Китай и Гонконг начинают создавать «умные» тюрьмы. Стоит ли США последовать их примеру?

Датчики под управлением искусственного интеллекта, трекинг-браслеты и анализ данных: на наших глазах эти технологии ворвались в умные дома, машины, школы и офисы. А теперь сетевые системы осваивают новые области: на этот раз — тюрьмы.

Недавно Китай и Гонконг объявили, что их правительства разворачивают новую технологию на основе искусственного интеллекта (ИИ) для ежедневного контроля над заключенными ряда тюрем. Правительство Гонконга тестирует оборудование, подобное устройствам американской корпорации Fitbit, которое непрерывно отслеживает местоположение, занятия и пульс заключенных. Некоторые тюрьмы готовятся к запуску сетевых систем видеонаблюдения, которые будут фиксировать случаи ненормального поведения: членовредительства или проявлений агрессии. В других начнут использовать роботов, запрограммированных на поиск наркотиков в фекалиях заключенных.

Правительство материкового Китая заканчивает установку передовой «умной» системы видеонаблюдения в тюрьме Яньчэн. Посредством скрытых камер и датчиков, размещенных во всех тюремных комнатах, система в режиме реального времени сможет контролировать содержащихся там бывших высокопоставленных лиц. Согласно статье в South China Morning Post, система будет передавать собранные данные в «быстродействующий компьютер, снабженный элементами ИИ, который сможет круглые сутки распознавать, отслеживать и контролировать заключенных» и «в конце каждого дня с помощью распознавания лиц, анализа движений и других возможностей ИИ формировать о каждом заключенном подробный отчет, в том числе анализ его поведения». Как и в Гонконге, эти системы были разработаны, чтобы отмечать случаи подозрительного поведения и оповещать охранников, если действия заключенного классифицируются как ненормальные. Сотрудник технологической компании Tiandy Technologies, разработавшей систему видеонаблюдения для тюрем, утверждает, что с помощью новой технологии «побеги станут историей», и могут остаться в прошлом случаи неэтичного поведения охраны — в частности, взяточничество.

Все вокруг уже «умное», чем тюрьмы хуже? Потенциал подобного нововведения неоспорим, риски — тоже. И хотя властям США следует остерегаться полного копирования китайской модели паноптикум-тюрьмы, новые технологии могут улучшить условия содержания в камерах, а также повысить общий уровень безопасности. Однако злоупотребление современными технологиями грозит превратить будни заключенных и тюремных смотрителей в настоящий кошмар.

Уголовное правосудие ставит перед американскими тюрьмами сразу несколько целей: ограничение дееспособности преступников, воздаяние за преступление, предупреждение будущих правонарушений и реабилитацию заключенных. В последнее время предметом обсуждения становится именно четвертый аспект — особенно, учитывая растущее признание того факта, что подавляющее большинство заключенных (95% в региональных тюрьмах) однажды снова станет частью общества.

Когда для достижения этих целей предлагают использовать сетевые технологии, нужно понимать, что замена персонала тюрьмы на ИИ не должна быть приоритетной задачей. В первую очередь стоит помнить о правах и достоинстве заключенных, а также о необходимом для успешной реабилитации человеческом участии — этого не сможет заменить ни один, даже самый совершенный, ИИ. Напротив, следует учесть целесообразность затрат на разработку «умных» тюремных технологий, которые смогут облегчить труд людей и помочь обеспечить заключенным безопасность, поддержку и образование.

Скажем, применение ИИ в тюрьмах для анализа разновидностей поведения заключенных в перспективе принесет пользу как лицам под стражей, так и тюремному персоналу — можно будет выявлять ситуации потенциального нанесения вреда. Так, например, дежурным будет легче замечать у заключенных признаки склонности к членовредительству.

ИИ можно использовать и для наблюдения за охраной. Исследователи уже пытаются внедрить машинное обучение в системы профессиональной подготовки, чтобы идентифицировать и пресекать случаи полицейского насилия. ИИ просматривает личные дела и учится выявлять сотрудников, которые с высокой долей вероятности могут стать зачинщиками «нежелательного происшествия». Система также указывает на служащих, за которыми числятся определенные проступки, или тех, что переживают сильный стресс. Технологии умных тюрем позволят реализовать подобные функции на основе сбора данных о тюремных надзирателях. К тому же систему для выявления ненормального поведения заключенных можно научить определять потенциальные злоупотребления полномочиями со стороны надзирателей и оповещать об этом.

Но прежде чем внедрять эти системы, нужно ответить на пару вопросов: достаточно ли надежны современные технологии? И вообще, хотим ли мы отдать тюрьмы на откуп технологиям?

Что касается первого вопроса, наши текущие технологические возможности дают вескую причину не торопиться устанавливать умные камеры в тюрьмах. Для анализа поведения людей камеры под управлением ИИ скорее всего будут использовать алгоритм распознавания лиц в сочетании с аналитической обработкой данных. Чтобы подобная технология заслуживала доверия, она, по крайней мере, должна безошибочно определять личности отдельных граждан.

Однако системы распознавания лиц — в частности, Rekognition от Amazon, которую уже продают полиции, — скверно определяют темнокожие и смуглокожие лица, особенно женские. Несложно представить, что ИИ будут использовать для наказания невиновного. При этом средств правовой защиты у него может не оказаться: суды, как правило, признают дисциплинарные решения тюрем.

Даже если технологии распознавания лиц научатся безошибочно идентифицировать людей, нужно настороженно относиться к заявлению, что эти технологии смогут отслеживать случаи «ненормального» поведения. Для обучения ИИ — от амазоновской Alexa до алгоритмов модерации контента на Facebook — нужны люди. И вот в чем вопрос: как разработать стандарты для определения «ненормального» поведения? Если критерии выборки будут слишком жесткими, в категорию «ненормального» могут попасть многочисленные разновидности «нормального» поведения — людям придется подстраиваться, испытывая сильнейшее психологическое давление. А если критерии будут чересчур мягкими, машина, лишенная человеческой чуткости и осмотрительности, может упустить те эмоциональные проблемы, которые заметят сотрудники исправительных учреждений. Хотя, учитывая значительную нехватку персонала в тюрьмах США, важно заметить, что существующие тюрьмы редко можно назвать образцовыми в этом плане.

Даже если предположить, что «умные» технологии научатся с относительной точностью определять подозрительное поведение, стоит задуматься: а какой ценой? Если отставить вопросы о правах и достоинстве заключенных, усиленное видеонаблюдение может навредить реабилитации, создавая атмосферу недоверия и контроля. Исследования показали, что в тюремных учреждениях с постоянным надзором напряжение между персоналом и заключенными усиливается, еще больше усугубляя проблемы с поведением. Не будет преувеличением предположить, что последствия работы таких тюрем — технически усовершенствованной версии Большого Брата — будут противоречить изначальной цели их создания.

В то же время, тюрьмы, в которых уровень агрессии и проблем с поведением значительно снизился — среди них учреждения в штате Коннектикут, Норвегии и Германии — не применяют формы строгого надзора и социального контроля. Напротив, они стараются вернуть заключенным самостоятельность, подготовить их к повторному вступлению в общество. Но, возможно, одно другому не мешает. Может ли безупречно спроектированная система, лишенная человеческих недостатков и способная с высокой точностью определять и фиксировать случаи по-настоящему ненормального поведения, дать узникам ощущение свободы, безопасности и равноправия? Выигрывает ли она в сравнении с предвзятостью и прихотями живых надзирателей? Может, благодаря ей у персонала тюрьмы останется время чем-то помочь заключенным?

И все-таки, даже если получится создать ИИ, который будет выполнять все заявленные функции, использование такой системы станет невиданным прежде посягательством на неприкосновенность личной жизни. Она будет собирать и анализировать данные, незаметные человеческому глазу, непрестанно обрабатывать беспрецедентно широкий спектр поведенческих сценариев и помещать небывалое множество конфиденциальных сведений под пенитенциарный микроскоп. Объединение такое количества биометрической, поведенческой и идентифицирующей информации влечет за собой дополнительные риски. Например, что если у управления исправительных учреждений, владеющего этими данными, возникнут финансовые трудности, и оно решит продать такое сокровище? И как скоро ее украдет предприимчивый хакер? Мы уже видели, как все может обернуться.

Вывод из этого лишь один: действовать нужно с осторожностью. Сами по себе эти технологии ни плохие, ни хорошие. Они, конечно, «умные», но всего лишь дублируют и расширяют обязанности тюремного персонала — сами обязанности не меняются. Умные тюрьмы способны как смягчить, так и усугубить проблемы в американском уголовном праве. В значительной мере все зависит от того, какой курс возьмет система, перед тем как технологии внедрят. Сейчас вероятнее второй вариант.

А вот если мы перевернем отношение правительства к заключенным, и уже после этого создадим соответствующие технологии ИИ, — тюрьмы, быть может, действительно «поумнеют».

По материалам Pacific Standard
Автор: Нила Бала и Ларс Траутман

Переводила: Алёна Кобрезия
Редактировали: Дмитрий Пятаков и Александр Иванков

Почему ученый в сфере компьютерных наук считает, что реальность может быть видеоигрой?

Неужели мы живем в компьютерной симуляции?

Странный вопрос. Тем не менее множество умных людей не просто верят, но убеждены в этом.

В авторитетной научной статье о симуляции оксфордский философ Ник Бостром определил, что минимум один из следующих тезисов является истинным:

1. Все человекоподобные цивилизации во вселенной вымирают прежде, чем развивают технологии для создания имитированных реальностей.

2. Цивилизации, достигшие того уровня технологической зрелости, на котором возможно моделирование искусственной реальности, даже не пытаются ее создать.

3. Высокоразвитые цивилизации будут способны создавать бессчетное множество симуляций. Это означает, что миров-имитаций может оказаться намного больше, чем не-имитаций.

Бостром приходит к выводу, что невозможно утверждать наверняка, какой из тезисов его статьи верен — все сценарии возможны — причем третий и вовсе может оказаться наиболее вероятным. Понять эти варианты не так просто, но в них есть определенный смысл.

Ризван Вирк, гейм-дизайнер и ученый в сфере компьютерных наук, недавно выпустил книгу под названием The Simulation Hypothesis (Гипотеза симуляции). Он анализирует идею Бострома, а также намечает путь, который пройдут современные технологии прежде, чем достигнут так называемой «точки симуляции», то есть той ступени развития, на которой человечество сможет создавать реалистичный мир наподобие «Матрицы».

Я ничего не смыслю в компьютерных науках, но мысль о том, что мы лишь персонажи видеоигры высокоразвитой цивилизации, потрясает воображение. Поэтому я обратился к Ризвану Вирку и попросил его объяснить эту гипотезу.

Ниже следует немного отредактированная стенограмма нашей беседы.

Шон Иллинг

Представим, что я ничего не знаю о гипотезе симуляции. Что это, черт возьми, такое?

Ризван Вирк

Гипотеза симуляции — это современный вариант давно существующей идеи о том, что весь окружающий нас материальный мир, включая Землю и другие космические объекты, на самом деле является частью компьютерной симуляции.

Представьте, что это игра с высоким разрешением и подробной детализацией, а все мы — ее персонажи. Западный человек наверняка сможет понять этот концепт, если вспомнит фильм «Матрица». Он давно стал культурным феноменом, вышедшим за рамки киноиндустрии — поэтому даже те, кто фильм не смотрел, все равно поймут, о чем речь.

Киану Ривз в роли Нео встречает персонажа по имени Морфеус, который, очевидно, назван в честь греческого бога сновидений. Морфеус дает Нео на выбор красную или синюю таблетку. Если Нео выберет красную, он проснется и поймет, что вся его жизнь: дом, работа, вообще все вокруг — была частью искусно сконструированной видеоигры, а проснувшись, он оказался за ее пределами.

Это основной вариант гипотезы симуляции.

Шон Иллинг

Получается, мы живем в симулированной вселенной?

Ризван Вирк

В области физики много загадок, которые гипотеза симуляции объясняет лучше многих других.

Мы многое не понимаем о нашей реальности. И я считаю, что мы, вероятнее всего, находимся в моделированной вселенной. Только наша реальность — это куда более замысловатая видеоигра, чем те, которые создают современные студии. Например, World of Warcraft и Fortnite технически намного сложнее и совершеннее, чем Pac-Man или Space Invaders. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы понять, как формировать физические объекты с использованием трехмерных моделей и как визуализировать их с ограниченной вычислительной мощностью. Это в конечном итоге привело к росту популярности многопользовательских онлайн-игр.

