Эндрю было чуть меньше сорока, когда он осознал, что его привычка мастурбировать выходит из-под контроля. Смотря порно, он мастурбировал по нескольку раз в день. Это было несложно, так как он был холост и работал удаленно. Однако зацикленность на эротических видео мешала нормальной жизни. Он не проводил время с друзьями, не пытался построить карьеру. По словам Эндрю, эта привычка стесняла его доходы и отношения.

Чувствуя растущие стыд и одиночество, он попытался поговорить о своих проблемах с психотерапевтом, но его врачу было неловко обсуждать секс. Когда друг Эндрю упомянул, что проходит 12-этапный курс для сексуально зависимых, он испытал восторг и даже облегчение. Все происходило в начале 2000-х, и Эндрю даже не знал, что нечто подобное существует. Он подумал: «А что, есть такая штука — сексуальная зависимость? Похоже на мою проблему».

Эндрю начал посещать этот курс и понял, насколько полезно иметь место, где можно обсудить свою проблему и конструктивные способы ее решения. Он посвятил много времени самоанализу, стал меньше мастурбировать, и в итоге вовсе перестал смотреть порно. Эндрю был так рад этим переменам, что решил стать профессиональным психотерапевтом, работающим с сексуальной озабоченностью.

Для Эндрю и других людей, обеспокоенных масштабом или природой своих сексуальных желаний, взгляд на проблему как на болезнь дает утешение. В конце концов, больного нельзя в полной мере призвать к ответственности за его действия — зависимость размывает границу между жертвой и преступником. Возможно, поэтому Харви Вайнштейн, который десятилетиями домогался женщин и совсем не чувствовал себя виноватым, записался в центр реабилитации для сексуально зависимых сразу после того, как разразился скандал.

Тем не менее все больше и больше психотерапевтов и экспертов сомневаются в том, что вышеупомянутые проблемы стоит расценивать как зависимость. Они утверждают, что, патологизируя определенные сексуальные желания, мы оказываемся не в состоянии справиться с глубинными причинами такого поведения (патологизировать — ошибочно рассматривать культурально адекватные убеждения или формы поведения как психиатрические симптомы или символы — прим. Newoчём).

Учитывая, как часто этот вопрос обсуждается в прессе и креслах психотерапевтов, стоит задуматься, что мы на самом деле имеем в виду, если называем кого-то сексуально зависимым. Более того, о чем именно мы боимся думать и говорить, когда слышим о такой зависимости?

Понятие «сексуальная зависимость» впервые появилось в книге «Out of the Shadows» тюремного психолога Патрика Карнса в 1983 году. Он рассказывает истории людей, постоянно попадающих в неприятности из-за своего сексуального поведения: мужчин, чьи фантазии привели к преследованию незнакомой женщины или мужа, арестованного за эксгибиционизм. Эти люди могут показаться полнейшими мерзавцами, но Карнс объясняет, что их саморазрушительное поведение похоже на поведение алкоголиков и не является их собственным выбором. «Во всем виновата зависимость». Психолог рекомендовал адаптировать программу «12 шагов» для анонимных алкоголиков под нужды сексуально зависимых, так как она предлагает уже готовую сеть поддержки и ясный путь к трезвости (а в данном случае — к здоровым сексуальным предпочтениям).

Теория Карнса о неподобающем сексуальном поведении в свое время была весьма популярна. Президентом тогда был Рональд Рейган, эпидемия СПИДа усиливалась, и маятник все дальше уходил от сексуального либерализма 70-х. Консерваторы и религиозные лидеры призывали вернуться к традиционным семейным ценностям («СПИД — это способ Господа избавиться от сорняков в саду», — заявлял евангелист Пэт Робертсон). Тем временем новые исследования в области различных зависимостей доказывали, что с зависимыми, которых раньше клеймили пьяницами и наркоманами, обращаются с бо́льшим состраданием. Бывшая Первая леди США Бетти Форд и многие другие стремились придать приличный вид явлению, которое все чаще стало восприниматься как поддающееся лечению заболевание. Ярлык зависимого стал неким облегчением для тех, кого беспокоили или тревожили свои сексуальные потребности и желания. «Диагностирование болезни, предлагающей некое искупление, очень привлекает людей, для которых единственный другой выбор — быть извращенцем», — рассказывает Дуглас Браун-Харви, психотерапевт и автор книги «Treating Out of Control Sexual Behaviour».

Новый 12-этапный подход к лечению быстро обрел популярность. Люди, которым трудно контролировать свое сексуальное поведение, как правило, чувствуют себя одинокими, изолированными, им стыдно, поэтому пребывание в компании людей со схожими проблемами может вселять надежду. «Я был так спокоен, когда пришел на первую встречу. Меня окружали 20 или 30 таких же сексуально зависимых ребят, которые делились своими историями, — рассказывает Артур, 50-летний муж и отец, работающий над контролем своих пристрастий к порно и вуайеризму. — Мне казалось, будто я обрел новую семью». Несмотря на свободный вход, на встречах сохраняется атмосфера сострадания. Еженедельно проходит по всей Америке более тысячи встреч Анонимных Сексоголиков (Sex Addicts Anonymous, или SAA — прим. Newочём). Такие собрания есть и в других, совершенно непохожих странах — например, в Гайане, Иране и Словении.

Движение породило целую индустрию. Центры лечения наркозависимости и алкоголизма начали предлагать варианты стационарного лечения для сексуально зависимых, за которые страховые компании и сами пациенты были готовы платить. Внезапно у терапевтов и консультантов по зависимостям появилась новая группа пациентов. «Я думаю, во всем этом был и экономический аспект», — говорит Эли Коулман, директор программы «Человеческая сексуальность» в Университете Миннесоты. 28-летний Тайлер из Нью-Йорка, который называет себя сексоголиком, все еще выплачивает свой долг за 38-дневное пребывание в Пенсильванском лечебном учреждении Keystone Centre, где 8 лет назад он проходил курс терапии за $25 000. В 2014 году исследование центров стационарного лечения, которые занимаются сексуальной и порно- зависимостями, показало, что средняя стоимость такого лечения составляет $667 в день.

Многие ругают 12-этапный подход, который побуждает людей признавать свои проблемы и обращаться за помощью. Участников подводят к мысли о том, что сексуальная зависимость (как и любая другая) — это болезнь, во многом их ограничивающая. «Аллергия на эгоистичное сексуальное поведение» — согласно тому, что рассказывают на встречах — означает, что во время совершения определенных действий их тела «неверно реагируют на химические вещества, производимые мозгом». Чтобы справиться с беспомощностью перед лицом этой проблемы, зависимых учат искать поддержку в высшей силе: важную роль во всем этом играет религия. Недавнее собрание «Анонимных сексоголиков» в подвальном помещении церкви в Гарлеме началось с минуты молчания, чтобы «поразмышлять и пригласить Бога на эту встречу». Для искупления нужно признать, что ты зависим, на время принять обет воздержания, отречься от большинства форм сексуального эгоизма (таких как порнография и мастурбация, если проблема — именно они) и духовно пробудиться. «Это болезнь, которую можно одолеть только с помощью духовных практик», — говорит Джо, персональный тренер из Далласа, Техас. Ему чуть больше сорока, и он восстанавливается после «неуправляемой одержимости женщинами».

Образ беспомощного перед болезнью человека очень популярен среди тех, кто называет себя сексуально зависимыми. «Многие могут посмотреть порно, а затем просто выключить его, но мы ловим кайф от процесса и хотим еще. Простая химия», — объясняет Артур. Стефани Карнс говорит, что порнография в интернете способствует резкому возрастанию числа сексуально зависимых. Стефани — дочь Патрика Карнса и глава Международного института специалистов по психологическим травмам и зависимостям, ведущей организации по обучению и сертификации психотерапевтов. «Процент людей, которые начинают испытывать проблемы из-за порно, значительно вырос», — добавляет Карнс. Диагноз, по словам Стефани, подкрепляется тезисами из нейробиологии. «Мы наблюдаем ту же самую реакцию, что и при употреблении психоактивных веществ, — рассказывает она, — и рассматриваем это как заболевание мозга». Она сравнивает попытки дискредитировать это исследование с первоначальным подходом к проблеме алкоголизма: зависимость рассматривали как падение духа, недостаток силы воли.

Однако более пристальный взгляд на данные не обнаруживает достаточно доказательств того, что одержимость сексом можно поставить в один ряд с алкогольной или наркотической зависимостью. Психотерапевты утверждают, что их пациенты испытывают ломку и склонны к принятию рискованных решений. Подобно наркоманам, они упорствуют в своих часто пагубных занятиях, несмотря на тяжелые последствия. «У меня есть пациенты, которые вот-вот потеряют в своей жизни все: работу, отношения. Однако они продолжают безудержно заниматься тем же самым», — рассказывает Анна Лембке, психиатр из Стэнфордского университета.

Эти доклады в большинстве своем не систематизированы. Исследователям еще предстоит доказать, что люди, убежденные, будто у них проблемы с сексом или порно, постепенно начинают проводить за мастурбацией всё больше времени, а материал ищут жестче. Что касается ломки, люди иногда испытывают чувство тревоги или огорчения, если какое-то время вынуждены воздерживаться от привычного поведения. Однако это и близко не стоит с симптомами у наркозависимых, которые возникают на физиологическом уровне и выглядят куда более серьезными с точки зрения медицины.

Сторонники существования диагноза «сексуальная зависимость» ссылаются на исследование мозга с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (ФМРТ). Валери Вун, нейробиолог из Кембриджского университета, обнаружила, что активность мозга сексуально озабоченного человека схожа с мозговой активностью наркомана, когда тот получает соответствующие сигналы, в данном случае откровенные видеоролики. «Люди, не считающие это зависимостью, как вы объясните такую реакцию?» — спрашивает Стефани Карнс.

Однако Вун сразу предостерегла кого бы то ни было от того, чтобы по результатам ее работы делать выводы о зависимости от секса или порно. «Для этого требуется гораздо больше исследований», — пояснила она. В это же время нейробиолог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Николь Проз заметила нечто необычное, когда использовала электроэнцефалографию (ЭЭГ) для измерения частоты мозговых волн людей, которым показывали откровенные фотографии. Она обнаружила, что добровольцы, которые подозревали у себя проблемы с порно, реагировали на изображения с куда более низким уровнем возбуждения в головном мозге, чем остальные зависимые. «Возможно, у этих людей есть проблемы. Но это проблемы иного типа, — пояснила Проз. — Зависимость – не лучший способ объяснить их».

Психиатр Кит Хамфрис, который помогает управлять лабораторией по изучению нейробиологии выбора и зависимости NeuroChoice в Стэнфордском институте нейробиологии, скептически относится к возможности быть зависимым от вещей, на потреблении которых завязано наше выживание — таких как еда или секс. «Не обязательно обращаться к редким патологиям, чтобы понять, по какой причине люди едят и занимаются сексом. Не делай мы этого, нас бы просто не было», — заявляет Хамфрис. Для сравнения, вещества вроде героина не только доставляют мозгу большее удовольствие, но и формируют поведение, которое угрожает жизни людей. Поэтому процесс привыкания необходим для объяснения зависимости.

«Очень часто можно услышать, как люди говорят: „У меня зависимость от смартфона, у меня зависимость от шоколада, у меня зависимость от линейного танца (групповой танец в стиле кантри — прим. Newочем)“. Хотите — верьте, хотите — нет, но существует литература, описывающая зависимость от линейного танца», — заявляет Нэнси Петри, психотерапевт из Коннектикутского университета и глава подразделения Американской психиатрической ассоциации. Ее подчиненные изучают поведенческую зависимость для пятой редакции медицинского справочника «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM-5). Однако Нэнси считает, что «ученые и врачи должны провести черту». По ее словам, некоторые вещи могут причинять людям страдания, однако это не значит, что у них есть какое-либо уникальное, попадающее под медицинскую классификацию психическое расстройство. Из всех так называемых поведенческих зависимостей только зависимость от азартных игр включена в DSM-5. Зависимость от секса не прошла отбор в этот справочник из-за отсутствия достаточных доказательств. «Данных все еще не хватает», — объясняет Петри.

