепленные стыдом. Они могут быть разорваны только тогда, когда заложник ситуации найдет того, кому можно доверить свой секрет — часто это люди, перенесшие то же самое. Мы обретаем настоящую силу, когда, заручившись поддержкой целой группы единомышленников, готовы вслух заявить о надругательствах руководства.

Аналогично сила профсоюзов заключается не только в коллективных переговорах, но и в чуткости работников по отношению друг к другу, что является одной из основополагающих черт коллектива. Общение между сотрудниками помогает избежать ситуаций, когда члены коллектива по задумке руководства конкурируют по самым незначительным поводам. Вот почему приложения такси и курьерской доставки не поддерживают функции коммуникации между сотрудниками. Общение работников способствует их единению, а в сплоченном коллективе гораздо выше риск проявления всеобщей неудовлетворенности.

Вещи становятся нормальными, когда их перестаешь стыдиться.

Религии, секты, правительства и социальные сети используют схожие приемы для контроля участников: они собирают сокровенные тайны, данные о сексуальных наклонностях или проблемах самоидентификации и угрожают использовать эту информацию против своих членов. Некоторые секты используют детекторы лжи, чтобы выведать самые постыдные секреты своих последователей. Этот технический прием является современной версией исповеди, которую церковь использовала для того, чтобы шантажировать богатых или стыдить малоимущих прихожан. Долгожданное развитие интерсекционального подхода к гендерному и расовому многообразию и инвалидности бросает вызов социальным программам, направленным на стигматизацию различий.

Единство внутри коллектива укрепляется, а соблюдение правил становится более строгим, если члены коллектива порицают тех, кто отклоняется от нормы или не соответствует устоявшимся порядкам. Студенческие братства заставляют новобранцев проходить постыдные вступительные испытания подобно тому, как набожные лицемеры усмиряют своих последователей безропотным послушанием. В интересах общества похожие приемы могут использовать руководства школ для борьбы с буллингом или экологи для порицания предприятий, загрязняющих окружающую среду. Но проблема в том, что люди и учреждения, склонные к деструктивному поведению, не так уязвимы для стыда. Задиры гордятся своими выходками, а корпорации не испытывают эмоций.

К общественному порицанию чутки только те, кто не скрывает своей человеческой натуры, поэтому стыд — контрпродуктивный способ сближения людей. Коллективы должны основываться на общих надеждах, потребностях, сильных сторонах и уязвимостях. Интернет с его отчасти нарочитой открытостью создает возможности для разрушения организационной роли стыда и создания новых, прежде невозможных уз единства. Неслучайно именно цифровая культура привела нас к однополым бракам и легализации марихуаны. Поступки становятся обычными, когда их перестаешь стыдиться.

Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма, кооперации и жертвенности, повышается способность к совместному труду.

Как только мы избавимся от стыда, мы будем вольны в полной мере ощутить заветное, но маловероятное безумие человеческого существования. Мы будем достаточно уверены в себе, чтобы покинуть неприступность компьютерной имитации и погрузиться в хаос социальной близости. Мы перестанем восхищаться степенью детализации виртуального мира или реалистичностью мимики робота и откроем свое сознание для дуновения ветра или касаний возлюбленных. Мы сменим головокружение «зловещей долины» на восторженный трепет.

Состояние трепета может быть вершиной человеческого опыта — это лежит за пределами противоречий. Если особая задача человека — осознавать этот мир, можем ли мы представить нечто более человеческое, чем потрясенное воображение?Когда мы любуемся пейзажем, открывающимся с горной вершины, наблюдаем за рождением ребенка, смотрим на звезды в ночном небе, или шествуем на торжественном параде вместе с многотысячной толпой, в нас исчезает чувство обособленности и непричастности. Нам кажется, что мы сторонний наблюдатель и часть чего-то большего одновременно. Так проявляется то, что трудно принять, но невозможно отрицать — связь силы и покорности, сознания и понимания.

Психологи считают, что состояние восторга может подавлять стресс, апатию и периоды безразличия или повышенного внимания к себе. Восхищение помогает людям действовать с глубоким осознанием смысла и цели, перенося фокус их внимания с личных на общественные интересы. Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма и жертвенности, повышается способность к совместному труду. Факты говорят о том, что трепет заставляет людей чувствовать себя частью чего-то большего, делает их менее самовлюбленными и более чуткими к потребностям окружающих.

К сожалению, сейчас не так много возможностей почувствовать настоящее восхищение. Люди реже выбираются в походы или на природу, за яркими огнями ночного города не разглядишь звезд, а желающих участвовать в творческой и культурной деятельности все меньше. Уроки живописи на открытом воздухе уступили курсам подготовки к стандартизированным тестам, необходимым для оценки школ. Да и шкалы для измерения восхищения не существует.

Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Как и любое другое предельное состояние, восторг может быть использован. Фильмы пестрят спецэффектами и сценами грандиозных масштабов, чтобы возбудить ощущение изумления в определенном моменте сюжета. Для увеселения своих приверженцев диктаторы затевают огромные митинги, но всячески избегают аргументированных дебатов. Даже торговые центры стремятся провоцировать восхищение высокими потолками и огромными фонтанами.

На доли секунды состояние трепета обостряет чувства и очищает разум, делая его более открытым. Это помогает человеку принимать новую информацию, но в то же время делает его податливым для манипуляций. Однажды уязвленные подобной уловкой, мы дважды подумаем, прежде чем открыться этому чувству снова. Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Однако несмотря на то, что над чувством исступленного восхищения могут надругаться, мы не должны отказываться от его облагораживающего потенциала. Существует разница между реальным трепетом и управляемым возбуждением — такая же как между странником, пораженным раздольем Большого Каньона и одним из многотысячной армии фанатиков на митинге националистов. Поддельное возбуждение не объединяет; оно превращает нас в потребителей или идейных приверженцев. Мы теряем общность, каждый по отдельности воображая собственные отношения с Великим Вождем.

С другой стороны, истинное восхищение навещает, когда его не ждешь. Оно не имеет цели, плана, личности; у него нет ни временных рамок, ни врага, которого нужно победить. Подлинный трепет вечный, безграничный, безраздельный. Он напоминает о том, что мы все принадлежим единому целому — если бы только мы могли удержать это осознание.

По материалам Ideas.TED за авторством Дугласа Рашкоффа

Переводила: Екатерина Егина
Редактировали:Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Как Фридрих Ницше использовал идеи древних киников, чтобы изучить смерть Бога и понять природу морали.

Античная школа киников — эксцентричная модель для практического воплощения философии в жизнь. Диоген Синопский (ок. 404-323 гг. до н.э.) и его последователи пропагандировали независимость от мирских материальных желаний и суматохи эмоциональной жизни. Пресловутые бесстыдники, они прилюдно писали и удовлетворяли свои сексуальные потребности, подобно собакам (кинам), от которых их название частично и произошло.

Сам Диоген, как говорили, спал в бочке или лачуге на афинском рынке. Увидев, как юноша набирает воду в ладони, он выбросил свою деревянную чашку, обрадовавшись, что она ему больше не нужна. Когда Александр Великий заявил о себе: «Я, Александр — великий царь», Диоген ответил: «А я — собака Диоген».

Фридриха Ницше, изучавшего классическую филологию, киники и гораздо более поздние сведения о них из сборника рассказов «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского (не путать с Диогеном Синопским), привлекали задолго до того, как он покончил с академической карьерой ради противоречивых занятий публичной философией. «Диоген Лаэртиад» — так Ницше подписал себя в письме другу, когда ему было далеко за 20. Лаэртиад значит «сын Лаэртского» или буквально «родом от Лаэрция», то есть от Диогена Лаэртского. После огромной критической работы последних лет, явившей кинизм Ницше широкой общественности, стоит вновь задать два вопроса: насколько глубоким было это отождествление? И что философия Ницще могла обрести и рисковала потерять из-за этого отождествления?

Киник Диоген Синопский появляется в «Веселой науке» (1882) Ницше как der tolle Mensch («безумный человек») и провозглашает смерть Бога. Это каноническая сцена современной философии:

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!»  Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. «Он что, пропал?» — сказал один. «Он заблудился, как ребенок?» — сказал другой. «Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. «Где Бог? — воскликнул он. — Я хочу сказать вам это! Мы его убили — вы и я! Мы все его убийцы!»

Драма безумного человека похожа на трагикомический рифф из книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»: «Он [Диоген Синопский] зажег фонарь среди бела дня и расхаживал с ним, говоря: „Я ищу человека”». В вольном переводе  фраза «ищу честного человека» может оскорбить или спровоцировать любого, кто ее услышит. Ницше понимает радикализм античного источника: он вторит афоризму первых киников — нет человека, который совладал бы со знанием того, что значит быть человеком — но наделяет его актуальной проблематикой. Новый Диоген провозглашает смерть Бога, тем самым сокрушая систему верований, которая лежала в основе иудейско-христианской морали и обеспечивала систему культурных ценностей на протяжении сотен лет. Или, скорее, безумный человек требует внимания к тому, что должно произойти после осознания смерти Бога, ведь сама по себе «смерть Бога» вряд ли была новостью.

Позже в «Веселой науке» Ницше объясняет, о чем идет речь. Под фразой «Бог мертв» нужно понимать, что «вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия»: настало время для жизни не в вере, но в истине. Нео-кинический вызов заключается не в унижении давно утраченных метафизических достоверностей, а в новом утверждении, что разрушение старых моральных устоев влечет за собой незамедлительные изменения текущей жизни. «Не блуждаем ли мы словно в  бесконечном ничто?» — вопрошает безумный. «Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли среди бела дня зажигать фонарь?»

Поразительно, как Ницше возрождает фигуру древнего киника, однако не менее впечатляюще то, как сильно версия Ницше стилистически отличается от оригинальной. В то время как Диоген Лаэртский тяготел к краткости анекдота и не оставлял возможности для разночтений, Ницше — в пределах афоризма — болтливый, даже несдержанный: он едва ли не открыто заявляет, что его философские вопросы могут стать первоосновой для театральной постановки психологической трагедии.

Некоторые особенности античного текста остаются. Сюжет строится вокруг отдельного события, а повествовательная модель предполагает устный рассказ о проблеме, вызывающей интерес всего общества («Разве вы не слышали…?»). Ницше также сохраняет особое сочетание едва уловимого философского скандала и комедийного элемента, который оспаривает оправданность скандала, а также ставит под сомнение то, что само его [скандала] существование поможет нам понять действительность, в которой киник бросает вызов традиционным моральным принципам. Таким образом, общие характеристики текста Ницше в значительной степени согласуются с античным образцом, однако Роберт Пиппин в  книге Nietzsche, Psychology, and First Philosophy (2010) называет притчу о его безумце «весьма загадочной», в то время как рассказ Диогена Лаэртского о фонаре, зажженном среди бела дня, лишен подобной загадочности.

Загадочность во многом возникает из-за того, что киник выступает как олицетворение неустойчивой психики, ввергнутой в открытый конфликт, который с обеих сторон полон вопросов без очевидных ответов. Обращаясь к зрителям и придерживаясь мнения о себе как о просвещенном («многие» из них не «верят»), безумный человек кажется нелепым, театрально наигранным, провокационным. Пока он шествует, приковывая к себе внимание сотен глаз, его осыпают вопросами: «Он что, пропал?», «Он заблудился, как ребенок?», «Он спрятался?», «Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — которые были лишь едкими вариациями одной насмешки: где же он [безумный человек] пропадал? Скептицизм эпохи просвещения существует уже долгое время. Ты многое упустил! Комедия превращается в конфуз при прямом физическом столкновении, когда безумец врывается в толпу, «пронзая» ее своим взглядом. Обвинение в «убийстве» (к которому он также причастен) вынуждает насмешников замолчать, но далеко не ясно, какой ответ, кроме молчания, сейчас мог бы быть приемлемым. По его собственным словам, новый Диоген пришел слишком рано или слишком внезапно. «Деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали», — мысль безумного человека выдает отсутствие веры в силу философа, хотя его неверие не столь глубоко, как у Ницше.

Можно еще долго рассуждать о безумном человеке и его роли в «Веселой науке», но я хочу сосредоточиться на том, что этот знаменитый эпизод говорит об отношении Ницше к кинизму как форме сильно опосредованного философского самовыражения. Для Ницше кинизм был эксцентричным материалом, который предоставлял писателю-философу совокупность проверенных стилистических и интеллектуальных стратегий, включая стратегии понимания характера и границ авторской власти. С наводящей на размышления резкостью сестра Ницше, Элизабет Фёрстер-Ницше, заметила: «Нет сомнений в том, что мой брат пытался немного подражать Диогену в бочке: он хотел выяснить, насколько малым может обойтись философ». Смысл этих слов отчасти коррелирует с тезисами работы «Человеческое, слишком человеческое». Это важно помнить, ведь кинизм в интерпретации Ницше был далек от той сдержанности, которую он сам же и проповедовал.

Многочисленные философы, общественные моралисты, литературные писатели и культурные критики до и после Ницше прибегали к возможностям конфронтационного философского самоформирования по образу Диогена, однако никто не имел той же глубины и степени интеллектуальной включенности, которая была присуща Ницше. Со времен публикации революционного труда Генриха Нихуса-Прёбстинга в конце 1970-х годов было проведено множество исследований того, как кинизм влиял на стиль Ницше, формировал его приверженность борьбе с пессимизмом, побуждал искать пути к «веселости» и, возможно, даже определил манеру философствования Ницше — своего рода вызывающую, беззастенчивую прямолинейность, частично обусловленную положением философа как изгнанника (в случае Диогена — политическое изгнание из его родного Синопа; в случае Ницше — добровольный уход из академического сообщества).

Известно, что уже на заре своей филологической карьеры Ницше штудировал тексты Диогена Лаэртского. Много разговоров ходило о его увлеченности философией французских моралистов, в частности, Франсуа де Ларошфуко, Николя Шамфора и Жана де Лабрюйера,  которые считали себя идейными продолжателями кинической традиции. Все это подчеркивает несомненную значимость философии кинизма, но не объясняет какую практическую ценность находил в кинизме сам Ницше.

Природа кинизма — как античного образца, так и его современной модификации (где психология столь же важна, как и философия) — заключается в том, что провоцируемые им определения неустойчивы, ироничны и ограниченны. Находясь на периферии общепринятых представлений о морали, киник выставляет напоказ сознательную отрешенность или (возможно) отчуждение от общих целей, замыслов, устремлений других, следуя квазипрофессиональному (с точки зрения психологии,  укорененному в характере) призванию разоблачать иллюзии и самообман, поддерживающие устоявшиеся взгляды. Ницше больше, чем любой другой философ-критик, обратившийся к кинизму (включая Мишеля Фуко и Петера Слотердайка, которые ему многим обязаны), придает значение внутренним ограничениям кинизма. Когда Ницше воссоздает образ мыслей и речевую манеру Киника, он не то чтобы предлагает философскую модель (хотя временами так может показаться), а использует систему проверенных приемов, которые явно способствуют или же не способствуют реализации его авторского замысла.

Отсутствие античных источников в данном случае скорее преимущество, чем то, о чем стоит жалеть. Ницше язвительно отзывался о блеклости и глупости книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», на чтение которой потратил так много усилий. Он называл автора «скудоумным», «бесстыдным», «презренным», «легкомысленным», «самодовольным», «надменным». Хоть философ из Диогена Лаэртского и был никудышный (достоверность это утверждения под вопросом), анекдотичность его повествования сохраняет «дух» философии киников в том смысле, что позволяет избежать абстракции и систематизации. «Приобретенное» качество эпизода шествия безумного человека (с его временной удаленностью от происходящего, отсутствием авторской власти или полномочий делать больше, чем передавать слова других) — лишь унаследованная черта этой манеры  повествования. Это сводит на нет любую попытку добраться до сути эпизода и понять его полностью, но также ставит под сомнение «философское» притязание писателя/Ницше на то, чтобы указывать путь другим сквозь сокрытую во мраке столетий психологическую землю, которой является наша приверженность морали.

Ницше предельно четко показывает, что кинизм не может быть светом, за которым нам следует идти. В книге «Человеческое, слишком человеческое» Ницше замечает, что поиск человека требует фонаря, а затем задает вопрос – «Обязательно ли это должен быть фонарь киников?» — ответ на который интуитивно понятен. Но если сомнения все-таки остаются, как отмечает Нихус-Прёбстинг, книга «По ту сторону добра и зла» (1886) все разъясняет: Ницше красноречиво высказывается об ограничениях самоформирования киников. Кинизм, предупреждает он, это своего рода клоунада, «единственная форма, в которой пошлые души соприкасаются с тем, что называется искренностью». Исходным для киника было радикальное отрицание своих материальных потребностей, что создавало возможность счастья, но только если саму жизнь воспринимать с точки зрения животного (как собака или kunos). Диоген и ему подобные понимали «преодоление себя» как аскетическое проявление твердости перед лицом лишений, но не имели никакого понятия о трансформирующем «преодолении себя», а также не обладали тонким чувством прекрасного, которое характеризует «благородный» дух. Таким образом, лучшие отношения, которые «высший человек» может иметь с кинизмом, — стратегические: кинизм «поистине сокращает и облегчает его [философа] задачу [познания]», предполагает Ницше, хотя и продолжает опасливо ожидать неизбежного предательства внутренних ограничений кинизма:

Высшему человеку следует навострять уши при каждом более крупном и утонченном проявлении цинизма и поздравлять себя каждый раз, когда прямо перед ним заговорит бесстыдный скоморох или научный сатир.

Коротко говоря, будь настороже: кинизм — это образ действия  тех, кто слишком много взаимодействует со «средним» человеком и научился «признавать в себе животность, пошлость, „правило”». В стратегической перспективе подобная «искренность» может иметь свои плоды.

Наиболее очевидное применение, которое Ницше находит кинизму, помимо возрождения самого Диогена как непостоянного и маловразумительного общественного моралиста, — стилистическое. Пыл речи «так называемых киников» (используя выражение самого Ницше) становится существенным орудием его писательского арсенала, и ярче всего проявляется в самой поздней работе философа, в которой он использует всю полноту его «грубых — утонченных» вариаций. Речь такого рода теснее всего сосредоточена в сборнике эссе «Сумерки идолов» (1889) в разделе «набеги несвоевременного» (Streifzüge). Предлагаю ознакомиться с коротким отрывком из этого сборника, повествующим о недостатках других создателей философских и художественно-поэтических произведений:

— Данте, или гиена, стихотворствующая в могилах.

— Кант, или cant как интеллигибельный характер.

— Виктор Гюго, или маяк у моря безумия.

— Лист, или школа беглости — за женщинами.

— Жорж Санд, или lactea ubertas (лат. молочное изобилие), по-немецки: дойная корова с «прекрасным стилем».

Прием язвительной литании придает особую остроту едким нападкам Ницше на несметное множество философов и общественных моралистов от Сократа до Жан-Жака Руссо. Кинизм здесь поддерживает боевой дух прозы, которая обрушивается на все авторитеты. Философия Ницше стремится в будущее, которое будет свободным, «веселым», «значимым», предельно самоопределяющимся и недиалектическим. Оно гневно противится отравляющему, тошнотворному желанию цепляться за старый образ мыслей. (То, что само противление есть признание долга, безусловно, глубоко ницшеанская идея.)

Более важным, чем переработка образа античного киника или направление его стилистической энергии в нужное русло является иносказательный (аллюзивный) метод аргументации, который помогает всецело осознать генеалогию морали. «Человеческое, слишком человеческое», «По ту сторону добра и зла», первое издание «Веселой науки», а также «Странник и его тень» (1880), «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках» (1881)  и «К генеалогии морали» (1887) — во всех этих произведениях широко используется отличительный прием киников: осмеяние общепринятых моральных норм.

Когда в книге «Человеческое, слишком человеческое» нам сообщают, например, что «добро» и «зло» — лишь названия, которые мы дали проявлению власти («Тот, кто имеет возможность отплачивать добро — добром,  зло — злом… называется хорошим; тот, кто бессилен и не может отплатить, считается плохим».), или когда в «По ту сторону добра и зла» нам говорят, что «В конце концов, „любовь к ближнему” всегда является чем-то побочным … по отношению к „страху перед ближним”», разыгрывается классический прием киников: все то, что выглядит как добродетель или поведение, соответствующее моральным принципам, «обесценивается» в том смысле, что его общепринятая ценность снижается или «искажается» (поскольку подспудная аллюзия на вменяемую Диогену Синопскому фальсификацию монет побуждает нас постичь истинное положение вещей).