Так что велики шансы, что мы на самом деле живем в компьютерной симуляции, несмотря на то, что мы не можем утверждать это со стопроцентной уверенностью. Но этому есть множество свидетельств.

Шон Иллинг

Когда вы говорите, что есть такие аспекты нашего мира, которые имели бы больше смысла, будь они частью симуляции, что именно вы подразумеваете?

Ризван Вирк

Таких аспектов довольно много. Одним из них является так называемая квантовая неопределенность — идея о том, что частица находится в одном из множества состояний, и определить это состояние можно только при непосредственном наблюдении частицы.

Возможно, лучше всего этот принцип иллюстрирует общеизвестный эксперимент с котом Шредингера. Как предположил физик Эрвин Шредингер, если поместить кота в коробку с радиоактивным материалом, склонным к распаду, то в любой момент времени до открытия коробки существует 50%-ная вероятность того, что кот мертв, и 50%-ная вероятность того, что жив.

Здравый смысл подсказывает нам, что кот либо жив, либо мертв. Мы не знаем наверняка только потому, что не заглядывали в коробку. Стоит нам открыть ее, как мы увидим, жив кот или нет. Но квантовая физика говорит, что кот и жив и мертв одновременно, пока кто-нибудь не откроет коробку. Вот и основополагающее правило: вселенная отображает только то, на что направлен взгляд.

Шон Иллинг

Какое отношение кот Шредингера имеет к видеоиграм или компьютерной симуляции?

Ризван Вирк

История разработки видеоигр целиком и полностью связана с оптимизацией ограниченных ресурсов. Если бы вы в 1980-х годах спросили разработчиков, могут ли они создать игру вроде World of Warcraft, которая представляла бы собой полноценную трехмерную виртуальную реальность, вам бы ответили: «Нет, потребуются все вычислительные мощности в мире. Мы не сможем визуализировать все эти пиксели в режиме реального времени».

Но постепенно появились методы оптимизации, суть которых заключалась в том, чтобы «отображать лишь то, на что направлен взгляд».

Первой серьезной игрой, в которой успешно применили эти методы, стала популярная в 1990-х стрелялка от первого лица Doom. Она могла отображать только световые лучи и объекты, которые отчетливо видны через объектив виртуальной камеры. В этом и состоял метод оптимизации, и он отчасти напоминает мне видеоигру в физическом мире.

Шон Иллинг

Сейчас я сделаю то, что делают не-ученые, когда хотят звучать по-научному — прибегну к Бритве Оккама. Вам не кажется, что гипотеза о том, что мы живем в физическом мире из плоти и крови, проще и, следовательно, вероятнее?

Ризван Вирк

Я объясню на примере известного физика Джона Уилера, который одним из последних работал с Альбертом Эйнштейном и многими великими физиками 20 века. По его словам, изначально считалось, что физика — это изучение физических объектов и что все сводится к мельчайшим частицам. Это так называемая ньютоновская модель вселенной. Но затем ученые открыли область квантовой физики и поняли, что все вокруг — это поле вероятностей, а не физические объекты. С этими открытиями был связан второй этап научной карьеры Уилера.

Третий этап ознаменован открытием того, что все сущее на уровне ядра является информацией — все основано на битах. Тогда Уилер придумал фразу «it from bit» («это из бита»), которая означает, что всякий предмет и событие физического мира есть итог информационных процессов. Уиллер не дожил до появления квантовых компьютеров, но, похоже, он не сильно ошибался в своих теориях.

Поэтому скажу так: если мир на самом деле не физический, если он основан на информации, то более простое объяснение может быть в том, что мы находимся в симуляции, которая генерируется на основе информации и компьютерных законов.

Шон Иллинг

Чисто теоретически: существует ли какой-нибудь способ доказать, что мы живем в симуляции?

Ризван Вирк

По-настоящему достоин упоминания только довод оксфордского философа Ника Бострома. Он считает, что если хотя бы одна цивилизация сумела бы создать симуляцию высокой четкости, она могла бы моделировать без преувеличения миллиарды цивилизаций с триллионами существ в каждой. Все, что для этого нужно — большие вычислительные мощности.

Бостром приводит статистический аргумент в пользу того, что симулированной жизни может быть гораздо больше, чем биологической просто потому, что создать симуляцию быстрее и проще. Так что, если вы обладаете сознанием, вы, скорее всего, симулированное существо, а не биологическое. Но это, пожалуй, философское суждение.

Шон Иллинг

Если бы мы жили в компьютерной программе, думаю, она состояла бы из правил, которые могут быть нарушены или отменены людьми или существами, запрограммировавшими симуляцию. Но законы нашего физического мира кажутся вполне устойчивыми. Не значит ли это, что наш мир не симуляция?

Ризван Вирк

Компьютеры неуклонно подчиняются правилам, но тот факт, что правила применяются всегда, не исключает того, что мы можем находиться в компьютерной симуляции. Одной из связанных с этим концепций считается концепция вычислительной неприводимости. Ее суть состоит в том, что для того, чтобы нечто понять, вы не можете просто вычислить это в уравнении. Вам придется пройти шаг за шагом, чтобы выявить конечный результат.

Этот раздел математики называется «теория хаоса». Уже давно существует идея, согласно которой бабочка взмахивает крыльями в Китае, и это приводит к урагану в другой точке мира. Чтобы это осознать, вы должны смоделировать каждый шаг причинно-следственной цепи. То, что правила, казалось бы, применяются, не означает, что мы не в симуляции.

На самом деле доказательств обратного может быть куда больше.

Шон Иллинг

Если бы мы жили в симуляции столь же убедительной, как в «Матрице», была бы какая-то заметная разница между ней и реальностью? И почему вообще имеет значение, реален или иллюзорен наш мир?

Ризван Вирк

На эту тему ведется много споров. Некоторые из нас не хотели бы узнать правду и предпочли бы «голубую таблетку» из «Матрицы».

Вероятно, самый важный связанный с этим вопрос, заключается в том, являемся ли мы NPC (неигровыми персонажами) или PC (игровыми персонажами). Если мы PC, это означает, что мы просто играем за своего героя в видеоигре жизни, которую я называю Великой Симуляцией. Думаю, многие из нас были бы не прочь разобраться в параметрах этой игры, чтобы лучше понять ее и лучше в ней ориентироваться.

Если мы NPC, или симулированные персонажи, то, на мой взгляд, ответ может оказаться более сложным и пугающим. Вопрос в том, все ли из нас NPC в этой симуляции и какова ее цель? Я думаю, понимание того, что мы находимся в симуляции, ее цели и целей нашего персонажа будут интересны многим людям. Так мы приходим к истории героя «Звездного пути», который обнаруживает, что существует «внешний мир» (за пределами Голопалубы), куда он не может попасть. И, возможно, в этом случае некоторые из нас предпочли бы неведение.

Шон Иллинг

Насколько мы близки к тому, чтобы наши технологические возможности позволили создать искусственный мир, столь же реалистичный и правдоподобный, как в «Матрице»?

Ризван Вирк

В своей книге я выделил десять этапов технологического развития, которые должна пройти цивилизация, чтобы достигнуть так называемой точки симуляции — точки, в которой мы сможем создать гиперреалистичную симуляцию вроде нашей. Мы находимся примерно на пятой стадии: ступени виртуальных и дополненных реальностей. На шестом этапе мы научимся визуализировать запрограммированные симуляции без помощи очков. И тот факт, что современные 3D-принтеры могут печатать объемные пиксели, говорит нам, что большинство объектов можно разбить на информацию.

Однако существует по-настоящему сложный аспект, о котором многие технологи даже не говорили. В «Матрице» причиной ощущения полного погружения был направленный в кору головного мозга провод, который подавал сигнал. Нейро-компьютерный интерфейс — та область, в которой мы еще не достигли большого прогресса, но продолжаем над этим работать. Исследования пока на ранних стадиях.

Так что я думаю, в период от нескольких десятилетий до ста лет мы достигнем точки симуляции.

По материалам The Vox за авторством Шона Иллинга

Переводила: Светлана Писковатскова
Редактировали: Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Но есть и хорошие новости: интернет может помочь нам избавиться от этих чувств и создать новые узы солидарности, говорит теоретик СМИ Дуглас Рашкофф.

Однажды, после лекции в Беркли в 1960-х годах, психолог отвечал на вопросы слушателей. Со своего места встала молодая женщина и сказала, что она осознает глубокую связь между людьми и коллективной ответственностью, которую мы все разделяем, но не знает, что делать дальше. Психолог ответил: «Ищите таких же, как и вы».

Как нам сегодня «найти таких же», а точнее, найти людей, с которыми мы можем общаться ближе? Мы можем попытаться низвергнуть все устои, государственные структуры, а также разделяющие нас особенности мировосприятия, чтобы восстановить межличностные отношения, которые делают нас полноценными людьми. Но несмотря на то, что противостоять внешним методам социального разделения довольно просто, справиться с внутренними преградами на пути ко всеобщему объединению гораздо сложнее. Все они так или иначе связаны с чувством стыда.

Социальное согласие о сокрытии своего дохода или его отсутствии меньше защищает чувства друг друга, чем власть нашего начальства.

Например, нас с раннего возраста приучают не говорить о деньгах. Мы не разглашаем размеры своих зарплат и объемы сбережений — это темы столь же глубоко личные, как и записи в наших медицинских картах. Так повелось еще со времен бывших крестьян. Когда аристократия осознала, что больше не может опережать крепнущий средний класс, она стала искать неденежные методы демонстрации высокого общественного положения, такие как благородство происхождения. Аристократы больше не могли позволить себе одеваться в роскошные наряды или украшать дома на манер новоявленных буржуа, а потому стремились к более скромной эстетике. Так благородство обязывало скрывать свой достаток, а не выставлять его напоказ.

До сих пор невежливо спрашивать человека о том, сколько денег он зарабатывает. В определенных ситуациях мы смущаемся, если зарабатываем слишком мало; в других нам стыдно, если мы получаем слишком много. Но в целом, соглашаясь скрывать размеры дохода или же его полное отсутствие, работники не защищают свои чувства, но охраняют интересы начальства.

Так, босс повышает вам зарплату до тех пор, пока вы никому об этом не расскажете. Иначе остальные будут просить того же. Если вы соглашаетесь хранить тайну, вы оказываетесь в сговоре с руководством и становитесь похожи на обиженного ребенка, которого успокаивают леденцами, покупая его молчание. Подкуп создает узы, скрепленные стыдом. Они могут быть разорваны только тогда, когда заложник ситуации найдет того, кому можно доверить свой секрет — часто это люди, перенесшие то же самое. Мы обретаем настоящую силу, когда, заручившись поддержкой целой группы единомышленников, готовы вслух заявить о надругательствах руководства.

Аналогично сила профсоюзов заключается не только в коллективных переговорах, но и в чуткости работников по отношению друг к другу, что является одной из основополагающих черт коллектива. Общение между сотрудниками помогает избежать ситуаций, когда члены коллектива по задумке руководства конкурируют по самым незначительным поводам. Вот почему приложения такси и курьерской доставки не поддерживают функции коммуникации между сотрудниками. Общение работников способствует их единению, а в сплоченном коллективе гораздо выше риск проявления всеобщей неудовлетворенности.

Вещи становятся нормальными, когда их перестаешь стыдиться.

Религии, секты, правительства и социальные сети используют схожие приемы для контроля участников: они собирают сокровенные тайны, данные о сексуальных наклонностях или проблемах самоидентификации и угрожают использовать эту информацию против своих членов. Некоторые секты используют детекторы лжи, чтобы выведать самые постыдные секреты своих последователей. Этот технический прием является современной версией исповеди, которую церковь использовала для того, чтобы шантажировать богатых или стыдить малоимущих прихожан. Долгожданное развитие интерсекционального подхода к гендерному и расовому многообразию и инвалидности бросает вызов социальным программам, направленным на стигматизацию различий.