Как понять, что человек сексуально зависим, если нет точных критериев для диагностики этой зависимости? Сколько секса или порно будет выше нормы? В большинстве источников сексуальная зависимость определяется как проблема компульсивного, озабоченного, скрытного поведения, из-за которого человек находится в состоянии депрессии и за которое ему стыдно. Международный институт подготовки и сертификации специалистов по психологическим травмам и зависимостям рекомендует психиатрам использовать для определения проблемы тест, состоящий из 6 вопросов. Среди них: «Часто ли вы ловите себя на мысли о сексе?» и «Скрываете ли вы некоторые особенности вашего сексуального поведения?». Хотя бы два положительных ответа делают человека кандидатом на прохождение дальнейшего обследования . «Мы не определяем зависимость количественно, мы определяем ее качественно, — объясняет Роберт Уэйс, ведущий специалист по лечению сексуальной зависимости в Лонг-Бич, штат Калифорния. — Если ваше отношение к сексу или ваше сексуальное поведение становится настолько всепоглощающим, что начинает влиять на ваши жизненные цели, возможно, вы зависимы». Это может означать, что проблема не в том, как часто вы занимаетесь сексом, а в том, как вы к нему относитесь. Александра Кейтхакис занимается лечением сексуальной зависимости и возглавляет Центра здорового секса в Лос-Анджелесе. По ее словам, «люди не обязательно должны чаще заниматься сексом, они могут быть просто озабочены им».

Это гибкое определение позволяет интуитивно понять проблему. Но также оно значит, что люди, которые часто занимаются сексом, но не испытывают от этого никакого дискомфорта, не зависимы от секса. Так можно сказать, например, про Уоррена Битти (американский актер 1970-1980 годов — прим. Newочём), которого считают счастливым Дон Жуаном: хотя он не подпадает под определение озабоченного, в недавно вышедшей его биографии упоминалось, что он переспал почти с тринадцатью тысячами девушек (Битти утверждает, что цифра преувеличена).

Однако в эту классификации зависимости попадают те, кто просто стыдится своих желаний: возможно, из-за стеснения перед партнером или религии. Ян Кернер, специалист по лечению сексуальной зависимости из Нью-Йорка, отмечает, что многие его пациенты жалуются на сексуальную зависимость попросту из-за того, что они хотят участвовать или участвуют в неприемлемых для моногамного общества сексуальных практиках: «Ко мне приходили извращенцы, которые считали себя сексуально зависимыми. Ко мне приходили и те, кто попросту хотел заниматься сексом чаще, чем того желал их партнер, и они тоже считали себя сексуально зависимыми. Гораздо проще навесить на себя ярлык, чем решать истинную проблему. Если мы откажемся от термина «сексуальная зависимость», то с чем нам тогда бороться?»

В данном случае термин «зависимость» описывает исключительно субъективный феномен, а именно — чувство стыда или ощущение потери контроля над собой. Интересно, что часто оно не связано с большим количеством секса или частым просмотром порнографии. Джошуа Граббс, психолог из Университета Боулинг-Грин, обнаружил, что религиозные люди гораздо чаще атеистов считают себя зависимыми от порно, однако это не зависит от частоты просмотра откровенных видео. Он также заметил, что люди, которые опасаются, что зависимы от порно, склонны больше переживать по поводу своего поведения, хотя они и не всегда смотрят эти видео чаще других. «Я не знаком ни с одной зависимостью, которая сопровождалась бы такой степенью ипохондрии», — говорит Проз. Учитывая то отношение к сексу, которое навязывается нам культурой и обществом, в этом определении различие между сексуальными предпочтениями и заболеванием весьма размыто.

Эндрю заметил, насколько тонкой бывает грань, когда начал помогать пациентам с похожей проблемой. «Ко мне приходили люди со словами: „Кажется, у меня сексуальная зависимость. Вы должны мне помочь“, — рассказывает он. — Я, конечно, работал с ними, но на подсознательном уровне чувствовал, что они не были озабоченными в моем понимании этого слова». Он вспоминает женатого мужчину, которого другой психотерапевт назвал сексуально зависимым из-за пристрастия к кокаину и проституткам. Немного поработав с пациентом, Эндрю выяснил, что такое поведение, скорее всего, было связано с сильным чувством стыда, которое мужчина испытывал из-за тайной увлеченности гей-порно. Это заставило психотерапевта задуматься, не будет ли разумнее сосредоточиться на самом чувстве стыда, а не на его внешних проявлениях.

Эндрю также заметил, что большинство получающих лицензию психотерапевта либо сами в прошлом называли себя сексуально зависимыми, либо имели партнера с подобной проблемой. Учитывая его собственное прошлое, поначалу это не казалось странным. Вскоре, однако, он задался вопросом, не приводит ли это к появлению у врачей привычки ставить преждевременные диагнозы и бездумно следовать существующей системе лечения. Научные исследования показали: психологи и психотерапевты, которые в прошлом страдали наркоманией, действительно склонны так поступать. Вот что говорит про других врачей сам Эндрю: «Они настолько укоренились в своей системе, что если пациент придет на прием и скажет: „Я делаю то-то и то-то, но сексуально озабоченным себя не назвал бы“, то его просто обвинят в отрицании своей зависимости. Ты обязан согласиться с их диагнозом, если хочешь получить помощь».

Но таким подходом к лечению проблема не ограничивается. В Америке работает около 1600 специалистов по лечению сексуальной зависимости, однако более 95% тех, кто получил эту лицензию, не обучались сексуальной терапии. В результате многие из них имеют ограниченное понимание сексуального многообразия, из-за чего они более склонны патологизировать поведение, которое не вписывается в стандарты моногамии и гетеросексуальности. «Врачи, не обученные вопросам сексуального поведения, верят в те же самые мифы и стереотипы, что и широкая общественность, особенно в вопросах многообразия сексуальных практик», — уверен доктор Уильямс, директор отдела исследований Центра позитивной сексуальности и социолог Университета Айдахо.

Важно упомянуть, кого именно называют сексуально зависимыми в первую очередь. Данных на эту тему не так много, но ученые считают, что проблема охватывает от трех до шести процентов населения, из которых 80% — мужчины. Такой дисбаланс частично объясняется гендерной системой, в которой мужчины обладают превосходством в сексуальной сфере, убежден Дэвид Лей, клинический психолог из Нью-Мехико, автор книги The Myth of Sex Addiction («Миф о сексуальной зависимости» — прим. Newочём). «Сексуальная зависимость стала удобным оправданием для мужчин, которые хотят уйти от ответственности, если их поймали за чем-то неприемлемым». Мужчины вроде Вайнштейна или американского конгрессмена Энтони Винера, известного за «секстинг» (интимная переписка, от англ. sex и texting — прим. Newочём) с незнакомками, могут заявлять о болезни в надежде снискать сочувствие за свои грехи. Жены более терпимы к изменам, если считают их последствием заболевания. С другой стороны, в редких случаях, когда тот же принцип применяется к женщинам, он обычно вызывает куда меньше сострадания.

Но есть еще кое-что, что тоже может играть свою роль. Мужчины обычно хотят больше секса и больше сексуальных партнеров, чем женщины. Им также больше нравится порно и стриптиз-клубы. Это может привести к некоторому напряжению на личном фронте. У пар часто появляются противоречивые или просто разные желания, но только потребности мужчин определяют как болезнь. «Иногда просто узнать, что муж мастурбирует вместо того, чтобы заниматься сексом с женой достаточно, чтобы в ее глазах он стал сексуально озабоченным», — говорит Коулман. Ряд исследований показал, что женщины, узнавшие, что их партнер мастурбирует на порнографию, находят этот факт «опустошающим» или «травмирующим». Недавнее исследование о просмотре порно среди американских мужчин обнаружило, что гетеросексуальные мужчины чаще геев сообщают о том, что смотрят его на рабочем компьютере — возможно, для того, чтобы избежать осуждающего взгляда супруги.

«Большинство подростков растут с мыслью, что в порно и мастурбации есть нечто постыдное, что это нужно скрывать», — говорит Тони Стикер, психотерапевт из Нью-Йорка. Такое чувство, по его словам, никогда не исчезает. «Вы вступаете во взрослую жизнь с невысказанной постыдной тайной, что вы по-прежнему смотрите порно и мастурбируете. Все женщины знают, что мужчины делают это, но, похоже, считают, что как только вы вступаете в брак, это прекращается. Однако чаще всего это так не работает. Ключевой момент в том, что никто не говорит об этом», — уверен Тони. Многим мужчинам проще идентифицировать себя как сексуально зависимых, чем вести трудный разговор со своими партнерами о потребностях и желаниях, особенно если им стыдно за них.

Мы также склонны давать мальчикам и девочкам разные наставления о сексе. Большинство родителей учат своих дочерей, что секс сопряжен с большими рисками и серьезными последствиями и что лучше заняться им с тем, кому вы доверяете, а в идеале — с тем, кого любите. Сыновьям, однако, часто приходится узнавать об этих вещах самостоятельно. «Наше общество мало волнует сексуальное здоровье мужчин, пока они не вредят другим людям», — отмечает Браун-Харви. Редкий мужчина почувствует себя комфортно, когда придется просить совета у других мужчин, особенно о сексе. В конечном итоге большинство из них узнают то, что считают необходимым узнать, из порнографии.

Религия может усугубить эти проблемы. Мордехай Зальцберг — терапевт, специалист по сексуальным расстройствам, преимущественно он работает с ультраортодоксальными евреями в Нью-Йорке. Мордехай рассказывает, что у мужчин, которые приходят в его кабинет, есть проблемы с самоконтролем. «Речь идет, например, о женах, которые буквально ломятся в дверь ванной, потому что их мужья мастурбируют там по четыре часа, а их пенис истекает кровью». Зальцберг полагает, что это вызвано одиноким, травматическим, половым разделением в детстве, когда мужчинам приходилось подавлять свои потребности и чувства. Детьми они узнали, что, мастурбируя, можно чувствовать себя лучше, и в конечном итоге это превратилось в «успокоительное упражнение, вышедшее из-под контроля». «Назвать это болезнью было бы преувеличением», — говорит терапевт, но многие его клиенты любят ярлык «сексуальная зависимость», потому что он демонстрирует, насколько неуправляема их проблема. Это также обусловлено тем, что поначалу легче работать над поведением, чем вскрывать эмоциональную драму раннего детства.

Для Эндрю чувство стыда составило большую часть того, что позже он стал считать своей проблемой. Его родители-католики чувствовали себя слишком неловко, чтобы говорить с ним о сексе, ничего полезного об этом он не узнал и в школе. В итоге он наткнулся на порнографию, которая казалась Эндрю бесконечно заманчивой, но в то же время ужасно непристойной. «Это было то, о чем у меня никогда не было возможности поговорить», — вспоминает он. По мере взросления перспектива эмоционально близких отношений с женщиной все больше заставляла его нервничать. «Сама идея ужасала меня. Порно дало возможность раскрыть свою сексуальность без принятия на себя каких-либо эмоциональных рисков».

Все это может сделать преимущественно мужскую среду анонимных Сексоголиков привлекательной для участников. Далеко не везде мужчинам можно показывать уязвимость, рассказывая о ней другим. «Встречи Анонимных Сексоголиков — самое большое мужское движение в Лос-Анджелесе, — убеждена Кейтхакис. — Эти ребята — режиссеры, продюсеры, финансисты, банкиры. В Лос-Анджелесе, например, собрания проходят ежедневно».

Человеческая сексуальность — сложная штука. Но так было не всегда. Лишь в середине 20 века исследование Альфреда Кинси показало, насколько часто мужчины занимаются любовью с другими мужчинами и что женщины вообще-то тоже получают удовольствие от секса. Понимая, насколько велико разнообразие сексуальных желаний и опыта, Кинси призывал не патологизировать то, что казалось другим. Его утверждения о субъективности понятия «нормальность» относились скорее к морали, чем к науке. «Нимфоманка, — объяснял он, — это та, кто занимается сексом чаще тебя».