Основная трудность в понимании связана с метафорическим наполнением понятия «осмеяние». Маневр киников обнажает более ранний, едва ли не первобытный мотив наших поступков, который «приземленнее» общепринятого. «Как поступаем мы при виде человека вблизи нас?» — спрашивается в «Утренней заре»:

— Сначала мы смотрим на то, что из его поступков выйдет для нас; мы смотрим на него только с этой точки зрения. Это следствие мы принимаем за намерение его действий, и, наконец, приписываем ему обладание такими намерениями как бы в постоянное его качество, и называем его, например, «вредным для нас человеком». Тройное заблуждение, тройная старинная ошибка! Можно ли искать начало морали в этих мелочных выводах: «что мне вредно, то дурно (вредно само по себе)»; «что мне полезно, то хорошо (благодетельно, полезно само по себе)»; «что мне принесло вред один или несколько раз, то враждебно само по себе».

И завершается «Утренняя заря» часто цитируемым цветистым выражением, которое нередко превращают в своего рода эпиграф всего генеалогического проекта: «O pudenda origo!» («О позорное начало!») морали. В данном прочтении киника нравственная основа наших отношений с другими восходит или обращается к «отвратительным», так сказать, первобытным обоснованиям эгоизма.

Это очень похоже на неясное воззвание к чему-то не просто более «низменному», но и в некотором смысле более «естественному». Действительно, Ницше предлагает своего рода натуралистическую философию в качестве основы для понимания нашего вклада в мораль. Специалист по генеалогии Ницше, как отмечает Брайан Лейтер в Nietzsche on Morality (2002), глубоко «заинтересован в понимании „природы вещей” такой, какая она на самом деле есть, а не той, что предлагает некая произвольная интерпретация». Цель исследователя, делает вывод Лейтер, «критическая, а не позитивная». Повторяющееся напоминание о «постыдном начале» способствует достижению этой цели: оно «приносит ощущение умаления понятий, которые расценивались исключительно положительно, и подготавливает почву для их критического восприятия». «Редуктивный» дух повествования ошибочен (Бернард Уильямс кратко представляет этот тезис в своем введении к «Веселой науке»), но при должном контроле  он может помочь пошатнуть закоснелые устои.

Как и во многих работах Ницше (в том числе в эпизоде с безумным человеком), то, что устанавливает равновесие между критической и позитивной целью является своего рода литературным излишком в манере подачи. На свой страх и риск читатель обычно недооценивает значение фарсового элемента повествования. Подражая голосу возмущенной общепринятой нормы («O pudenda origo!» — латынь добавляет остроты в эту мешанину), «Утренняя заря» просит критической осторожности как раз тогда, когда условный читатель может быть предрасположен воспринять историю происхождения моральных ценностей наполовину буквально. Подобно «старинной ошибке» — что мне вредно, то дурно — высказывание касательно более современного «стыда» нужно читать с иронией.

Пиппин не ошибается в том, что стратегия «срыва покровов» находит свое начало еще в моралистской традиции Ларошфуко и других мыслителей, и в этой связи также отмечает расхожее требование философов-скептиков о «ясности в отношении человеческих слабостей и недостатков». Однако скептицизм Ницше отличается от скептицизма Ларошфуко тем, что он приправлен склонностью к подражанию, которая находится за границами рассудочного понимания ясности того, что есть мораль и откуда она берется, и нацелен на саму ясность.

Чрезмерность в осуждениях предостерегает от заблуждения, с которым Ницше постоянно сталкивает себя и нас: склонности философов «возводить умственные способности во главу угла». «Старинная ошибка!» «Не намного лучше суждений животных!» «Мелочные выводы!» Нам особо и не нужны все эти увещевания, но такие гиперболические ремарки создают стилистическую близость между путанностью морали (и того, как она овладевает нами) и распутывающей деятельностью философии Ницше, который стремится сделать нас внимательнее к моральным нормам и самой философии. Таким образом, Ницше пытается насторожить нас против неподвижности унаследованных моральных норм, а также против любых утверждений, которые он, как философ, мог бы сделать, чтобы избежать заблуждений перед открытием ценностной перспективы, которую мы могли бы назвать «истиной»

Только так мы можем лучше всего понять, что значит для Ницше «немного» подражать Диогену в поисках философской практики, которая позволила бы обходиться малым. Наконец, самый важный вопрос, который можно задать о столь стратегическом виде кинизма, — это не «как далеко эта философия может зайти?», а «где ее предел?» А предел ее там, где находится самоуспокоенность, к которой философия кинизма изначально стремится. Это значит, что следует быть крайне осмотрительным, ведь сам кинизм (старый, хорошо узнаваемый, склонный скорее интересовать и привлекать комиков, чем шокировать и отвращать широкую общественность) рискует стать не инструментом, а хитроумным приспособлением. Тогда о нем следует забыть, как однажды позабыли о фонаре безумного человека.

По материалам Aeon
Автор: Хелен Смолл, профессор английской литературы в Оксфордском университете и научная сотрудница Пемброк-колледжа в Оксфорде.

Переводили: Мария Елистратова, Екатерина Егина
Редактировали: Дмитрий Пятаков, Слава Солнцева

Основополагающие взаимоотношения пациента и врача разрушены: у врачей стало слишком много задач, чтобы уделять должное внимание пациентам; проблем добавляют неправильные диагнозы и медицинские ошибки. В своей книге Deep Medicine терапевт Эрик Топол рассказывает, как в этом может помочь искусственный интеллект.

Несколько лет назад теплым солнечным днем мой 90-летний тесть подметал внутренний двор, как вдруг неожиданно почувствовал слабость и головокружение. Не в силах стоять на ногах, он заполз в квартиру на диван. Его трясло, но уже через несколько минут пришла моя жена Сьюзан — мы живем в квартале от него. Она написала мне на работу в клинику, где я заканчивал дела, и попросила приехать.

Когда я приехал, он был слаб и не мог самостоятельно подняться. Я не понимал, чем вызвано это состояние. Первичный осмотр ничего не показал: его речь и зрение были в порядке; мышечные и сенсорные функции тоже были в норме, за исключением легких судорог. Эхо- и кардиограмма на смартфоне не выявили отклонений. Несмотря на возможное сопротивление, я предложил отправиться в больницу, чтобы выяснить все окончательно.

Джон — ветеран Второй мировой войны, заслуживший медаль  «Пурпурное сердце» — никогда не болел. Только в последние месяцы у него появилось повышенное кровяное давление, для чего терапевт прописал ему слабый диуретик хлорталидон. В остальном его ежедневным профилактическим лекарством на протяжении многих лет оставался аспирин. С некоторым сомнением он согласился на осмотр, и мы вместе с женами поехали в местное отделение скорой помощи. Там доктор предположил, что у моего тестя инсульт, но компьютерная томография мозга не выявила отклонений. Однако потом пришли анализы крови, которые показали неожиданный критический уровень калия 1,9 моль/л — один из самых низких на моей памяти. Причиной этому не мог быть диуретик. Тем не менее Джона оставили на ночь для восстановления уровня калия.

Все было хорошо до тех пор, пока через несколько недель его не начало тошнить ярко-красной кровью. Он настолько не хотел признавать болезнь, что просил свою жену не звонить Сьюзен, — но она сильно переживала и все равно позвонила. И снова моя жена быстро приехала. Кровь была повсюду: в спальне, гостиной, ванной. Ее отец был бодр, несмотря на рвоту и черный, смолистый стул — признаки сильного желудочно-кишечного кровотечения. Его снова нужно было госпитализировать. Через несколько часов в больнице после осмотра и консультации гастроэнтеролога экстренная эндоскопия показала  варикозное расширение вен пищевода (сеть аномальных кровеносных сосудов), что и послужило причиной кровотечения у моего тестя.

Перед операцией по устранению кровотечения, Джону ввели анестезию и фентанил. Вечером, когда его доставили в палату, он с трудом мог связать несколько слов. Вскоре после этого он впал в глубокую кому. Тем временем пришли результаты его анализов: печень была в болезненном состоянии, а уровень аммиака в крови превышал все допустимые показатели. УЗИ показало цирроз печени. Мы быстро поняли, что варикозное расширение вен вторично по отношению к конечной стадии болезни печени. Мужчина, который 90 лет был абсолютно здоров, вдруг впал в кому с прогнившей печенью. Для снижения уровня аммиака в крови из-за печеночной недостаточности он не получал внутривенной или диетической поддержки, а только лактулозные клизмы. Вероятность выздоровления была нулевой, а лечащий врач и ординаторы сказали, что его уже не реанимировать.

В последующие дни мы, совместно с сотрудниками хосписа, планировали  перевезти Джона к нам домой, чтобы он мог умереть в кругу семьи. Поздней воскресной ночью, перед тем как мы должны были забрать тестя домой, моя жена и дочь пришли навестить его. Их обеих учили «исцелять прикосновением» и, выражая свою большую любовь, они провели несколько часов, разговаривая с Джоном и проводя это духовное лечение, пока он был в коме.

В понедельник утром моя жена встретилась с медсестрой из хосписа за пределами палаты. Сьюзен сказала, что до обсуждения деталей она хочет увидеться с отцом. Когда Сьюзен обняла его и сказала: «Папа, если ты меня слышишь, мы сегодня забираем тебя домой». Грудь Джона поднялась; он открыл глаза, посмотрел на нее и воскликнул: «Ооох». Она спросила, знает ли он, кто перед ним, и он ответил: «Сью».

Если бы существовала семейная байка Лазарей, то это была бы она. Все перевернулось с ног на голову. Мы отказались от плана позволить ему умереть. Когда прибыла бригада хосписа, мы сообщили, что транспортировка отменяется. Поставили капельницу. Членам семьи с восточного побережья сообщили о том, что Джон чудесным образом вернулся к жизни, и они могут навестить его. На следующий день Джон даже позвонил моей жене и попросил принести что-нибудь поесть.

Я навсегда запомнил, как вывозил Джона на коляске на улицу. К этому времени он находился в больнице уже десятый день и теперь, прикрепленный к множеству капельниц и катетеру Фолея, был бледен как полотно. Вопреки рекомендациям медсестер, я собрал его и вывез на площадку перед больницей полюбоваться прекрасным осенним днем. Мы спустились по тротуару и поднялись на небольшой холм рядом с больницей; ветер доносил до нас чудесные ароматы эвкалиптовых деревьев. Мы говорили, а затем оба расплакались. Я думаю, он радовался тому, что жил и видел свою семью. Джон был моим приемным отцом последние 20 лет, с тех пор как умер мой родной, и мы с ним были очень близки уже почти 40 лет со дня нашего знакомства. Я никогда не думал, что он может заболеть — у Джона всегда было крепкое здоровье. И теперь, когда он вернулся к жизни в здравом уме и твердой памяти, я думал о том, сколько ему осталось. Заболевание печени на конечной стадии было большим потрясением, так как Джон почти не пил. Результаты анализов крови показали наличие антител, что предполагало отдаленную возможность первичного билиарного цирроза — редкого заболевания, диагностировать которое в возрасте 91 года не имело особого смысла (вся семья собралась в больнице, чтобы отметить его день рождения). Неопределенностей было много.

В скором времени его не стало. Врачи спорили, проводить ли ему склерозирование вен пищевода, чтобы избежать повторного кровоизлияния, но для этого пришлось бы еще раз делать эндоскопию, а он едва восстановился после  прошлого раза. Через неделю его уже собирались выписывать, но в результате очередного кровоизлияния он скончался.

Но какое все это имеет отношение к коренным изменениям в области искусственного интеллекта? История моего тестя поднимает несколько важных вопросов о здравоохранении, которые связаны с тем, как больницы и пациенты взаимодействуют между собой.

Первый вопрос — что мы делаем, когда жизнь пациента подходит к концу. Мы уже наблюдаем взрывной рост развития такого раздела медицины, как паллиативная терапия. В ближайшее время паллиативную терапию ожидают кардинальные изменения: в разработке находится новое оборудование, которое будет анализировать данные электронных медицинских карт пациентов для точного предсказания времени смерти, а также предоставлять врачам информацию о показателях, повлиявших на процесс прогнозирования. В дальнейшем улучшение технологий, использующих глубокое обучение,  может оказать позитивное влияние на работу специалистов в области паллиативной терапии в 1700 американских клиниках, что составляет 60% от их общего числа.

В США насчитывается всего лишь 6600 сертифицированных специалистов в области паллиативной терапии, или один специалист на тысячу двести больных, находящихся под наблюдением. Ситуация требует серьезного повышения эффективности без ущерба для качества предоставляемой помощи. Меньше половины пациентов, госпитализированных для получения паллиативной медицинской помощи, в действительности получают ее. Между тем 80% всех пациентов, находящихся на грани смерти, хотели бы умереть дома, но удается это немногим — 60% пациентов умирают в больницах.

Необходимо точно прогнозировать предполагаемое время смерти: это чрезвычайно важно, ведь от прогноза зависит, смогут ли пациенты, которые хотят умереть дома, исполнить свое желание. Врачи, как мы знаем, не очень успешны в своих прогнозах. На протяжении многих лет для предсказания смерти пациента врачи и медсестры использовали так называемый «вопрос о неожиданности». Они вспоминали состояние пациента и спрашивали себя: «Удивлюсь ли я, если он умрет в течение ближайших двенадцати месяцев?» Систематический обзор двадцати шести медицинских журналов, содержащих прогнозы времени смерти пациентов, показал, что их средняя точность была меньше 75%, при этом наблюдался широкий разброс в точности предсказаний.

Вместе со свой командой Ананд Авати, ученый в области информационных технологий из Стэнфорда, представил алгоритм глубокого обучения, работающий с электронными медицинскими картами для прогнозирования времени смерти. Может показаться, что статья под названием «Совершенствование паллиативной медицинской терапии посредством технологии глубокого обучения» говорит совершенно о другом, но не спешите с выводами: речь в ней ведется именно о создании алгоритма, вычисляющего дату смерти пациента. В 2009 году общество серьезно обеспокоилось, когда Сара Пейлин во время дебатов о федеральном законодательстве в области здравоохранения впервые использовала термин «death panels» — «комитеты смерти». (Термин использован для критики предложения президента Обамы по реформе здравоохранения, в рамках которой молодые люди обладали приоритетом перед пожилыми на получение медицинской помощи и высокотехнологичных медицинских протезов. — прим. Newочём.) Но в то время этот вопрос неизбежно затрагивал врачей. Сегодня же мы говорим о машинах. Восемнадцатислойная нейронная сеть, обучающаяся на основе медицинских карт почти 160 тысяч пациентов, смогла с поразительной точностью предсказать время смерти 40 тысяч гипотетических больных. Алгоритм обращал внимание на те показатели, которыми пренебрегали врачи: например, на число рентгеновских снимков в медицинской карте, в том числе снимков спины или мочевыделительной системы. Статистическая точность этого метода сравнима с прогнозированием, основанном на возрасте человека. Результаты оказались впечатляющими: более 90% людей, жизнь которых, согласно прогнозам, должна была закончиться в течение последующих 3-12 месяцев, действительно скончались. Такая же точность наблюдалась и с теми, кто должен был прожить дольше года. Примечательно, что для обучения алгоритма использовали данные двухсот тысяч пациентов. Причем такой точности результатов удалось достичь, используя только лишь структурированные данные из электронных записей, такие как возраст, срок госпитализации пациента, какое лечение он проходил и какие снимки делал. Алгоритм не использовал результаты лабораторных анализов, не рассматривал гистопатологические заключения или расшифровки рентгеновских снимков, не говоря уже о результатах комплексных диагностических исследований каждого конкретного пациента, включая его психологическое состояние, желание жить, походку, кистевую силу и многие другие параметры, связанные с продолжительностью жизни. Представьте, насколько бы возросла точность прогнозов, если бы алгоритмы анализировали все эти данные!

Алгоритм прогнозирования смерти предвещает серьезные изменения в области оказания паллиативной медицинской помощи. Уже появились компании, серьезно заинтересованные в совершенствовании вышеописанных методов. CareSkore — одна из них. Однако прогнозирование того, умрет ли человек в больнице, лишь часть работы, которую могут делать нейросети, используя данные электронных медицинских карт. Команда Google в сотрудничестве с тремя академическими медицинскими центрами использовала данные более 216 тысяч госпитализаций 114 тысяч пациентов и более 47 миллиардов единиц данных для прогнозирования с помощью нейросети. Нейросеть предсказывала время смерти пациента, продолжительность его пребывания в больнице, вероятность повторной госпитализации и дату окончательной выписки. В большинстве случаев точность прогнозов была хорошей или весьма удовлетворительной. Немецкая команда разработчиков использовала глубокое обучение для анализа данных 44 тысяч пациентов, чтобы с предельной точностью предсказать смерть в больнице, отказ почек и геморрагические осложнения после операций.

DeepMind AI работают совместно с Министерством по делам ветеранов США, чтобы предсказать результат лечения 700 тысяч ветеранов. ИИ также использовался для прогнозирования того, выживет ли пациент после трансплантации сердца, а также для увеличения точности генетической диагностики с помощью комбинирования информации с электронных медицинских карт и результатов секвенирования ДНК. Конечно, математическое моделирование и логистическая регрессия уже применялись для работы с подобными данными, но использование машинного и глубокого обучения в сочетании с огромными объемами данных привело к значительному повышению точности прогнозирования.

Возможный спектр применения данных технологий очень широк.  Как отметил врач и писатель Сиддхартха Мукерджи: «Я не могу избавиться от небольшого внутреннего дискомфорта, когда думаю о том, что компьютерный алгоритм может понять мораль лучше, чем большинство людей». Очевидно, алгоритмы могут помочь пациентам и их лечащим врачами принимать решения, связанные как с оказанием паллиативной помощи, так и с лечением, цель которого — полное выздоровление. Они также могут повысить эффективность использования отделений интенсивной терапии, реанимаций и аппаратов искусственной вентиляции легких. Сходным образом, использование данных прогнозирования страховыми компаниями для возмещения расходов может стать серьезной проблемой.

Возвращаясь к истории моего тестя, его серьезные проблемы с печенью, о которых долгое время никто не знал, могли бы быть спрогнозированы на основе результатов лабораторных анализов, которые он сдавал во время госпитализации. Уже тогда они показывали критически низкий уровень калия в крови. Алгоритмы искусственного интеллекта смогли бы выявить настоящую причину его недуга, которая и по сей день остается неизвестной. История о том, как жизнь моего тестя подходила к концу, также наводит на мысль, что существуют факторы, которые никогда не сможет усвоить ни один алгоритм. Врачи учитывали результаты лабораторных анализов, печеночную недостаточность, возраст и иммунологическую толерантность организма моего тестя, а потому пришли к выводу, что он больше не проснется и, вероятно, умрет в течении нескольких дней. В конечном итоге, алгоритм был бы точен, если бы спрогнозировал, что моему тестю не удастся пережить эту госпитализацию.

Но подобные прогнозы не говорят, что делать, пока пациенты все еще живы. Когда мы размышляем обо всем, что связано с жизнью и смертью человека, трудно думать о машинах и алгоритмах — этого попросту недостаточно. Несмотря на все прогнозы врачей, он вернулся к жизни и смог отметить свой день рождения вместе со своей большой семьей: мы делились воспоминаниями, смеялись и дарили друг другу любовь. Я понятия не имею, помогли ли ему исцеляющие прикосновения близких, хотя мои жена и дочь уверены, что это имело свое воздействие. Но, если бы в тот момент мы отказались от всяких попыток продлить его жизнь, он бы упустил шанс увидеть свою семью,  попрощаться со всеми ее членами, выразить свои глубокие чувства. У нас нет алгоритма, который определит, важно ли это.

По материалам Wired
Автор: Эрик Топол

Переводили: Екатерина Егина, Андрей Зубов
Редактировали: Слава Солнцева, Дмитрий Пятаков

Презервативы существуют тысячи лет, но самые первые едва ли обеспечивали безопасный секс. Для их создания использовались черепаший панцирь, кишечник животных и льняная ткань, но только открытие резины Чарльзом Гудиером в 1839 году подарило презервативы широким массам.