Единство внутри коллектива укрепляется, а соблюдение правил становится более строгим, если члены коллектива порицают тех, кто отклоняется от нормы или не соответствует устоявшимся порядкам. Студенческие братства заставляют новобранцев проходить постыдные вступительные испытания подобно тому, как набожные лицемеры усмиряют своих последователей безропотным послушанием. В интересах общества похожие приемы могут использовать руководства школ для борьбы с буллингом или экологи для порицания предприятий, загрязняющих окружающую среду. Но проблема в том, что люди и учреждения, склонные к деструктивному поведению, не так уязвимы для стыда. Задиры гордятся своими выходками, а корпорации не испытывают эмоций.

К общественному порицанию чутки только те, кто не скрывает своей человеческой натуры, поэтому стыд — контрпродуктивный способ сближения людей. Коллективы должны основываться на общих надеждах, потребностях, сильных сторонах и уязвимостях. Интернет с его отчасти нарочитой открытостью создает возможности для разрушения организационной роли стыда и создания новых, прежде невозможных уз единства. Неслучайно именно цифровая культура привела нас к однополым бракам и легализации марихуаны. Поступки становятся обычными, когда их перестаешь стыдиться.

Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма, кооперации и жертвенности, повышается способность к совместному труду.

Как только мы избавимся от стыда, мы будем вольны в полной мере ощутить заветное, но маловероятное безумие человеческого существования. Мы будем достаточно уверены в себе, чтобы покинуть неприступность компьютерной имитации и погрузиться в хаос социальной близости. Мы перестанем восхищаться степенью детализации виртуального мира или реалистичностью мимики робота и откроем свое сознание для дуновения ветра или касаний возлюбленных. Мы сменим головокружение «зловещей долины» на восторженный трепет.

Состояние трепета может быть вершиной человеческого опыта — это лежит за пределами противоречий. Если особая задача человека — осознавать этот мир, можем ли мы представить нечто более человеческое, чем потрясенное воображение?Когда мы любуемся пейзажем, открывающимся с горной вершины, наблюдаем за рождением ребенка, смотрим на звезды в ночном небе, или шествуем на торжественном параде вместе с многотысячной толпой, в нас исчезает чувство обособленности и непричастности. Нам кажется, что мы сторонний наблюдатель и часть чего-то большего одновременно. Так проявляется то, что трудно принять, но невозможно отрицать — связь силы и покорности, сознания и понимания.

Психологи считают, что состояние восторга может подавлять стресс, апатию и периоды безразличия или повышенного внимания к себе. Восхищение помогает людям действовать с глубоким осознанием смысла и цели, перенося фокус их внимания с личных на общественные интересы. Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма и жертвенности, повышается способность к совместному труду. Факты говорят о том, что трепет заставляет людей чувствовать себя частью чего-то большего, делает их менее самовлюбленными и более чуткими к потребностям окружающих.

К сожалению, сейчас не так много возможностей почувствовать настоящее восхищение. Люди реже выбираются в походы или на природу, за яркими огнями ночного города не разглядишь звезд, а желающих участвовать в творческой и культурной деятельности все меньше. Уроки живописи на открытом воздухе уступили курсам подготовки к стандартизированным тестам, необходимым для оценки школ. Да и шкалы для измерения восхищения не существует.

Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Как и любое другое предельное состояние, восторг может быть использован. Фильмы пестрят спецэффектами и сценами грандиозных масштабов, чтобы возбудить ощущение изумления в определенном моменте сюжета. Для увеселения своих приверженцев диктаторы затевают огромные митинги, но всячески избегают аргументированных дебатов. Даже торговые центры стремятся провоцировать восхищение высокими потолками и огромными фонтанами.

На доли секунды состояние трепета обостряет чувства и очищает разум, делая его более открытым. Это помогает человеку принимать новую информацию, но в то же время делает его податливым для манипуляций. Однажды уязвленные подобной уловкой, мы дважды подумаем, прежде чем открыться этому чувству снова. Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Однако несмотря на то, что над чувством исступленного восхищения могут надругаться, мы не должны отказываться от его облагораживающего потенциала. Существует разница между реальным трепетом и управляемым возбуждением — такая же как между странником, пораженным раздольем Большого Каньона и одним из многотысячной армии фанатиков на митинге националистов. Поддельное возбуждение не объединяет; оно превращает нас в потребителей или идейных приверженцев. Мы теряем общность, каждый по отдельности воображая собственные отношения с Великим Вождем.

С другой стороны, истинное восхищение навещает, когда его не ждешь. Оно не имеет цели, плана, личности; у него нет ни временных рамок, ни врага, которого нужно победить. Подлинный трепет вечный, безграничный, безраздельный. Он напоминает о том, что мы все принадлежим единому целому — если бы только мы могли удержать это осознание.

По материалам Ideas.TED за авторством Дугласа Рашкоффа

Переводила: Екатерина Егина
Редактировали:Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Аммон Банди, возглавлявший протесты фермеров в Орегоне, в ноябре прошлого года выступил с трогательным заявлением. Он записал обращение на своей странице в Facebook, в котором назвал слишком резкими высказывания Дональда Трампа в адрес каравана мигрантов на границе с Мексикой. «Может, не все они преступники, — сказал Банди. — Что если кто-то из них приехал сюда из нужды?»

Банди не говорил, что всецело не согласен с Трампом. Он лишь попросил его сторонников поставить себя на место «отцов, матерей и детей, которые бежали от насилия». Банди призывал жить в мире, основанном на принципах эмпатии — такие призывы можно услышать в зоне боевых действий или на пасхальной службе в церкви. Однако реакция подписчиков была столь яростной, что через несколько дней Банди решил удалить свою страницу на Facebook.

В прежние времена слова Банди могли бы найти сочувствие. Однако он не учел того ключевого перелома в американской культуре, за которым с опаской наблюдали социологи на протяжении последнего десятилетия. Американцы перестают ценить эмпатию в особенности из-за ее нарочитой нравоучительности (подумай о ближнем).

Мое детство пришлось на 1970-е годы, и тогда об эмпатии твердили на каждом углу. Термин появился в 1908 году; после Второй мировой войны социологи и психологи, движимые в основном страхом, принялись все более настойчиво проталкивать его в мировую культуру. В те времена человечество стояло перед выбором: либо мы перебьем друг друга ядерным оружием, либо научимся друг друга понимать. В начальной школе, которая отнюдь не отличалась передовыми воззрениями, мы писали письма воображаемым русским друзьям, чтобы научиться открывать сердца своим врагам.

И не только врагам. Борцам за гражданские права идея тоже понравилась. Социолог и активист Кеннет Кларк шутливо предлагал прописать политикам «эмпатию в таблетках», чтобы те принимали верные решения.

Он надеялся, что люди, обладающие властью и привилегиями, однажды научатся понимать тех, кто находится в менее завидном положении не из жалости, скрывающейся за фразой ноблес оближ (с фр. положение обязывает — прим. Newочём), а по-настоящему, изнутри. Современный человек должен обладать эмпатией, и понимание другого должно быть превыше страха.

Однако более десяти лет назад люди, и в особенности молодые, начали сомневаться в эмпатии. Одной из первых это заметила Сара Конрат, доцент в университете Индианы. С конца 1960-х годов ученые изучали уровень эмпатии у молодых людей: они наблюдали за их реакцией на утверждения вроде «меня не интересуют чужие проблемы» или «перед тем, как критиковать кого-то, я попытаюсь поставить себя на его место».

Конрат собрала результаты исследований последних десятилетий и обнаружила очевидную закономерность. Начиная с 2000-х годов, уровень эмпатии стал падать. Все больше студентов отвечали, что чужие проблемы их не касаются и они не обязаны ставить себя на место других. Конрат удалось установить, что к 2009 году молодые люди стали в среднем на 40% менее чуткими к окружающим, чем представители моего поколения — на 40%!

Странно осознавать, что эмпатия — естественная черта человеческой натуры — столь непостоянна и может скакать вверх и вниз, как индекс потребительского доверия. Но случилось так, что студенты усомнились в том, чему меня учили еще в начальной школе.

Они рассуждали так: зачем ставить себя на место другого человека, особенно того, кто может причинить вред? На самом деле отказ сопереживать другому обрел положительную ценность, стал возможностью выразить собственную позицию

Например, когда жена белого националиста Ричарда Спенсера рассказала изданию BuzzFeed, что муж ее бил, от приверженцев левых взглядов посыпались комментарии: «Почему мы должны переживать, что пострадала какая-то там женщина, которая вышла замуж за чертова расиста? На всех сочувствия не хватит». (Спенсер в суде отрицал все обвинения.)

Новые принципы эмпатии таковы: держи ее при себе — сочувствие не для твоих «врагов», а для тех, кто, по твоему мнению, больше всего его заслуживает. Сопереживать можно только тем, кто на твоей стороне. Сочувствовать чужакам практически недопустимо.

Оказалось, что тренд избирательной эмпатии обладает мощной силой.

Последние 20 лет психологи и неврологи изучали, как на самом деле работает эмпатия: что происходит в сердце и в мозге, когда мы даже не задумываемся об этом. Ученым удалось выяснить, что «один из самых сильных триггеров человеческой эмпатии — наблюдение за двумя сторонами конфликта». Так это объяснил Фриц Брейтот, исследователь эмпатии, профессор в университете Индианы. «Как только человек выбирает сторону, он принимает ее точку зрения. Это может привести к очень сильной эмпатии или, наоборот, обострить неприязнь того, что вы видите только с одной стороны и не желаете увидеть с другой».

Примеры такого рода появляются в новостях ежедневно: слушания по делу выдвинутого на пост Верховного судьи Бретта Кавано, которого обвинили в сексуальных домогательствах, отчаянные поиски денег на строительство стены на границе с Мексикой, поведение режиссера Спайка Ли на Оскаре, доклад генпрокурора США Уильяма Барра по результатам расследования о связях Трампа с Россией, министр внутренней безопасности США Кирстен Нильсен — так вплоть до каждого третьего поста в Twitter.

Ученые, изучающие эмпатию, отметили сложность задачи, которую ставили перед моим поколением — сопереживать людям, которые не похожи на вас, а особенно тем, кто вам не нравится. Но когда исследователи моделировали конфликтную ситуацию, испытуемых захлестывало сочувствие к собственной команде. Это стало наглядной иллюстрацией того, как на самом деле работает эмпатия. Например, мы считаем, что террористы абсолютно бесчувственны к страданиям других людей. Но Брейтот и его коллеги полагают, что в этом случае имеет место «переизбыток эмпатии. Террористы сопереживают страданиям своих людей».

Брейтот назвал свою новую книгу «Темные стороны эмпатии» (The Dark Sides of Empathy), потому что иногда она совсем не похожа на ту универсальную эмпатию, которой меня обучали в школе. Есть алгоритм, по которому сочувствие пробуждается естественным образом: болевые центры в вашем мозгу активизируются, когда вы видите страдания других людей. Но в мире в целом эмпатия все чаще воспринимается скорее как приверженность племенному строю или как способ настоять на своей точке зрения, не считаясь с чужой.

Брейтот обеспокоен тем, что избирательная эмпатия распространяется как вирус и укореняет разногласия между людьми. «Если мы ему поддадимся , — объясняет он, — то можно будет забыть о гражданском обществе. Можно будет забыть о демократии. Если мы продолжим обострять социальные и культурные различия между нами, этот вирус окрепнет настолько, что начнет представлять опасность».

Мы не можем как прежде считать эмпатию чем-то безобидным, потому что теперь мы понимаем, как она работает. Мы также не можем совсем отказаться от нее, потому что «эмпатия на 90% определяет нашу жизнь, — поясняет Брейтот. — Без эмпатии мы будем одиноки».

В своей книге Брейтот предлагает оригинальное решение: отказаться от представления о том, что мы проявляем эмпатию, когда бескорыстно помогаем нуждающимся. «Наша эмпатия — это способ помочь самим себе», — считает он. Мы можем научиться видеть мир глазами ребенка-мигранта, повстанца или русского друга по переписке, чтобы расширить границы собственного восприятия, обогатить свой разум. Это эгоистичная эмпатия, далекая от идеалов праведности. Но лучше жить так, чем в полном одиночестве.

По материалам NPR за авторством Ханны Росин

Переводила: Екатерина Кузнецова
Редактировали:Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Двенадцать отважных женщин не побоялись морозов и белых медведей, чтобы добраться до вершины мира. Эта экспедиция стала сближающим опытом, а еще предоставила уникальную возможность изучить реакцию женского организма на экстремальные условия.