Спустя полвека мы все еще довольно брезгливо относимся к сексу. Секс повсюду, секс продается, но мы редко о нем говорим. Многие боятся обсуждать свои потребности и желания даже с половыми партнерами. Это особенно актуально в Америке, где из-за господствующего пуританства у подростков почти отсутствует сексуальное образование. «Культура в целом довольно сексофобна», — утверждает Джон Джульяно, психотерапевт из Пенсильвании, специализирующийся на неконтролируемом сексуальном поведении. Джульяно отмечает, что у некоторых людей действительно существуют трудности такого рода — точно так же, как у других бывают проблемы с едой или шоппингом. Но психотерапевт считает, что именно стыд, окружающий тему секса и сексуальности, превращает проблему в патологию. «Я не думаю, что концепция сексуальной зависимости будет актуальна, если люди будут осведомленнее и станут восприимчивее к людскому разнообразию».

Америка заслужила дурную славу повсеместным патологизированием сексуального поведения. Не так давно ведущие терапевты работали над «излечением» мастурбации, гомосексуальности и трансгендерности. Многие явления, которые мы ранее относили к психическим заболеваниям, теперь считаются проявлением здоровой сексуальности. Даже садомазохизм после «Пятидесяти оттенков серого» уже не вызывает былых опасений и тревог. Американская психиатрическая ассоциация только в 2010 году исключила БДСМ из Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам.

Сексуальную зависимость, вероятно, ждет похожая судьба. Однако сам термин может оказаться не таким полезным, как некоторые надеются. Эндрю концепция «озабоченности» показалась вполне применимой, ведь тогда «никто об этом не говорил». Но затем он понял: просто повесить ярлык — бессовестно простой способ описать явление, часто скрывающее за собой обширный комплекс проблем. У некоторых сексуальность наигранна, так как они просто не знают других способов ее выражения. Другие, будучи детьми, подвергались сексуальному насилию. Многие стыдятся фетишей. Есть те, кто предпочитает ярлык признанию того, что они больше не хотят своего супруга или супругу. Наконец, кто-то страдает от других психических проблем: например,от обсессивно-компульсивного расстройства или депрессии, которые могут препятствовать контролю своих желаний. Хотя нынешняя модель обычно вешает ярлык «зависимого» на всю жизнь, Эндрю обнаружил, что решение фундаментальных проблем помогает пациентам меняться. «Я больше не идентифицирую себя как сексуально зависимого, — говорит он. — Не думаю, что в этом есть смысл».

Поддержать проект.

Оригинал: 1843 Magazine.

Автор: Эмили Боброу.

Иллюстрации: Нома Бар.

Переводили: Юрий Гаевский, Светлана Писковатскова, Виктория Старовойтова, Андрей Зубов, Денис Руль.

Редактировали: Слава Солнцева, Кирилл Казаков, Иван Рожков, Сергей Разумов.

Когда я ввожу свой твиттер-никнейм в приложении для знакомств LoveFlutter, оно награждает меня характеристикой из 28 пунктов. Согласно анализу, я отношусь к типу А — к невротикам, тревожно помешанным на сексе (99 процентиль) (мера, в которой процентное значение общих значений равно этой мере или меньше ее — прим. Newочём). В боковой колонке, где отображается фото моего профиля, есть подраздел «Советы по знакомствам»: «Старайтесь не быть негативно настроенным. Переходите к делу сразу, не тратьте их время. Их терпение может иссякнуть, если вы будете действовать слишком медленно». Я — тот еще улов.

Loveflutter, разработанное в Великобритании, основывается на данных из Twitter и не обязывает меня заполнять личный опросник или придумывать, что писать в разделе «О себе» (приложение делает это за меня — всего лишь в 140 символах). Приложение работает совместно с компанией, анализирущей языковые материалы Receptiviti.ai. Они рассчитывают совместимость между пользователями посредством баз данных, а также совпадений в новостной ленте Twitter. Удачный ли это способ сватовства или же просто ухищрение? Полагаю, моя позиция — озабоченной невротички — очевидна.

Приложения для знакомств обещают мгновенно свести нас с теми, с кем нам суждено быть вместе. Иногда это срабатывает, иногда — нет. А поскольку алгоритмы машинного обучения сейчас точны как никогда, дейтинговые компании будут в силах выяснить, кто мы и с кем нам ходить на свидания. Привычные сайты знакомств скоро окажутся в прошлом. Грядущее безжалостно, а полпути уже пройдено.

Оценка «личности»

Дейтинговые компании делятся на две категории. Сервисы типа eHarmony, Match и OkCupid просят пользователей писать объемные эссе, а также заполнять опросники. На основании введенных данных сайт подбирает пару пользователю. Подобные анкеты информативны, однако их заполнение занимает много времени. Кроме того, возникает желание приукрасить информацию о себе, отвечая на вопросы «Занимаетесь ли вы спортом?» или «Можете ли вы назвать себя неряхой?». С другой стороны, компании вроде Tinder, Bumble и Hinge пропускают момент с долгим заполнением опросников. Вместо этого пользователя просят только дать ссылку на аккаунт в социальной сети. Tinder заполняет профиль нового пользователя автоматически, используя музыку из Spotify, фото из Instagram, друзей и лайки из Facebook. Главная задача Tinder — не анализировать совместимость, а постоянно привлекать новых пользователей, которые самостоятельно выбирают себе пару, просматривая краткую информацию.

Это правда, что мы раскрываемся гораздо больше, чем осознаем, в своих твитах, лайках к постам на Facebook, фотографиях в Instagram и отметках на Foursquare. Мы даем приложениям знакомств доступ к этим данным и не только. Когда журналистка из The Guardian запросила у Tinder всю информацию о себе, компания прислала отчет на 800 страниц. Звучит пугающе? Возможно. Но когда я работала с базами данных в OkCupid, подобные огромные массивы информации приводили меня в восторг.

В будущем приложения вроде Tinder, вероятно, смогут подробно рассказать о свойствах личности и сложившемся образе жизни пользователей через анализ активности в соцсетях. Они будут предоставлять больше информации, чем опросник eHarmony когда-либо сможет в себя вместить. Исследователи уже сейчас считают, что могут судить о состоянии человека по его поведению в онлайне: о невротичности — по чекинам на Foursquare, о наличии или отсуствии депрессии — по твитам и выбору фильтров в Instagram, а по лайкам на Facebook — об эрудированности, довольстве жизнью и склонности к приему наркотиков.

Кроме того, наше поведение в сети часто нелогично. В 2013 году Кембриджский университет проанализировал связь между личностными особенностями пользователя и его лайками на Facebook. Результаты показали, что интеллектуалы предпочитали такие страницы, как «Наука» и «Отчет Кольбера» (сатирическая ТВ-программа на Comedy Central — прим. Newочём), что неудивительно. Но, помимо этого, они лайкали «Грозы» и «Картофель фри в форме спиралек». Возможно, это звучит странно, но имеет ли логика хоть какое-то значение, если алгоритм определения личностных качеств используется только для поиска подходящего партнера?

Надзор за надзирателями

Многие черты характера распознать почти невозможно. Как правило, мы не так усердно следим за собственным профилем Facebook, как за страницей на сайте знакомств. Возможно, поэтому данные Facebook окажутся точнее, чем результаты добровольного анкетирования.

«На сайтах знакомств люди скорее покажут себя в более выгодном свете, то есть, нереалистично, — утверждает Крис Данфорт, профессор математических, естественных и технических наук из Университета Вермонта, который изучает закономерности между постами в Instagram, Twitter и депрессией. — Но каждый раз, получая результаты подобных исследований, мы понимаем, что рассказываем о себе гораздо больше, чем осознаем. Может быть, мы умалчиваем о наших предпочтениях, заполняя анкеты, но наши поступки говорят о многом. По лайкам на Facebook можно точнее определить, поладят ли люди между собой, чем по опросникам».

Также данные социальных сетей могут быть использованы, чтобы мотивировать пользователей оставаться честными при создании профиля. «Думаю, было бы интересно, если бы OkCupid проверял пользователей при заполнении личной информации, — размышляет Джен Голбек, исследователь из Мэрилэндского университета, изучающая пересечения соцсетей и пользовательской информации. — Он мог бы сказать что-нибудь вроде: „Мы проанализировали ваши лайки и пришли к выводу, что, возможно, вы курите. Вы уверены, что хотите выбрать этот вариант ответа?“» Наиболее загруженные сайты знакомств могли бы даже предупреждать пользователя о возможном искажении фактов.

Основываясь на данных о действиях, компании могли бы отмечать подозрительные профили красными флажками и тем самым предупреждать людей о возможной опасности. После митинга националистов в Шарлотсвилле в августе этого года некоторые сервисы онлайн-знакомств обратились к пользователям с просьбой сообщить адреса страниц неонацистов и заблокировали их. Но в будущем сайты, возможно, смогут самостоятельно определять сексистов/расистов/гомофобов и так далее по их активности в социальных сетях и блокировать страницы подозрительных личностей. (Не исключено, подобный функционал решил бы проблему домогательств на сайтах знакомств.)

Но также возможна блокировка пользователей, якобы непригодных для отношений. Сервис eHarmony, например, отвергает кандидатов, состоявших в браке более четырех раз, а также тех, чьи анкеты указывают на склонность к эйблизму (дискриминация людей с хроническими заболеваниями и инвалидностью — прим. Newочём) или на депрессивное состояние. В мрачном будущем сайты знакомств, возможно, научатся по лайкам или постам выявлять пользователей, страдающих от тревожности, и блокировать их.

По нашему поведению в социальных сетях алгоритму не составит труда узнать реальные ответы, о которых мы можем соврать. Например, в OkCupid есть вопрос, много ли вы тренируетесь. Но MeetMeOutside, сайт знакомств для спортивных людей, просит пользователей подключить датчики и доказать физическую активность посредством подсчета шагов. Приукрасить уже тяжелее. Или вместо того, чтобы спросить пользователя, что ему нравится больше — смотреть дома сериалы или веселиться в ночном клубе, сервис может определить это с помощью GPS и Foursquare, чтобы затем подобрать ему подходящую пару.

Поклонение алгоритму

У компьютеров есть доступ к огромному массиву данных и внушительные вычислительные мощности, что позволяет выявлять закономерности, которые человек не способен заметить. «Когда вы просматриваете фотографии людей в социальных сетях, вы способны анализировать действие и поведение конкретного человека в конкретный момент времени, — считает Данфорт. — Но алгоритм сможет изучать различия между его поведением и поведением еще миллиона людей. При просмотре ленты вы на инстинктивном уровне чувствуете нечто, что невозможно уловить, невидимое измерение, нелинейные комбинации, которые трудно объяснить».

Аналитические алгоритмы дейтинговых сервисов постоянно совершенствуются в изучении личностных особенностей пользователей и их предпочтений, не задавая лишних вопросов. Некоторые приложения уже используют эти паттерны, анализируя, кого вы свайпаете вправо, а кого — влево, подобно тому, как Netflix рекомендует вам фильмы, исходя из понравившихся ранее.

«Вместо того чтобы задавать пользователям вопросы об отдельных людях, мы работаем исключительно над анализом их поведения на сайте знакомств, — говорит Гавин Поттер, основатель компании RecSyc, алгоритмами которой пользуются десятки дейтинговых приложений. — Мы не спрашиваем „Какие люди вам нравятся? От 50 до 60 лет?“, а наблюдаем, на кого смотрит пользователь. Если это 25-летние блондинки, наша система начинает рекомендовать ему 25-летних блондинок». Данные OkCupid показывают, что гетеросексуальные мужчины склонны писать женщинам значительно моложе, чем они указали в своей анкете. Поэтому рекомендации, основанные на анализе поведения, гораздо более точны, чем указанные пользователем настройки.

Алгоритмы, изучающие пользовательское поведение, также могут распознавать неуловимые, не поддающиеся описанию закономерности, на основании которых можно определить типаж, который вы находите привлекательным. По крайней мере, так считают некоторые разработчики приложений.

«Если вы смотрите на индивидуально подобранные рекомендации, вы видите всех, кто соответствует определенному типу: брюнеток, блондинок, людей определенного возраста. Некоторые женщины в Хьюстоне предпочитают мужчин с бородой или усами. Мы нашли в Китае пользователей, которые предпочитают очень, эмм, скромных людей, — сообщает мне Поттер, видимо, подразумевая стереотип, о котором я не догадываюсь. — Ни один из известных мне опросников не фиксирует это».