Первые презервативы

Впервые использование презерватива описано в работах анатома Фаллопия в 1564 году (он также дал имя фаллопиевым  трубам).

В 16 веке презервативы использовали главным образом для профилактики ЗППП. Так, сифилис часто приводил к смерти и бушевал в Европе на протяжении 300 лет. Но после открытия в 17 веке сперматозоидов церковь отрицательно восприняла использование барьеров для препятствия их движению. К 18 веку в медицинском обществе прочно укрепилась позиция презервативов как орудия для донжуанов, проституток и богохульников.

Несмотря на это, они оказались популярны у зажиточного и среднего классов. Рабочий класс получил доступ к презервативам в 19 веке благодаря открытию в 1839 году Гудиером резины.

В Японии и Китае презервативы использовались и до 15 века. В Японии их делали из панциря черепахи, а затем из тонкой кожи. В Китае презервативы изготавливались из промасленной бумаги или кишечника ягненка. Они не сильно отличались от европейских презервативов 18 века, сделанных из льна или кишечника животного.

Зачастую презервативы были одного размера, и перед использованием их нужно было смочить водой. Рынок презервативов 18 века был поделен между двумя конкурентами — миссис Филлипс и миссис Перкинс — но, если хотелось, можно было самостоятельно сделать их дома по «простому» рецепту.

Женские презервативы

Считалось, что первый женский презерватив был использован в Древней Греции 2000 лет назад. Из-за проклятия Король Минос эякулировал змеями и скорпионами, которые убивали его партнерш. В итоге его врачу пришла в голову идея вставлять мочевой пузырь козла в любовниц, чтобы отлавливать ядовитых тварей до того, как они успеют нанести вред.

Едва ли эта история правдива. Скорее всего, один из первых женских презервативов появился в начале 20 века: сторонница позитивной евгеники Мари Стопс боролась за доступную контрацепцию и продвигала его в 1923 году. Презерватив был сделан из толстой резины со стальным ободком. Как и другие резиновые контрацептивы тех времен, его можно было мыть и использовать повторно.

Современный женский презерватив появился в продаже в 1993 году и сразу столкнулся с маркетинговыми проблемами. Женщинам было странно на него смотреть, трудно вставлять, и их пугало «шуршание» во время использования. СМИ не интересовали многочисленные преимущества, и они решили его публично осмеять. В какой-то момент его даже сравнивали с картиной «Крик» Эдварда Мунка.

В 1998 году дела пошли лучше. Производитель Wisconsin Pharmacal получил петицию из Зимбабве с 30 тысячами подписей женщин, желающих сделать женский презерватив доступным в их стране. Развитый мир высмеял его, а развивающиеся страны им заинтересовались. В местах, где женщинам почти недоступна медицинская и материальная помощь, презерватив, подконтрольный женщине, мог вставляться за несколько часов до секса и безопасно использоваться повторно.

Происхождение слова «кондом» (презерватив)

Никто не знает истинного происхождения слова «кондом» (презерватив). Оно могло прийти из французского городка; его могли назвать в честь короля Карла II; оно могло произойти из латинского языка. Нет единого мнения о его этимологии.

Известно, что condum впервые упоминался в поэме в 1706 году, и позднее condon появился в литературном журнале в 1709 году. В остальном презерватив был известен под разными именами: мужские ножны, перчатки, доспехи, английский верховой костюм, французское письмо и машинка.

Отношение к презервативам

И Казанова, и Маркиз де Сад писали о презервативах. Первый сказал, что их создатель «был хорошим человеком». Фрейду они не особо нравились, но он считал это предпочтительным вариантом по сравнению с прерванным половым актом. Джейн Остин рекомендовала раздельные кровати как лучший вид контрацепции. В 2010 году католическая церковь неохотно приняла презервативы и только с целью предотвращения серьезных заболеваний, — например, ВИЧ.

Национальные исследования сексуальных отношений и образа жизни (Natsal) провели три исследования сексуальных привычек в 1990, 2000 и 2010 годах. Они выявили рост популярности презервативов с течением десятилетий, особенно среди мужчин с новыми партнерами.

В 21 веке и женский, и мужской презервативы переживают революцию. На рынке женских презервативов неожиданно появилась конкуренция, что расширяет выбор для женщин в будущем. В фонде Билла и Мелинды Гейтс устали от старого вида презерватива и выделили 11 дизайнерам презервативов $100 000 каждому, чтобы они придумали что-нибудь поинтереснее. Наступили хорошие времена для тех, кому безопасность превыше всего.

По материалам Wellcome Collection
Автор: Тарин Кэйн, ассистент по клиентскому опыту в Wellcome Collection

Переводила: Екатерина Егина
Редактировала: Слава Солнцева

Прежде чем наука пролила свет на репродуктивную функцию человека, люди полагали, что новая жизнь спонтанно возникает из неживой материи. К сожалению, даже когда ученым удалось увидеть женскую яйцеклетку невооруженным глазом в середине 17 века, мало что изменилось. Они предположили, что вся жизнь была порождена в момент божественного сотворения: подобно матрешке, один человек уже существовал внутри яйцеклетки другого. Этот взгляд на воспроизводство, названный преформацией, вполне устраивал привилегированные слои населения. «Идея о том, что последующие поколения содержались в самом человеке, — пишет португальский биолог и писатель Клара Пинто-Коррейя в книге „The Ovary of Eve“ (1997), — стала „политкорректной“ антидемократической доктриной, косвенно легитимизирующей династическую систему. Конечно же, это было выгодно и самим натурфилософам того времени, людям высокого происхождения».

Можно было предположить, что по мере развития науки теория «матрешки» будет постепенно разрушена, однако произошло обратное. Когда при помощи микроскопа ученым наконец удалось разглядеть не только яйцеклетку, но и сперматозоид, теория преформации приобрела тщеславный патриархальный оттенок: яйцеклетка представлялась лишь сосудом, в который сперматозоид несет жизнь. Согласно новой теории, головка каждого сперматозоида содержала уже сформированного человека — гомункула. Голландский математик и физик Николас Хартсокер, создатель простого микроскопа с винтовым стволом, нарисовал гомункула после того, как впервые увидел сперматозоид в 1695 году. Позже он признал, что это было лишь плодом фантазии, в реальности которой он сам себя убедил.

Появление более мощных микроскопов в конечном итоге разрушило миф о гомункуле, однако идея пассивной роли яйцеклетки и активной роли сперматозоида, упорно несущего в себе жизнь, сохранилась. Неудивительно, что эта теория породила огромное количество ошибочных сексистских идей и метафор среди обывателей. В этом есть и вина ученых.

Относительно недавно, а именно в 1991 году, антрополог Эмили Мартин, профессор Нью-Йоркского университета, описала явление, которое она назвала «научной сказкой». По ее словам, типичное изображение сперматозоида и яйцеклетки предполагает, что «биологические процессы женщин менее ценны, чем биологические процессы их партнеров-мужчин», и в целом «женщины менее ценны, чем мужчины». К примеру, постоянно подчеркивается тот факт, что яичники обладают ограниченным запасом яйцеклеток, который истощается с течением времени, в то время как яички воспроизводят все новые сперматозоиды на протяжении всей жизни. Воспроизводство яйцеклеток обычно считается расточительной тратой ценного материала, поскольку из 300 тысяч яйцеклеток, остающихся в организме к моменту полового созревания, использовано будет лишь около 400. Тем не менее это сравнение редко используется при описании траты более 2 триллионов сперматозоидов на протяжении жизни одного человека. В научно-популярной литературе процесс зачатия часто изображается как марафонская гонка, в которой только самый быстрый и живучий сперматозоид получит награду в виде возможности оплодотворить яйцеклетку. Если бы этот образ был лишь сексистской фантазией из прошлого, основанной на псевдонаучных доктринах, это было бы не так критично. Однако подобная точка зрения взращивается и подпитывается в настоящее время — и препятствует эффективному лечению бесплодия как у мужчин, так и у женщин.

Чтобы понять, как мы пришли к такому ошибочному видению, необходимо обратиться к истории. Научное понимание половых клеток и процесса зачатия появилось относительно недавно. Яйцеклетка — самая большая клетка человеческого организма, едва различимая невооруженным глазом и по размеру похожая на точку в этом предложении, в то время как сперматозоид — самая маленькая клетка человеческого тела — совершенно невидим без оптических приборов.

Существование сперматозоида оставалось тайной для научного сообщества вплоть до 1677 года, когда голландский ученый-самоучка Антони ван Левенгук впервые разглядел эту крохотную клетку под микроскопом. Примерно в то же время была высказана догадка, что женские яичники производят яйцеклетки, хотя лишь в 1827 году немецкий биолог Карл Эрнст фон Баер впервые сообщил о реальных наблюдениях за яйцеклетками человека и других млекопитающих.

Прошло еще столетие, прежде чем ученые выяснили, что сперматозоиды необходимы для оплодотворения яйцеклеток. Это открытие было сделано в 1760-х годах, когда итальянский иезуит и натуралист Ладзаро Спалланцани, экспериментируя над механизмом совокупления у лягушек, продемонстрировал, что яйцеклетки не превратятся в головастиков без оплодотворяющей силы сперматозоида. Как ни странно, пока Спалланцани не объявил о своих выводах, в научном сообществе было широко распространено мнение, что сперматозоиды — это крошечные паразиты, живущие в сперме человека. Это мнение поддерживал даже сам ван Левенгук, и лишь в 1876 году немецкий зоолог Оскар Хертвиг продемонстрировал слияние сперматозоидов и яйцеклеток на примере морских ежей.

В конце концов при помощи мощных микроскопов ученые выяснили, что в половине чайной ложки спермы — среднем объеме мужского эякулята — содержится около 250 миллионов сперматозоидов. Но главный вопрос остается без ответа: «Почему так много?» В то же время исследования показали, что вероятность беременности снижается, когда в эякуляте мужчины содержится менее 100 миллионов сперматозоидов.

Очевидно, что и половины сперматозоидов, содержащихся в среднем эякуляте, достаточно для нормального оплодотворения. Весьма популярным мнением является заблуждение о конкуренции между сперматозоидами — миф об их маскулинной природе, особенно с примечанием, что в «гонке» за оплодотворение женщины может участвовать не один мужчина. Считается, что эта система подобна лотерее: чем больше билетов вы купите, тем выше вероятность выигрыша. А естественный отбор приводит к увеличению количества сперматозоидов в борьбе за главный приз — оплодотворение яйцеклетки.

Яркие примеры конкуренции между сперматозоидами действительно не редкость в животном мире. Наши ближайшие родственники, шимпанзе, живут в сообществах. В них, как правило, есть несколько взрослых самцов, которые регулярно участвуют в беспорядочных спариваниях; самки в свою очередь также спариваются с несколькими самцами. О высоком уровне фертильности у таких видов млекопитающих говорит множество признаков, например, большие тестикулы. У таких самцов не только выдающиеся размеры семенников, но и более быстрое воспроизведение сперматозоидов, более высокое содержание их в эякуляте, более крупные и активные клеточные органоиды (например, митохондрии, генерирующие энергию для движения), сильные мышцы семявыводящего протока, обеспечивающие более мощное семяизвержение, более крупные везикулы и предстательная железа, а также большее количество лейкоцитов, защищающих от инфекций, передающихся половым путем. Везикулы и предстательная железа вырабатывают семенную жидкость, которая, сворачиваясь, образует пробку во влагалище и блокирует доступ другим самцам.

Популярно мнение, что данный сценарий справедлив и для людей, однако доказательства указывают на обратное. Несмотря на многочисленные утверждения ученых, нет реальных доказательств того, что в мужском организме биологически заложена конкуренция сперматозоидов. История об изобилии сперматозоидов у беспорядочно спаривающихся шимпанзе противоречит тому, что мы наблюдаем у других приматов и людей. Многие приматы живут в группах, где размножается только один самец, и при нехватке конкуренции у них особенно маленькие семенники — это можно сравнить с типичной нуклеарной семьей. Человеческие тестикулы — размером примерно с грецкий орех — составляют лишь треть от размера тестикул шимпанзе, которые по размеру сравнимы с крупным куриным яйцом. Кроме того, почти все сперматозоиды в эякуляте шимпанзе здоровые, в то время как в сперме человека много «холостых» сперматозоидов, что можно объяснить длительным отсутствием прямой конкуренции.

Единственное объяснение большой численности сперматозоидов у видов, для которых не характерна прямая конкуренция сперматозоидов — это генетическое разнообразие. В своих работах, опубликованных более 40 лет назад, биолог Джек Коэн из Бирмингемского университета отметил взаимосвязь между количеством сперматозоидов и образованием хромосомных копий во время производства спермы. Во время мейоза, особого вида деления половых клеток, пары хромосом, переплетаясь, обмениваются частицами генетического материала. Коэн обнаружил, что у разных видов с увеличением количества сперматозоидов увеличивается количество генетических вариаций, необходимых для выживания в условиях естественного отбора. Воспроизводство сперматозоидов и правда чем-то напоминает лотерею, где нужно «вытащить» определенную комбинацию генов — свой счастливый билет.

Популярные представления о процессе оплодотворения ошибочны и во многих других отношениях. К примеру, у многих млекопитающих сперматозоид не самостоятельно движется к яйцеклетке, а направляется туда благодаря сокращениям влагалища и фаллопиевых труб. Удивительно, но сперматозоиды мелких млекопитающих, как правило, длиннее сперматозоидов крупных млекопитающих: сперматозоид мыши превосходит габаритами сперматозоид кита. Однако даже если они были бы одинаковыми по размеру, расстояние, которое необходимо преодолеть, чтобы достичь яйцеклетки, тем больше, чем больше млекопитающее. Поэтому если мышиный сперматозоид в состоянии достичь яйцеклетки самостоятельно, то сперматозоиду кита не покрыть в одиночку расстояние в 100 раз больше. Исследования показали, что при таких обстоятельствах сперматозоид человека пассивно переносится на значительные расстояния по матке и фаллопиевым трубам. Вот вам и марафон сперматозоидов!

В среднем из 250 миллионов сперматозоидов в эякуляте человека только несколько сотен добираются до места оплодотворения. Прохождение спермы по маточным трубам больше похоже на чрезвычайно сложную полосу препятствий, чем на спринтерскую гонку. Количество постепенно сокращается по мере продвижения, так что менее одного из каждого миллиона сперматозоидов будет окружать яйцеклетку во время оплодотворения. Любые сперматозоиды с физическими отклонениями постепенно устраняются на этом пути, а выжившие — случайная выборка нетронутой спермы.

Многие даже не попадают в шейку матки. Кислотные условия во влагалище враждебны, поэтому сперматозоиды часто не выживают. Проходя через шейку матки, они попадают в слизь. Те, что с физическими изъянами, оказываются в ловушке. Более того, сотни тысяч сперматозоидов мигрируют в побочные каналы, называемые железистыми полостями, где они могут находиться до нескольких дней. Относительно небольшое количество сперматозоидов перемещается непосредственно через полость матки, и их количество уменьшается при входе в яйцевод. Оказавшись в маточной трубе, сперматозоиды временно соединяются с внутренней поверхностью, и только некоторые из них высвобождаются и могут приблизиться к яйцеклетке.

Сторонники идеи о том, что оплодотворяющая сперма является своего рода олимпийским чемпионом, умалчивают о факте, что в эякуляте может содержаться слишком много сперматозоидов. В таком случае возникает опасность оплодотворения яйцеклетки более чем одним сперматозоидом (полиспермия) с катастрофическими последствиями. Полиспермия иногда встречается у людей. В наиболее распространенном случае, когда два сперматозоида оплодотворяют яйцеклетку, клетки эмбриона содержат 69 хромосом вместо обычных 46. Такие эмбрионы нежизнеспособны, и обычно все заканчивается выкидышем. Хотя некоторые из них выживают до момента рождения, они всегда умирают вскоре после появления на свет. Поскольку полиспермия зачастую приводит к летальному исходу, эволюция придумала ряд препятствий в женской репродуктивной системе, которые строго ограничивают количество сперматозоидов вокруг яйцеклетки.

Полиспермия имеет практическое значение для искусственного оплодотворения при нарушении фертильности или бесплодия. Например, оригинальная стандартная процедура введения спермы во влагалище для искусственного оплодотворения была заменена прямой инъекцией в матку (внутриматочная инсеминация, или ВМИ). Непосредственное введение позволяет обойтись без уменьшения количества сперматозоидов, которое обычно происходит в шейке матки, где слизь отсеивает физически слабые сперматозоиды. Анализ клинических данных показал, что введения 20 миллионов сперматозоидов в матку (менее десятой части от среднего эякулята) достаточно для достижения беременности.

Количество сперматозоидов становится еще более важным, когда дело доходит до экстракорпорального оплодотворения (ЭКО) при непосредственном воздействии спермы на яйцеклетку в стеклянном сосуде. Этот метод исключает все естественные фильтры между влагалищем и яйцеклеткой. На раннем этапе развития ЭКО общей тенденцией было использование слишком большого количества сперматозоидов. Это соответствовало цели максимизации успеха оплодотворения, но игнорировало естественные процессы. Большое количество сперматозоидов — от 50 до 500 тысяч — снижало вероятность успеха. Оптимальные показатели оплодотворения были достигнуты при наличии всего 25 000 сперматозоидов вокруг яйцеклетки. И ВМИ, и ЭКО потенциально увеличивают риск полиспермии и вероятность выкидыша.

Возможность полиспермии проливает свет на эволюцию количества сперматозоидов. Дискуссии об их конкуренции, как правило, сосредоточены исключительно на максимизации количества, но, как это часто бывает в биологии, происходит некий обмен. Принимая во внимание, что естественный отбор может привести к увеличению производства спермы, если самцы находятся в прямой конкуренции, это также будет способствовать изменению механизмов в женской системе оплодотворения, ограничивающим количество сперматозоидов около яйцеклетки. У беспорядочно спаривающихся приматов, таких как шимпанзе, увеличение длины яйцевода у потомков женского пола увеличивало выработку сперматозоидов у самцов. Это предположительно ограничивает количество сперматозоидов, приближающихся к яйцеклетке. Такие изменения также показывают, что роль женщины в оплодотворении отнюдь не так пассивна, как это часто считается.

Укоренившаяся идея о «победе лучшей спермы» вызвала различные предположения о том, что происходит какой-то отбор, но трудно представить, как именно. ДНК в головке сперматозоида плотно связана и практически кристаллическая, как ее свойства могут быть обнаружены извне? Эксперименты на мышах показывают, например, что нет никакого отбора между Y-хромосомой, определяющей самца, и X-хромосомой, определяющей самку. Наиболее вероятно, что оплодотворение человека — гигантская лотерея с 250 миллионами билетов, в которой для здоровой спермы успешное оплодотворение — всего лишь счастливый случай..

Другие удивительные особенности спермы также нуждаются в объяснении. Например, давно известно, что человеческая сперма содержит большую долю структурно неработоспособных сперматозоидов с явными дефектами, такими как двойной хвост или крошечные головки. Гипотеза «сперматозоидов-самоубийц» предполагала, что они на самом деле выполняют разные функции в соревновании, например, блокируют или даже убивают сперматозоиды других мужчин. Однако с тех пор идея была успешно опровергнута.

Устоявшееся представление о безумной гонке спермы к яйцеклетке полностью затмило реальную историю размножения. В частности, доказано, что многие сперматозоиды не стремятся к яйцеклетке, а вместо этого хранятся в течение многих дней, прежде чем перейти к следующему этапу. Давно считалось достоверным фактом, что человеческая сперма выживает только в течение двух дней в женских половых путях. Тем не менее с середины 1970-х годов все больше данных показывает, что человеческая сперма может выживать в течение по крайней мере пяти дней. В настоящее время считается, что период выживания сперматозоидов может достигать 10 и более дней.