Мариам Хамидаддин с трудом забралась в палатку. Она тряслась от холода. Подруги по команде сразу поняли, что ей нужно согреться, поэтому стали топить лед на примусе, чтобы сварить горячий суп.

Сняв перчатки, Хамидаддин заметила, что верхние фаланги ее пальцев от здоровой кожи отделяла линия: хрестоматийный пример обморожения.

Участница экспедиции Наташа Бришки едва совладала с собой, когда сняла перчатки. «Я посмотрела на свои пальцы и увидела четкую линию, — вспоминает она. — Я подумала: „О господи“». Ей удалось вычленить в памяти тот момент, когда холод пробрался в ее пальцы, но она не вспомнила ни секунды, когда бы от него особенно страдала. «Я совсем не чувствовала холода, — говорит она. — То есть ты мерзнешь постоянно, но в этом нет ничего особенного». Еще бы: при -37,7 градусах по Цельсию даже после краткого пребывания на холоде можно обморозить кожу. Если зажигать плиту, возиться с застрявшей молнией или подтирать зад голыми руками, можно заработать обморожение всего за несколько минут.

И лечиться будет непросто. Бришки и еще 10 участниц команды шли на лыжах по морскому льду на 89 градусах северной широты, направляясь к Северному полюсу. Для Женской евро-арабской экспедиции к Северному полюсу глава этой миссии, Фелисити Астон, провела тщательный отбор участниц. Они разрешили ученым следить за показателями своих жизненно важных функций, чтобы узнать больше об воздействии холода на женский организм. Женщины приехали со всех уголков Европы и Ближнего Востока: из Катара, Швеции, Омана, Исландии, Франции, России, Саудовской Аравии, Словении, Кувейта, Великобритании и с Кипра. Их возраст — от 28 до 50 лет.

Интересы Астон не были исключительно научными: она надеялась, что общая цель — дойти до Северного полюса — сплотит европейских и арабских женщин и поможет им глубже понимать культуры друг друга. Незадолго до начала экспедиции Ида Ольсон рассказала BBC, что за время подготовительных походов смогла понять, почему женщины на Ближнем Востоке прячут волосы под платком:: «Мне всегда казалось, что мужчины принуждают женщин носить хиджаб. Но девочки-мусульманки из нашей команды убедили меня в обратном: им самим так хочется, их никто не заставляет. Это меня поразило».

Астон также хотелось показать девушкам и женщинам, что не нужно быть супергероиней, чтобы достичь сложной цели. Среди членов группы были участницы ультрамарафона и гиды по дикой местности, но были и те, кто записались в экспедицию, не умея ходить на лыжах.

Шел первый день экспедиции. Он слился с предыдущим, который начался 40 часов и 885 км назад, в Лонгйире — самом северном поселении в мире. Оно расположено на архипелаге Шпицберген и служит базой для большинства экспедиций на Северный полюс. Утром накануне экспедиции планы путешественниц выглядели смутно: они не знали, когда смогут начать поход. Однако уже к вечеру, отужинав котлетами из лосятины и жареной картошкой, женщины договорились дождаться ближайшего вертолета в местном аэропорту, чтобы направиться в лагерь Барнео.

Барнео (не следует путать с Борнео — островом Малайского архипелага в юго-восточной Азии, третьим по величине островом в мире — прим. Newочём) — дрейфующий ледовый лагерь, который принадлежит Русскому географическому обществу. Каждый год в конце марта владельцы Барнео выбирают подходящую льдину в районе 89 градуса северной широты, возводят на ней дюжину отапливаемых палаток и сооружают взлетно-посадочные полосы. Около трех недель в году Барнео принимает туристов, лыжников и полярников, которые отправляются в пешие и лыжные походы к Северному полюсу или добираются туда на вертолетах.

Команду ожидал долгий ночной перелет, поэтому все пытались отдохнуть перед дорогой в аэропорт. Однако волнение было настолько велико, что даже вздремнуть никому не удалось. В 11 часов вечера экспедицию на двух микроавтобусах доставили в специально оборудованный ангар неподалеку от местного аэропорта. Время перед посадкой в вертолет участницы экспедиции проводили по-разному: кто-то звонил своим родным и близким, кто-то делал селфи. После очередного круга слезных прощаний женщины отправились на Барнео.

Барнео дрейфует, поэтому его координаты изменчивы. Русский грузовой вертолет Ми-8 доставил участниц экспедиции на 89 градус северной широты. Добраться до полюса группа намеревалась на лыжах. Несмотря на ночной перелет, в 6 часов утра женщины снарядились в путь. Каждой приходилось тянуть сани-волокуши, груженые сорокакилограммовой кладью: едой и экипировкой, без которых невозможно выжить в условиях вечной мерзлоты. За грядущую неделю женщины намеревались достичь Северного полюса, преодолев порядка 80 км ледяной пустыни.

Первый день выдался изнурительным. Ночью полярницы едва отдохнули, а сорокаградусный мороз Арктики стал настоящим испытанием после щадящих -14°C в Лонгйире. Участницы экспедиции тянули громоздкие сани, и команда долго силилась найти подходящую для всех скорость ходьбы: самые медленные плелись в хвосте, а быстрые — то и дело ожидая отстающих — топтались на месте, пытаясь согреться.

Женщины знали, что лучше держаться вместе — белые медведи опасаются кучных групп. Идти приходилось быстро: маршрут экспедиции пролегал по дрейфующей льдине, и каждый миг промедления мог отдалить участниц от заветной цели. Под действием адреналина в первый день команда преодолела целых 10 км.

Тело человека тяжело переносит подобные испытания. Чтобы привыкнуть к чрезвычайно низким температурам, организм запускает целую вереницу защитных механизмов: сердцебиение учащается, чтобы сохранить тепло, кровеносные сосуды сокращаются — в результате артериальное давление понижается, а конечности острее воспринимают холод. Во время адаптации к низким температурам активно сжигаются калории. Физический труд (например, многодневная лыжная ходьба) ускоряет этот процесс и может вызвать острый дефицит питательных веществ.

Участницы экспедиции испытывали интенсивное эмоциональное напряжение: страх подвести команду, риск обморожения, опасность набрести на белых медведей — все это вкупе с физическими нагрузками спровоцировало резкий скачок гормона стресса кортизола. Не стоит забывать, что у самого Северного полюса солнце никогда не садится за горизонт, но беспрестанно кружит над головой. Это сбивает естественные биологические часы организма, нарушает режим сна; показатели кортизола и сахара в крови существенно меняются. Такие физиологические реакции были желанной целью исследователей.

В течение первого дня похода беспорядочные мысли роились в голове Наташи Бришки: она думала о том, как держать лыжный шаг, а после беспокоилась, как бы не отморозить пальцы. Все это время целый комплект устройств фиксировал ее жизненные показатели (идентичные комплекты носили все участницы экспедиции). На правом запястье — несуразный аппарат, похожий на кнопочный калькулятор: он измерял пульс и качество сна. На левом — круглая пластинка термометра, закрепленная напульсником.

В ее бюстгальтере был встроен еще один термометр, на талии был повязан бандаж с акселерометром, который подсчитывал количество шагов, а микроигольный пластырь на левом предплечье измерял уровень сахара в крови. Тем утром Бришки собрала в пластиковую пробирку слюну — ее образцы помогут определить текущий уровень кортизола в организме — и заполнила психологический опросник. В дальнейшем, обработав имеющиеся показатели, ученые смогут составить физиологическую историю каждой путешественницы.

За одиннадцать дней до начала экспедиции Бришки не бороздит полярные льды, а мирно лежит на лабораторной кушетке. Вот уже полчаса на ее лице покоится кислородная маска. Бришки дышит ровно, но из-за пластикового респиратора каждый вдох звучит гулко. Похоже на дыхание Дарта Вейдера. Маска подключена к портативному аппарату, который анализирует уровень потребления кислорода в спокойном состоянии. В конце процедуры машина напечатает отчет-стенограмму с подробнейшей поминутной детализацией. Однако до тех пор Бришки велели расслабиться. Ей настрого запретили шевелиться, разговаривать, кашлять, читать и спать.

Что было непросто, учитывая ранний час. На часах — 7:30 утра, а пятеро участниц экспедиции, включая Бришки, спросонья приковыляли в клинику города Лонгйир для планового медицинского осмотра.

У дверей главного холла клиники гостей приветствует чучело белого медведя — расхожее украшение местных вестибюлей. Старшая медсестра приглашает членов экспедиции пройти в ординаторскую напротив операционной. Лонгйир — скромный городишко на 2000 жителей, поэтому операционная большей частью простаивает. «Однако, — поясняет медсестра, — порой приходится оперировать экстренных пациентов или проводить стандартную вазэктомию».

«Плевать вам придется немало, но это лучше, чем мочиться в пробирку посреди Северного полюса», — утешает будущих полярниц научный координатор экспедиции Одри Бергуньян. Она исследует физиологические особенности человеческого организма в Университете Колорадо, а также работает во Французском национальном центре научных исследований. Она огласила пространный перечень обязанностей участниц экспедиции, а позже направила женщин на заключительные осмотры: измерять потребление кислорода в состоянии покоя, сдавать образцы крови, взвешиваться и заполнять медицинские опросники.

В сферу научных интересов Бергуньян входит изучение процесса метаболизма и его зависимости от физических нагрузок. Она платила женщинам, чтобы те неподвижно лежали несколько месяцев, а также совместно с Европейским космическим агентством исследовала, как пребывание на МКС воздействует на космонавтов. После этого наблюдение за командой полярниц не кажется научной прихотью.

С тех пор как Бергуньян узнала о готовящейся экспедиции, она потеряла покой. Перед ней забрезжила перспектива уникального научного исследования: экстремальный арктический холод в сочетании с изнурительными физическими нагрузками могли многое рассказать о том, как человеческий организм адаптируется к самым тяжелым условиям.

До недавних пор метаболизм полярников был малоизучен. Предыдущие исследования проводились на небольших группах — от двух до пяти человек — и использовали, с точки зрения современной науки, устаревшую методологию. В новом тысячелетии опубликованы несколько десятков статей, посвященных исследованию энергозатрат полярных путешественников. Однако все они опирались на данные, собранные исключительно у мужчин в промежуток между 1957 и 1996 годами.

Нужно отметить, что никто прежде не исследовал процессы адаптации женского организма к условиям экстремально низких температур: женщины — редкие гости арктических пустынь. «В Музее истории освоения Северного Полюса нет ни одного упоминания о женщинах-полярницах!» — с досадой сетовала Мариам Хамидаддин.

В 2010 году физиолог Алистер Симпсон опубликовал статью, для которой изучил журналы зимовок в Антарктиде за последние шестьдесят лет. Симпсон отметил скудность сведений о женщинах-полярницах и предложил ученым собирать новые экспедиции, чтобы исследовать, как женский метаболизм адаптируется к природным условиям Антарктиды.

Когда у Бергуньян появился шанс понаблюдать за участницами этой экспедиции, она раздумывала недолго. Однако проект созрел не сразу. В 2009 году Фелисити Астон во главе своей прежней команды достигла Южного полюса. Именно тогда она задумала собрать очередную экспедицию, чтобы на этот раз покорить Северный полюс.

За время путешествия к Южному полюсу она узнала много нового о культурах и обычаях ее друзей по команде — жителей Сингапура, Брунея, Индии, Новой Зеландии, Кипра. Это впечатлило Астон настолько, что она несколько лет мечтала собрать команду женщин из восточных и западных стран. Тем самым она стремилась не только обеспечить культурный диалог, но и доказать всему мировому сообществу, что женщины, наряду с легендарными мужчинами-первооткрывателями, тоже способны совершать самые захватывающие путешествия.

Лишь в конце 2015 года Астон открыла набор в состав евро-арабской экспедиции на Северный полюс. «Опыт не требуется, но совершенно необходимы страсть и умение много и кропотливо работать», — написала она на своей странице в Facebook.

Эта публикация каким-то образом попалась на глаза Сьюзан Галлон и вызвала у нее живой интерес. Будучи морским биологом, она изучала тюленей на побережьях Тасмании, Бразилии и Шотландии, но ей прежде никогда не доводилось участвовать в подобных экспедициях. Тогда Галлон даже не догадывалась, что обладала неоспоримым преимуществом перед остальными: она умела стоять на лыжах.