Естественно, сгенерированный компьютером привлекательный типаж внешности может нам не понравиться. Когда я спросила Джастина Лонга, основателя Bernie.ai, какие закономерности были обнаружены их нейросетью, он не раскрыл карты: «Мы получили несколько тревожные результаты, которыми я не хочу делиться. Они довольно оскорбительные». Предполагаю, что они были расистскими: статистика OkCupid показывает, что даже если люди говорят, что их не волнует цвет кожи, они выбирают партнера среди определенной расы.

«Лично я считаю, что моя манера свайпа и люди, которых я выбираю в качестве наиболее подходящих, не могут свидетельствовать о наличии скрытых личностных качеств, — говорит Камилла Кобб из Вашингтонского университета. Она исследует сервисы знакомств с точки зрения технологий и политики конфиденциальности. — Мы просто используем приложения для поиска людей, которые нам интересны. Я не считаю, что дейтинговые компании изучают данные с целью навредить моей репутации, они используют анализ для поиска совпадений. Но если я не захочу знать о своих скрытых предубеждениях, то я не буду использовать подобного рода приложения».

Жажда данных

Даже если сервисы знакомств не используют наши данные для нанесения вреда репутации, их можно использовать для получения прибыли. Сложно представить, какие данные они могут предоставить рекламодателям, особенно если эта информация, которую мы сами о себе не знаем… Я не курю, но если я свайпаю только парней с сигаретами на фото, то, скорее всего, я считаю, что мужчина с сигаретой выглядит круче. Рекламодатель может узнать, какие продукты мы подсознательно считаем сексуальными и будет показывать целевую рекламу.

На данный момент алгоритмы анализа совместимости стремятся побудить пользователей свайпать вправо. Поскольку приложения совершенствуются, анализируя личность пользователя и его предпочтения, в скором времени у пользователя исчезнет необходимость свайпить, лайкать, обмениваться сообщениями самостоятельно. Таким образом мыслил канадский инженер Джастин Лонг в процессе создания Bernie.ai — «персонального брачного ассистента». Разочарованный количеством потраченного времени на свайпы и обмен сообщениями, которые предшествуют редким реальным свиданиям, Лонг создал бота, который делает скучную работу за него. Приложение Bernie просит пользователя дать ссылку на свой аккаунт в Tinder, а затем отслеживает свайпы, изучая индивидуальные вкусы пользователей. Затем Bernie начинает листать Tinder вместо пользователя. Если бот замечает взаимную симпатию, он начинает разговор с фразы «Вы любите авокадо?»

В конце концов Tinder вынудил Лонга остановить разработку бота, но программист по-прежнему считает, что персональные помощники вроде Bernie — будущее сервисов знакомств. Вместо того, чтобы тратить время на пролистывание и обмен сообщениями, мы предоставим виртуальным ассистентам доступ к календарям и местоположению и позволим им договариваться. «Мой Берни поговорит с вашим Берни», — говорит Лонг, и боты автоматически назначат свидание. Когда методы так хороши, мы доверяем их решениям, но, возможно, мы позволяем излишне контролировать личную жизнь.

Ты сам по себе

По мере того, как алгоритмы будут совершенствоваться, им будут нужны данные не только тех пользователей, чью аватарку мы оценили, но и тех, к которым мы чувствуем притяжение в реальной жизни. Ни одно из приложений для знакомств (из известных мне) не запрашивает у пользователей данные о результатах настоящих свиданий. Когда я задала такой вопрос главному разработчику OkCupid Тому Жаку (своему экс-начальнику), он уклончиво ответил: «Это щекотливая тема. Есть вещи, которыми люди не готовы свободно делиться, и мы можем только отслеживать взаимодействия на сайте. В какой-то момент они переносят свое общение в реальную жизнь, и не каждый согласится рассказать нам о своем опыте (успешном или нет)». Однако мы предоставляем приложениям достаточно информации, чтобы определить, как прошли эти свидания. Сервисы могут использовать наши GPS-координаты, чтобы наблюдать, с кем мы пошли на свидание, как долго оно продлилось и будет ли второе. Приложение Once даже позволяло пользователям следить за частотой сердцебиения на свидании через Fitbits, чтобы узнать, насколько нас возбуждает атмосфера встречи. (Хотя Розалинд Пикард, эксперт Массачусетского технологического университета по распознаванию эмоций посредством биодатчиков, рассказала нам, что изменения в частоте пульса скорее отражают движения тела, чем малейшие эмоциональные колебания.)

Сегодня приложения для знакомств не получают (открыто) наши цифровые данные в максимально возможном объеме. Может быть, дейтинговые компании считают, что пользователям такой мониторинг покажется слишком жутким или их возмутит излишняя осведомленность сотрудников сервиса о фактах личной жизни. Но если добыча данных стала бы профилактикой неудачных свиданий, не стоило бы это того?

Меня все еще терзают сомнения, но чем больше мне нравится идея гиперинтеллектуального проницательного алгоритма для знакомств, тем больше я подумываю о том, чтобы удалить свой аккаунт на Loveflutter.

Оригинал: Gizmodo.

Автор: Дэйл Марковиц.

Переводили: Маргарита Баранова, Денис Руль, Маргарита Коковихина, Игорь Немов.

Редактировали: Алёна Зоренко, Анастасия Железнякова.

Летом 2015 года Стэн Трански, уже 16 лет отбывающий пожизненное заключение, наконец-то нашел, чем занять себя. В исправительном учреждении Мэрион, среди полей, ферм и проселочных дорог в сельской местности Огайо, Трански стал известен тем, что запустил кампанию по переработке мусора, за что и получил прозвище Мусорщик. Довольно точное описание: лысый и с бородой, Трански иногда работал по 14 часов подряд и за все эти годы отсортировал, по его подсчетам, тонны мусора. Согласно оценке производительности работы заключенных, он хорошо трудился, пусть и иногда принимал рабочие проблемы слишком близко к сердцу.

По сравнению с предыдущим местом заключения Трански, тюрьмой в Лебаноне (округ в штате Пенсильвания, США — прим. Newочём), условия в Мэрион были намного лучше. Государственные инспекторы хвалили руководство Мэрион за «инновационное мышление» и «создание благоприятной атмосферы». Кроме инициативы по переработке мусора, тюрьма запустила образовательные программы и дала заключенным возможность заниматься водными видами спорта, написанием новостей и садоводством.

В 2013 году в Мэрион даже проходило мероприятие TEDx, на котором выступила Пайпер Керман, автор книги «Оранжевый — хит сезона». После она пообщалась с заключенными и персоналом, а также предложила провести в тюрьме уроки писательского мастерства.

Однажды в августе Трански услышал, как по внутренней связи тюрьмы вызывают Рэнди Кентербери. Это был сотрудник внешней некоммерческой организации RET3, которая курировала инициативу по переработке мусора в Мэрион. Трански видел, как людей, с которыми он работал, одного за другим вызывали на непонятные беседы с тюремным руководством и полицией штата. Кто-то пытался найти подвох в программе по переработке мусора.

Вскоре и самого Трански вызвали на допрос в офис государственного следователя. Знает ли он пароль от компьютера Кентербери? Понимает ли, как работает фаервол? Согласен ли пройти детектор лжи? Тюремное руководство отправило Трански в отдаленный О-блок. Через 9 дней ему позвонили из офиса. Работник полиции штата допрашивал его по телефону. «Ты знаешь, Стэн, вся ситуация с компьютерами, ты наверняка в курсе. Их нашли», — сказал полицейский, судя по стенограмме беседы.

На допросе Трански расспрашивали о странном случае контрабанды. Кто-то прятал восстановленные компьютеры в потолке тюремных помещений. Этот некто узнал логин от тюремной сети и получил доступ к внутренним данным учреждения, в том числе к базе данных о заключенных и к способам проникновения в закрытые помещения. Эти компьютеры могли взаимодействовать с внешним миром: с их помощью кто-то расплачивался кредитными картами, используя для этого украденные персональные данные другого заключенного.

Схема распространялась не только на тюрьму Мэрион и некоммерческую организацию, но и на множество банков — все происходило под носом у тюремщиков. Когда следователи описали Трански ситуацию, он сказал, что не может в это поверить. «Это бред какой-то, знаете, этого не может быть», — пробормотал он.

Когда в апреле этого года всем стали известны результаты полицейского расследования, генеральный государственный инспектор сравнил этот инцидент с сериалом «Герои Хогана»: там показаны некомпетентные надзиратели, которых очень легко перехитрить. В этой аналогии есть доля правды: показания заключенных, следователей, персонала, а также письменная корреспонденция и тысячи страниц ранее не опубликованных архивов показали, что вся преступная схема требовала немалой технической подготовки.

Также обнаружилось, что новые образовательные программы, введенные в «прогрессивном исправительном учреждении», дали возможность заключенным получать знания, используемые не только во благо, но и во вред. «Вы же понимаете, что преступники, содержащиеся здесь, намного умнее нашего технического персонала, — заявил один из следователей во время допроса, — в этом вся проблема».

Трански работал в программе переработки мусора с двумя талантливыми коллегами, Скоттом Сприггсом и Адамом Джонстоном. Троица познакомилась, отбывая наказание в тюрьме Лебанона. Джонстон и Сприггс были близкими друзьями. По словам последнего, они попали в тюрьму в 18 лет, в начале двухтысячных: каждый из них был замкнут, оба интересовались компьютерами, даже преступления и сроки у них были похожи.

Обвинения в убийстве и сопутствующих деяниях означали, что они проведут за решеткой несколько десятков лет — а может, и всю оставшуюся жизнь. Трански описывал Джонстона словом «дзен». «Его беспокоило очень мало вещей», — объясняет Стэн.

Джонстон, светловолосый подтянутый мужчина, отбывал наказание за жестокое убийство, связанное с наркотиками, и был большим поклонником чтения: его вкусы не ограничивались рамками одного жанра. Джонстон искал друзей по переписке и в своей анкете на одном из сайтов указал, что любит читать научную фантастику и фэнтези, особенно «Игру престолов». Кроме того, он больше 20 лет играл на гитаре и расширял свои познания в области астрономии и философии. Также Джонстон поддерживал общение со своей матерью, Карен Гальенн.

Гальенн жила в тихом районе на окраине Дейтона, в двух часах езды от тюрьмы Мэрион, и регулярно посещала сына. К 2015 году Джонстон отбывал наказание уже 15 лет, но продолжал регулярно звонить матери, ласково называя ее «женщина». Однажды она рассказывала ему по телефону, как ввязалась в очередной эпизод семейного скандала, на что он ей ответил: «Женщина, опять устраиваешь срач, да?»

Иногда они предавались воспоминаниям: во время одного из звонков Гальенн вспоминала, как однажды наблюдала за тюремным аквариумом. Одна рыбка попыталась сбежать, выпрыгнула из аквариума и беспомощно шлепнулась на пол.

Отбывая наказание в Лебаноне, и Джонстон, и Сприггс приобрели технический опыт. Сприггс проходил курсы по программированию на C и C++. Также он изучал создание баз данных и вручную вводил данные для клиентов вроде Американской федерации труда и Конгресса производительных союзов (они заключали договоры с тюрьмой через посредников). Полученные тогда навыки помогли Сприггсу выполнить заказ для офиса шерифа в Джорджии: нужно было написать программу для автоматического удаления поврежденных звуковых файлов и создать систему поиска изображений.

Хотя оба друга были достаточно талантливы, Джонстон, по словам Сприггса, изучал Visual Basic, несложный для начинающего язык программирования. Со временем Сприггс стал системным администратором тюремной программы и помогал устанавливать новые компьютеры в IT-отделе, что позволило ему стать экспертом еще и по оборудованию.

По заявлению одного из заключенных, Джонстон и Сприггс также вели тайный бизнес: записывали порнографию и видеоигры на украденные компакт-диски, а затем продавали их. (Сприггс это отрицает, а Джонстон не ответил на письма.) В свободное от программирования время друзья готовили или вместе тренировались. Сприггс признается: «Мы оба старались изучать всё, что пригодилось бы, окажись мы когда-нибудь на свободе».