Других мифов предостаточно. Много было написано о слизи, вырабатываемой шейкой матки человека. В так называемых «естественных» методах контроля рождаемости ее консистенция использовалась в качестве ключевого показателя. Вблизи овуляции шеечная слизь имеет водянистую скользкую текстуру. Но исследований о связи между слизью и хранением сперматозоидов в шейке матки мало. Было четко установлено, что сперма хранится в железистых полостях, из которых вытекает слизь. Но, к сожалению, наши знания об этом процессе ограничиваются одним исследованием, проведенном в 1980 году гинекологом Вацлавом Инслером и его коллегами из Тель-Авивского университета в Израиле.

Во время эксперимента 25 женщин смело вызвались сделать искусственное оплодотворение за день до запланированного хирургического удаления матки (гистерэктомия). Затем Инслер и его команда при помощи микроскопа исследовали сперму, хранящуюся в железистых полостях при последовательных срезах шейки матки. В течение двух часов после осеменения сперматозоиды заселили всю длину шейки матки. Размер железистых полостей был очень изменчив, и сперма хранилась в основном в более крупных. Инслер и его коллеги рассчитали количество железистых полостей, содержащих сперму и плотность сперматозоидов. У некоторых женщин в шейных железистых полостях хранилось до 200 000 сперматозоидов.

Инслер и его коллеги также сообщили, что живая сперма действительно была обнаружена в цервикальной слизи вплоть до девятого дня после осеменения. Обобщая имеющиеся доказательства, они предположили, что после осеменения шейка матки служит резервуаром спермы, из которого постепенно выделяются жизнеспособные сперматозоиды, чтобы пробиться вверх по маточным трубам. Этот драматический вывод широко цитировался, но в значительной степени игнорировался, а обновленных исследований не проводили.

В толстом учебнике «Conception in the Human Female» (англ. «Зачатие в женщине») (1980) сэр Роберт Эдвардс, лауреат Нобелевской премии 2010 года за развитие ЭКО, упомянул шейные железистые полости в одном предложении. С тех пор многие другие авторы упоминали хранение спермы в этих полостях одинаково кратко. Тем не менее хранение спермы с постепенным высвобождением имеет большое значение для репродукции человека. Важно отметить, что широко распространенное представление об ограниченных «фертильных днях» в менструальном цикле зависит от давно принятой мудрости, согласно которой сперматозоиды выживают только два дня после осеменения. Выживание спермы в течение 10 и более дней более радикально разрушает основу для так называемых «естественных» методов контрацепции через избегание оплодотворения. Хранение спермы также имеет прямое отношение к попыткам лечения бесплодия.

Еще одним опасным заблуждением является миф, что мужчины сохраняют полную фертильность в пожилом возрасте, резко контрастируя с прекращением фертильности у женщин в период менопаузы. Многочисленные исследования показывают, что у мужчин количество и качество сперматозоидов снижаются со временем. Недавно выяснилось, что мутации накапливаются в сперматозоидах примерно в четыре раза быстрее, чем в яйцеклетках, поэтому сперма у пожилых людей фактически подвержена риску.

Много было написано о том, что в развитых обществах возраст первого зачатия у женщин увеличивается, что сопровождается медленно нарастающими репродуктивными проблемами. Предлагаемое решение — высокоинвазивная и очень дорогая процедура «сохранения фертильности», при которой у молодых женщин собирают яйцеклетки для использования в более позднем возрасте. Однако увеличение репродуктивных проблем у стареющих мужчин, в частности накопление мутаций в спермотазоидах, широко не упоминалось. Несомненно, одним из очень эффективных и гораздо менее дорогих и инвазивных способов снижения репродуктивных проблем у стареющих пар является хранение образцов спермы, собранной в молодости, которые будут использоваться в более позднем возрасте. Это лишь одно из преимуществ, которые можно получить от меньшего сексизма касательно репродуктивных вопросов и более надежных знаний в этой области.

В настоящее время история гомункула Хартсокера может казаться канувшей в Лету, упоминаемой лишь в виде забавной иллюстрации грубых ошибок ранних исследований человеческих половых клеток. Но ее влияние, наряду с мифом о маскулинной природе спермы, живет в более тонкой форме среди культурных стереотипов, влияющей на вопросы репродуктивной биологии.

Оригинал: Aeon
Автор: Роберт Д. Мартин — заслуженный куратор биологической антропологии в Полевом музее Чикаго, член Комитета по эволюционной биологии Чикагского университета и академический гость Института эволюционной медицины в Цюрихском университете. Его последняя книга называется «Как мы это делаем: эволюция и будущее человеческого воспроизводства» (2013).

Переводили: Вера Баскова, Екатерина Егина
Редактировала: Анастасия Железнякова

Для элиты общества работа превратилась в религию, обещающую просветление, статус и определенное окружение. Но что из этого реально на самом деле?

Джон Мейнард Кейнс в своем эссе 1930 года «Экономические возможности наших внуков»  предсказывал 15-часовую рабочую неделю в 21 веке, создав эквивалент пятидневных выходных. «Впервые в истории человек столкнется с реальной проблемой — чем заняться на досуге», — отметил Кейнс.

У этой точки зрения появилось много сторонников. В статье, опубликованной в 1957 году в The New York Times, писатель Эрик Барноу предсказал, что с упрощением работы  наша самооценка будет зависеть от хобби или семейной жизни. «Растущая автоматизация труда в сочетании с сокращением рабочей недели [приводит] к тому, что работники начинают обращать больше внимания не на труд, а на осмысленный, удовлетворительный и нескучный отдых», — писал он.

В тех предсказаниях о постиндустриальной эпохе была своя правда: по некоторым подсчетам, сегодня американцы работают намного меньше, чем раньше. Средний год работы сократился более чем на 200 часов, однако эти цифры не раскрывают всей истории. Богатые люди с высшим образованием, особенно мужчины, работают больше, чем десятилетия назад. С подросткового возраста в них взращивают идею сделать карьеру своей страстью и не сдаваться до последнего в поиске призвания.

Экономисты начала 20 века не предвидели, что работа перестанет быть просто производством и начнет определять личность. Не догадались они и о том, что для необеспеченного и среднего классов работа останется необходимостью, а для элиты общества работа превратилась в религию, обещающую просветление, статус и определенное окружение.

Назовем это культом работы.

1.   Проповедь о работе

Упадок традиционных взглядов в Америке совпал со взрывом нового атеизма. Одни люди поклоняются красоте, другие — политике, кто-то находит смысл в детях. Но каждый чему-то поклоняется. И культ работы — одна из самых мощных религий, соревнующихся за граждан.

Что такое культ работы? Это убеждение, что работа необходима не только для экономического производства, но и является основой личности и смыслом жизни; убеждение, что политика улучшения благосостояния всегда требует больше работы.

Человек трудолюбивый не новичок в американском укладе жизни. Американская мечта — избитый миф о социальном лифте через тяжелую работу — уже больше века заставляет США преследовать материальный успех и работать до изнеможения, чтобы его достичь.

Ни одна крупная страна не может похвастаться такой же производительностью, как США. В среднем в год там больше всего рабочих часов, и разница только растет. Между 1950 и 2012 годами в Германии и Нидерландах их количество снизилось примерно на 40%, а в США — только на 10%. Американцы «работают дольше, отдыхают меньше, получают меньшие социальные пособия и выходят на пенсию позже, чем люди в сравнительно богатых странах, — сообщает Самюэль П. Хантингтон в своей книге Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности, 2005 год.

Увеличению разрыва между работниками поспособствовали богачи.

Согласно опросу, проведенному в 1980 году Федеральным резервным банком Миннеаполиса, самые высокооплачиваемые сотрудники работали меньше, чем средний класс и люди с низким уровнем дохода. Но это изменилось. К 2005 году самые богатые 10% семейных людей имели  наиболее продолжительную рабочую неделю. В то же время люди с высшим образованием сократили время отдыха больше всех. Сегодня справедливо утверждать, что американская элита превратилась в ведущих трудоголиков мира, работающих дольше, чем беднейший слой населения США и богатые люди в столь же богатых странах.

Этот сдвиг бросает вызов экономической логике и истории. Богатые всегда работали меньше бедных, потому что могли себе это позволить. Европейские дворяне обедали, танцевали и сплетничали, пока крепостные без конца трудились. В начале 20 века зажиточные американцы использовали продолжительное время отдыха для еженедельных походов в кино и занятий спортом. Сегодня богатые американцы могут позволить себе еще больше свободного от работы времени, но они используют свои достижения для покупки самого странного из призов — еще больше работы!

Быть может, долгие рабочие часы — это часть гонки за статус и доход среди зажиточной элиты. Или логика вовсе не экономическая, а эмоциональная, — даже духовная. Самые образованные и богатые американцы, которые могут получить все, что захотят, выбрали офис по той же причине, по которой набожные христиане посещают церковь по воскресеньям: именно там они чувствуют себя наиболее полно в духовном плане. «Сегодня для большинства богатых не существует понятия «досуг»: работа — это их игра, — объясняет экономист Роберт Франк TheWall Street Journal. — А наращивание состояния — творческий процесс, который приносит наибольшее удовольствие».

Пусть культ работы и начался с богатых мужчин, но сегодня его последователями становятся люди разного возраста и пола. В документе об элитных университетах, опубликованном в 2018 году, исследователи обнаружили, что для женщин важным преимуществом учебы в выбранном колледже было не  высокая зарплата, а продолжительная работа в офисе. Иными словами, элитные учебные заведения готовят выпускников-трудоголиков. Более того, в недавнем отчете исследовательского центра Пью сообщается об эпидемии тревожности среди молодежи. 95% из опрошенных признались, что «иметь интересную работу или карьеру» будет «крайне или очень важно» во взрослой жизни. Работу отмечали чаще других приоритетов вроде «помогать нуждающимся» (81%) или «создать семью» (47%).  Работа, а не семья или доброта является наивысшей целью современной молодежи.

Пока американцы поклоняются культу труда, лидеры освящают его с мраморных помостов Конгресса и закрепляют на законодательном уровне. В большинстве развитых стран новоиспеченным родителям оплачивают отпуск по уходу за ребенком; в США же такое не практикуется. Большинство развитых стран облегчает бремя родительства инструментами социальной политики, однако по государственным расходам на уход за детьми и раннее развитие  США находятся в самом низу международного рейтинга. В развитых странах гражданам гарантируется бесплатная медицинская помощь со стороны государства, но большинство застрахованных американцев получают медицинскую помощь через — кого? — своего работодателя. Автоматизация и ИИ вскоре начнут угрожать рабочей силе, но американская система социального обеспечения за последние 20 лет стала больше ориентироваться на работу. В 1996 году президент Билл Клинтон подписал Закон о личной ответственности и возможности трудоустройства (Personal Responsibility and Work Opportunity Reconciliation Act), который заменил большинство существующих систем социального обеспечения программами, в которых пособия зависели от работы получателя.

Культ работы не просто черта американской элиты. Это закон.

Отсюда справедливый вопрос: что плохого в том, чтобы исступленно работать?

Пока что человечество не выживет без труда. Искусственный интеллект не готов управлять мировыми фабриками или ухаживать за больными. В каждой развитой экономике большинство людей трудоспособного возраста работают, а в менее богатых странах средняя продолжительность трудовой недели больше, чем в США. Без работы, включая неоплачиваемую работу в виде воспитания ребенка, большинство людей чувствуют себя несчастными. Некоторые данные полагают, что безработица мучительнее, чем потеря близкого человека, поскольку нет отвлекающего внимание фактора.

Пока работа существует, в ней нет ничего предосудительного. И совершенно точно, что одержимость элиты значимым занятием приведет к выигрышу нескольких участников лотереи культа работы: занятых, богатых и глубоко состоявшихся. Но культура, воплощающая мечты самореализации через оплачиваемую работу, обречена на коллективную тревожность, массовое разочарование и неизбежное выгорание.

В прошлом веке американская концепция работы перешла от работы к  карьере и призванию, от необходимости к статусу и смыслу жизни. Пока основой экономики было сельское хозяйство и мануфактуры, десятки миллионов людей выполняли одинаковую рутинную работу и не грезили о высших целях. Посадка кукурузы или завинчивание болтов — в конце концов, это просто работа.

Рост профессионального класса и корпоративных структур в начале 20 века создал современный путь карьеры, последовательную линию из ряда ценных инициалов: вице-президент, старший вице-президент и генеральный директор (VP, SVP, CEO — англ. аббревиатуры — примечание Newочём). В результате все отличное от поиска родственной профессиональной души для современного работника значит ровным счетом ничего.

«Мы создали идею, что смысл жизни должен быть найден в работе, — сожалеет Орен Касс, автор книги The Once and Future Worker, — и говорим молодежи, что работа должна стать их страстью. „Не сдавайся, пока не найдешь профессию по душе!” „Ты изменишь мир!” — подбадриваем их мы. Эти призывы звучат в напутственных обращениях, поп-культуре, и, по правде говоря, в СМИ, включая The Atlantic».

Но наши офисные столы никогда не были алтарями. Современная рабочая сила развивалась для удовлетворения потребностей потребителей и капиталистов, а не для помощи миллионам людей в поиске смысла жизни в офисе. Сложно самореализоваться на работе, когда вы кассир (одна из самых распространенных работ в США), и даже лучшие позиции белых воротничков включают в себя продолжительный период статичной, скучной и бесперспективной работы. Это несовпадение между ожиданием и реальностью — рецепт для разочарования, если не явного страдания — может объяснить, почему, согласно исследованию 2014 года, уровень депрессии и тревоги в США «существенно выше», чем он был в 1980-х.

Одно из преимуществ быть христианином, мусульманином или зороастрийцем в том, что эти богобоязненные поклонники верят в неосязаемую и неотразимую силу добра. Но работа осязаема, а успех часто фальсифицируется. Сделать ее центром своей жизни значит отдать жизнь в руки хаотичного рынка. Быть сосредоточенным на работе — это поклоняться богу с полномочием уволить.

2.  Трудолюбивые миллениалы

Поколение миллениалов, родившееся в последние два десятилетия 20 века, достигло совершеннолетия в бурные 90-е, когда культ работы бежал по венам американцев. На западном побережье появился современный технологический сектор, штампующий миллионеров, соединивших утопичные мечты с идеей делай-что-любишь. На восточном побережье президент Клинтон  забрал неолиберальную эстафету у Рональда Рейгана и Джорджа Буша-младшего, подписав законы, ставшие основой политики благосостояния.

Как написала Энн Хелен Петерсен в вирусном эссе  «Выгорание миллениалов» для BuzzFeed News, взяв за основу идеи, о которых Малкольм Харрис рассказывал в своей книге Kids These Days, в эти десятилетия миллениалы были заточены под машины самореализации. Они прошли через детство с кучей дополнительных занятий и проверили каждую ступень успеха, только чтобы экономика разрушила их мечты.

Хоть и неправильно грести 85 миллионов человек под одну гребенку, справедливо будет сказать, что американские миллениалы все вместе были определены двумя травмами. Первая — студенческий долг. Миллениалы — самое образованное поколение, и этот факт должен был сделать их богатыми и защищенными от экономических кризисов. Но повышение уровня образования  дорого стоило. С 2007 года непогашенный студенческий долг вырос почти на $1 трлн, увеличившись в три раза всего за 12 лет. С тех пор как в 2008 году экономика резко упала, средняя заработная плата молодых выпускников перестала расти, и это еще больше затруднило выплату кредитов.

Второй травмой поколения миллениалов стало воздействие социальных сетей, которое усилило давление на создание образа успеха — для себя, друзей, коллег и даже родителей. Но в сфере услуг и информационной экономики сложно визуализировать карьерный успех. Рабочие профессии синих воротничков производят материальные продукты: уголь, стальные стержни, дома. Результат работы белых воротничков — алгоритмы, консалтинговые проекты, программируемые рекламные кампании — является  бесформенным и часто неосязаемым. Нелишне сказать, что, чем белее воротничок, тем сложнее его визуализировать.

Поскольку физический мир оставляет мало следов достижений, современные работники используют социальные сети для их демонстрации. Многие тратят часы на создание отдельной реальности беззаботных улыбок, открыток и рабочих мест с лампочками Эдисона. «Социальные сети свидетельствуют о плодах тяжелого, поощряемого труда и труда как такового», — пишет Петерсен.

Кажется, что работающие миллениалы прославляют переутомление и «выгорание»  (даже если внутри это не так). В недавнем эссе New York Times «Почему молодые люди притворяются, что любят работать?» репортер Эрин Гриффит посещает коворкинг WeWork, где мягкие кресла призывают делать то, что вы любите, а неоновые вывески умоляют трудиться усерднее. Эти изречения находят отклик у молодых работников. Как показывают некоторые исследования, миллениалы похожи на наркоманов на работе. «Как и всех работников, — заключило один из исследований Gallup, — миллениалов заботят их доходы. Но для этого поколения работа — не просто зарплата, а цель».

Проблема со взглядом «работа вашей мечты где-то здесь, так что не останавливайтесь» в том, что это план духовного и физического истощения. Долгие часы не делают никого продуктивнее или креативнее; они делают людей напряженными, уставшими и озлобленными. Но мифы о переутомлении выживают, «потому что они оправдывают крайнее богатство, созданное для небольшой группы элитных технарей», — пишет Гриффит.

В экономической системе есть антиутопический элемент, который убедил самое обремененное долгами поколение в истории Америки ставить цель выше зарплаты. Представьте, если бы вы создавали рабочую силу в «Черном зеркале», которая поощряла переутомление без повышения заработной платы. Что бы вы предприняли? Вероятно, вы бы убедили образованных молодых людей, что доход вторичен, что никакая работа не является просто работой, и что единственная реальная награда — это ослепительное сияние предназначения. Дьявольская игра создала приз настолько заманчивый и редкий, что выиграть его почти невозможно, но каждый считает своим долгом пытаться до последнего.

3.   Время быть счастливым

Пришло время признаться. Я — продукт явления, которое сам же и критикую.

Я предан своей работе. Больше всего я чувствую свою значимость, когда  выполняю ее, — даже если пишу текст про губительность такого отношения. Моя личность слилась с работой, чувством выполненного долга и продуктивностью, поэтому приступы творческого кризиса отправляют меня в кризис экзистенциальный, который может распространиться на каждую часть моей жизни. И я знаю достаточно писателей, технических работников, маркетологов, художников и предпринимателей, чтобы знать, что мой недуг — обычное явление, особенно в рамках определенной сферы деятельности.

Некоторые трудоголики только рады такому положению дел. Эти немногочисленные счастливчики всегда мотивированы, и им не нужно ежедневно рассказывать о своих достижениях. Однако  сложно поддерживать чистоту внутренней мотивации, если отовсюду слышатся требования показать и доказать свой успех. Существует список Forbes и список Fortune; каждый профиль в Twitter, Facebook и LinkedIn явно отмечен показателями достижений (подписчиками, друзьями, просмотрами, ретвитами), придающими социальным сетям черты соревнования. С каждым годом мотивированным и искренне счастливым работникам будет труднее отказываться от участия в турнире труда, кружащегося вокруг них.

Культ работы предлагает опасный компромисс. С одной стороны, страсть американцев к упорной работе — это причина ее особого места в мировой истории и репутации мировой столицы успешных стартапов. Культура, восхваляющая невероятный успех, породит успешных людей, и это логично. Но невероятный успех — это ложный бог, который отвергает подавляющее большинство своих поклонников. Работа никогда не предназначалась для того, чтобы нести бремя веры, и она сгибается под такой тяжестью. Согласно Gallup, ошеломляющие 87% сотрудников не увлечены своей работой, и этот процент растет с каждым годом.

Чтобы покончить с этой эпидемией, нужно сделать работу комфортнее. Но лучший вариант — уменьшить ее значимость.

Можно начать с государственной политики. В мировом сообществе появились новые веяния: безусловный базовый доход, отпуск по уходу за ребенком, субсидированный уход за детьми, пособие на ребенка. Все это сделало бы долгий рабочий день не таким уж и необходимым для американцев. Этих изменений может быть недостаточно, чтобы ослабить их преданность работе ради работы, поскольку самыми большими фанатиками являются богачи. Однако социальные выплаты точно избавят подавляющее большинство населения от патологического трудоголизма, который охватывает сегодняшнюю элиту. Возможно, в обществе даже появится массовое движение, которое вытеснит работу из центра американской идентичности.