Бергуньян убедила Галлон подать заявку. Они были близкими подругами и пережили немало приключений. Познакомились они еще в юношестве во время летней стажировки в Словении. Принимающая семья оказалась строгой, поэтому подружки тайком убегали из дому в пижамах и до утра отрывались в местных барах. Спустя несколько лет они ездили из Венгрии во Францию на попутках, колесили по ветреным шоссе Исландии. Бергуньян знала, что Галлон обладает необходимым рвением, а также неплохо подготовлена физически, чтобы добраться до полюса. Иногда Бергуньян шутливо замечала, что могла бы написать потрясающую научную работу, окажись ее подруга в составе экспедиции.

Галлон была одной из тысячи соискательниц, поэтому она приятно удивилась, когда Астон предложила ей пройти собеседование по Skype. Пары звонков хватило, чтобы Астон официально пригласила Галлон стать членом экспедиции. В тот день Сьюзан гостила в доме своей матери Лоры во Франции. «Фелисити сказала: „Добро пожаловать в команду“, — и Сьюзан разрыдалась от счастья, а когда успокоилась, призналась, что это лучше, чем сорвать джек-пот», — вспоминает Лора Галлон.

Когда члены команды согласились участвовать в путевых исследованиях, Бергуньян восторженно принялась за необходимые приготовления. Кодовое наименование проекта СИЛА ДУХА произошло от его официального научного названия: пСИхоЛогическАя аДаптация женского организма в УсловияХ северного полюсА.

Бергуньян признает, что акроним проекта может показаться заезженным и претенциозным, однако уверена, что он передает настроение женской экспедиции и отражает основные тенденции научного исследования. «Мы знаем крайне мало о том, что происходит с женским организмом в таких суровых условиях. Сейчас у нас появилась великолепная возможность восполнить это упущение», — заявила Джессика Девитт, профессор кафедры семейной медицины в Университете Колорадо. Вместе с Бергуньян она координирует научное наблюдение за участницами проекта. Полярные экспедиции — одна из многих областей, в которых остро не хватает сведений о женщинах. «Даже испытания лекарственных средств в подавляющем большинстве проводят на мужчинах-добровольцах», — отмечает Девитт.

Согласно установленному порядку, долгое время к медицинским экспериментам привлекали именно мужчин, несмотря на научные свидетельства того, что женский организм зачастую функционирует отлично от мужского. В организме женщины содержится больший процент подкожного жира, который активнее расходуется во время физической нагрузки. Если научиться заранее определять естественные потребности путешественников, будет легче снаряжать полярные, пустынные и даже космические экспедиции.

Для того чтобы снабдить пищей команду космического корабля, необходимы огромные денежные траты. По словам Бергуньян, каждые полкилограмма съестных припасов, загружаемые на борт космического аппарата, обходятся в 10 000 €. С одной стороны, могут возникнуть чудовищные экономические последствия, если поставлять еду про запас. Но если провизии окажется недостаточно, появляется риск заморить голодом членов космического экипажа. В решении таких вопросов важно соблюдать предельную точность.

Есть множество веских причин, почему подобных исследований до сих пор не было. Однако основных всего две: недостаток финансирования и бюрократические препоны. Чтобы запустить исследование с участием людей, необходимо обратиться в специальный комитет об этическом надзоре, который есть в каждой стране. Однако Северный полюс — суверенная территория, которая не подчиняется ни одной государственной юрисдикции. Поэтому Бергуньян потратила несколько месяцев, прежде чем смогла решить, куда обратиться в данной ситуации. Следует ли просить о помощи администрацию провинции Свальбард, чиновников Евросоюза или США, а может, и вовсе стоит ждать одобрения от властных структур стран участниц экспедиции? (В итоге она обратилась за поддержкой в США.)

Затем нужно было подумать о снаряжении. Для исследования требовались специальные портативные датчики, похожие на калькуляторы из 1980-х. Эти устройства стоимостью $1000 за штуку с высочайшей точностью измеряют пульс и качество сна. Также участниц экспедиции Бергуньян намеревалась снарядить специальной дважды меченой водой. Лабораторным путем состав такой воды модифицируется: атомы кислорода и водорода обогащаются, что позволяет ученым отслеживать меченые изотопы, когда они выводятся из организма вместе с мочой.

Такой анализ может помочь Бергуньян определить общий уровень энергозатрат женского организма, однако стоимость воды, обогащенной методом двойной метки, порой достигает $2300 на человека. Суммарные траты на оборудование, по подсчетам Бергуньян, составили $70 тыс, а общий вес превысил 80 кг. К счастью, Бергуньян не пришлось везти центрифугу для разделения крови — массивный короб, своей громоздкостью напоминающий принтеры конца 1990-х. В клинике Лонгйира такой аппарат уже был, поэтому Бергуньян облегченно вздохнула.

Строить планы приходилось с оглядкой на сроки экспедиции, которые, разумеется, могли измениться в любой момент. По дороге в аэропорт Денвера Девитт получила имейл от Бергуньян, в котором говорилось, что воздушное сообщение с Барнео восстановится только через десять дней. Это значило, что экспедицию придется отложить или вовсе отменить. «Все, что ни делается — все к лучшему», — утешал раздосадованную женщину водитель такси. Девитт уже начала сомневаться, стоит ли садиться на 24-часовой рейс с тремя пересадками. «Однако в своем письме Одри была уверена в успехе: „Нас ждет потрясающее приключение!“. Я села на самолет, убеждая себя, что мы разберемся со всем на месте». Похожий имейл мне прислала Бергуньян, когда я ожидала свой багаж в аэропорту Лонгйира. Было уже поздно что-то менять.

Легкомысленная целеустремленность преподнесла Бергуньян и Девитт несколько уроков. Уже в клинике они столкнулись с трудностями при заборе крови. Если первые два прошли без происшествий, то на третий медики никак не могли попасть в вену на руке Фелисити Астон. «Возможно, это хорошо, что мое тело так неохотно расстается с кровью», — подшучивала Фелисити во время процедуры. Все познается в сравнении: Астон много раз стойко справлялась с самыми тяжелыми испытаниями, поэтому ей нипочем пара-тройка лишних уколов.

В 2012 году Астон стала первой в истории женщиной, которая в одиночку прошла более 1500 км по льдам Антарктиды. На этот подвиг ей потребовалось 59 дней. Кроме того, она принимала участие в первой британской женской экспедиции по Гренландии, а также руководила походом к Южному полюсу. За свои заслуги Астон была удостоена ордена Британской Империи.

Также Астон преодолела 250 км Сахарского сверхмарафона, а недавно родила первенца. Как руководитель экспедиции Астон настраивала команду содействовать исследованиям. «Мы потерпим неудобства, потому что готовы собрать нужные вам сведения», — сказала Астон в беседе с Бергуньян и Девитт после знакомства участниц экспедиции с научно-исследовательским штабом.

Бришки выходит из кабинета, в котором Бергуньян измеряет состав тела — общую долю воды, костной и мышечной ткани в организме — и метаболический возраст каждой участницы экспедиции. Бришки сияет от счастья: аппарат заключил, что ее метаболический возраст — 30 лет.

Стройной словенке Наташе Бришки немного за сорок, но она по-девичьи легка и подтянута. Бришки — короткостриженная блондинка (парочка алых прядей в волосах подчеркивает ее детское жизнелюбие). Позже, во время забора крови, Девитт похвалила ее крепкие вены. «Я чувствую себя такой особенной! Мне сказали, что мне тридцать и у меня красивые вены!» — радовалась Бришки.

После долгих процедур — забора крови и кислорода, композиционного анализа состава тела, а также выдачи снаряжения участницам экспедиции — мы трое — Бергуньян, Девитт и я — нападаем на бургеры с пивом, однако очевидно, что мозг Бергуньян по-прежнему работает со скоростью сверхзвукового истребителя. Вынужденная отсрочка экспедиции в пух и прах разнесла многие ее задумки, но, к счастью, она умеет преодолевать трудности с поистине королевским достоинством. (Когда я впервые ей позвонила, она призналась, что забыла о нашей договоренности созвониться, потому что неделю назад ее дома ограбили, а машину угнали. Но она тут же поспешила меня успокоить, сказав, что она нашла свою машину и попросту угнала ее у грабителей.)

Она еще раз пробегает глазами по списку задач. Потребуется немало усилий и смекалки, чтобы вернуть проект в прежнее русло. Бергуньян обнаружила, что в лабораториях не хватает пробирок для путевых анализов. Доставка в Свальбард займет несколько недель. Столько времени у Бергуньян, конечно, нет. Но есть идея: она попросит своего жениха отправить посылку с пробирками из Колорадо во Францию. Там посылку получит мать Сьюзан Галлон, Лора. На следующей неделе она прилетит в Свальбард навестить дочь и возьмет посылку с собой. Конечно, план замысловатый, но действенный.

Тем временем команда старается не унывать из-за отсрочки экспедиции. Один из долгих норвежских вечеров мы коротаем в местной гостинице, где остановились наши подруги по команде. Мы варим пасту и смотрим двадцатиминутное видеонапутствие от друзей и родных Асмы Аль Тани. «Главное, чтобы тебя не съели белые медведи», — остерегает Асму дочь ее лучшей подруги. «К твоему возвращению мы сделаем сувенирную куклу. Ее аксессуарами будут сани, лыжи и маленькая бутылочка для мочи», — шутит кто-то из знакомых.

Аль Тани родом из королевской семьи: ее прадед основал Катар. До нее никто из катарцев не пытался покорить Северный полюс. Как и любого первопроходца, Асму поджидали вопросы без ответа, например, как молиться в сторону Мекки. «Формально на Северном полюсе можно молиться в любую сторону — везде юг, — рассуждала Аль Тани. — К сожалению, утверждать что-либо трудно. Я спрашивала местных алимов, но и они не смогли мне помочь. Думаю, они просто не хотели советовать мне того, в чем не были уверены сами, ведь раньше такого вопроса попросту не возникало».

После просмотра видео Асма проверяет свой телефон и с улыбкой сообщает, что популярный в Катаре Instagram-аккаунт сделал репост ее последней фотографии из Лонгйира. Затем она резко меняется в лице: улыбка гаснет, взгляд становится задумчивым. Асма подходит к окну и чуть слышно произносит: «Надеюсь, у нас все получится».

На восьмые сутки поневоле привыкаешь к тяготам экспедиции. Проснувшись, Бришки плюет в пробирку, а затем еще 10 минут неподвижно лежит в спальнике, прежде чем собрать слюну во второй раз. Бришки невтерпеж поскорее начать шевелиться: даже многослойный спальный мешок не уберегает от холода. Она думает о том, что могла бы начать снаряжаться в путь или топить лед для завтрака и утреннего кофе. Больше всего Бришки хочется опустошить мочевой пузырь.

Еще в первый день Хамидаддин доставили на вертолете обратно в Барнео. Ее обморожение оказалось излечимым. Станционный врач обещал, что все обойдется без ампутации. К радости Бришки, ее пальцы тоже больше не перемерзали: она постоянно разминала кисти рук и регулярно наносила согревающий бальзам.

Однако Бришки не прочь возвратиться домой. За последние несколько дней она изрядно намучилась со своими санями, которые то и дело норовили перевернуться на каждом пригорке.

Настоящей бедой стали торосы — нагромождения ледяных глыб. Править сани по ним — гиблое дело, поэтому участницам экспедиции приходилось переносить сани на руках вместо того, чтобы тащить волоком. Огромную опасность таили водные переправы, схватившиеся молодым льдом: один неосторожный шаг — и путешественница вместе с санями могла за считанные секунды оказаться под толщей ледяной воды. «На некоторых участках пути мы шутливо прощались друг с другом, — вспоминает Бришки. — Иногда лед выглядит крепким, но нельзя знать наверняка. Да и сани отстегнуть намного труднее, чем кажется». Галлон рассказала, что перед каждой переправой она ослабляла крепление для сцепки саней, чтобы быстро спастись, если провалится под лед.