Тюремная администрация придерживается, мягко говоря, неоднозначной позиции в предоставлении заключенным доступа к технологиям, однако сейчас в исправительных учреждениях идут экспериментальные программы по компьютерному обучению и даже по обеспечению ограниченного пользования интернетом.

Согласно докладу Министерства образования за 2015 год, в последнее время подход существенно меняется, особенно в этом отношении выделяется передовая политика штата Огайо. Руководство исправительных учреждений наконец осознало, что компьютер — важнейшее средство в образовании и играет ключевую роль для заключенных, которые хотят начать жизнь с чистого листа после окончания срока. Однако опасения по поводу безопасности по-прежнему сильны.

«Зеленая инициатива» в Мэрион, которая включает занятия садоводством и рыбоводством, служит блистательным примером прогрессивной образовательной программы в тюрьме. Трански заведовал переработкой отходов, Джонстон занимался бухгалтерией, а Сприггс — IT.

«Эта тюрьма — совсем не то, что вы видите по телевидению или в кино, — говорит со сцены конференции TEDx в 2012 году начальник тюрьмы, бывший социальный работник. Он одет просто, в шорты и зеленое поло. — Сотрудники здесь совсем другие. Заключенные тоже». Он объясняет, что пришел в Мэрион, чтобы сделать это учреждение «передовым». По его мнению, если бы высшее руководство возражало, его бы уволили. За последний год тюрьма выполнила 509 000 часов общественно-полезных работ.

Исправительное учреждение сотрудничало с некоммерческими организациями вроде RET3. Под началом ее сотрудников заключенные разбирали старые компьютеры, затем сортировали детали и отправляли их назад. Тем, кто работал в этом проекте, было также поручено отбирать качественные и поддающиеся восстановлению устройства, которые в дальнейшем могли бы быть использованы в Мэрион.

Тем не менее, временами электроника применялась в незаконных целях. Сприггс и Трански признаются, что SD-карты с порнографией каким-то образом попадали в руки заключенных, а затем втайне просматривались на Nintendo Wii. Заключенные владели флешками с развлечениями вроде новых фильмов или порнографии и сдавали эти файлы в аренду. Как-то раз, вспоминает бывший сотрудник, они устроили просмотр «Форсажа» — причем не одной из старых серий фильма, а едва вышедшей в прокат картины.

Хотя микроэкономика Мэрион и впечатляет активностью, собственный черный рынок — обычное явление для тюрем. Однако, как вскоре выяснили следователи, спрятанные в потолке компьютеры существенно превосходили по уровню флешки и компакт-диски.

3 июля 2015 года IT-отдел получил оповещение от недавно установленной системы компьютерной безопасности. Компьютер под логином canterburyrl — он принадлежал Рэнди Кентербери из компании RET3 — превышал свой лимит использования. В последующие дни ситуация становилась все серьезнее. 6 июля сотрудник IT-отдела сообщил руководству: «В пятницу днем я получил 7 оповещений о хакерских атаках пользователя (его логин canterburyrl) и 59 оповещений об обходе блокировки с помощью прокси». Пользователь часами серфил запрещенные учреждением сайты (файлообменники) и пытался обойти обнаружение за счет прокси.

Точное местоположение пользователя, тем не менее, оставалось загадкой, как и его личность. Отказавшийся комментировать эту историю Кентербери был вне подозрений — он даже не работал в пятницу, когда пришло первое оповещение. Но было сложно хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании, прежде чем IT-команда штата, которая после первого оповещения удаленно подключилась к работе, не обнаружила имя ПК: оно содержало в себе сочетание lab9.

Когда имя компьютера стало известно, сотрудник IT-отдела Джин Брэди сразу понял, куда нужно идти. «Во всей тюрьме только на третьем этаже, в компьютерном классе для персонала компьютеры названы так», — сообщил он следователям. Но там было шесть компьютеров, а не девять.

Третий этаж, известный как P3, приобрел особую репутацию в Мэрион. Некоторые называли его «башней из слоновой кости», что могло отсылать как к находившемуся здесь тренировочному залу, так и к изолированности этого этажа. Один чернокожий заключенный рассказал следователям, что на самом деле это место приобрело подобное прозвище, потому что «там, наверху, все были сплошь ровными белыми ребятами».

Брэди все еще не мог точно определить местонахождение нелегального компьютера. Однако вскоре IT-команда обнаружила коммутатор и порт, куда он был подключен. Чтобы найти компьютер, Брэди выбрал аналоговый путь: следовать за проводами.

«Мы обесточили кабель и стали отслеживать его по потолку», — пояснил следователям заключенный, выполнявший эту работу. Сетевой концентратор сплошь состоял из проводов — синих, оранжевых, зеленых, — расположенных в хаотичном порядке. Брэди проследил за линией, уходящей к потолку над шкафчиком в учебном зале. Он приставил лестницу и снял оттуда плитку. Внутри оказался системный блок Dell. Тогда он снял еще.

Пока Брэди сообщал коллегам о находке, лейтенант, протиснувшись на свободное место, сделал пару снимков, чтобы все задокументировать. Несколько заключенных вытащили компьютеры и укатили их. Позже Брэди рассказал следователям, что он и представить не мог, сколько проблем это принесет. «У меня ни разу не щелкнуло, что это может быть местом преступления, пока мы не нашли всё, — признался он. — А через пару дней я понял: “Вот дерьмо”».

Следующие несколько дней тюремщики провели, расхаживая взад-вперед и размышляя, что делать дальше. IT-сотрудник изучал пометки на потолочных компьютерах. Один был из местной районной школы, а второй принадлежал компании неподалеку.

Все продолжалось до 7 августа, пока Стивен Грей, главный советник департамента исправительных учреждений, не был проинформирован о случившемся. «Когда я узнал об этом, я сказал: “Послушайте, возможно, с этим связана какая-то преступная деятельность. Потому что откуда нам знать, чем занимались заключенные”», — прокомментировал он позже. Грей направил уведомление в государственные органы.

«Они, должно быть, шутят!» — подумал генеральный инспектор штата Рэнделл Д. Мейер, когда получил сообщение. Мейер был знаком с исправительным учреждением Мэрион. В 2014 году оно оказалось вовлечено в хитроумную финансовую схему мошенников: были украдены личные данные заключенных. По тому делу Мейер назначил следователя, который работал вместе с полицейским патрулем.

Команда судмедэкспертов прибыла в Мэрион, чтобы проверить оборудование на объекте. Из-за уязвимой сети границы места преступления чрезвычайно расширились. Согласно отчету по одному из рабочих дней, до полуночи было конфисковано более 50 дисков. В конечном счете, после тщательного изучения тюремных компьютеров, следователи изъяли из Мэрион сотни жестких дисков.

Между тем, следователи неделями опрашивали всех, кто мог предоставить хоть толику информации: от заключенных до руководства тюрьмы. Они интересовались, откуда могли появиться компьютеры и кто мог спрятать их в потолке. Несмотря на то, что расследование было довольно масштабным, его исполнение оставляло желать лучшего. Должностные лица подозревали арестантов в сегрегации, но при этом не разделяли их друг с другом: Трански рассказывает, что сидел в одной камере с Джонстоном. В опубликованной сводке следователи объясняли, что направили заключенных в новые помещения, когда «стало очевидным», что те могут договариваться об ответах на допросе. В какой-то момент они опечатали отделения тюрьмы, которые могли содержать доказательства, и уведомили надзирателя о запрете их посещения. Однако начальство все же нарушило приказ: надзиратель пояснил, что потребовались некие документы.

Команда криминалистов обнаружила важнейшую зацепку. В спрятанных в потолке компьютерах было все, что могло потребоваться начинающему хакеру: браузер Tor, приложения для шифрования и даже для отправки спама и взлома электронной почты. Но по-настоящему ценной находкой стала программа для обмена текстовыми сообщениями.

В программе сохранилась беседа между Адамом Джонстоном и Карен Гальенн. В одном из сообщений Гальенн отправила Джонстону адрес, на что тот ответил: «Кажется, это очень близко к твоему дому». Криминалисты также обнаружили заявки на получение кредитных карт на имя Кайла Патрика, заключенного из Огайо.

Следователи изучили записи звонков Гальенн, которые Джонсон совершал, будучи в тюрьме. Объединив это с содержанием компьютеров, они получили картину преступления. Во время одного из звонков Гальенн объясняла, что получила от банка Chase отказ в выдаче карты, так как у заявителя не было хорошей кредитной истории. «Хорошо, я понял, — ответил ей Джонстон, — все решу. Не быстро, но наверняка». Спустя время пришла карта для Кайла Патрика, и Гальенн продиктовала ее номер сыну.

Прохладным ноябрьским днем, спустя четыре месяца после обнаружения компьютеров, следователи направились в дом Гальенн. Полицейские обыскали жилище, изъяли электронику и обнаружили кредитную карту на имя Кайла Патрика. Затем они уселись вместе с Гальенн и Джейсоном, братом Джонстона. Полицейский начал допрос и не церемонился при упоминании Джонстона. «В ходе расследования мы выяснили, что вы непосредственно помогали ему в осуществлении краж, — сказал он Гальенн. — Вы знали об этом?»

Она ответила отказом, пояснив, что Джонстон отправил ей кредитную карту, «пытаясь помочь»:

— Он там продает вещи, у него есть оборудование, гитары, все такое, — объяснила она. — Карта была единственным способом отправить мне немного вырученных денег.

— Все это прекрасно и благородно, — ответил полицейский, — но что насчет имени на карте: Кайл Патрик? Почему бы ему не использовать ваше настоящее имя?

— Он сказал, что лучше не оформлять карту на мое имя.

— И почему же?

Гальенн на секунду замолчала.

Она сказала, что Джонстон не вдавался в подробности. Гальенн отметила, что дала сыну имя соседа и его адрес, который использовался как место доставки почты. Когда пришла карта, она забрала ее оттуда.

— Сын сказал мне только «Не беспокойся об этом». Это все, что он когда-либо говорил. А что я должна была делать, когда он писал мне? Сказать «Не пиши мне больше»? Это же мой сын, в конце концов.

В процессе допроса следователи заходили все дальше.

— Какая самая серьезная причина, по которой у вас были неприятности? — спросил полицейский.

— Ее нет. У меня никогда не было неприятностей.

— Ни одного штрафа?

— Ни одного с тех пор, как мне исполнилось 16.

— Вы знаете, что такое кража личных данных и мошенничество?

— Да, знаю.

— Особенно когда речь идет о финансовых учреждениях?

— Да-да. Я знаю, что это очень плохо.

— Вы бы назвали это уголовным преступлением?

— Вероятно.

— Да. Он уже осужден пожизненно.

— Я знаю.

— Как думаете, вы сможете провести 18 месяцев в Мэрисвилле (город в Огайо, где находится женская тюрьма — прим. Newочём)?

— Я? Нет.

— Сколько вам лет?

— 54.

— Будет довольно сложно просидеть за решеткой полтора года, будучи в возрасте 54 лет, не находите?

Следователи пришли побеседовать с Джонстоном, который тем временем был перемещен на два часа к северо-востоку в исправительное учреждение Графтон, еще один объект тюремной системы Огайо. Но Джонстон отказывался говорить. Он сказал, что перед выдачей показаний он хочет получить «некоторые гарантии» касательно своей матери.

Следователи сказали, что они не могут их дать: она уже привлечена к уголовной ответственности. Когда Джонстон продолжал спрашивать, почему он должен сотрудничать, следователь ссылался на то, что он предал Гальенн.

«Она не могла поверить, — сказал он о матери Джонстона. — Она продолжала говорить: “Он никогда не причинит мне вреда и не подвергнет опасности”. Я говорю: “Мы сидим здесь, Карен. Очевидно, он это сделал. Он недостаточно заботится о том, чтобы защитить вас от опасности”».

Он сказал, что брат Джонстона — «тот, с которым ты так грубо разговариваешь по телефону все время», «кусок дерьма и мусор, по твоим же словам» — сидел там, ошеломленный, но «по крайней мере, ему хватило рассудка, чтобы не вовлекать в это дерьмо маму».