Американцы забыли традиционную цель работы: речь идет о покупке свободного времени. Подавляющее большинство работников счастливее, когда они проводят больше времени с семьей, друзьями и партнерами, согласно исследованию, проведенному доцентом Гарвардской школы бизнеса Эшли Уилланс. В одной из работ она пришла к выводу, что самыми счастливыми молодыми работниками являются те, кто  предпочел карьеру без переработок, чтобы сосредоточиться на  отношениях и хобби.

Как странно это звучит. Но именно такое видение вдохновило экономиста Джона Мейнарда Кейнса в 1930 году предсказать, что в 21 веке у американцев будет пять выходных, а не рабочих дней. Он верил, что работа — это валюта, а не продукт жизни. А что на нее купить — окончательный проект жизни.

Оригинал: The Atlantic
Автор: Дерек Томпсон

Переводила: Екатерина Егина
Редактировала: Слава Солнцева

Почему люди исчезают?

Сначала одно сообщение остается без ответа.

Затем десять. Ваши звонки принимает автоответчик, и с каждой минутой тишина сгущается. Вы можете забеспокоиться: что–то случилось с вашим другом? Что еще объясняет внезапное исчезновение? В конце концов, обновление в соцсетях или общий знакомый дают ответ. Ваш друг жив и здоров.

Но только что он исчез из вашей жизни. Вы стали жертвой гостинга.

Гостинг (англ. ghosting), или резкое обрывание всех контактов без объяснения причин, совсем недавно вошел в повседневный лексикон. Но такое поведение присутствовало в человеческих взаимоотношениях всегда. Термин возник в контексте романтических отношений, но гостинг встречается и в дружеских, и даже в деловых связях: ряд работодателей заявили, что «сталкивались с гостингом, когда работник переставал приходить в офис без предупреждения, а после с ним не могли связаться», — отметил Федеральный резервный банк Чикаго в декабрьской «Бежевой книге» — в докладе о тенденциях в сфере занятости. Гостинг — странное поведение: зачем так бесчувственно поступать с тем, кто недавно нравился, или бросать работу даже без стикера с надписью «я ухожу»?

Что движет людьми? Действительно ли некоторые более склонны выбирать гостинг среди других вариантов прекращения отношений? Каково влияние гостинга на жертву?

Психологи лишь недавно начали изучать эти вопросы. «Актуальных публикаций о гостинге не так много», — сожалеет Тара Коллинз, доцент кафедры психологии Уинтропского университета в Рок-Хилл, Южная Каролина. Но с появлением исследований о гостинге психологи смогут предложить некоторые идеи, опираясь на знания психологии взаимоотношений.

Гостинг — новое явление?

Гостинг повсеместен и может случиться с каждым. По результатам опроса 1300 человек, опубликованного в Journal of Social and Personal Relationships, около четверти участников стали жертвами гостинга со стороны партнера, а пятая часть призналась, что сами занимались гостингом. Гостинг в дружбе встречается чаще: более трети опрошенных сообщили о гостинге с той или другой стороны. Эти цифры могут быть выше, учитывая другое исследование 2018 года, показавшее, что 65% участников занимались гостингом в отношении партнера, и 72% признали себя жертвами гостинга.

Завершение отношений — обычное явление, и люди используют для этого разные стратегии. Возможно, мы считаем гостинг распространенным из–за того, что технологии изменили наши способы взаимодействия друг с другом. «Думаю, люди уже давно игнорируют друг друга. Это стало очевиднее с появлением социальных сетей и технологий, — рассказала Коллинз Live Science. — Когда связаться с кем–то слишком просто, проще заметить, что вас намеренно игнорируют».

Гостинг как стратегия завоевал популярность с новыми технологиями: текстинг, онлайн–знакомства и социальные сети изменили и способ взаимодействия между людьми, и поиск партнера. Сегодня мы ходим на свидания с теми, кого иначе бы не встретили, вместо того чтобы знакомиться в магазине у дома или на дружеских встречах. По словам Коллинз, проще исчезнуть без каких–либо последствий, если вас не связывают другие социальные контакты.

Как люди расстаются?

В исследовании 2012 года, опубликованном в Journal of Research in Personality, Коллинз с коллегой проанализировали тактику расставаний и выделили самые распространенные. Одной из самых распространенных была «открытая конфронтация», в которой партнеры открыто обсуждают завершение отношений. Другая стратегия — «избегание», где один партнер уменьшает контакт с другим, отказывается от дальнейших встреч или очень мало рассказывает о личной жизни. Еще одна популярная стратегия — «самобичевание», по сути означающая, что «дело не в тебе, а во мне».

Люди также расстаются с использованием стратегии «роста издержек». «Это все равно, что сделать отношения настолько ужасными, что ваш партнер решает расстаться», — объясняет Коллинз.

Другие для расставания используют тактику «опосредованного общения», когда сообщают другому о решении завершить отношения в надежде, что третья сторона расскажет это партнеру. Третьей стороной может выступать прощальный email или письмо в стиле «Дорогой Джон» до эпохи технологий.

По словам Коллинз, гостинг похож на комбинацию стратегий избегания и опосредованного общения. Вы отказываетесь от встреч и общения с партнером, а ваши социальные сети — третья сторона — сообщают ему, что вы ушли.

Кто исчезает?

Становясь жертвой гостинга, люди часто начинают винить себя в неправильном поведении, недостатках и ошибках. Но на самом деле гостинг рассказывает больше о личности исчезнувшего, чем о жертве.

Гостинг имеет много общего со стратегиями избегания и опосредованного общения. Эти стратегии связаны с уклонением, которое предполагает низкую эмоциональную привязанность в отношениях. «Люди, которые не испытывают близости, с наибольшей вероятностью будут исчезать», — поясняет Коллинз.

Но есть еще и много других факторов и личностных качеств, приводящих людей к гостингу. В исследовании 2018 года ученые разделили людей на две группы. Первые имели фиксированное мнение относительно будущего, полагались на судьбу и были уверены, что отношения либо есть, либо их нет. Вторые были настроены на рост и считали, что над отношениями нужно работать. Люди, которые верили в судьбу, на 60% чаще второй группы видели гостинг приемлемым способом завершения отношений и с большей вероятностью поступали таким образом. Согласно исследованию, опубликованному в Journal of Social and Personal Relationships, люди, верившие в рост, на 40% реже считали гостинг допустимым.

Психологические потери от гостинга

Хотя исследований о влиянии гостинга не так много, психологи долго изучали схожее явление — остракизм или социальное неприятие через бойкот. Остракизм имеет негативные последствия для отвергнутого человека, и исследования показывают, что отторжение затрагивает те же части мозга, что и физическая боль. Возможно, именно поэтому гостинг является наиболее болезненным способом завершить отношения.

Недостаток общения оставляет людей в удручающей неопределенности, где они не знают, как действовать и реагировать. «Поддерживать контакты настолько важно, что мозг развился и имеет систему социального мониторинга, отслеживающую сигналы окружающей среды. Благодаря ей мы знаем, как реагировать в различных социальных ситуациях», — пишет в Psychology Today Дженнис Вильгауэр, психолог Университета Эмори. «Социальные сигналы позволяют управлять поведением, а гостинг лишает вас обычных стимулов и может создать чувство эмоциональной дерегуляции, когда вы не владеете ситуацией».

Все это становится особенно трудным для тревожных людей. Им больно справляться не только с чувством отторжения, но и со стрессом, возникающим от горы неотвеченных вопросов: что они сделали не так, что привело к концу отношений? Они оскорбили друга? Партнер ушел к другому?

Время разоблачения гостинга

Специалисты по отношениям советуют отпустить исчезнувшего. Если вы предпринимаете попытки связаться с ним, сначала хорошенько подумайте о желаемом исходе. Тот, кто отверг вас, уже показал свою неспособность решать конфликты правильно. Спросите себя, действительно ли вы хотите вернуть такие отношения.

Не поддавайтесь искушению отслеживать его в сети. Если вы не можете отпустить, облегчите боль, сказав исчезнувшему о неприемлемом, незрелом и неучастливом поведении. Затем двигайтесь дальше.

Чтобы самому не стать исчезнувшим, практикуйте прямое и отзывчивое общение. Открытая конфронтация может быть болезненной для человека, которого бросают, но помните, что не зря люди считают эту стратегию лучшей, если пришла пора расставаться.

Оригинал: Live Science
Автор: Бахар Голипур

Переводила: Екатерина Егина
Редактировала: Слава Солнцева

Я не понимала, почему маленькие задачи в списке дел выглядели такими невыполнимыми. Ответ оказался одновременно и легче, и сложнее, чем я ожидала.

«Я собирался зарегистрироваться для голосования на выборах в 2016 году, но когда я попытался это сделать, было уже поздно, — объясняет свой последний провал журналисту New York Magazine 27-летний Тим. — Ненавижу рассылки; они заставляют меня переживать». Тим назвал причины, по которым он, как и 11 других миллениалов из интервью, скорее всего не будет участвовать в промежуточных выборах 2018 года. «По сути, нужно сделать немного: заполнить форму, отправить ее, прийти в специально отведенное место в определенный день. Но такие задачи становятся сложными, если я не испытываю энтузиазма в их отношении».

Тим также признался, что друзья помогли ему с регистрацией, и он планировал пойти на выборы 2018 года. Но его объяснение — даже учитывая, что сама проблема, по его словам, вызвана СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) — вызвало тенденцию среди миллениалов утопать в неспособности выполнять, казалось бы, базовые вещи. Повзрослей, говорят все вокруг. Жизнь не так сложна. «Вот как выглядит конец света, — написал в Twitter Мэтт Фуллер, репортер Huffington Post, — Это не взрыв, а кучка миллениалов, которые не знают, как отправлять письма».

Похожие оправдания отражают суть поколения: мы избалованы, считаем, что все нам должны, ленивы и терпим неудачи во «взрослении» (англ. adulting) — слово, придуманное миллениалами для обобщения задач самодостаточного существования. «Взрослением» часто оказывается изумление жизненной реальностью: нужно платить по счетам и ходить на работу; нужно покупать еду и готовить ее, если ты хочешь есть; действия влекут за собой последствия. Взрослеть сложно, потому что жизнь сложная — или, как предостерегает своих читателей статья в Bustle, «все кажется сложным, если ты решил смотреть на вещи под таким углом».

Миллениалы любят жаловаться на других миллениалов, создающих им плохую репутацию. И хоть я распылялась насчет проблем 27-летнего парня с почтой выше, я и сама была ярким представителем тенденции, развившейся в последние пять лет, которую я называю «беспорядочным параличом». Я ставлю задачу в планы на неделю и месяцами переношу из одной недели в другую.

Все дела были легкими: заточить ножи, отнести обувь в ремонт, зарегистрировать пса для нового удостоверения, отправить подписанный экземпляр своей книги, записаться на прием к дерматологу, отдать книги в библиотеку, пропылесосить машину. Пачка писем — одно от близкого друга, другое от бывшего студента, интересующегося, как у меня дела — могла пустить корни в папке входящих, которую я использовала как альтернативу списку задач, и дошло до того, что стала называть ее «папкой стыда».

Не то что бы я бездельничала все остальное время. Я публиковала рассказы, работала над двумя книгами, готовила, организовала переезд в другой конец страны, планировала путешествия, выплачивала долги за обучение, регулярно тренировалась. Но как только дело доходило до обыденности, среднего приоритета, вещей, которые не делали работу проще или лучше, я избегала их.

Мой стыд от этих обязанностей растет с каждым днем. Я напоминаю себе, что моя мама всегда занималась такими делами. Нравились ли они ей? Нет. Но она их делала. Так почему я не могу сделать того же — особенно когда все задачи, на первый взгляд, выглядят легкими? Я поняла, что почти у всех дел есть общий знаменатель: выгоду получаю я, но это никак не улучшает жизнь. Они требуют больших усилий без той же отдачи и парализуют меня — также, как регистрация на голосование парализовала миллениала Тима.

Тим и я не одиноки в этом параличе. Мой партнер был настолько озадачен многоступенчатым, невероятно (и целенаправленно) запутанным процессом заполнения формы возврата страховки за еженедельную терапию, что не заполнял ее месяцами — это съело больше тысячи долларов. Знакомая рассказала про посылку в углу комнаты, которую не распаковывала больше года. Друг рассказал о тратах в сотни долларов на вещи, которые ему не подошли, потому что некогда было вернуть. Беспорядочный паралич, беспокойство от почты — разные проявления одних и тех же проблем.

За последние два года я игнорировала предостережения — от редакторов, семьи, коллег — что могу выгореть. Казалось, что с выгоранием сталкиваются работники скорой помощи, высокопоставленные адвокаты, журналисты, занимающиеся расследованиями. Я же продолжала работать, выполняла другие дела — конечно, я не выгорела.

Но чем больше я разбиралась с беспорядочным параличом, тем больше проявлялось признаков выгорания. Выгорание — не то, что лечится отпуском. Оно не ограничивается работниками стрессовых должностей. И это не временный недуг: это состояние миллениалов. Это наша обычная температура. Это наша фоновая музыка. Это положение вещей. Это наши жизни.

Это осознание заставило меня пересмотреть собственные переживания. Почему я не могу сделать эти неважные дела? Потому что выгорела. Почему я выгорела? Потому что приняла идею, что я должна работать все время. Почему я усвоила эту идею? Потому что все и вся в жизни подкрепляли эту идею — явно и косвенно — начиная с детства. Жизнь всегда была трудной, но много миллениалов не подготовлены к конкретным вещам, поэтому она стала сложной для нас.

И что теперь? Нужно больше медитировать, договариваться о большем количестве выходных, делегировать обязанности партнеру, заботиться о себе и поставить таймеры на социальные сети? Другими словами, как я могу настроиться на выполнение бытовых дел и, в теории, вылечить выгорание? Миллениалам уже исполнилось тридцать, а они продолжают задаваться этим вопросом и все еще не могут найти ответа. Может быть, дело еще и в постановке вопроса.

За последнее десятилетие слово «миллениалы» использовалось для описания или отнесения того, что правильно и неправильно с молодыми людьми, но в 2019 году миллениалы стали окончательно взрослыми: самым молодым 22 года; самым старшим, как мне, около 38. Мы больше не беспомощные подростки; мы взрослые лбы, и проблемы наши системны, а не мимолетны.

Большинство черт, приписываемых миллениалам — черты отдельной группы людей, преимущественно белых, по большей части из среднего класса, рожденных с 1981 по 1996 год. Но даже если вы миллениал, выросший не в привилегированных условиях, на вас повлияли социальные и культурные сдвиги, сформировавшие поколение. Наши родители — смесь младших из беби-бумеров (родившиеся в 1940 – 1960 гг. — прим. Newoчём) и старших из поколения Икс (родившиеся в 1960 – 1980 гг. — прим. Newoчём) — вырастили нас в период относительной экономической и политической стабильности. Как и с предыдущими поколениями, есть ожидание, что следующее будет лучше — с точки зрения здоровья и финансов — чем предыдущее.

Но миллениалы выросли, и прогноз оказался ложным. С финансовой точки зрения большинство из нас сильно отстают от собственных родителей в таком же возрасте. У нас меньше накоплений, недвижимости, стабильности и больше, намного больше учебных долгов. «Величайшее поколение» пережило Депрессию и закон о правах военнослужащих; у бумеров был золотой век капитализма; поколение Икс столкнулось с либерализацией и перераспределением благ в экономике. А миллениалы? У нас есть венчурный капитал, но мы пережили кризис 2008 года, падение среднего класса и рост достояния 1% самых богатых американцев, устойчивый распад профсоюзов и стабильную занятость на полный рабочий день.

Американский бизнес стал эффективнее, прибыльнее, а следующее поколение должно быть конкурентоспособным. Мы не можем просто показать диплом, получить и сохранить работу, которая позволит уйти на пенсию в 55. В смене поколений миллениалам нужно улучшать себя, чтобы оставаться лучшими работниками.

И процесс начался очень рано. В книге «Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials» Малкольм Харрис высказывает огромное количество способов, с помощью которых наше поколение обучается, адаптируется, натаскивается и оптимизируется для работы — сначала в школе, затем через среднее образование — начиная с совсем младшего возраста. «Риск-менеджмент раньше был частью бизнеса, — пишет Харрис, — а сейчас это главная стратегия воспитания детей». В зависимости от возраста эта идея применима к тому, что родители нам разрешали и запрещали (играть на «опасных» детских площадках, гулять без телефонов, ездить без взрослого в машине) и каким образом они позволяли делать что-либо (учиться, изучать, питаться, играть).

Харрис указывает на методы, которые мы сейчас считаем стандартными, как на «оптимизацию» детской игры, часто называемые «интенсивным воспитанием». Бег по окрестностям превратился в контролируемые игры. Неструктурированный детский сад стал дошкольным. Дворовые салочки превратились в строго организованные лиги. Свободная энергия (диагностированная как гиперактивность) стала регулируемой и пропиталась лекарствами.

Мое детство пришлось на конец 1980-х и начало 1990-х, и меня лишь частично затронула такая воспитательная система. В большей степени потому, что я жила в сельском городке в Северном Айдахо, где таких организованных мероприятий почти не было. Я проводила перемены на площадках с (очень опасными!) качелями и каруселями. Я носила шлем, чтобы кататься на велосипеде или скейтборде, но мы с братом были единственными, кто так делал. Я не проходила стажировки в старшей школе или колледже, потому что они еще не были обязательным условием для любого опыта. Я играла на фортепиано для развлечения, а не для будущего. Я не ходила на подготовку к SAT (экзамен на проверку критических способностей, популярен в США и Канаде при поступлении в бакалавриат — прим. Newочём). Я ходила только на занятия по подготовке к AP (экзамен с углубленной профильной подготовкой к вузам, колледжам — прим. Newочём) и подавала документы в колледжи (на бумаге, от руки!), руководствуясь брошюрами и краткими описаниями в книге «Лучшие колледжи».

Но это было началом конца этой точки зрения — на воспитание, детский досуг, выбор колледжа. И не только среди богатых, образованных, типичных навязывающихся родителей. Вдобавок к «интенсивному воспитанию» родителям миллениалов также свойственно «неусыпное внимание», которое, как описывает социолог Линда М. Блюм, определяется «упорной материнской бдительностью и защитой ребенка в его одиноком нравственном поиске».

Недавние исследования показали, что «неусыпное внимание» присуще всем, независимо от расы и социального класса. Состоятельная семья из пригорода может вкладываться в ребенка, чтобы тот попал в университет Лиги Плюща, в то время как в Филадельфии мать, не имевшая возможности поступить в университет, работает ради своей дочери, чтобы та первой в семье смогла получить высшее образование. Цели разные, но контроль, отношение, оценка рисков и действия на пути к цели очень схожи.

Только после окончания университета я начала замечать результаты на практике. Четыре года выпускники и аспиранты жаловались, что все студенты младших курсов — ботаники. Они даже по вторникам не тусят! Я смеялась над постоянным «Что за молодежь пошла, вообще ни о чем, мы намного круче были». И только годы спустя, вернувшись в университет в качестве преподавателя, я осознала, насколько сильно отличалось отношение этих студентов к учебе. Невыносимые парни и девчонки-модняшки никуда не делись, но и они были намного прилежнее, чем те, с кем училась я. Они меньше пропускали занятия. Неукоснительно соблюдали расписание. На электронные письма отвечали в любое время. Но при этом они постоянно тревожились и чуть в обморок не падали от одной только мысли о выпуске, а творческие задания и вовсе ставили их в тупик. Всю жизнь им кто-то указывал верную дорогу, и теперь это должна была делать я. Они в некотором смысле боялись.

Любой выпускник в той или иной степени боится будущего, но их страх был другого рода. На лето после выпуска мы с одногруппниками устроились кто куда: я на ранчо к товарищу, одна из подруг сидела с детьми, друг уехал в Новую Зеландию работать на ферме, кто-то подался в инструкторы по плаванию, а потом по лыжам. Мы не считали первое место работы важным. Это был просто этап на извилистом пути к Работе всей жизни.

Мои же студенты были убеждены, что их первая работа после университета не только определяет направление в карьере, но и представляет серьезную ценность для всей последующей жизни. Одна девушка десятками рассылала запросы на стажировку и стипендии, но все безрезультатно. Тогда я предложила ей заняться чем-нибудь несерьезным, пока устроиться куда угодно и понять, что интересно, а чем она заниматься точно не хочет. Мое предложение было встречено воплями. «Что я скажу родителям? — спрашивала она. — Мне нужна крутая и интересная работа!»