Подчас было нелегко собирать материал для исследования Бергуньян. Она безусловно сделала все, чтобы упростить необходимые процедуры, однако трудности все равно возникали. Чтобы собрать образец слюны, нужно было откупорить маленькую пробирку, затем развязать шерстяной шарф, защищающий лицо от холода — не снимая плотных рукавиц. Бришки признается, что с трудом попадала в пробирку, отчего на ее балаклаве оставались отвратительные сосульки замерзшей слюны.

На восьмые сутки экспедиции в 7 часов вечера GPS-навигатор Астон сигнализировал, что команда достигла 90-го градуса северной широты. На этом месте Астон вколачивает стяг, чтобы увековечить их достижение. Через несколько минут льдину немного унесло к югу, но команда уже никуда не торопится: их Северный полюс — здесь. Женщины разворачивают флаги своих стран и позируют для фотографий. Вскоре за участницами экспедиции прибыл вертолет из Барнео. Ко всеобщему восторгу, из вертолета вышла Хамидаддин: наконец и она достигла Северного полюса.

Когда команда вернулась в Лонгйир, Бергуньян и Девитт уже там не было, поэтому их научные обязанности взяли на себя Галлон и Бришки. Целую неделю участницам экспедиции пришлось ходить на лыжах, тянуть тяжелые сани, взбираться на ледяные холмы, и беспрестанно дрожать от холода. Такие нагрузки отразились на физических показателях женщин: процент подкожного жира снизился, а мышечная масса возросла. За недельную экспедицию почти все похудели на 2 кг. Бришки не терпится поделиться результатами расчета своего метаболического возраста: «Кое-кто помолодел. Теперь мне 29!» — хвастливо заявляет она.

Для того чтобы структурировать результаты исследования, Бергуньян потребуется несколько месяцев, но она уже строит новые планы: через полгода она собирается прислать каждой женщине из состава экспедиции портативные комплекты оборудования для измерения ежедневных энергозатрат в повседневных условиях. (Единственное исключение — россиянка Ольга Румянцева. Она уже предупредила Бергуньян, что собирается пробежать четырехдневный сверхмарафон на 170 км. Поэтому в октябре Ольга может быть даже в лучшей форме, чем после экспедиции.)

Напоследок я спросила у Бришки, чем она думает заниматься теперь. В ответ она поделилась своим распорядком дня: «Буду просыпаться в районе 7 утра, работать до 4 или 5 с часовым перерывом на обед, вечером буду ужинать в городских кафе или посещать театр. Ах да, чуть не забыла, буду ходить в туалет и принимать душ тогда, когда захочу».

По материалам статьи Wired за авторством Джейн Ху

Переводили: Екатерина Кузнецова, Дмитрий Пятаков
Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова

Как Фридрих Ницше использовал идеи древних киников, чтобы изучить смерть Бога и понять природу морали.

Античная школа киников — эксцентричная модель для практического воплощения философии в жизнь. Диоген Синопский (ок. 404-323 гг. до н.э.) и его последователи пропагандировали независимость от мирских материальных желаний и суматохи эмоциональной жизни. Пресловутые бесстыдники, они прилюдно писали и удовлетворяли свои сексуальные потребности, подобно собакам (кинам), от которых их название частично и произошло.

Сам Диоген, как говорили, спал в бочке или лачуге на афинском рынке. Увидев, как юноша набирает воду в ладони, он выбросил свою деревянную чашку, обрадовавшись, что она ему больше не нужна. Когда Александр Великий заявил о себе: «Я, Александр — великий царь», Диоген ответил: «А я — собака Диоген».

Фридриха Ницше, изучавшего классическую филологию, киники и гораздо более поздние сведения о них из сборника рассказов «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского (не путать с Диогеном Синопским), привлекали задолго до того, как он покончил с академической карьерой ради противоречивых занятий публичной философией. «Диоген Лаэртиад» — так Ницше подписал себя в письме другу, когда ему было далеко за 20. Лаэртиад значит «сын Лаэртского» или буквально «родом от Лаэрция», то есть от Диогена Лаэртского. После огромной критической работы последних лет, явившей кинизм Ницше широкой общественности, стоит вновь задать два вопроса: насколько глубоким было это отождествление? И что философия Ницще могла обрести и рисковала потерять из-за этого отождествления?

Киник Диоген Синопский появляется в «Веселой науке» (1882) Ницше как der tolle Mensch («безумный человек») и провозглашает смерть Бога. Это каноническая сцена современной философии:

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!»  Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. «Он что, пропал?» — сказал один. «Он заблудился, как ребенок?» — сказал другой. «Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. «Где Бог? — воскликнул он. — Я хочу сказать вам это! Мы его убили — вы и я! Мы все его убийцы!»

Драма безумного человека похожа на трагикомический рифф из книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»: «Он [Диоген Синопский] зажег фонарь среди бела дня и расхаживал с ним, говоря: „Я ищу человека”». В вольном переводе  фраза «ищу честного человека» может оскорбить или спровоцировать любого, кто ее услышит. Ницше понимает радикализм античного источника: он вторит афоризму первых киников — нет человека, который совладал бы со знанием того, что значит быть человеком — но наделяет его актуальной проблематикой. Новый Диоген провозглашает смерть Бога, тем самым сокрушая систему верований, которая лежала в основе иудейско-христианской морали и обеспечивала систему культурных ценностей на протяжении сотен лет. Или, скорее, безумный человек требует внимания к тому, что должно произойти после осознания смерти Бога, ведь сама по себе «смерть Бога» вряд ли была новостью.

Позже в «Веселой науке» Ницше объясняет, о чем идет речь. Под фразой «Бог мертв» нужно понимать, что «вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия»: настало время для жизни не в вере, но в истине. Нео-кинический вызов заключается не в унижении давно утраченных метафизических достоверностей, а в новом утверждении, что разрушение старых моральных устоев влечет за собой незамедлительные изменения текущей жизни. «Не блуждаем ли мы словно в  бесконечном ничто?» — вопрошает безумный. «Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли среди бела дня зажигать фонарь?»

Поразительно, как Ницше возрождает фигуру древнего киника, однако не менее впечатляюще то, как сильно версия Ницше стилистически отличается от оригинальной. В то время как Диоген Лаэртский тяготел к краткости анекдота и не оставлял возможности для разночтений, Ницше — в пределах афоризма — болтливый, даже несдержанный: он едва ли не открыто заявляет, что его философские вопросы могут стать первоосновой для театральной постановки психологической трагедии.

Некоторые особенности античного текста остаются. Сюжет строится вокруг отдельного события, а повествовательная модель предполагает устный рассказ о проблеме, вызывающей интерес всего общества («Разве вы не слышали…?»). Ницше также сохраняет особое сочетание едва уловимого философского скандала и комедийного элемента, который оспаривает оправданность скандала, а также ставит под сомнение то, что само его [скандала] существование поможет нам понять действительность, в которой киник бросает вызов традиционным моральным принципам. Таким образом, общие характеристики текста Ницше в значительной степени согласуются с античным образцом, однако Роберт Пиппин в  книге Nietzsche, Psychology, and First Philosophy (2010) называет притчу о его безумце «весьма загадочной», в то время как рассказ Диогена Лаэртского о фонаре, зажженном среди бела дня, лишен подобной загадочности.

Загадочность во многом возникает из-за того, что киник выступает как олицетворение неустойчивой психики, ввергнутой в открытый конфликт, который с обеих сторон полон вопросов без очевидных ответов. Обращаясь к зрителям и придерживаясь мнения о себе как о просвещенном («многие» из них не «верят»), безумный человек кажется нелепым, театрально наигранным, провокационным. Пока он шествует, приковывая к себе внимание сотен глаз, его осыпают вопросами: «Он что, пропал?», «Он заблудился, как ребенок?», «Он спрятался?», «Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал?» — которые были лишь едкими вариациями одной насмешки: где же он [безумный человек] пропадал? Скептицизм эпохи просвещения существует уже долгое время. Ты многое упустил! Комедия превращается в конфуз при прямом физическом столкновении, когда безумец врывается в толпу, «пронзая» ее своим взглядом. Обвинение в «убийстве» (к которому он также причастен) вынуждает насмешников замолчать, но далеко не ясно, какой ответ, кроме молчания, сейчас мог бы быть приемлемым. По его собственным словам, новый Диоген пришел слишком рано или слишком внезапно. «Деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали», — мысль безумного человека выдает отсутствие веры в силу философа, хотя его неверие не столь глубоко, как у Ницше.

Можно еще долго рассуждать о безумном человеке и его роли в «Веселой науке», но я хочу сосредоточиться на том, что этот знаменитый эпизод говорит об отношении Ницше к кинизму как форме сильно опосредованного философского самовыражения. Для Ницше кинизм был эксцентричным материалом, который предоставлял писателю-философу совокупность проверенных стилистических и интеллектуальных стратегий, включая стратегии понимания характера и границ авторской власти. С наводящей на размышления резкостью сестра Ницше, Элизабет Фёрстер-Ницше, заметила: «Нет сомнений в том, что мой брат пытался немного подражать Диогену в бочке: он хотел выяснить, насколько малым может обойтись философ». Смысл этих слов отчасти коррелирует с тезисами работы «Человеческое, слишком человеческое». Это важно помнить, ведь кинизм в интерпретации Ницше был далек от той сдержанности, которую он сам же и проповедовал.

Многочисленные философы, общественные моралисты, литературные писатели и культурные критики до и после Ницше прибегали к возможностям конфронтационного философского самоформирования по образу Диогена, однако никто не имел той же глубины и степени интеллектуальной включенности, которая была присуща Ницше. Со времен публикации революционного труда Генриха Нихуса-Прёбстинга в конце 1970-х годов было проведено множество исследований того, как кинизм влиял на стиль Ницше, формировал его приверженность борьбе с пессимизмом, побуждал искать пути к «веселости» и, возможно, даже определил манеру философствования Ницше — своего рода вызывающую, беззастенчивую прямолинейность, частично обусловленную положением философа как изгнанника (в случае Диогена — политическое изгнание из его родного Синопа; в случае Ницше — добровольный уход из академического сообщества).

Известно, что уже на заре своей филологической карьеры Ницше штудировал тексты Диогена Лаэртского. Много разговоров ходило о его увлеченности философией французских моралистов, в частности, Франсуа де Ларошфуко, Николя Шамфора и Жана де Лабрюйера,  которые считали себя идейными продолжателями кинической традиции. Все это подчеркивает несомненную значимость философии кинизма, но не объясняет какую практическую ценность находил в кинизме сам Ницше.

Природа кинизма — как античного образца, так и его современной модификации (где психология столь же важна, как и философия) — заключается в том, что провоцируемые им определения неустойчивы, ироничны и ограниченны. Находясь на периферии общепринятых представлений о морали, киник выставляет напоказ сознательную отрешенность или (возможно) отчуждение от общих целей, замыслов, устремлений других, следуя квазипрофессиональному (с точки зрения психологии,  укорененному в характере) призванию разоблачать иллюзии и самообман, поддерживающие устоявшиеся взгляды. Ницше больше, чем любой другой философ-критик, обратившийся к кинизму (включая Мишеля Фуко и Петера Слотердайка, которые ему многим обязаны), придает значение внутренним ограничениям кинизма. Когда Ницше воссоздает образ мыслей и речевую манеру Киника, он не то чтобы предлагает философскую модель (хотя временами так может показаться), а использует систему проверенных приемов, которые явно способствуют или же не способствуют реализации его авторского замысла.

Отсутствие античных источников в данном случае скорее преимущество, чем то, о чем стоит жалеть. Ницше язвительно отзывался о блеклости и глупости книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», на чтение которой потратил так много усилий. Он называл автора «скудоумным», «бесстыдным», «презренным», «легкомысленным», «самодовольным», «надменным». Хоть философ из Диогена Лаэртского и был никудышный (достоверность это утверждения под вопросом), анекдотичность его повествования сохраняет «дух» философии киников в том смысле, что позволяет избежать абстракции и систематизации. «Приобретенное» качество эпизода шествия безумного человека (с его временной удаленностью от происходящего, отсутствием авторской власти или полномочий делать больше, чем передавать слова других) — лишь унаследованная черта этой манеры  повествования. Это сводит на нет любую попытку добраться до сути эпизода и понять его полностью, но также ставит под сомнение «философское» притязание писателя/Ницше на то, чтобы указывать путь другим сквозь сокрытую во мраке столетий психологическую землю, которой является наша приверженность морали.