На допросе присутствовал государственный IT-специалист, ответственный за мониторинг сети исправительного отдела. Он сообщил Джонстону, что признание этого преступления положительно повлияет на судьбу Гальенн. «Это как жареная рыба, — сказал он. — Знаешь, как будто у тебя много рыбы, но в тебя уже не лезет, и ты решаешь не есть остальное. Заполни живот прокурора рыбой».

В конце концов Джонстон сломался и признался, хотя чувствовалось, что он сказал не все. Следователи заявили, что, по данным от анонимного источника, он действовал не один, а затем спросили, правда ли это. Джонстон поинтересовался, есть ли у них признание или улики от предполагаемого сообщника. Услышав отрицательный ответ, он сказал им: «Тогда я поднял их», имея в виду компьютеры в потолке.

Схема, которую использовал Джонстон, отличалась своей изобретательностью. Сначала он украл у RET3 некоторые компьютеры, которые Сприггс собрал для тюремного пользования. Когда Рэнди Кентербери незаметно покинул зону P3, Джонстон принес их и подключил к камере удаленного доступа. Он сказал, что «подобрал» пароль Кентербери, наблюдая за тем, как тот небрежно наклонялся и печатал. (Мейер говорит, что, по его мнению, Кентербери мог лично передать пароль, но никаких доказательств этому нет.)

Через удаленный доступ Джонстон проник в сеть тюремного персонала из ближайшего офиса, куда у него уже был пропуск. Никто из служащих, проходивших мимо, и глазом бы не моргнул, если бы заметил его здесь за работой. Джонстон сказал, что украл личную информацию заключенного из внутренней системы под названием DOTS. Эта информация была отредактирована, но он легко мог увидеть код страницы.

Как Джонстон сумел перенести компьютер из RET3 на P3? «На тележке», — рассказал он следователям.

Одна из обязанностей Джонстона в тюрьме включала в себя доставку средств гигиены для раздачи заключенным в зоне утилизации отходов. Чтобы добраться до P3, ему пришлось пройти через «аварийные ворота» — охраняемую зону, где был металлодетектор. Он сказал следователям, что засунул компьютеры в коробки со средствами гигиены.«Это выглядело вполне законно», — дополнил он и махнул рукой.

Трански, по словам Джонстона, он вообще не знал. Когда следователи спросили, участвовал ли в этом Сприггс, заключенный ответил, что им следует обратиться к нему самому. Сприггс отрицал какую-либо причастность. В окончательном государственном отчете он был записан как соучастник, но в офисе генерального инспектора мне позже сообщили, что Сприггс связан только с созданием компьютеров. Сам же он говорит, что не знал, для чего они были использованы.

Мошенничество было лишь частью схемы. Джонстон признался, что использовал функцию восстановления пароля, чтобы украсть другие административные сетевые логины (при этом он отрицал их использование). Он даже печатал свои собственные поддельные пропуска для доступа на объект. Однако Джонстон отметил, что применял их только для ускорения легальной работы.

Заключенный, втянутый в расследование, был уличен во владении флешкой с порно, в скачивании которого сознался Джонстон. Такая схема позволила загружать пиратские фильмы и порно, к которым в тюрьме можно было легко получить доступ. Но хакер был куда амбициознее: он сказал, что планировал обманом оформить возврат налогов, чтобы получить немного денег, но не зашел так далеко. Он не был «экспертом», по его же словам.

«Тем не менее, ты умен, — сказал ему один из следователей. — Очень умен». «Парни, если бы я был действительно умен, я бы не разговаривал с вами здесь и сейчас», — ответил Джонстон.

В августе я приехал к главному инспектору Мейеру в офис — это была высотка напротив администрации города Колумбус. В тот день у него в приемной почти никого не было.

У Мейера квадратная челюсть и коротко стриженные волосы. Если бы вы увидели такое лицо, листая каналы кабельного ТВ и наткнувшись на ток-шоу, то узнали бы в нем законника прежде, чем бы он сказал хоть слово. Мейер подвел меня к окну, и мы посмотрели на здание администрации, круглая крыша которого сверкала на солнце. Инспектор рассказывал, что иногда он принимает у себя иностранных гостей, и, объясняя кем работает, обычно шутит, что в прямом смысле слова «следит» за правительством.

«Никогда не перестаю удивляться», — сказал он, однако признал, что этот случай и реакция на него в СМИ были «довольно необычны». Главный инспектор засомневался: а стоит ли предоставлять пожизненно заключенным доступ к обучающим реабилитационным программам? Какой в этом смысл, если в итоге они не приносят никакой пользы экономике государства?

Последствия не заставили себя долго ждать. Многие работники, имеющие отношение к делу, либо ушли в отставку, либо были смещены со своих постов еще до выхода отчета о расследовании. Надзиратель сменил тюрьму на программу помощи людям с проблемами в развитии.

Кентербери теперь работает в программе по переработке отходов штата. После анализа отчета участникам преступления будут предъявлены обвинения: скорее всего, это будут Джонстон и, возможно, его мать. Мейер объяснил, что обвинения предъявлялись на основании якобы небрежности со стороны сотрудников, но в итоге вряд ли кого-то из них осудят.

В сентябре появилась новая информация, и двое заключенных, с которыми я общался, написали мне об этом по электронной почте. Они слышали, что в Мэрион поймали еще кого-то с незаконными флеш-накопителями — возможно, с программами для взлома. (Администрация тюрьмы никак это не прокомментировала.)

Джонстона, Сприггса и Трански выслали в другие исправительные учреждения. Конечно, перевод из Мэрион стал для Трански большой потерей. Он рассказывает, что когда его первый раз посадили, он общался с плохой компанией и сидел на наркотиках. Он не захотел вдаваться в подробности, но, согласно отчетам, он убил владельца компьютерной фирмы, в которой работал, и это стало частью странной серии преступлений в местной сфере промышленности. Через 10 лет заключения режим смягчили, и Трански перевели в Мэрион.

«Когда я приехал в исправительное учреждение Мэрион, вариантов полезной работы для человека, у которого много времени, практически не было», — писал Трански. В течение шести месяцев он ничем не занимался, а потом начал работать в только что созданной программе по переработке мусора. Он гордился, что о его работе рассказывали в местных новостях.

По словам Трански, он ничего не знал о компьютерах, спрятанных в потолке, хотя подозревал, что намечалось что-то нехорошее; повсюду висели красные флаги с надписью «Ленивые люди, работающие часами напролет». Трански проходил детектор лжи, и ничто не указало на его связь с преступлением. Однако это не особенно помогло: следователи обнаружили, что он пользовался компьютером Кентербери, а это было против правил — даже несмотря на то, что Трански использовал лишь мышку, изредка и под наблюдением.

Раньше программ, подобных тем, что запустили в Мэрион, не существовало. «Более того, не было никаких норм или протоколов, которые могли удовлетворить все наши потребности и с помощью которых можно было бы решить все вопросы и проблемы, — писал мне Трански. — Важно понимать, что «Зеленая инициатива» в Мэрион слишком быстро начала свою деятельность, и служба безопасности не успела предусмотреть все возможные нюансы». Может быть, все произошедшее — это просто неудачное стечение обстоятельств. По мнению Майкла Толберта, исследователя и автора отчета Министерства образования об электронике в тюрьмах, всегда есть риск набить шишек, «когда ты на пороге чего-то нового».

В письме, которым Трански поделился со мной, Джонстон извинялся за всю ту кашу, которую он заварил. «Я знаю, что сломал тебе жизнь, — писал он Стэну. — Прости меня. Когда-нибудь я найду способ все исправить».

Далее в письме Джонстон говорил о будущем. Он предлагал Трански попытаться попасть в исправительное учреждение Графтон, когда режим снова смягчится. Там, как и в Мэрион, есть отличные программы.

Оригинал: The Verge.

Автор: Колин Лехер.

Иллюстрации: Кэм Флойд.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Денис Руль, Анна Василенко, Мария Елистратова.

Редактировали: Слава Солнцева, Анна Небольсина, Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

I. Вопрос

Дизайнер робота-змеи, ученый, изучающий воздушные шары, специалист по межпространственной физике, гик-психолог, отличник в области электроники и журналист входят в комнату. Журналист поворачивается к собравшимся и спрашивает: «А не построить ли нам дом в океане?»

Место действия — X, так называемая «фабрика полетов на луну», принадлежащая Alphabet — материнской компании Google. И эта сцена не начало какой-то хорошо продуманной шутки. У каждого человека в этой комнате есть особый талант, и все они мечтают найти неожиданные ответы на вечные вопросы. И недостаток жилплощади в перенаселенных прибрежных городах, где сосредоточено производство — одна из таких проблем. А резиденции прямо в океане — как раз то самое необычное решение. На общем собрании я даже предложил свою собственную идею, хотя боялся быть осмеянным.

Словно эксперты мозгового центра, отличающиеся любовью к импровизациям, члены группы начали закидывать меня безумными вопросами. «Каковы конкретные экономические выгоды от увеличения предложения жилплощади?» — спросил парень, специализирующийся на жидких кристаллах. «Разве дороговизна транспортной инфраструктуры не является проблемой?» — сказал ученый, изучающий воздушные шары. «Насколько мы уверены в том, что жизнь в городах с плотной застройкой делает нас счастливее?» — задался вопросом специалист по межпространственной физике. В течение часа разговор перешел на обсуждение эргономики токийских скоростных поездов, а затем на то, что американцы по своей природе отдают предпочтения пригородам. Члены команды обсудили разумное разрешение проблемы слишком плотной городской застройки, например, бóльшие затраты на транспорт, а также эксцентричные идеи вроде особых акустических технологий для звукоизоляции квартир и самоуправляемых жилых блоков, которые можно будет припарковать друг на друге прямо в центре города. Даже телепортации уделили пару минут.

Google X — это, наверное, единственная компания на планете, где разработка абсурдных идей не только поощряется, но и требуется. X уже задумывается о создании космических лифтов и проведении холодного ядерного синтеза. Они брались за такие проекты, как например, ховерборд на основе эффекта магнитной левитации или доступное всем топливо из морской воды, но впоследствии отказались от них. Также они пробовали — и относительно преуспели в этом — создавать машины с автопилотом, дроны, которые доставляют посылки в аэродинамической упаковке, а также контактные линзы для диабетиков, которые измеряют уровень сахара в слезе.

Может показаться, что все эти идеи абсолютно случайные, и их ничего не объединяет. Но это не так. Каждая идея основывается на трех главных принципах. Во-первых, она должна решать какую-либо важную проблему; во-вторых, она должна делать это радикально; в-третьих, она должна быть относительно осуществимой. Другими словами, любая идея может стать смелым инновационным проектом, если она не слишком легкомысленная, малозначимая или неосуществимая.

Цель X — не решать проблемы Google. Уже есть тысячи людей, которые этим занимаются. Филантропичной ее тоже не назовешь. В конце концов, X существует для того, чтобы создавать компании, которые изменят мир и, возможно, станут следующим Google. Каждый год X рассматривает более сотни идей в разнообразных областях, начиная от чистой энергии и заканчивая искусственным интеллектом. Но только очень малая их часть превращается в проекты, над которыми действительно начинают работать. Слишком рано говорить, какие и сколько в итоге «выстрелят». X была основана в 2010 году, и ее проекты требуют многих лет на разработку, при этом не приносят никакого дохода. Но все же некоторые из них могут стать прибыльными. Самый примечательный из этой плеяды — Waymo, производитель технологии для беспилотных автомобилей, недавно оцененный в 70 миллиардов долларов одной из фирм с Уолл Стрит.

Деятельность X чрезвычайно секретна. Компания не раскрывает свой бюджет и штат сотрудников инвесторам, а уж тем более журналистам. Но этим летом организация позволила мне провести несколько дней с дюжиной своих ученых, инженеров, дизайнеров и мыслителей. Я даже попробовал предложить свою собственную абсурдную идею, чтобы лучше понимать ту философию творчества, на которой основывается их подход. Вот так я и оказался в той комнате, обсуждая с физиком и робототехником жилые здания, плавающие у берегов Сан-Франциско.