Подобные ожидания полностью отражают амбициозные планы миллениалов: найти работу, которую одобрили бы родители (стабильную, достойно оплачиваемую, «хорошую»), которая впечатлила бы сверстников (в «крутой» компании) и которая бы помогала в достижении внушенной конечной цели всей этой детской оптимизации — интерес к тому, чем занимаешься. Неважно кем быть — профессиональным спортсменом, SMM-менеджером в Патагонии, программистом компании-стартапа или партнером юридической фирмы. Важно соответствовать этим трем критериям.

По крайней мере в теории это так. Что же происходит, когда миллениал отправляется на поиски карьеры несбыточной мечты и начинает «взрослеть», а реальность оказывается совсем отличной от обещанного?

Как и у большинства старых миллениалов, мой карьерный путь был отмечен двумя финансовыми катастрофами. В начале 2000-х, когда многие из нас поступали в университет или приходили на первое место работы, лопнул пузырь доткомов. Последовавший финансовый обвал был менее масштабным, нежели кризис 2008 года, но количество рабочих мест сократилось, а акции интернет-компаний взлетели, что косвенно повлияло на миллениалов, которые рассчитывали на денежную помощь родителей во время учебы. В 2003 году я окончила университет и переехала в Сиэтл. Прожить там все еще можно было, но высококвалифицированный труд нужен был далеко не всем. Я работала няней, соседка по квартире — продавцом, одному из друзей пришлось заниматься оформлением ипотечных кредитов, как их стали называть позже.

Два года в роли няни были тяжелыми — работа до невозможности скучная, и на дорогу в одну сторону уходил час — но только тогда я и не ощущала психологического истощения. У меня был мобильный телефон, но я даже смс-ки отправлять не могла. Почту я проверяла один раз в день с компьютера в комнате соседки. Так как на работу я устроилась через агентство, в договор входили оплата медосмотра, больничного и оплачиваемый отпуск. В год я зарабатывала $32 000, за съемную квартиру платила $500. У меня не было долгов ни за обучение, ни за машину. Накопить много не удавалось, но на кино и кафе хватало. Мою работу нельзя было назвать интеллектуальной (забота о двух младенцах), но я хорошо с ней справлялась, а график был четко определен.

Два года прошли, и мои друзья массово отправились продолжать обучение. Мы подавали документы в докторантуру, юридические, медицинские, архитектурные академии, в магистратуру, на программы MBA. Мы не жаждали новых знаний. Мы жаждали стабильной работы среднего класса, и получить ее по общему, необязательно верному, мнению можно было только, получив степень выше бакалавра. Пока мы учились, а микропоколение за нами оканчивало университеты и отправлялись на рынок труда, ударил кризис 2008 года.

В разной степени кризис отразился на всех, но для миллениалов он имел основополагающее значение. Он навсегда определил наше место на рынке труда. Более опытные и только что потерявшие работу претенденты заполнили нишу для начинающих, которая раньше всегда была готова принять недавних выпускников. Мы не могли найти работу, а если и могли, то только временную, низкооплачиваемую, или в «шарашкиных конторах». В итоге кто-то вернулся к родителям, кто-то снимал комнату с товарищем на пару, кто-то продолжил учиться. Мы пытались наладить свою жизнь. Все же мы умели решать проблемы и помнили, что достаточно работать упорнее, и все получится.

С виду все действительно получилось. Экономика восстановилась. Большинству удалось съехать от родителей. Работу нашли. Но вот финансовую безопасность найти не удалось. Так как образование — в магистратуре, в бакалавриате, в колледже, удаленно — выставлялось как лучший и единственный способ выжить, многие после окончания обучения остались с кредитами, выплатить которые были не в состоянии. Хуже всего пришлось тем, кто учился в коммерческих вузах, где средняя стоимость 4 лет обучения составляла $39 950, а перспективы были еще более безрадостными.

Я продолжила учиться в магистратуре, а долги росли и копились. Как и большая часть нашего поколения, я их оправдывала тем фактом, что это единственное средство достичь конечной цели и получить 1) «хорошую» работу, которая 2) выглядит таковой или правда крутая и 3) которая позволит заниматься интересным мне делом. В моем случае постоянная работа преподавателем медиаведения. Раньше основным вариантом бесплатного обучения было получение ученой степени: параллельно с занятиями можно было работать ассистентом преподавателя. Зарплаты хватало на жизнь и на снижение долга университету.

Ситуация начала меняться в 1980-х. Особенно это коснулось государственных вузов из-за урезания бюджета. Зарплата ассистента была намного меньше зарплаты постоянного преподавателя, поэтому университеты не просто оставили аспирантуру, но и расширили ее, чтобы, несмотря на сокращающееся финансирование достойно платить работающим студентам. Тысячи аспирантов вцеплялись в идею работы преподавателем. И чем меньше становился академический рынок труда, тем больше мы работали. Мы не пытались сломать систему, ведь нас не так воспитывали. Мы пытались ее победить.

Я никогда не считала систему справедливой. Я знала, что победить ее сумеют совсем немногие. Я просто верила, что приложив достаточно усилий, смогу стать одним из счастливчиков. Понадобились годы, чтобы осознать истинные последствия такого взгляда на жизнь. Я усердно училась, но, как и у всех старых миллениалов, ожидания от рынка труда не совсем оправдались. Мы четко разграничивали работу и отдых и любили говорить: «Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Именно в университете я научилась работать как миллениал, то есть постоянно. Моим новым девизом стала фраза «Все хорошее плохо, а все плохое хорошо»: то, от чего надо бы получать удовольствие (свободное время, отдых), ощущалось как нечто плохое, потому что я чувствовала вину за безделье. А «плохое» (постоянная работа) ощущалось как хорошее, потому что я делала то, что, по моему мнению, и следовало делать, если хочешь добиться успеха.

Вероятно, в магистратуре труд студентов нещадно использовали, но мы объединялись в профсоюзы и платили нам достаточно для того, чтобы окончить обучение без долгов. Предоставлялась существенная медицинская страховка, а количество учеников в группах было адекватным. Но все изменилось в докторантуре в Техасе, штате с «правом на работу», где профсоюзы, если и существовали, то не имели никакой власти. Зарплаты хватало на оплату жилья в Остине, а на все прочее оставалось $200. В группах могло учиться до 60 человек, а занятия приходилось вести в одиночку. Кредиты среди моих знакомых не брали только те, кому помогали родители или партнеры, имеющие «настоящую» работу. Большинство же взваливало на себя долги ради особого права приготовиться к отсутствию карьерных возможностей. Выбора не было: работай или проиграешь.

И мы брали кредиты с гарантией от государства, что если после выпуска мы пойдем работать в сферу государственных услуг (например, преподавать в университете или колледже) и в течение 10 лет будем вовремя платить проценты, то оставшуюся сумму нам простят. В прошлом году — когда закончился 10-летний срок и студенты могли попросить о списании долга — только 1% заявлений получил положительный ответ.

Когда мы говорим о долгах миллениалов, то имеем в виду не только тот факт, что из-за платежей они не могли участвовать в таких американских «институтах», как владение недвижимостью или покупка бриллиантов. Речь также идет об эмоциональном давлении от осознания того, что все, что нам говорили, и все, во что мы поверили, что «оно того стоит» — стоит кредитов, тяжелой работы, всей самоорганизации — все это неправда.

Но осознание становится еще более мучительным от наблюдения как будто крутой, интересной и достойной жизни других в интернете. Все мы знаем о «нереальности» того, что видим на Facebook или в Instagram, но это не значит, что мы себя из-за этого не осуждаем. Я считаю, что миллениалы в соцсетях завидуют не столько предметам и вещам, сколько впечатлениям и опыту, тому, что заставляет человека написать в комментарии: «Хотел бы я жить так же». Вызывающая зависть смесь времяпрепровождения и путешествий, домашних питомцев и детишек, необитаемых земель и вкусной еды кажутся не только желанными, но как будто привносят баланс и удовлетворение в жизнь без угрозы эмоционального выгорания.

И хотя собственно работа редко попадает под прицел камеры, она всегда присутствует. Иногда работа отражается на фотографиях, но там она выглядит как нечто веселое, забавное и всегда приносит удовольствие и адекватные деньги. Но большую часть времени именно от этого и бежишь: ты уже достаточно потрудился, чтобы наслаждаться жизнью.

То, что мы видим в ленте социальных сетей — в частности, Instagram — зачастую является результатом упорного труда. Фото и видео, вызывающие наибольшую зависть, представляют собой воплощение фразы «кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Однако для большинства из нас публикации в социальных сетях — это лишь средство повествования о собственной жизни или же то, какой мы хотим ее видеть. И когда в реальности что-то, что предположительно должно приносить нам удовлетворение, на деле не утоляет наши желания, мы имитируем это удовлетворение при помощи социальных сетей, выставляя свою жизнь напоказ.

Для многих миллениалов присутствие в LinkedIn, Instagram, Facebook или Twitter также стало неотъемлемой частью профессиональной жизни. Идеальными примерами являются так называемые инфлюенсеры, чей заработок и благосостояние целиком зависят от публикаций в соцсетях. Нередки также случаи, когда социальные сети используются работниками умственного труда (людьми, которые обрабатывают информацию) как средство создания и монетизации личного бренда. С помощью Twitter журналисты не только узнают о работах коллег, но и формируют репутацию, которую впоследствии можно использовать. С помощью LinkedIn работники не только распространяют резюме и строят профессиональную сеть общения, но и публикуют статьи, которые подтверждают их состоятельность (их бренд!) как менеджера или предпринимателя. Миллениалы, конечно, не единственные, кто таким образом использует социальные сети, однако именно мы задаем тон этому явлению.

Личный бренд — очень правильный термин, поскольку он отражает сущность миллениала как продукта своего времени. Подобно ребенку, не разделяющему работу от отдыха, мы тратим свободное, «нерабочее» время на оптимизацию и насаждение этого бренда, фиксируя каждое свое наблюдение и впечатление. Популярность смартфонов превращает такое поведение во что-то распространенное и вполне обычное. В первые дни существования Facebook приходилось делать фотографии с помощью фотоаппарата, затем загружать их на компьютер и лишь затем публиковать в альбомах. Теперь же смартфон выполняет функцию высококачественной камеры, всегда готовой запечатлеть любой момент вашей жизни — на фото, коротких видео, в постоянно обновляющихся историях в Instagram — и облегчающей нашу работу по презентации себя общественности.

Однако смартфон постоянно связывает нас с нашей «реальной» работой. Электронная почта и приложения вроде Slack делают работников доступными даже после того, как те покидают физическое рабочее место, и заставляют их работать вне рамок «с 9 до 6». Попытки ограничить труд рабочими часами не встречают одобрения, поскольку миллениалам важнее быть доступными 24/7, нежели меньше работать.

«Нас поощряют разрабатывать способы и стратегии поиска новых мест, где мы смогли бы эффективно работать. Эффективность является нашей жизненной целью, мы — поколение людей, рожденное стать идеальными производственными машинами», — пишет Малкольм Харрис, автор бестселлера «Kids These Days».

По мнению социолога Арне Каллеберга, такая эффективность предположительно должна была обеспечить нам более безопасные условия, более высокую оплату труда и, возможно, больше свободного времени. Проще говоря, лучшую работу.

Но чем больше и эффективнее мы работаем, тем хуже становятся наши рабочие места: более низкая заработная плата, худшая система бонусов и вознаграждений и безопасность труда. Наше рвение быть эффективными не сдерживается низкими зарплатами, наша стрессоустойчивость и стабильность не делает нас более ценными работниками. Наша приверженность работе, как бы ее ни эксплуатировали, на деле даже упрощает эту эксплуатацию. Мы миримся с работодателями, которые не заботятся о своих работниках, потому что не имеем других вариантов. Мы не уходим. Мы усвоили, что недостаточно усердно работаем.

Вся эта оптимизация достигает высшей точки в преобладающем для миллениалов состоянии, не зависящего от социального класса, расы и страны проживания — выгорании. Выгорание официально было признано психологическим диагнозом в 1974 году, когда психолог Герберт Фройденбергер применил его к случаям «физического или психического разрушения, вызванного переутомлением или стрессом». Выгорание существенно отличается от истощения, хотя и связано с ним. Истощение означает достижение финальной точки, когда вы не в состоянии двигаться дальше, в то время как выгорание означает достижение этой точки и принуждение себя продолжать идти в течение многих дней, недель, лет.

Но что еще хуже, удовлетворение от выполненной работы — сдачи сложнейшего экзамена или завершения длительного проекта — так и не наступает. «Истощение, испытываемое при выгорании, сочетает в себе неистовое желание довести работу до конца и мучительное ощущение того, что это невозможно. Нас постоянно одолевают беспокойство и множество отвлекающих факторов, которые невозможно свести на нет, — пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на этом вопросе. — Вы чувствуете истощение, когда исчерпали все свои внутренние ресурсы, однако не можете избавиться от нервной необходимости продолжать работать».

В своей работе о выгорании Коэн осторожно намекает, что как явление оно не ново. Он утверждает, что «меланхоличная усталость от жизни» упоминается в книге Экклезиаста, диагностируется Гиппократом и считается свойственным для эпохи Ренессанса состоянием, сопровождаемым чувствами потерянности и непостоянства. В конце 1800-х годов пациенты с диагнозами «неврастения» или «нервное истощение» отстают от «темпа современной индустриальной жизни». Выгорание отличается своей интенсивностью и распространенностью: это не синдром, затрагивающий лишь отдельных людей, а перманентное состояние миллениалов, которое приобрело пугающие масштабы.

Выгорание настигает всех: людей, которые пытаются свести концы с концами, совмещая работу в сфере обслуживания с подработкой в Uber и уходом за детьми. Начинающих бизнесменов, которые пользуются привилегиями шикарных обедов и бесплатной прачечной и тратят больше часа на дорогу до работы. Преподавателей, которые берут четыре дополнительных класса, пытаясь выжить на талонах на питание и в то же время опубликовать свой научный труд, чтобы в конце концов устроиться на достойную работу. Художников-фрилансеров, которые работают по свободному графику без медицинского обслуживания или оплачиваемого отпуска.

Один из способов понять механизм выгорания миллениалов — внимательно изучить индустрии, которые пришли в упадок из-за нашего поколения. Нас не интересуют бриллианты — потому что мы либо вступаем в брак поздно (если вообще делаем это) либо нашей финансовой стабильности недостаточно для покупки кольца ценой в два оклада. Нас не интересует антиквариат — потому что старые вещи станут для нас обузой, мешающей мобильности и финансовому благополучию. Мы променяли спокойный прием пищи в ресторанах на фаст-кэжуал, потому что наше поколение будет тратить деньги либо на что-то стоящее огромных очередей (кронаты! знаменитый на весь мир барбекю! японская лапша!) либо на что-то, что только повысит нашу эффективность.

Даже такие хобби миллениалов, как занятия спортом, говорят о страсти к самосовершенствованию и оптимизации. Одежда вроде леггинсов может показаться неопрятной для наших родителей, однако для миллениалов они идеальны: в них можно перейти сразу от занятий йогой к конференции по скайпу, а заодно и забрать ребенка из школы. Мы используем сервисы вроде Fresh Direct и Amazon, потому что они позволяют нам экономить время для большего количества работы.

Именно поэтому, когда критики миллениалов утверждают, что мы ленивы и умеем лишь эксплуатировать свои права, это так расстраивает нас. Мы так усиленно боремся за то, чтобы не тратить время на прием пищи, что заслуживаем такие привилегии, как удаленная работа (чтобы мы могли жить в доступных городах), адекватное медицинское обслуживание или достойные пенсии (так что мы теоретически сможем прекратить работать за некоторое время до смерти). Нас называют нытиками просто за то, что мы честно говорим о том, сколько мы работаем или насколько мы измотаны этим. Однако поскольку переработки не очевидны — потому что поиск работы теперь означает бесконечный поиск на LinkedIn, потому что «сверхурочные» теперь означают ответ на электронные письма в постели — масштабы нашего труда часто игнорируются, а условия ухудшаются.

В конце концов, все наши мучения предаются забвению. Тревожное состояние и выгорание подвергаются лечению, и тем не менее, это считается недостойным, ведь вы могли потратить это время на работу. Наши бабушки знали, что взбивание масла и ручная стирка — это труд. Однако в наше время планирование недельного питания для семьи из четырех человек, составление списка продуктов, поиск времени для совершения покупок, а затем готовка и уборка одновременно с полным рабочим днем — это лишь материнство, а не тяжелый труд.

Типичное для миллениалов выгорание по-разному проявляется среди женщин, особенно с семьями. Частично это связано с тем, что женщинам приходится работать «в две смены»: отрабатывая полный рабочий день, они приходят домой и выполняют работу по дому. Недавнее исследование показало, что современные работающие матери тратят столько же времени на уход за детьми, сколько домохозяйки в 1975 году. Разумно было бы предположить, что когда женщина работает, домашний труд уменьшается или равномерно распределяется между партнерами. Однако социолог Джуди Вайцман обнаружила, что в гетеросексуальных парах весь труд по дому в основном ложится на женщину.

При этом выгорание вызывается не теми задачами, которые могут быть легко распределены между домочадцами — мытьем посуды или складыванием постиранного белья. Это больше связано с тем, что французская художница Эмма называет «психологической нагрузкой», или сценарием, при котором один человек в семье — чаще всего женщина — играет роль «лидера проекта по управлению домашним хозяйством». Она не только выполняет все хлопоты по дому, но и держит в уме график всего домашнего хозяйства. Она помнит, что надо купить туалетную бумагу, ведь она закончится через четыре дня. Она несет ответственность за здоровье семьи, содержание дома, насыщенность сексуальной жизни, поддержание эмоциональной связи со своими детьми, уход за престарелыми родителями, оплату счетов, приветствие соседей и отправку поздравительных открыток другим семьям. Она за полгода планирует семейный отдых и следит за тем, чтобы собаку регулярно выгуливали.

Женщины рассказывали мне, что комиксы Эммы, которые стали достаточно популярны, часто приводили их в слезы: их труд никогда не встречал признания. Для миллениалов же планирование семейной жизни и досуга стало похоже на бесконечный список: семейные выходы теперь должны приносить впечатления, приемы пищи должны быть здоровыми, домашними и веселыми, тела должны быть идеальными, лица — без морщин, одежда должна быть красивой и модной, сон должен быть регулярным, отношения должны быть здоровыми, новости должны быть прочитаны, дети должны получать достаточное количество внимания. Родительство для миллениалов, как говорится в недавней статье New York Times, беспощадно.

Все медиа, которые нас окружают — от нового шоу Мари Кондо на Netflix до инфлюенсеров в социальных сетях — говорят нам, что наше личное пространство должно быть оптимизировано так же, как мы сами и наша карьера. Результатом становится не просто утомление, а полное выгорание, которое не покидает нас ни дома, ни на работе. Самый распространенный рецепт от всех бед — «уход за собой». Купи себе маску для лица! Займись йогой! Скачай новое приложение для медитации! Однако это очередная многомиллиардная индустрия, целью которой является не облегчить выгорание, а лишь оптимизировать вашу жизнь все больше и больше. По крайней мере, в своей современной форме уход за собой утомителен, он является не решением проблем, а новым их источником.

«Миллениалы рассматривают взрослую жизнь не как состояние, а как некую последовательность действий, — утверждает автор статьи в Elite Daily. — Таким образом, быть взрослым означает выполнять набор действий из списка, который никогда не заканчивается». «Я изо всех сил пытаюсь наслаждаться Рождеством в этом году, — недавно написала одна женщина в Facebook. — У меня двое маленьких детей (6 месяцев и 2 года), и пока мы веселились, читали рождественские книги, пели песни, гуляли по окрестностям и любовались огнями, я лишь почувствовала, что выполняю необходимый список дел. Я чувствую себя уставшей и измученной. Ищу поддержки или совета».