Ницше предельно четко показывает, что кинизм не может быть светом, за которым нам следует идти. В книге «Человеческое, слишком человеческое» Ницше замечает, что поиск человека требует фонаря, а затем задает вопрос – «Обязательно ли это должен быть фонарь киников?» — ответ на который интуитивно понятен. Но если сомнения все-таки остаются, как отмечает Нихус-Прёбстинг, книга «По ту сторону добра и зла» (1886) все разъясняет: Ницше красноречиво высказывается об ограничениях самоформирования киников. Кинизм, предупреждает он, это своего рода клоунада, «единственная форма, в которой пошлые души соприкасаются с тем, что называется искренностью». Исходным для киника было радикальное отрицание своих материальных потребностей, что создавало возможность счастья, но только если саму жизнь воспринимать с точки зрения животного (как собака или kunos). Диоген и ему подобные понимали «преодоление себя» как аскетическое проявление твердости перед лицом лишений, но не имели никакого понятия о трансформирующем «преодолении себя», а также не обладали тонким чувством прекрасного, которое характеризует «благородный» дух. Таким образом, лучшие отношения, которые «высший человек» может иметь с кинизмом, — стратегические: кинизм «поистине сокращает и облегчает его [философа] задачу [познания]», предполагает Ницше, хотя и продолжает опасливо ожидать неизбежного предательства внутренних ограничений кинизма:

Высшему человеку следует навострять уши при каждом более крупном и утонченном проявлении цинизма и поздравлять себя каждый раз, когда прямо перед ним заговорит бесстыдный скоморох или научный сатир.

Коротко говоря, будь настороже: кинизм — это образ действия  тех, кто слишком много взаимодействует со «средним» человеком и научился «признавать в себе животность, пошлость, „правило”». В стратегической перспективе подобная «искренность» может иметь свои плоды.

Наиболее очевидное применение, которое Ницше находит кинизму, помимо возрождения самого Диогена как непостоянного и маловразумительного общественного моралиста, — стилистическое. Пыл речи «так называемых киников» (используя выражение самого Ницше) становится существенным орудием его писательского арсенала, и ярче всего проявляется в самой поздней работе философа, в которой он использует всю полноту его «грубых — утонченных» вариаций. Речь такого рода теснее всего сосредоточена в сборнике эссе «Сумерки идолов» (1889) в разделе «набеги несвоевременного» (Streifzüge). Предлагаю ознакомиться с коротким отрывком из этого сборника, повествующим о недостатках других создателей философских и художественно-поэтических произведений:

— Данте, или гиена, стихотворствующая в могилах.

— Кант, или cant как интеллигибельный характер.

— Виктор Гюго, или маяк у моря безумия.

— Лист, или школа беглости — за женщинами.

— Жорж Санд, или lactea ubertas (лат. молочное изобилие), по-немецки: дойная корова с «прекрасным стилем».

Прием язвительной литании придает особую остроту едким нападкам Ницше на несметное множество философов и общественных моралистов от Сократа до Жан-Жака Руссо. Кинизм здесь поддерживает боевой дух прозы, которая обрушивается на все авторитеты. Философия Ницше стремится в будущее, которое будет свободным, «веселым», «значимым», предельно самоопределяющимся и недиалектическим. Оно гневно противится отравляющему, тошнотворному желанию цепляться за старый образ мыслей. (То, что само противление есть признание долга, безусловно, глубоко ницшеанская идея.)

Более важным, чем переработка образа античного киника или направление его стилистической энергии в нужное русло является иносказательный (аллюзивный) метод аргументации, который помогает всецело осознать генеалогию морали. «Человеческое, слишком человеческое», «По ту сторону добра и зла», первое издание «Веселой науки», а также «Странник и его тень» (1880), «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках» (1881)  и «К генеалогии морали» (1887) — во всех этих произведениях широко используется отличительный прием киников: осмеяние общепринятых моральных норм.

Когда в книге «Человеческое, слишком человеческое» нам сообщают, например, что «добро» и «зло» — лишь названия, которые мы дали проявлению власти («Тот, кто имеет возможность отплачивать добро — добром,  зло — злом… называется хорошим; тот, кто бессилен и не может отплатить, считается плохим».), или когда в «По ту сторону добра и зла» нам говорят, что «В конце концов, „любовь к ближнему” всегда является чем-то побочным … по отношению к „страху перед ближним”», разыгрывается классический прием киников: все то, что выглядит как добродетель или поведение, соответствующее моральным принципам, «обесценивается» в том смысле, что его общепринятая ценность снижается или «искажается» (поскольку подспудная аллюзия на вменяемую Диогену Синопскому фальсификацию монет побуждает нас постичь истинное положение вещей).

Основная трудность в понимании связана с метафорическим наполнением понятия «осмеяние». Маневр киников обнажает более ранний, едва ли не первобытный мотив наших поступков, который «приземленнее» общепринятого. «Как поступаем мы при виде человека вблизи нас?» — спрашивается в «Утренней заре»:

— Сначала мы смотрим на то, что из его поступков выйдет для нас; мы смотрим на него только с этой точки зрения. Это следствие мы принимаем за намерение его действий, и, наконец, приписываем ему обладание такими намерениями как бы в постоянное его качество, и называем его, например, «вредным для нас человеком». Тройное заблуждение, тройная старинная ошибка! Можно ли искать начало морали в этих мелочных выводах: «что мне вредно, то дурно (вредно само по себе)»; «что мне полезно, то хорошо (благодетельно, полезно само по себе)»; «что мне принесло вред один или несколько раз, то враждебно само по себе».

И завершается «Утренняя заря» часто цитируемым цветистым выражением, которое нередко превращают в своего рода эпиграф всего генеалогического проекта: «O pudenda origo!» («О позорное начало!») морали. В данном прочтении киника нравственная основа наших отношений с другими восходит или обращается к «отвратительным», так сказать, первобытным обоснованиям эгоизма.

Это очень похоже на неясное воззвание к чему-то не просто более «низменному», но и в некотором смысле более «естественному». Действительно, Ницше предлагает своего рода натуралистическую философию в качестве основы для понимания нашего вклада в мораль. Специалист по генеалогии Ницше, как отмечает Брайан Лейтер в Nietzsche on Morality (2002), глубоко «заинтересован в понимании „природы вещей” такой, какая она на самом деле есть, а не той, что предлагает некая произвольная интерпретация». Цель исследователя, делает вывод Лейтер, «критическая, а не позитивная». Повторяющееся напоминание о «постыдном начале» способствует достижению этой цели: оно «приносит ощущение умаления понятий, которые расценивались исключительно положительно, и подготавливает почву для их критического восприятия». «Редуктивный» дух повествования ошибочен (Бернард Уильямс кратко представляет этот тезис в своем введении к «Веселой науке»), но при должном контроле  он может помочь пошатнуть закоснелые устои.

Как и во многих работах Ницше (в том числе в эпизоде с безумным человеком), то, что устанавливает равновесие между критической и позитивной целью является своего рода литературным излишком в манере подачи. На свой страх и риск читатель обычно недооценивает значение фарсового элемента повествования. Подражая голосу возмущенной общепринятой нормы («O pudenda origo!» — латынь добавляет остроты в эту мешанину), «Утренняя заря» просит критической осторожности как раз тогда, когда условный читатель может быть предрасположен воспринять историю происхождения моральных ценностей наполовину буквально. Подобно «старинной ошибке» — что мне вредно, то дурно — высказывание касательно более современного «стыда» нужно читать с иронией.

Пиппин не ошибается в том, что стратегия «срыва покровов» находит свое начало еще в моралистской традиции Ларошфуко и других мыслителей, и в этой связи также отмечает расхожее требование философов-скептиков о «ясности в отношении человеческих слабостей и недостатков». Однако скептицизм Ницше отличается от скептицизма Ларошфуко тем, что он приправлен склонностью к подражанию, которая находится за границами рассудочного понимания ясности того, что есть мораль и откуда она берется, и нацелен на саму ясность.

Чрезмерность в осуждениях предостерегает от заблуждения, с которым Ницше постоянно сталкивает себя и нас: склонности философов «возводить умственные способности во главу угла». «Старинная ошибка!» «Не намного лучше суждений животных!» «Мелочные выводы!» Нам особо и не нужны все эти увещевания, но такие гиперболические ремарки создают стилистическую близость между путанностью морали (и того, как она овладевает нами) и распутывающей деятельностью философии Ницше, который стремится сделать нас внимательнее к моральным нормам и самой философии. Таким образом, Ницше пытается насторожить нас против неподвижности унаследованных моральных норм, а также против любых утверждений, которые он, как философ, мог бы сделать, чтобы избежать заблуждений перед открытием ценностной перспективы, которую мы могли бы назвать «истиной»

Только так мы можем лучше всего понять, что значит для Ницше «немного» подражать Диогену в поисках философской практики, которая позволила бы обходиться малым. Наконец, самый важный вопрос, который можно задать о столь стратегическом виде кинизма, — это не «как далеко эта философия может зайти?», а «где ее предел?» А предел ее там, где находится самоуспокоенность, к которой философия кинизма изначально стремится. Это значит, что следует быть крайне осмотрительным, ведь сам кинизм (старый, хорошо узнаваемый, склонный скорее интересовать и привлекать комиков, чем шокировать и отвращать широкую общественность) рискует стать не инструментом, а хитроумным приспособлением. Тогда о нем следует забыть, как однажды позабыли о фонаре безумного человека.

По материалам Aeon
Автор: Хелен Смолл, профессор английской литературы в Оксфордском университете и научная сотрудница Пемброк-колледжа в Оксфорде.

Переводили: Мария Елистратова, Екатерина Егина
Редактировали: Дмитрий Пятаков, Слава Солнцева

Основополагающие взаимоотношения пациента и врача разрушены: у врачей стало слишком много задач, чтобы уделять должное внимание пациентам; проблем добавляют неправильные диагнозы и медицинские ошибки. В своей книге Deep Medicine терапевт Эрик Топол рассказывает, как в этом может помочь искусственный интеллект.

Несколько лет назад теплым солнечным днем мой 90-летний тесть подметал внутренний двор, как вдруг неожиданно почувствовал слабость и головокружение. Не в силах стоять на ногах, он заполз в квартиру на диван. Его трясло, но уже через несколько минут пришла моя жена Сьюзан — мы живем в квартале от него. Она написала мне на работу в клинику, где я заканчивал дела, и попросила приехать.

Когда я приехал, он был слаб и не мог самостоятельно подняться. Я не понимал, чем вызвано это состояние. Первичный осмотр ничего не показал: его речь и зрение были в порядке; мышечные и сенсорные функции тоже были в норме, за исключением легких судорог. Эхо- и кардиограмма на смартфоне не выявили отклонений. Несмотря на возможное сопротивление, я предложил отправиться в больницу, чтобы выяснить все окончательно.

Джон — ветеран Второй мировой войны, заслуживший медаль  «Пурпурное сердце» — никогда не болел. Только в последние месяцы у него появилось повышенное кровяное давление, для чего терапевт прописал ему слабый диуретик хлорталидон. В остальном его ежедневным профилактическим лекарством на протяжении многих лет оставался аспирин. С некоторым сомнением он согласился на осмотр, и мы вместе с женами поехали в местное отделение скорой помощи. Там доктор предположил, что у моего тестя инсульт, но компьютерная томография мозга не выявила отклонений. Однако потом пришли анализы крови, которые показали неожиданный критический уровень калия 1,9 моль/л — один из самых низких на моей памяти. Причиной этому не мог быть диуретик. Тем не менее Джона оставили на ночь для восстановления уровня калия.

Все было хорошо до тех пор, пока через несколько недель его не начало тошнить ярко-красной кровью. Он настолько не хотел признавать болезнь, что просил свою жену не звонить Сьюзен, — но она сильно переживала и все равно позвонила. И снова моя жена быстро приехала. Кровь была повсюду: в спальне, гостиной, ванной. Ее отец был бодр, несмотря на рвоту и черный, смолистый стул — признаки сильного желудочно-кишечного кровотечения. Его снова нужно было госпитализировать. Через несколько часов в больнице после осмотра и консультации гастроэнтеролога экстренная эндоскопия показала  варикозное расширение вен пищевода (сеть аномальных кровеносных сосудов), что и послужило причиной кровотечения у моего тестя.