Я предполагал, что команда X сделает на маркерной доске пару зарисовок плавающих домов или обсудит, как соединить пригороды в океане с центром города, или же просто сообщит мне, что эта идея была ужасна. Но я оказался неправ. Слова плавающие или океан даже ни разу не были упомянуты. Мое предложение только вдохновило их на обсуждение смысла существования жилых кварталов и недостатков американской инфраструктуры. Это был мой первый урок радикального творчества. Инновационные идеи не начинаются с мозгового штурма в поисках гениальных ответов. Они начинаются с тяжелой работы по поиску правильных вопросов.

Креативность — древнее искусство, но новая наука. Только в 1950 году Д.П. Гилфорд, прославленный психолог из Университета Южной Каролины, представил изучение креативности как научную дисциплину в своей главной речи перед Американской психологической ассоциацией. «Я долго думал, прежде чем вынести на обсуждение вопрос о креативности как науке, поскольку творчество находится в той области, куда психологи, какими бы профессионалами они ни были, ступать боятся». Это было благодатное время для изучения способностей человека к нестандартному мышлению, в особенности на западном побережье. В следующее десятилетие юг Сан-Франциско со своими абрикосовыми садами сделал первые большие шаги к тому, чтобы стать Кремниевой долиной.

И все же в последующие 60 лет произошло нечто странное: в то время как академическое изучение креативности расцвело, ключевые показатели творческого потенциала страны снизились, некоторые — резко. Предпринимательство превратилось в символ статусности, но темпы появления новых предприятий падали на протяжении десятилетий. Ярлык «инновация» без лишних раздумий крепился ко всему подряд: при малейшем намеке на модификацию банки с газировкой или при изменении вкуса зубной пасты. Но темпы роста производительности с 1970-х годов в основном снижались. Даже обитатели Кремниевой долины — двигателя экономики — подверглись жесткой критике за то, что использовали свои выдающиеся таланты для решения ничтожных задач, будь то производство сока или вызов курьера, который отвезет белье в прачечную.

Прорывные технологии являются результатом двух отличающихся видов деятельности, которые в большинстве случаев осуществляются при разных обстоятельствах, — изобретения и инновации. Изобретение — это обычно итог работы ученых и исследователей в лаборатории. Например, транзистор, разработанный компанией Bell Laboratories в 1940-х годах. Инновация — это коммерчески освоенное изобретение, как транзисторное радио, которое начало продаваться компанией Texas Instruments в 1950-х. Крайне редко изобретение и инновация успешно реализуются под одной крышей, чаще всего они требуют противоположных условий: в то время как инновации поощряются конкуренцией и потребительским спросом, изобретения исторически рождаются в лабораториях, которые избавлены от необходимости приносить прибыль.

Сейчас Соединенным Штатам не хватает именно прорывных изобретений, а не инноваций. С 1960-х годов доля расходов государственного бюджета на научные исследования и разработки сократилась на две трети. Корпоративные научно-исследовательские лаборатории-гиганты, вроде Bell Labs и Xerox Palo Alto Research Center (PARC), растеряли размах и амбиции. Уход Америки от смелых инновационных проектов начался с сокращения государственного инвестирования в фундаментальные научные исследования. Выделив средства для работы над решением масштабных задач, мы получили ядерный век, транзистор, компьютер и интернет. Сегодня Соединенные Штаты пренебрегают посадкой семян подобных амбициозных разработок и при этом жалуются на урожай.

Никто в X не станет утверждать, что готов со дня на день представить миру следующую платформенную технологию вроде электричества или интернета — изобретение, которое обеспечило бы подъем всей экономики. Компания также не специализируется на фундаментальной науке, которой обычно с энтузиазмом занимаются в исследовательских университетах. Но X инвестируют в изобретения и инновации одновременно. Основатели компании надеются сделать процесс совершения технологического прорыва понятным и превратить его в рутину — взращивать каждый смелый проект, двигаясь от проблемы к идее, от идеи к открытию, от открытия к продукту — и в процессе написать инструкцию пользователя для создания радикальных инноваций.

II. Смутная догадка

В штаб-квартире X в Пало-Альто, словно в музее, по стенам развешаны артефакты проектов и прототипы. Своеобразная выставка альтернативного будущего. В вестибюле припаркован беспилотный автомобиль. С балок свешиваются дроны, напоминающие джедайские перехватчики. Внутри трехэтажного атриума на большом экране посетителей показывают такими, как их видят беспилотные автомобили — состоящими из точек призраками, проходящими сквозь радужную сетку. Выглядит это так, словно Сёра пытался нарисовать игру Atari.

Сразу за дронами я встречаю Астро Теллера. Этот человек — глава X. Его должность — «капитан полетов на Луну» («полетами на Луну» (англ. moonshots) называют смелые инновационные проекты, которые не сулят гарантированного успеха — прим. Newочём), вполне под стать его пиратской харизме. У него седая бородка и длинные черные волосы, собранные в конский хвост. Он одет в футболку с длинным рукавом, черные джинсы, вместо обуви — огромные роликовые коньки. «Катались и только что вернулись?» — спрашиваю я. «Вообще-то я ношу их в офисе почти все время», — признается Теллер. Я бросаю взгляд на специалиста по связям с общественностью компании Х, чтобы понять, шутит ли Теллер. По выражению ее лица понимаю, что нет.

Теллеру 47 лет, он из грозной династии мыслителей. Его прадеды — Эдвард Теллер, отец водородной бомбы, и Жерар Дебрё, математик, лауреат Нобелевской премии по экономике. Сам он доктор в области искусственного интеллекта в Университете Карнеги-Меллон, предприниматель, автор двух романов и книги «Священные коровы» о браке и разводе, написанной в соавторстве со второй женой. Прозвище Астро, хоть оно и поразительно подходит руководителю «фабрики полетов на Луну», он получил еще в старшей школе благодаря прическе «площадка», которая, по мнению его друзей, была похожа на искусственный газон марки Astroturf (его настоящее имя Эрик).

В 2010 году Теллер присоединился к только что созданному отделу Google. Планировалось, что для исследования смелых инновационных идей будут использоваться крупные доходы компании. Название X было временным, мол, «Подумаем над названием позже». Единственным определенным моментом было то, чем X заниматься не будет. В то время как почти все исследовательские лаборатории крупных компаний пытаются улучшить собственные продукты компании, отдел X задумывался как своего рода антикорпоративная лаборатория. Его задачей являлось решение проблем в любой области, кроме основного дела Google.

Как только Теллер возглавил X (которая сегодня, как и Google, является частью холдинга Alphabet), он создал формулу идеального инновационного проекта, состоявшую из трех частей: насущный вопрос, радикальное решение и реальный способ прийти к этому решению. Предложения могли поступать откуда угодно: от сотрудников Х, от начальников Google и от ученых со стороны. Но грандиозные идеи почти ничего не стоят и потому появляются в большом количестве (особенно в Кремниевой долине, где заявления об изобретениях, которые спасут мир — неутешительная действительность), а настоящие прорывы — явление редкое. Так что первым делом Теллеру требовалось придумать, как из всех идей выбирать только самые многообещающие. Он собрал команду из различных специалистов, своего рода Лигу Справедливости, чтобы быстро рассматривать сотни предложений и принимать только проекты в равной степени смелые и выполнимые. Он назвал их «группой быстрой оценки».

Среди этих залежей идей члены группы быстрой оценки не просто шахтеры, которые копают все глубже и глубже, а скорее искатели нефти. Можно сказать, что при рассмотрении каждого нового проекта группа должна сразу просчитывать все варианты развития событий. Если идея сработает, какие сложности возникнут при ее реализации? Если провалится, каковы будут причины?

Искусство предугадывания, какие проекты станут хитами — популярный предмет исследования среди психологов. На научном жаргоне его иногда называют «прогнозом творчества». Но кто же больше всего преуспел в этом? Джастин Берг, профессор Стэнфордской высшей школы бизнеса, решил ответить на этот вопрос в своем исследовании 2016 года. Среди прочего, особое внимание он уделил цирковым представлениям.

Берг обнаружил, что в этом бизнесе существует два вида профессионалов: те, кто создают новые номера, и менеджеры, которые их оценивают. Он собрал более 150 записей цирковых представлений и попросил более чем три сотни цирковых артистов и управляющих предсказать, будет ли номер успешным. Затем он сравнил их впечатления с реакцией 13 000 обычных зрителей.

Берг обнаружил, что создатели слишком сильно восторгались своими произведениями, а менеджеры слишком часто отвергали новые и смелые решения. Таким образом, Берг выяснил, что наиболее справедливой была оценка создателей. «Отдельному творцу может понравиться крайне странная идея, которая не получит особой популярности у публики, — объяснил Берг, — а комиссия судей будет отвергать все новое. Идеальное сочетание — комиссия создателей, которые одновременно являются и судьями, как в командах компании Х. Своего рода гибрид». Это как быть игроком и тренером в одном лице — они создают, затем следят за выполнением и снова возвращаются к созданию.

Ричард ДеВол — один из таких гибридов. Он главный в группе быстрой оценки, а также, как и многие другие участники, занимается главными проектами Х. Он исследовал возможность создания космических лифтов, которые смогли бы без помощи ракет доставлять грузы на спутники и создавал модели воздушных кораблей, которые бы перевозили товары и пассажиров, не касаясь земли, в те части мира, где нет нормальных дорог. «Одно время я серьезно интересовался холодным синтезом, — поделился ДеВол. — А почему нет?»

Одна из самых многообещающих идей ДеВола, которой он просто одержим — подключить к сети почти 4 млрд человек, не имеющих доступа к высокоскоростному интернету. Он считает, что интернет — это паровой двигатель или даже электрическая система 21 века, технологическая платформа для длительного экономического развития. ДеВол первым предложил создать недорогой планшетный компьютер на солнечных батареях. Однако группа быстрой оценки предположила, что нужно идти в другом направлении. Наиболее важна не проблема технического обеспечения, а проблема доступа. Прокладывать кабели и строить вышки в горах и джунглях слишком дорого. На ровной поверхности сигналы не доходят до бедных и малонаселенных территорий, и цена спутников для них непомерно высока. ДеВолу нужно было что-то недорогое, что могло бы находиться в воздухе между вышками и спутником. И он нашел ответ: воздушные шары. Очень большие воздушные шары.

Большинству идея тут же показалась нелепой. «Я думал, что смогу доказать невозможность этой затеи очень быстро, — заявил Клифф Л. Биффл, компьютерный специалист и управляющий группы быстрой оценки; в X он работает уже 6 лет. — Но я не смог. Меня это так раздражало». Группа решила, что это на самом деле может сработать: цепь шаров, оснащенных компьютерами на солнечных батареях, которые плывут на высоте 20 км и распространяют интернет по всему миру. Все по формуле: проблема — насущная, решение — радикальное, технология — выполнимая. Проекту дали название «Project Loon» (сокращение от англ. balloon — шар — прим. Newочём).

Поначалу участники проекта считали, что самым сложным окажется поддержание интернет-соединения между землей и шаром. ДеВол и Биффл купили несколько шаров с гелием, привязали к ним небольшие wi-fi роутеры и запустили над дорогой Dinosaur Point в Калифорнийской долине. Шары летели по воздуху, а ДеВол и его коллеги следовали на машине со специальной антенной, которая ловила сигнал. Они неслись как сумасшедшие вдоль водохранилища Сан-Луис, а шары тем временем улетали все дальше в стратосферу. К их удивлению, интернет-соединение не пропадало. ДеВол был в восторге, казалось, его идея почти осуществима. «Тогда я подумал: „Это всего лишь воздушные шары, а не ракетостроение!“»

В какой-то степени он был прав. Создать нужный воздушный шар — это не ракету построить. Это сложнее.

Начнем с самих шаров. Каждый из них, если его сдуть, размером с теннисный корт и сделан из нескольких кусков полиэтилена. Ко дну прикреплен небольшой легковесный компьютер, работающий по тому же принципу, что и вышки сотовой связи, с приемником и передатчиком для трансляции интернет-сигнала и получения информации с наземных станций. Компьютер работает на солнечных батареях. Конструкция шара такова, что он может лететь несколько месяцев на высоте около 20 км. Когда вы в следующий раз будете находиться в самолете на штатной высоте полета, представьте, что шар будет пролетать на такой же высоте.