Это один из самых трудно передаваемых признаков выгорания: вещи, которые должны приносить нам удовольствие, превращаются в список задач и тонут в общем потоке обязательств, которые должны быть выполнены определенным образом. Конечным результатом является то, что все радостные и торжественные события приобретают горечь тревоги и беспокойства. Может быть, моя неспособность сделать что-то хорошо связана не с моей ленью, а с тем, что я слишком старалась.

Существует несколько подходов к решению исходной проблемы беспорядочного паралича. Множество задач, которые ставят миллениалов в ступор, всего лишь не позволяют достичь максимальной эффективности при их выполнении, либо потому что они по-прежнему остаются аналоговыми (почтовое отделение), либо потому что компании сами оптимизировали свою работу и работу сотрудников таким образом, чтобы для клиентов весь процесс протекал максимально напряженно (все, что связано со страховкой, оплатой счетов или подачей жалобы). Иногда такие недостатки не случайны: чем сложнее подать заявление на возмещение расходов, тем меньше шансов, что кто-то это сделает. Это же относится и к возвратам.

Другие задачи кажутся сложными из-за слишком большого количества вариантов выполнения — явление, известное как «усталость от принятия решений». Я очень часто переезжала из-за работы и ненавидела процесс поиска семейных врачей, стоматологов и дерматологов на новом месте. Найти врача — и не просто врача, а того, кому подходит ваша страховка и кто принимает новых пациентов — может показаться легкой задачей благодаря сервису Zocdoc, но количество вариантов может поставить в тупик. Ведь в совершенно новом городе не так много друзей или членов семьи, от которых можно было бы получить рекомендации.

Другие задачи просто скучные. Я выполняла их слишком много раз. А вознаграждение от их выполнения слишком маленькое. Скука с рутиной обычно ассоциируется с физическим трудом и/или работой на конвейере, но они распространены и среди работников умственного труда. Как отмечает Кэролайн Битон, обстоятельно написавшая о миллениалах и трудовой деятельности, развитие «интеллектуального производства» попросту «перенесло монотонность с тяжелого машиностроения на цифровые технологии… Мы привыкаем к современным рабочим задачам, которые при высоком уровне напряженности все же являются предсказуемыми. А поскольку стимулы не изменились, мы перестаем чувствовать мотивацию. Последствия неоднозначны. С одной стороны, каждое повторяющееся действие причиняет все большую боль, словно в китайской пытке водой; с другой — мы все меньше вовлекаемся в процесс».

Мое нежелание отвечать на милое личное сообщение на Facebook является следствием огромного количества онлайн-раздражителей внимания: призыв прочитать статью, призыв продвигать мою собственную деятельность, призыв остроумно ответить на комментарий или защититься от троллей или лайкнуть фотографию ребенка родственника.

Для ясности: я не считаю ни одно из приведенных объяснений освобождающими от ответственности. Они не выглядят как существенные или разумные причины, чтобы не делать то, что, как я знаю, мне хочется или нужно сделать. Но дурацкие, нелогичные решения являются симптомом эмоционального выгорания. Мы начинаем вести себя саморазрушающе или спасаемся избеганием, только бы не выполнять ничего из своего списка дел. Это позволяет объяснить одну из жалоб на миллениалов об их рабочих привычках: они поздно приходят, пропускают смены, они как призраки на работе. Некоторые люди, которые ведут себя подобным образом, действительно могут просто не знать, как взяться за дело и целиком погрузиться в него. Но гораздо больше шансов, что они плохо работают из-за большого количества выполняемых задач — особенно если при этом они находятся в условиях нестабильного финансового положения.

Новое научное исследование, проводившееся на протяжении последних лет, показало «огромную когнитивную нагрузку» на тех, кто не уверен в своем финансовом положении. Жизнь в бедности сродни потере 13 баллов IQ. Миллионы миллениалов в США живут за чертой бедности; миллионы других находятся прямо на этой черте, едва балансируя, часто работая в нескольких местах дополнительно, и при этом у них ничего не остается на своего рода подушку безопасности, которая могла бы снизить эту когнитивную нагрузку. Жить в бедности — значит иметь очень маленькую пропускную способность для принятия решений, «хороших» или нет; решений, которые мы принимаем как родители, работники, партнеры, граждане. Чем стабильнее наша жизнь, тем больше вероятность, что мы примем решения, которые привнесут еще больше стабильности.

Однако стабильность не является тем словом, которым мы описываем современную американскую жизнь. В зависимости от вашего вероисповедания, иммиграционного статуса, этнической принадлежности и сексуальной ориентации, скорее всего, избрание Дональда Трампа внесло еще меньше стабильности в ваше будущее, безопасность и занятость. Здравоохранение и страхование других существовавших ранее случаев постоянно под вопросом и/или под угрозой, так же как и женские репродуктивные права. На горизонте маячит война с Северной Кореей. Мы никогда раньше не воспринимали социальные сети и смартфоны как что-то настолько токсичное и настолько необходимое. Нашим главным опасением насчет крайне нестабильной ситуации на фондовом рынке является то, как ее характер повлияет на нашу ежедневную занятость. Планета умирает. Демократия подвержена серьезной угрозе. Взрослые американцы чувствуют себя на 39% тревожнее, чем год назад. А что такое тревожность, если не состояние, вызванное жизнью в таких условиях?

Эксперты то и дело повторяют, что «это ненормально», но единственный для нас способ выживать день за днем — это нормализовать события, угрозы, потоки информации, расходы, ожидания от нас. Эмоциональное выгорание не является каким-то местом, которое можно посетить и вернуться; это наше постоянное место жительства.

В своей работе об эмоциональном выгорании психоаналитик Коэн описывает клиента, который пришел к нему в крайне тяжелом состоянии: он представлял собой типичного ребенка-миллениала, натренированного для достижения идеальных результатов, что принесло свои плоды, когда он получил высокую должность в банке. Он всегда все делал правильно и продолжал поступать так и на новом месте. Однажды утром он проснулся, отключил свой будильник, перевернулся на другой бок и не пошел на работу. Он больше никогда не ходил на работу. Он был «заинтригован тем, что увольнение никак его не волновало».

Если бы это был сценарий фильма, то этот мужчина переехал бы на остров, чтобы заново открыть хорошее в жизни, или осознал, что ему нравится работать с деревом и открыл свой магазин. Но именно такой вид волшебных решений способствует широкому распространению эмоционального выгорания среди миллениалов. Вы не излечите его, поехав в отпуск. Вы не избавитесь от него с помощью лайфхаков вроде «ноль писем в папке „Входящие“», или используя приложение для медитации по 5 минут каждое утро, или готовя в воскресенье еду на неделю для всей семьи, или начав вести ежедневник по системе Bullet Journal. Вы не исцелите его, прочитав книгу «Парься меньше, живи больше». Вы не измените свое состояние отпуском, раскрасками для взрослых, «стрессовой выпечкой», техникой Помодоро или заливая чертовы хлопья на ночь.

Проблема всестороннего и всепоглощающего эмоционального выгорания заключается в том, что не существует выхода из него. Вы можете обеспечить лишь более быстрое его протекание. Вы не сможете распознать его как зарождающуюся простуду и начать принимать лекарство. Лучший способ обращаться с ним — это, прежде всего, признать, что это не проходящий недуг, а хроническое заболевание, и осознать причины его возникновения и характеристики. Вот почему люди, с которыми я общалась, испытывали такое облегчение, читая комикс «Психологическая нагрузка», и почему чтение книги Харриса стало таким успокаивающим для меня: они не оправдывают наше поведение или чувства. Они просто точно описывают эти чувства и модели поведения — а также более крупные системы капитализма и патриархата, которые способствуют их возникновению.

Чтобы надлежащим образом описать эмоциональное выгорание миллениалов, необходимо признать многообразие реальности, в которой мы живем — мы не просто выпускники школ, родители или работники умственного труда, но все это одновременно — чтобы осознать статус-кво. Мы по уши в долгах, работаем все больше часов и на большем количестве работ за все меньшую плату и все меньше ощущаем себя в безопасности, изо всех сил стараясь достичь того же уровня жизни, что и наши родители, действуя в условиях психологической и физической нестабильности. И все это сопровождается утверждениями, что если мы немного поднапряжемся, то личные заслуги будут признаны, и мы заживем припеваючи. Болтающаяся перед нами морковка — это мечта о том, что список дел закончится, или хотя бы станет выполняемым.

Но действий отдельных людей недостаточно. Личный выбор сам по себе не спасет планету от смерти или не заставит Facebook прекратить нарушать наше право на неприкосновенность частной жизни. Чтобы достичь этого, необходима смена системы взглядов. Это объясняет, почему все больше миллениалов начинает придерживаться взглядов демократического социализма и вступать в союзы: мы начинаем понимать, что нас беспокоит, и это нельзя уладить кислородной маской для лица или беговой дорожкой.

До или вместо революционного свержения капиталистической системы, как мы можем надеяться уменьшить или предотвратить — вместо временного приостановления — эмоциональное выгорание? Изменения могут прийти со стороны законодательства, или из-за коллективных действий, или в результате продолжения феминистской пропагандистской деятельности, но было бы глупо ожидать их от самих компаний. Наша способность выгореть и продолжить работу — наша самая большая ценность.

В процессе написания этой статьи я организовывала переезд, планировала поездку, забирала рецепты от врача, гуляла с собакой, старалась делать физические упражнения, готовила ужин, пыталась участвовать в рабочих чатах, постила фотографии и читала новости. Я вставала в 6 утра, чтобы писать, упаковывала контейнеры с едой на ланч, падала в кровать в 9 вечера. Я была на беговой дорожке списка дел: одна чертова задача за другой. Но когда я заканчиваю эту статью, я чувствую что-то, что я не чувствовала уже очень давно: облегчение. Я чувствую себя замечательно. Я что-то чувствую — что я не чувствовала, завершая дела, какое-то время.

Есть еще вопросы, которые нужно решить дальше. Но впервые я ясно вижу себя, характеристики своей трудовой деятельности и причины моего выгорания. И это не чувствуется как затягивающая пучина. Нет чувства безнадежности. Это не проблема, которую я могу решить, но реальность, которую я могу осознать, система взглядов, через которую я могу понять свои действия.

В своей работе о бездомности социальный психолог Девон Прайс сказал, что «лень», по крайней мере в том смысле, в котором большинство из нас себе представляют, просто не существует. «Если поведение человека для вас не имеет смысла, то это потому, что вы не упускаете часть их контекста. Вот так просто». Мое поведение было бессмысленным для меня, потому что я упускала часть своего контекста: эмоциональное выгорание. Мне было слишком стыдно признать, что я нахожусь в этом состоянии. Я слишком много воображала о себе, чтобы поддаться ему. Я сузила свое определение выгорания, чтобы мое поведение и симптомы не попадали под него. Но я ошибалась.

Я думаю, у меня есть некоторые ответы на определенные вопросы, которые заставили меня начать писать эту статью. Ваши, возможно, немного или существенно отличаются. У меня нет плана действий кроме того, чтобы быть более честной с собой о том, кто я, что я не делаю и почему, и постараться отделить себя от идеи, что все хорошее — плохо, а все плохое — хорошо. Это не задача для выполнения и не строчка в списке дел, даже не предновогоднее обещание. Это взгляды на жизнь, и на то, какую радость и смысл можно извлечь из нее, не просто оптимизируя, а проживая. Что, другими словами: это подлинная жизненная работа.

Оригинал: BuzzFeed News
Автор: Энн Хелен Петерсен

Переводили: Екатерина Егина, Вера Баскова, Мария Киселева, Мария Елистратова
Редактировала: Анастасия Железнякова

В пустыне Атакама, чей ландшафт схож с марсианским, астробиологи учатся распознавать инопланетные организмы.

Мэри Бет Уилхелм высунула правую руку из пассажирского окна, и автомобили, колонной ехавшие следом, со скрипом остановились. Мы (четверо ее коллег и я) прищурились и вытянули шеи из двух грузовиков и внедорожника, гадая, что могло привлечь ее внимание на безликих просторах северной Атакамы. Она открыла дверь нашего внедорожника и выбралась наружу.

Температура доходила примерно до 32 градусов, полуденная буря усиливалась. Взгляду не за что было уцепиться — со всех сторон лишь бескрайнее песчаное поле. Я приготовилась ко встрече с ветром, вышла и огляделась.

За машинами, ниже по склону раскинулся крупный солончак Салар-Гранде — иссушенная, выжженная территория размером с залив Сан-Франциско. Перед моим серебристым внедорожником — марсианский пейзаж: песочного цвета скалы под слепяще-голубым небом. Не слышно жужжания комаров; не видно птиц над головой. Уилхелм отошла от колонны шагов на двадцать, остановилась и нагнулась. Теперь понятно.

Каменистый участок площадью не больше гаража на две машины, был усеян бледно-зелеными хлопьями — лишайником. То было первое живое существо, которое мы встретили за много дней! Уилхелм опустилась на раскаленную гальку и сощурилась, демонстрируя ярко-розовые тени. Она подобрала несколько камешков и положила в стерильную емкость.

Уилхелм отправит их в свою лабораторию в Кремниевой долине — Научно-исследовательский центр имени Эймса (NASA), где она работает астробиологом. Она соскоблит с камешков кусочки лишайника, осуществит их разжижение и секвенирует ДНК. Точно так же она поступит и с собранными в ущельях микробами, и с клетками, извлеченными из соляных наростов. Во многих уголках Атакамы эти выносливые существа — единственные формы жизни. Уилхелм и другие ученые считают, что они могут быть схожи с последними уцелевшими видами живых организмов на Марсе — если жизнь там вообще когда-то существовала.

Шансы рано или поздно обнаружить инопланетную жизнь очень велики. Все, чему учит нас история Земли, указывает на то, что, если жизнь однажды зародилась, ее невероятно сложно уничтожить. Куда бы коллеги Уилхелм, астробиологи, ни направили свой взор — будь то непроглядные пещеры на Апеннинах или гидротермальные источники на морском дне — там непременно что-нибудь дышит и размножается. Везде на этой планете присутствует жизнь. Жизнь способна вынести многое. И все же мы по-прежнему одни: к нам никто не заходит, никто не выходит на связь, никого не обнаруживают наши телескопы с роботами, никого нет в подобранных нами метеоритных обломках.

В пустыне Атакама, чей безводный обветренный ландшафт подобен поверхности Марса, Уилхелм со своей загорелой командой очерчивает границы живой природы, узнавая, что нужно для ее поддержания, образования колоний и появления новых поколений. Таким образом ученые подходят к вопросу, на который больше всего жаждут получить ответ: действительно ли мы одни во Вселенной?

На каждом этапе моего пути в Атакаму жара усиливалась, а плотность жизни падала. Я проехала от зимнего Сент-Луиса до Далласа, потом оказалась в чилийском Сантьяго на исходе лета, затем в Антофагасте — маленьком прибрежном городке, растущем как на дрожжах благодаря добыче лития и меди. Оттуда, запасшись провиантом, вещами, необходимыми в путешествии по задворкам цивилизации, и чилийским вином, мы с командой Уилхелм отправились вдоль побережья на север, к солончаку Салар-Гранде.

Пустыня Атакама раскинулась на 965 километров к югу от перуанской границы, приютившись меж Кордильерами и Андами, «подобно кресту на чилийской земле», как сказал чилийский поэт Рауль Сурита. Некоторые ее участки настолько безжизненны, что количество микробов на квадратный сантиметр сравнимо с их числом в почти стерильной операционной. В некоторых районах Атакамы — древнейшей и самой засушливой неполярной пустыне на Земле — дождей не было по меньшей мере 23 миллиона лет, а то и все 40 миллионов. Углеродный цикл здесь занимает тысячи лет, как в вечной мерзлоте Антарктики или глубоко под землей. Почва в пустыне едва ли не самая бедная на всей планете. Во многом именно Атакама делает Чили райским местом для астробиологов и астрономов: здешние безупречно чистые небеса идеальны для наблюдения за звездами, а бесплодная пустыня служит первоклассной лабораторией для изучения жизни в условиях экстремальной засухи, в том числе способности организмов выживать среди тех самых звезд. Да и выглядит здесь все почти как на Марсе! Астробиологам не найти места, больше похожего на планету, которая не покидает их воображение и заявки на получение гранта.

Хоть я и не астробиолог, и не профессиональный астроном, я много думаю о Марсе. Я наблюдаю за роботами, бороздящими его поверхность и орбиту, и время от времени просматриваю сделанные ими ночные снимки. Атакама не слишком отличается от того, как я представляю себе Красную планету. Когда я ехала вдоль побережья, моему взору открывались пейзажи, более свойственные Марсу, нежели Земле: ни пальм, ни туристов, ни крикливых чаек. Только струящийся по склонам холмов серовато-коричневый песок, который в тенистых ущельях и ложбинах делается шоколадным, потом бледнеет до невзрачного картона, мельчает, обретая пляжную белизну и, наконец, исчезает в синеве моря и неба. Ни дерева, ни кактуса, ни травинки — ни малейшего намека на зелень — на коричневом фоне выделяется лишь одинокая полоса асфальта — трасса Рута 1. Включив круиз-контроль, под голосящего Дэвида Боуи я представляла, будто по Плато Меридиана — широкой экваториальной марсианской равнине — еду навестить марсоход Opportunity. Единственное напоминание о присутствии других людей — мрачные мемориалы жертвам автокатастроф: почти каждые два километра трассы отмечены придорожными крестами в память о погибших.

Через четыре часа наша колонна съехала с трассы и свернула на восток, на грунтовую дорогу. Во главе колонны ехал Альфонсо Давила, дружелюбный астробиолог из NASA, который тоже трудится в Эймсе. Его присутствие, истинно испанское обаяние и манера держаться успокаивали. Когда я приехала, он незаметно стал для меня переводчиком и гидом, без труда завоевав мое доверие. Его машина приблизилась к невзрачному холму, но тоннеля я так и не заметила. Поехала за его вишневой Тойотой Hilux вверх по склону, а потом наблюдала, как он разворачивает грузовик на 180 градусов и взбирается по еще более опасной круче. Горную дорогу укрывал толстый слой песка и самый рыхлый грунт, по которому мне доводилось ездить, — а ведь я выросла в Колорадо! Я была уверена, что застряну, и в нерешительности притормозила. Давила понял, что я колеблюсь, и сдал назад, спрессовывая грунт перед моим внедорожником. Он выскочил из Тойоты и подбежал к моему окну. На нем была черная бейсболка San Francisco Giants и — о ужас — песчаного цвета вельветовая рубашка! Я подумала, что ему, наверное, жарко, а я точно скоро умру. «Да просто жми на газ», — сказал он с характерным каталанским акцентом. Я подождала, пока он отъедет… и нажала на газ.

Холм оказался настолько крутым, что дорогу за приборной панелью было не увидеть — как будто улетаешь с Земли на космическом корабле. Я почувствовала, как заднее левое колесо скользит и неумолимо приближается к краю шоссе — если его можно так назвать. На пассажирском сидении спокойная как удав Уилхелм восхищалась великолепным видом. У меня вспотели ладони. Я покрутила руль и снова нажала на газ. Восстановив сцепление с дорогой, внедорожник дернулся вперед. Победа! Дороги под колесами по-прежнему видно не было, зато справа помогал склон холма: я держалась его, пока мы не добрались до вершины. Мы повернули на восток через Кордильеры и направились вниз, к сверкающему Салар-Гранде, и из моей груди вырвался вздох не то облегчения, не то радости.

Издали Салар-Гранде напоминает бескрайнюю россыпь переливающейся под неправдоподобно голубым небом гальки. Вблизи эта россыпь оказывается плато, усеянным трещинами и небольшими многоугольными плитами, которые формируются только в экстремально засушливой среде Атакамы. На краях этих плит возникают бесчисленные отшлифованные ветрами белые наросты, гладкие и округлые, словно высеченные из мрамора. Они состоят из чистейшей соли и при этом очень скользкие, так что, оставив машины у лагеря, мы вшестером двинулись в путь медленно и осторожно.

Этого нельзя было увидеть, но под ногами у нас был настоящий заповедник: в наростах (так называемых галитах) обитают колонии микробов. В их числе представитель третьего домена жизни — архея Halobacterium salinarum. Также в соли присутствует несколько видов цианобактерий, приспособленных к жизни в экстремально соленой среде. Эти бактерии живут благодаря энергии солнечного света, которую они поглощают сквозь прозрачные соляные стенки. А ими в свою очередь питаются археи и другие бактерии.