Перед операцией по устранению кровотечения, Джону ввели анестезию и фентанил. Вечером, когда его доставили в палату, он с трудом мог связать несколько слов. Вскоре после этого он впал в глубокую кому. Тем временем пришли результаты его анализов: печень была в болезненном состоянии, а уровень аммиака в крови превышал все допустимые показатели. УЗИ показало цирроз печени. Мы быстро поняли, что варикозное расширение вен вторично по отношению к конечной стадии болезни печени. Мужчина, который 90 лет был абсолютно здоров, вдруг впал в кому с прогнившей печенью. Для снижения уровня аммиака в крови из-за печеночной недостаточности он не получал внутривенной или диетической поддержки, а только лактулозные клизмы. Вероятность выздоровления была нулевой, а лечащий врач и ординаторы сказали, что его уже не реанимировать.

В последующие дни мы, совместно с сотрудниками хосписа, планировали  перевезти Джона к нам домой, чтобы он мог умереть в кругу семьи. Поздней воскресной ночью, перед тем как мы должны были забрать тестя домой, моя жена и дочь пришли навестить его. Их обеих учили «исцелять прикосновением» и, выражая свою большую любовь, они провели несколько часов, разговаривая с Джоном и проводя это духовное лечение, пока он был в коме.

В понедельник утром моя жена встретилась с медсестрой из хосписа за пределами палаты. Сьюзен сказала, что до обсуждения деталей она хочет увидеться с отцом. Когда Сьюзен обняла его и сказала: «Папа, если ты меня слышишь, мы сегодня забираем тебя домой». Грудь Джона поднялась; он открыл глаза, посмотрел на нее и воскликнул: «Ооох». Она спросила, знает ли он, кто перед ним, и он ответил: «Сью».

Если бы существовала семейная байка Лазарей, то это была бы она. Все перевернулось с ног на голову. Мы отказались от плана позволить ему умереть. Когда прибыла бригада хосписа, мы сообщили, что транспортировка отменяется. Поставили капельницу. Членам семьи с восточного побережья сообщили о том, что Джон чудесным образом вернулся к жизни, и они могут навестить его. На следующий день Джон даже позвонил моей жене и попросил принести что-нибудь поесть.

Я навсегда запомнил, как вывозил Джона на коляске на улицу. К этому времени он находился в больнице уже десятый день и теперь, прикрепленный к множеству капельниц и катетеру Фолея, был бледен как полотно. Вопреки рекомендациям медсестер, я собрал его и вывез на площадку перед больницей полюбоваться прекрасным осенним днем. Мы спустились по тротуару и поднялись на небольшой холм рядом с больницей; ветер доносил до нас чудесные ароматы эвкалиптовых деревьев. Мы говорили, а затем оба расплакались. Я думаю, он радовался тому, что жил и видел свою семью. Джон был моим приемным отцом последние 20 лет, с тех пор как умер мой родной, и мы с ним были очень близки уже почти 40 лет со дня нашего знакомства. Я никогда не думал, что он может заболеть — у Джона всегда было крепкое здоровье. И теперь, когда он вернулся к жизни в здравом уме и твердой памяти, я думал о том, сколько ему осталось. Заболевание печени на конечной стадии было большим потрясением, так как Джон почти не пил. Результаты анализов крови показали наличие антител, что предполагало отдаленную возможность первичного билиарного цирроза — редкого заболевания, диагностировать которое в возрасте 91 года не имело особого смысла (вся семья собралась в больнице, чтобы отметить его день рождения). Неопределенностей было много.

В скором времени его не стало. Врачи спорили, проводить ли ему склерозирование вен пищевода, чтобы избежать повторного кровоизлияния, но для этого пришлось бы еще раз делать эндоскопию, а он едва восстановился после  прошлого раза. Через неделю его уже собирались выписывать, но в результате очередного кровоизлияния он скончался.

Но какое все это имеет отношение к коренным изменениям в области искусственного интеллекта? История моего тестя поднимает несколько важных вопросов о здравоохранении, которые связаны с тем, как больницы и пациенты взаимодействуют между собой.

Первый вопрос — что мы делаем, когда жизнь пациента подходит к концу. Мы уже наблюдаем взрывной рост развития такого раздела медицины, как паллиативная терапия. В ближайшее время паллиативную терапию ожидают кардинальные изменения: в разработке находится новое оборудование, которое будет анализировать данные электронных медицинских карт пациентов для точного предсказания времени смерти, а также предоставлять врачам информацию о показателях, повлиявших на процесс прогнозирования. В дальнейшем улучшение технологий, использующих глубокое обучение,  может оказать позитивное влияние на работу специалистов в области паллиативной терапии в 1700 американских клиниках, что составляет 60% от их общего числа.

В США насчитывается всего лишь 6600 сертифицированных специалистов в области паллиативной терапии, или один специалист на тысячу двести больных, находящихся под наблюдением. Ситуация требует серьезного повышения эффективности без ущерба для качества предоставляемой помощи. Меньше половины пациентов, госпитализированных для получения паллиативной медицинской помощи, в действительности получают ее. Между тем 80% всех пациентов, находящихся на грани смерти, хотели бы умереть дома, но удается это немногим — 60% пациентов умирают в больницах.

Необходимо точно прогнозировать предполагаемое время смерти: это чрезвычайно важно, ведь от прогноза зависит, смогут ли пациенты, которые хотят умереть дома, исполнить свое желание. Врачи, как мы знаем, не очень успешны в своих прогнозах. На протяжении многих лет для предсказания смерти пациента врачи и медсестры использовали так называемый «вопрос о неожиданности». Они вспоминали состояние пациента и спрашивали себя: «Удивлюсь ли я, если он умрет в течение ближайших двенадцати месяцев?» Систематический обзор двадцати шести медицинских журналов, содержащих прогнозы времени смерти пациентов, показал, что их средняя точность была меньше 75%, при этом наблюдался широкий разброс в точности предсказаний.

Вместе со свой командой Ананд Авати, ученый в области информационных технологий из Стэнфорда, представил алгоритм глубокого обучения, работающий с электронными медицинскими картами для прогнозирования времени смерти. Может показаться, что статья под названием «Совершенствование паллиативной медицинской терапии посредством технологии глубокого обучения» говорит совершенно о другом, но не спешите с выводами: речь в ней ведется именно о создании алгоритма, вычисляющего дату смерти пациента. В 2009 году общество серьезно обеспокоилось, когда Сара Пейлин во время дебатов о федеральном законодательстве в области здравоохранения впервые использовала термин «death panels» — «комитеты смерти». (Термин использован для критики предложения президента Обамы по реформе здравоохранения, в рамках которой молодые люди обладали приоритетом перед пожилыми на получение медицинской помощи и высокотехнологичных медицинских протезов. — прим. Newочём.) Но в то время этот вопрос неизбежно затрагивал врачей. Сегодня же мы говорим о машинах. Восемнадцатислойная нейронная сеть, обучающаяся на основе медицинских карт почти 160 тысяч пациентов, смогла с поразительной точностью предсказать время смерти 40 тысяч гипотетических больных. Алгоритм обращал внимание на те показатели, которыми пренебрегали врачи: например, на число рентгеновских снимков в медицинской карте, в том числе снимков спины или мочевыделительной системы. Статистическая точность этого метода сравнима с прогнозированием, основанном на возрасте человека. Результаты оказались впечатляющими: более 90% людей, жизнь которых, согласно прогнозам, должна была закончиться в течение последующих 3-12 месяцев, действительно скончались. Такая же точность наблюдалась и с теми, кто должен был прожить дольше года. Примечательно, что для обучения алгоритма использовали данные двухсот тысяч пациентов. Причем такой точности результатов удалось достичь, используя только лишь структурированные данные из электронных записей, такие как возраст, срок госпитализации пациента, какое лечение он проходил и какие снимки делал. Алгоритм не использовал результаты лабораторных анализов, не рассматривал гистопатологические заключения или расшифровки рентгеновских снимков, не говоря уже о результатах комплексных диагностических исследований каждого конкретного пациента, включая его психологическое состояние, желание жить, походку, кистевую силу и многие другие параметры, связанные с продолжительностью жизни. Представьте, насколько бы возросла точность прогнозов, если бы алгоритмы анализировали все эти данные!

Алгоритм прогнозирования смерти предвещает серьезные изменения в области оказания паллиативной медицинской помощи. Уже появились компании, серьезно заинтересованные в совершенствовании вышеописанных методов. CareSkore — одна из них. Однако прогнозирование того, умрет ли человек в больнице, лишь часть работы, которую могут делать нейросети, используя данные электронных медицинских карт. Команда Google в сотрудничестве с тремя академическими медицинскими центрами использовала данные более 216 тысяч госпитализаций 114 тысяч пациентов и более 47 миллиардов единиц данных для прогнозирования с помощью нейросети. Нейросеть предсказывала время смерти пациента, продолжительность его пребывания в больнице, вероятность повторной госпитализации и дату окончательной выписки. В большинстве случаев точность прогнозов была хорошей или весьма удовлетворительной. Немецкая команда разработчиков использовала глубокое обучение для анализа данных 44 тысяч пациентов, чтобы с предельной точностью предсказать смерть в больнице, отказ почек и геморрагические осложнения после операций.

DeepMind AI работают совместно с Министерством по делам ветеранов США, чтобы предсказать результат лечения 700 тысяч ветеранов. ИИ также использовался для прогнозирования того, выживет ли пациент после трансплантации сердца, а также для увеличения точности генетической диагностики с помощью комбинирования информации с электронных медицинских карт и результатов секвенирования ДНК. Конечно, математическое моделирование и логистическая регрессия уже применялись для работы с подобными данными, но использование машинного и глубокого обучения в сочетании с огромными объемами данных привело к значительному повышению точности прогнозирования.

Возможный спектр применения данных технологий очень широк.  Как отметил врач и писатель Сиддхартха Мукерджи: «Я не могу избавиться от небольшого внутреннего дискомфорта, когда думаю о том, что компьютерный алгоритм может понять мораль лучше, чем большинство людей». Очевидно, алгоритмы могут помочь пациентам и их лечащим врачами принимать решения, связанные как с оказанием паллиативной помощи, так и с лечением, цель которого — полное выздоровление. Они также могут повысить эффективность использования отделений интенсивной терапии, реанимаций и аппаратов искусственной вентиляции легких. Сходным образом, использование данных прогнозирования страховыми компаниями для возмещения расходов может стать серьезной проблемой.

Возвращаясь к истории моего тестя, его серьезные проблемы с печенью, о которых долгое время никто не знал, могли бы быть спрогнозированы на основе результатов лабораторных анализов, которые он сдавал во время госпитализации. Уже тогда они показывали критически низкий уровень калия в крови. Алгоритмы искусственного интеллекта смогли бы выявить настоящую причину его недуга, которая и по сей день остается неизвестной. История о том, как жизнь моего тестя подходила к концу, также наводит на мысль, что существуют факторы, которые никогда не сможет усвоить ни один алгоритм. Врачи учитывали результаты лабораторных анализов, печеночную недостаточность, возраст и иммунологическую толерантность организма моего тестя, а потому пришли к выводу, что он больше не проснется и, вероятно, умрет в течении нескольких дней. В конечном итоге, алгоритм был бы точен, если бы спрогнозировал, что моему тестю не удастся пережить эту госпитализацию.

Но подобные прогнозы не говорят, что делать, пока пациенты все еще живы. Когда мы размышляем обо всем, что связано с жизнью и смертью человека, трудно думать о машинах и алгоритмах — этого попросту недостаточно. Несмотря на все прогнозы врачей, он вернулся к жизни и смог отметить свой день рождения вместе со своей большой семьей: мы делились воспоминаниями, смеялись и дарили друг другу любовь. Я понятия не имею, помогли ли ему исцеляющие прикосновения близких, хотя мои жена и дочь уверены, что это имело свое воздействие. Но, если бы в тот момент мы отказались от всяких попыток продлить его жизнь, он бы упустил шанс увидеть свою семью,  попрощаться со всеми ее членами, выразить свои глубокие чувства. У нас нет алгоритма, который определит, важно ли это.

По материалам Wired
Автор: Эрик Топол

Переводили: Екатерина Егина, Андрей Зубов
Редактировали: Слава Солнцева, Дмитрий Пятаков