Возможно, они единственные постоянные обитатели солончака. «Это последние рубежи царства жизни в Атакаме, — сказал Давила. — Да и на Земле, если говорить о засушливых местах». Эти организмы вполне могут быть похожи на последних постоянных обитателей Марса. Сейчас обстановка на четвертой планете очень напоминает Атакаму: такие же трещины и солончаки, такой же уровень влажности.

Однажды на месте Салар-Гранде была прибрежная бухта, во многом похожая на современный залив Сан-Франциско. Залив пересох в период от 1,8 до 5,3 млн лет назад, оставив после себя лишь пласт соли толщиной от 70 до 90 метров. Таким образом, солончак дает нам представление о последних временах, когда Марс был обитаем: когда океаны на Красной планете пересохли (если они вообще там были), когда марсианские экосистемы сконцентрировались на меньших пространствах. И, подобно Марсу, Атакама позволяет заглянуть в будущее нашей планеты. Однажды, через миллиарды лет, когда наши океаны испарятся, когда упадет последнее дерево, когда от нас останутся лишь микроскопические водоросли, вся Земля, возможно, будет походить на это выжженное пространство расселин и наростов.

— Вначале были бактерии, — сказал Давила. — Бактериями все и закончится.

Пройдя сотню-другую метров по солончаку, мы остановились. Уилхелм в майке с концерта певицы Сия и леггинсах принялась ровно укладывать красный канат. Давила в своей вельветовой рубашке с длинными рукавами ей помогал. Такое чувство, что жара его нисколько не беспокоила.

«Он у нас мистер Атакама», — со смехом заверила меня Уилхелм. Он ездит сюда дважды в год, не реже.

«Стараюсь», — ответил он.

Не прерывая своего занятия, Давила обменивался впечатлениями с француженкой Джослин Дируджеро — биологом из Университета Джонса Хопкинса, а я болтала с Кэтрин Байуотерс — биологом из дружественного Эймсу Института SETI (исследовательской организации, занимающейся поиском внеземных цивилизаций — прим. Newочём). Чтобы пот не попал в глаза, я все время смотрела вверх. Я начала беспокоиться, не испорчу ли образцы. В этой части Атакамы единственный источник воды — туман, благодаря ему микробам удается выживать. Ночью он спускается с гор, на некоторое время смачивая соль, на поверхности которой образуются меняющие форму пузыри (соль поглощает воду из воздуха, а затем растворяется в ней). В прошлой экспедиции Давила с коллегами обернули кусочек соли в марлю, а спустя год решили посмотреть, что с ним стало. Как оказалось, соляной кусок полностью поглотил марлю, то растворяясь, то снова кристаллизуясь вокруг нее. «Соль очень подвижна», — объяснил Давила, раскалывая молотком один из наростов.

Внутри обнаружились несколько слоев ярких полос всех оттенков болотной тины: сизо-зеленого как сосна, бледно-зеленого как гороховый суп и желто-зеленого как нефрит. Дируджеро предположила, что эти пигменты служат для хроматической адаптации, что это своего рода солнцезащитные фильтры, которые оберегают микробов от губительного для ДНК солнечного излучения. Джослин считает, что археи меняют цвет в зависимости от длины световых волн, проходящих через соляной осколок. Ближе к поверхности они ярче, в глубине — темнее. Но, возможно, слои и вовсе состоят из разных организмов… Лишь ДНК позволит найти ответ. А чтобы получить ДНК, ученые должны привезти образцы домой. Также Дируджеро планировала собрать вирусы, а еще просверлить соляной кристалл и установить в отверстии датчики, посредством которых на протяжении года ученые будут отслеживать, что происходит внутри.

Ученые хотят узнать, кто обитает в пекле Атакамы, как взаимодействуют колонии организмов, как они общаются, обмениваясь сигналами при помощи молекул (например, РНК), и как они приспосабливаются к изменчивому климату пустыни. Возможно, та же история разыгрывается на Марсе: здесь последний приют уцелевших; здесь повторяется то, что с ними стало.

Дируджеро передала мне свой геологический молоток, и я уже сама нанесла удар по клочку белого пуха. Соляная меренга раскололась надвое, и я увидела внутри открытые кармашки, облепленные чем-то зеленым. Другая половина не сдвинулась с места, а внутренность ее теперь оказалась на всеобщем обозрении. Я ощутила вину за то, что расколола этот густонаселенный городок. «Да вы разрушительница миров!», — пошутила Байуотерс.

Близилась наша первая ночь в пустыне. Мы разбили лагерь и приготовили ужин: кукурузные лепешки с говядиной и самым вкусным авокадо, которое я только пробовала. Пока мы ели, предзакатная природа торопливо скинула коричневый покров, и Атакама вдруг обрела яркие цвета. Вершины холмов окрасились розовым и лиловым, далекий горизонт потемнел, из синего сделавшись багряным. Соляные наросты стали похожи на драгоценный янтарь. Звезды появились задолго до предначертанного им срока, задолго до того, как солнце исчезло в Тихом океане. К своему облегчению, на Западе я заметила растущий лунный серп, но выглядел он как-то странно: я и забыла, что в Южном полушарии он висит задом наперед.

После захода солнца ветер резко прекратился, словно кто-то закрыл дверь. К тому времени, когда все легли спать, воздух был совершенно неподвижен. Пустота казалась мне гнетущей. Я подумала о доме, где даже в самые темные тихие ночи жизнь присутствует и ощущается повсюду. На высоте 9000 метров над моим двором мерцают огни самолета. На ветру или под лапами животного шелестят листья. Из дома доносятся голоса родных, в углах скопилась собачья шерсть. Но я простилась со всем этим и сплю теперь на Марсе, где нет ничего!

Я лежала без сна и ждала, когда полумесяц утонет за западным горизонтом. Над моей палаткой с открытым верхом плыл Млечный путь — оказалось, в его свете можно видеть. Справа был Южный Крест. Чилийская поэтесса Габриэла Мистраль советует:

«Подними глаза, дитя,
И прими звезды.
Когда взглянешь первый раз,
Они пронзят тебя, и ты оцепенеешь,
Потом станут раскачиваться,
Подобно звездной колыбели,
Ты безрассудно сдашься на их милость,
И тебя унесет прочь!»

Если на Марсе когда-то были живые существа, обладавшие способностью видеть, они бы созерцали похожее небо. Я поискала созвездие Кентавра, но оно еще не взошло. На поднятом переднем копыте Кентавра находится ближайшая к нам звезда: Проксима Центавра. Астрономы полагают, что у этой звезды есть планета. У каждого из прочих бесчисленных, безымянных огоньков тоже может быть по планете. Какие-то из них теплые: или теснятся вокруг более холодных звезд, или находятся на безопасном расстоянии от раскаленных светил, а на некоторых теплых планетах даже может быть вода. Добавьте атмосферу, и одна из этих теплых, влажных планет окажется пригодной для жизни.

Меня такая возможность утешает, но я знаю, что есть люди, для которых знание о присутствии жизни где-то еще перевернет мир и пошатнет веру. Одни верующие ставят возможность наличия внеземной жизни под сомнение, тогда как другие могут усомниться в своей вере, если инопланетная жизнь будет найдена. Возможно, для некоторых мысль о подобном открытии сопряжена с очень сильным страхом. С детства будучи прихожанкой католической церкви, я никогда не слышала, чтобы она категорично отвергала идею о существовании инопланетян, хотя теологи издавна спорят о том, как подобное открытие может повлиять на церковное учение. Относительно нейтральная позиция католицизма сформирована во многом за счет благосклонного отношения к астрономии на институциональном уровне. В 1891 году Папа Лев XIII основал Ватиканскую обсерваторию, «чтобы каждый ясно видел, что церковь и ее пасторы не чинят препятствий настоящей фундаментальной науке, будь она мирской или божественной». Главный астроном Ватикана Гай Консольманьо — выпускник MIT (Массачусетского технологического института), иезуит и практикующий планетолог — заверил меня, что наличие инопланетян не противоречит Писанию. Ученый предостерег от переноса личного понимания религии на науку, благодаря которой эти инопланетяне могут быть обнаружены.

Как объяснил мне Консольманьо, «с теологической точки зрения важно помнить одно: мы всегда ошибаемся, полагая, будто Бог чего-то не может, в том числе сотворить параллельные вселенные, а уже тем более другие планеты с иными обитателями».

Проснулась я замерзшая, мне хотелось пить и не терпелось оказаться под солнцем — «жестоким солнцем, Всесжигающим владыкой», — как писала Мистраль. Выпускник Дируджеро Герман Урицкий вызвался прогуляться на несколько километров вглубь пустыни, чтобы забрать GPS-устройство, которое в течение целого года регистрировало температуру, влажность и другие условия на солончаке. Вызвался он отчасти потому, что у него цветовая слепота, она мешает ему находить нашу добычу в соляном заповеднике: он биолог, который охотится за водорослями, но не видит зеленого. В его отсутствие Дируджеро потребовалась моя помощь. Я покрыла каждый сантиметр своей кожи толстым слоем солнцезащитного крема, обмоталась белым льняным шарфом и ступила на солончак.

Дируджеро прочитала мне краткую лекцию о том, как соскабливать кусочки прессованной соли в стерильный мешок для образцов, и вручила мне свой молоток. Я ударяла по наросту до тех пор, пока он не раскололся, надела стерильные фиолетовые перчатки, опрыскала нож спиртовым раствором и подобрала соляной осколок. Принялась искать цветную полоску, указывающую на то, что внутри есть жизнь, но ничего не увидела. Развернула белоснежный образец к солнцу, потом положила его на сложенную лодочкой ладонь, чтобы создать тень. Под разным освещением, в солнечных очках и без них, я по-прежнему не находила никаких признаков жизни. Я очень хотела увидеть полоску, хотя бы едва заметную, но этот обломок оказался необитаем — я положила его обратно.

Дируджеро и другие уже находили жизнь на этом солончаке. Некоторые ученые даже выращивали микробов из Атакамы в лаборатории. Они надеются снова что-нибудь найти, но понимают, что это будет нелегко. Они пытаются обозначить пределы, за которыми поддержание жизни почти или вовсе невозможно. Такими ограничителями могут быть: температура, уровень влажности или скорость их изменения. Если ученым удастся установить некоторые пороговые значения, они смогут более точно ответить на вопрос, каковы минимально необходимые условия для жизни.

Это пограничное состояние — вроде бы нашли, а вроде бы и нет — характеризует астробиологию в целом. У нас нет уверенности в том, что мы одни, как нет и уверенности в обратном. Мы знаем лишь, что на одной планете жизнь есть, и на этой планете она повсюду. Мы уверены, что жизнь во Вселенной возможна, потому что существуем мы. Если в ближайшее время мы не найдем жизнь на Марсе, на Энцеладе, на Титане, на Европе или на звезде TRAPPIST-1b, это не означает, что нужно прекратить поиски. Но существует и вероятность, что жизнь случилась лишь однажды: с нами!

Я взяла молоток, встала, прошла пару метров и атаковала очередной нарост. Молоток задрожал в руке, и похожий на комок пены осколок отвалился. Он был темно-зеленый! Я поспешила назад к стерильным мешкам и принялась скоблить. Урицкий объяснил мне, что, как только я раздобуду маленький кусочек зеленой субстанции, он сможет приступить к работе. В лаборатории он поместит соль в колбу, растворит ее и, очистив образец, пропустит его через секвенатор ДНК, чтобы узнать, кто обитал в этом кристалле и что делал. Мы собрали образцы из восьми наростов, соскабливая как темные так и светлые полоски, чтобы Дируджеро могла проверить свою гипотезу о хроматической адаптации.

Перед тем как отправиться к северной границе Салар-Гранде, Дируджеро поместила мои образцы в термоконтейнер. Второй участок после площадки с лишайником встретил нас песчаной бурей. Мне уже представилось, как машина, которую я взяла напрокат, вертится, словно перекати-поле, а все спокойно снимали видео на айфоны. Эти ученые в пустыне как дома, несмотря на ее неприветливость. За несколько недель до поездки в Чили Уилхелм и Давила вернулись из Сухих долин Мак-Мердо в Антарктике — там расположена самая засушливая пустыня в мире. Но Давила, который проводит в Атакаме по четыре недели в год, считает ледяной континент гораздо более комфортным местом.

«Там можно разбить более уютный лагерь. Есть лабораторные палатки, палатки с обогревом, — рассказал он. — Снаружи ужасно, а внутри хорошо. А здесь нет никакого „внутри“».

«Всесжигающий владыка» обрушил на нас всю свою мощь, и Дируджеро затеяла световой эксперимент. Она отколола кристалл, поместила его под распиленный надвое ящик из-под молока и стала модульным спектрометром измерять длины волн проходящих лучей. Потом она достала дрель. Убрав с лица соломенные пряди, Дируджеро покрепче стиснула зубы и со всей силы вдавила кнопку. Камень сопротивлялся. Он, как и мой прежний галит, оказался очень сухим и необычно твердым. Дируджеро надавила сильнее и просверлила кристалл наполовину.

Позднее она поведала мне, что в кристалле обнаружилось красное смещение, то есть свет сместился к инфракрасному полюсу электромагнитного спектра. Этой весной в своей лаборатории она вместе с Урицким выделила из образцов цианобактерии и секвенировала их ДНК и РНК. В апреле эти двое ученых идентифицировали генетические маркеры адаптации, получившей название FaRLiP — far-red light photoacclimation (акклимация к дальнему красному свету). Этим летом Дируджеро вырастила клетки при белом освещении и при свете, близком к инфракрасному. В ходе еще не опубликованного исследования она установила, что клетки используют недавно открытый пигмент хлорофилл f. Благодаря этому пигменту, который удалось выделить только в 2010 году, некоторые виды бактерий могут получать энергию из дальнего красного света. На Земле этот свет проникает в соляные кристаллы Атакамы. На планете, вращающейся вокруг далекого солнца, волны этой длины могут доминировать. Таким образом, хлорофилл f, равно как и обитающие на Салар-Гранде солелюбивые бактерии, наводит на заманчивые мысли о возможности жизни за пределами нашей планеты.

К концу нашего пребывания на Салар-Гранде цвет моего опаленного солнцем, обветренного лица тоже сместился к красному. Настало время уезжать. Ветер хлестал по моему внедорожнику, составляя мне компанию, пока я семь часов в одиночестве ехала на юг по побережью Чили. «Ранящий, исцеляющий, летящий ветер», — писала Мистраль. Следующим утром, по пути к пляжу в городке Антофагаста я проезжала мимо парка и решила, что у меня что-то с глазами. Зелень выглядела как-то не так. Я задумалась: так и должна выглядеть трава, или у нас симуляция реальности барахлит? Я забыла, как должны выглядеть растения!

Пока Дируджеро, Давила, Уилхелм и прочие собирали новые образцы, их коллеги из NASA трудились на еще одной марсоподобной площадке в сутках езды на юг, в городе-призраке под названием Юнгай. Ежегодно на несколько недель — было бы дольше, если бы у команды хватало финансирования — инженеры и ученые селятся в ветхом пятикомнатном здании возле городского кладбища, на землях, отведенных под медный рудник. В рамках пятилетнего проекта Atacama Rover Astrobiology Drilling Studies (Аппаратные астробиологические исследования Атакамы посредством сверления) они занимаются тем же, чем и мы на Салар-Гранде, только с помощью космических роботов.

После пустынного отшельничества уровень шума меня обескураживал. Создавалось ощущение, будто после недельной медитации в тишине, я зашла в спортивный бар во время суперкубка. На Салар-Гранде я стояла на коленях, словно кающаяся грешница, и молча счищала зеленые отложения в мешки для образцов. В Юнгае повсюду катался металлический ящик на колесах с лазерным оборудованием, шумно вращая метровым сверлом. На Салар-Гранде мы маленькой компанией вместе тихо ужинали у костра. В Юнгае пара десятков инженеров — преимущественно молодых парней — передавали тортильи за длинным галдящим столом и пытались друг друга рассмешить. На Салар-Гранде я блаженствовала под дождем безмолвных звезд и видела в их свете свою тень. В Юнгае инженер встал перед исследовательским аппаратом и дэбнул, чтобы через лидар друзья увидели на экране ноутбука его нечеткий силуэт.

В Юнгае было жарче, чем на Салар-Гранде, и не так красиво, хотя сходства с Марсом у города не меньше, чем у пустыни. Каждый сантиметр моего тела все еще покрывал слой песка. Меня поглотил ветер, а от солнечного света я стала сходить с ума. У меня как будто начались галлюцинации. Но было и кое-что хорошее. Наличие кулера означало, что нам не придется испытывать жажду, а на станции изучения пустыни при Университете Антофагасты даже имелся душ. По завершении миссии NASA Юнгай погрузится в тишину, а здание тут же обчистят местные шахтеры, рыщущие в поисках стройматериалов для дома.

Задача исследований на Салар-Гранде — выявить последние рубежи жизни, в Юнгае — научить наших агентов, роботов, делать это за нас. Острый глаз Уилхелм заметил желто-зеленые пятна лишайника из грузовика на ходу. Но ни один ученый в ближайшее время на Марс не улетит. А робот-геолог сможет распознать водоросли и грибок, из которых состоят хлопья лишайника, только после того, как всверлится в планету, извлечет образцы грунта из глубины на поверхность, осуществит их разжижение и очищение, секвенирует пептиды или ДНК. Эта задача сложна даже для человека. Из 100 г почвы Уилхелм извлекает всего 40 мл (четыре десятых грамма) органического материала. В этом крошечном образце Уилхелм может найти жизнь и определить ее состав, однако робот орудовать пипеткой не сможет.

«Грунт нужно превратить в жидкость, а жидкость — в данные. Технологические препятствия на этапе работы с жидкостью мы и пытаемся преодолеть», — сказал мне Давила.

Аппарат по прозвищу K-Rex создан как раз для таких задач. В Юнгае его работа состояла в том, чтобы ехать, куда велено, сверлить, собирать образцы, проводить анализ, а в случае находки подавать сигнал «Эврика!»

Подобно K-Rex, космические аппараты, которые планируется отправлять на Марс в 2020 году и позднее, будут искать химические вещества, наличие которых без присутствия жизни необъяснимо. Но все гораздо сложнее, чем кажется. В космосе аминокислоты не редкость, так что их одних недостаточно. То же самое касается углеводородов. Значение имеет их вид: некоторые органические молекулы существуют в зеркальных вариациях, как наши руки. На Земле для формирования белков и ДНК используются все левосторонние аминокислоты и правосторонние сахара. Если, просеяв инопланетные пески, мы найдем большое количество определенных углеводородов, аминокислот и левосторонних сахаров, дело примет интересный оборот.

Но будет ли этого достаточно? Хиральным молекулам довольно далеко до маленьких зеленых бактерий, не говоря уже о маленьких зеленых человечках. Не стоит от крошечной машинки, одиноко бороздящей просторы планеты за миллионы километров от дома, требовать сигнала «Эврика! Мы не одни!»

Дело в том, что все наши знания о Земле указывают на то, что нужно продолжать поиски. Если изъять почти всю воду, добавить сильную жару, убрать всю растительность и включить жестокое солнце, найти что-то живое, даже целую колонию живых организмов, все еще возможно. Да, мы на Земле — на глыбе, где вот уже 4 миллиарда лет копошатся создания, отчаянно стремящиеся выжить и породить копии себе подобных. Насколько нам известно, больше такого нет нигде. Если жизнь существовала на Марсе, когда там была вода, если микроскопическая жизнь есть на лунах Юпитера или Сатурна, найти ее следы или остатки будет нелегко. Еще труднее придется роботам, которых мы отправим вместо себя. Но повод надеяться есть. Мы знаем, что во Вселенной однажды уже возникла жизнь. Мы не знаем, может ли это случиться снова. Единственный способ получить точный ответ, покончить с состоянием неведения заключается в том, чтобы найти жизнь где-то еще и сказать «да». А до тех пор поиски будут продолжаться!

Оригинал: The Atlantic
Автор: Ребекка Бойл
Переводила: Маргарита Мельникова
Редактировал: Александр Иванков