Шары должны «выживать» в агрессивной среде. Ночью температура опускается до -80°C, это ниже средней температуры на Марсе после захода Солнца. Днем обычный компьютер может перегреться, а воздух слишком разрежен, чтобы вентилятор мог охлаждать материнскую плату. Поэтому инженеры, работающие над Loon, поместили компьютер в специальную коробку (изначально холодильник фирмы Styrofoam), покрытую белой светоотражающей краской.

Компьютер, которым управляют из наземного центра обработки данных, может задавать шару направление (например, «на северо-восток к г. Лима»), однако в стратосфере нет дорог, движение там непредсказуемо. Название «стратосфера» означает, что там много слоев, у каждого своя температура воздуха и направление ветра. Трудно предугадать, в каком направлении подует ветер. Чтобы направить шар к определенному городу, например, в Лиму, нельзя просто выбрать любую высоту. Необходимо опускать и поднимать шар на тысячи метров, проверяя направления ветра, пока не найдется та высота, где ветер дует в нужном направлении. Поэтому в проекте Loon используются несколько шаров для постоянного покрытия большой территории. Если один улетает в неверном направлении, его место заменяет другой.

Через 4 года после первых настоящих испытаний в Новой Зеландии, проект Loon начинают обсуждать с телекоммуникационными компаниями по всему миру, особенно там, где вышки сотовой связи построить сложно — в непроходимых джунглях или горах Перу. В настоящее время несколько таких шаров летает над сельскими районами Лимы, предоставляя интернет через провайдера Telefónica.

Согласно недавним исследованиям компании Deloitte, улучшение доступа в интернет в странах Латинской Америки, Африки и Азии до уровня развитых стран добавит к ВВП более 2 трлн долларов. Loon еще далек от полной реализации, однако даже десятая доля процента от уже сделанных достижений может превратить его в многомиллиардный бизнес.

III. Неудачи

Астро Теллер любит аллегорическую сказку про компанию, которая решила организовать выступление обезьяны, читающей Шекспира с трехметрового пьедестала. С чего следует начать? Если вы хотите как можно скорее показать свой прогресс начальству и инвесторам, вы можете начать с установки пьедестала. Это наихудший вариант, по словам Теллера. «Вы всегда сможете установить пьедестал. Самое важное и сложное — это научить обезьяну читать Шекспира. Девиз отделения X — #monkeyfirst (да, с хэштегом!). Он означает, что начинать нужно с самой тяжелой задачи».

Но большинство не любит так поступать. Люди хотят как можно скорее получить похвалу за проделанную работу. Несмотря на то, что все ораторы-мотиваторы повторяют как мантру «Не бойся ошибаться! Ошибайся часто!», правда заключается в том, что ошибаться невыгодно — как с финансовой, так и с психологической точки зрения. В большинстве компаний провалившиеся проекты закрывают, а их участников увольняют. В Кремниевой долине такое практикуется чаще, чем в любом другом месте. Изначально может показаться, что отделение X — это рай, где ценят любопытство и свободомыслие, мир, находящийся в стороне от нудной, рутинной работы, с которой сталкиваются обычные компании, заполняя отчеты о доходах. Но X — это еще и место поражений. Большинство проектов, получающих зеленый свет в результате проверки группой быстрой оценки, терпят одну неудачу за другой в течении нескольких недель, месяцев или даже лет и в конце концов закрываются.

Теллеру и его заместителям удалось создать уникальный эмоциональный климат в своей компании. Каждый человек с энтузиазмом идет на любые риски, несмотря на неизбежность, как это деликатно называет Теллер, «падения в грязь лицом». Сотрудники X любят говорить о концепции «психологической безопасности». Я вздрогнул, когда первый раз услышал название. Оно звучало слишком похоже на все эти термины религии «нового века». Но оказалось, что это важный элемент культуры Х, созданием которого занимались почти так же кропотливо, как и созданием воздушных шаров.

Кэти Ханнун, устроившаяся в X весной 2012 года, рассказала мне, как нервничала поначалу, будучи самой молодой сотрудницей в компании. В первый же рабочий день она попала на совещание, которое Теллер проводил с директорами. Она так боялась сказать что-то не то, что с трудом произносила слова и заикалась от волнения. Но в X такое случается с каждым. После совещания Теллер сказал ей, что она может не бояться задавать даже самые нелепые вопросы. Он не будет критиковать ее за это.

Сейчас Ханнун работает исполнительным директором в Dandelion, дочерней компании Х, использующей геотермальные технологии для отопления и подачи горячей и холодной воды в дома штата Нью-Йорк. «За эти годы я сказала очень много глупостей, но Астро сдержал свое слово», — сказала Ханнун. По ее словам, в культуре X сочетаются терпение и высокие ожидания, где одно уравновешивает другое.

Самые успешные сотрудники X всегда говорят о тяжелом извилистом пути, который нужно пройти, прежде чем удастся создать что-нибудь прорывное и успешное. Весной 2017 года немецкий инженер Андре Прагер вместе с командой, занимающейся созданием дронов, представил 25-минутную презентацию проекта «Крыло». Он говорил о своей работе над проектом, который был основан на его мысли о том, что дроны могут быть серьезными игроками в бизнесе по доставке товаров. У этой идеи были свои недостатки: дрон на земле могли атаковать собаки, установка высоких платформ для посадки дронов обошлась бы в крупную сумму, поэтому инженерам необходимо было найти такое решение, которое не было бы связано с приземлением дронов на землю или созданием специальной инфраструктуры для их перелетов. Были рассмотрены и отклонены уже сотни идей, когда инженеры наконец нашли подходящую. Они решили прикрепить к дрону лебедку, которая автоматически опускает и поднимает специальную сферу, в которой находится посылка. Сферическая форма выбрана для того, чтобы груз не мог зацепиться за одежду или ветки деревьев.

Большую часть своего выступления Прагер и его команда потратили на описание неудачных попыток и отклоненных моделей. Тем самым они хотели показать, что вся простота конечного результата на самом деле является продуктом колоссального труда: «Представь себе велосипед или скрепку. Ты смотришь на них и думаешь: „Ну да, они и не могли выглядеть по-другому“. Но чем проще дизайн продукта, тем больше труда потребовалось для его создания». X старается получать удовольствие от долгого пути, который приходится проделывать, проводя рискованные эксперименты над созданием какого-либо продукта. И не важно, куда он ведет — к качественному изобретению или к очередной неудаче.

Поскольку вероятность второго варианта высока, компания вознаграждает членов команды, которые сами закрывают провальный проект. В течении нескольких лет Ханнун возглавляла другую группу — Foghorn. Эта команда занималась технологией, которая способна превращать морскую воду в доступное топливо. Проект активно развивался вплоть до того момента, когда в 2015 году цена на нефть резко упала. Тогда команда пришла к выводу, что, вероятнее всего, их продукт не сможет конкурировать с обычным бензином, а значит, терялся смысл в поддержке проекта. В 2016 году они подготовили детальный отчет, описывающий сложившуюся ситуацию, и хотя группа достигла определенного успеха в науке, в ближайшем будущем их продукт попросту не справился бы с экономической конкуренцией. Они сами настояли на закрытии проекта. За это решение вся группа получила определенный бонус.

Может показаться, что так называемые бонусы за неудачу могут служить плохим стимулом к работе. Но Теллер говорит, что это просто продуманный бизнес. Худший сценарий для его компании — это наличие множества обреченных проектов, которые в течении многих лет томятся в чистилище, забирая персонал и ресурсы организации. Гораздо дешевле награждать сотрудников, которые могут сказать, что старались изо всех сил, но проект обречен на провал.

Недавно X продвинулась еще дальше в поощрении и праздновании неудач. Летом 2016 года глава отдела социальной интеграции Джина Рудан пообщалась с несколькими сотрудниками, чьи проекты застряли на одном месте или вовсе закрылись. Они признались, что неудавшиеся проекты лежали тяжелым эмоциональным грузом на их плечах. Взяв за основу мексиканский День мертвых (праздник, посвященный памяти умерших, проходящий ежегодно 1 и 2 ноября в Мексике и ряде стран Латинской Америки; по поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом — прим. Newочём), она предложила руководству компании проводить праздники, в ходе которых работники могли бы делиться историями своих неудачных проектов. В прошлом ноябре сотрудники X собрались в главном холле, чтобы рассказать о своих неудачах. Они не ограничились закрытыми проектами, но также поведали о неудачных отношениях и личных трагедиях. Затем сотрудники поместили прототипы старых проектов и напоминающие о семье вещи на небольшой алтарь. По словам участников, мероприятие было глубоко эмоциональным и прошло очень успешно.

Печально известный гаджет Google Glass — пожалуй, самая известная неудача X. Умные очки от Google должны были совершить следующую после смартфона революцию в мире электроники. Что еще более удивительно, технология, использование которой практически не требует помощи рук, должна была оторвать людей от экранов компьютеров и плавно вернуть их к реальному миру. (Критики считают, что это лишь уловка с целью поместить рекламу настолько близко к глазу, насколько это возможно.) После блистательного запуска продаж в 2013 году, в связи с которым даже вышла 12-страничная статья в Vogue, покупатели оставили резко негативные отзывы о новом продукте. По их словам, очки выглядели очень странно, постоянно зависали и вообще не приносили никакой пользы. А тех немногих людей, которые защищали новый продукт, начали уничижительно называть «глазадницами».

Я заметил, что сотрудники X любят рассказывать об уроках, которые они вынесли из провала Google Glass. Две основные мысли постоянно всплывали в разговорах. Во-первых, Google Glass как продукт провалился не потому, что был плохим товаром. Дело в том, что очки в принципе создавались не для коммерческих целей. Изначально планировалось отправить прототипы проекта нескольким тысячам гиков и ждать их обратной связи. Но когда вокруг проекта поднялась шумиха, Google под руководством воодушевившегося таким положением дел Сергея Брина, сооснователя компании, организовала широкую рекламную кампанию, в которую входило выступление на TED и модный показ с Diane von Furstenberg. Позже стали появляться фотографии знаменитостей в Google Glass, среди которых были Бейонсе и принц Чарльз. Внимание общественности было приковано к Google. Хоть и не прямо, но компания пообещала выпуск нового продукта. На самом деле рассылался прототип. (Четыре года спустя появилась новая версия очков, предназначенная для работников фабрик. Именно эта группа потребителей показала наибольший интерес к продукту при его первом появлении.)

Но Теллер и его коллеги увидели в неудаче проекта признаки серьезного структурного недостатка Х. В компании не было системы превращения научных проектов в бизнес или как минимум не уделялось достаточное внимание этому процессу. Благодаря этому было организовано подразделение Foundry, инкубатор научных идей. Его сотрудники занимаются созданием проектов по продвижению научных разработок. Foundry возглавляет Оби Фелтен, старожила Google, чья должность говорит сама за себя: глава подразделения по подготовке инновационных проектов к контакту с реальным миром.

«Когда я пришла в Х, компания была чудесным местом, полным заядлых компьютерщиков, большая часть которых никогда не выводила свои продукты на рынок», — сказала мне Фелтен. В Foundry гики объединяются с бывшими предпринимателями, бизнес-аналитиками из фирм вроде McKinsey, дизайнерами и UX-исследователями.

Одним из последних проектов, вошедших в Foundry, стал энергетический стартап под кодовым названием Malta, который потенциально может ответить на один из самых важных для планеты вопросов: могут ли энергии ветра и солнца заменить уголь? Появления возобновляемых источников энергии — обнадеживающая новость, ведь примерно три четверти всех углеродных выбросов в атмосферу приходятся на ископаемое топливо. Но пока что не существует чистой и коммерчески эффективной масштабной технологии для хранения энергии, полученной из ветра или солнца, в те месяцы, когда на улице пасмурно или безветренно. В Malta нашли решение — использовать расплав соли. В этой системе энергия от ветряков конвертируется в очень горячую и очень холодную термальную энергию. Тепло хранится в расплаве соли, а холод — в замерзшей жидкости. Затем тепловой движок рекомбинирует холод и тепло, конвертируя их обратно в электрическую энергию, которая бежит по проводам. В X верят, что основанная на соли технология хранения энергии гораздо дешевле любых других существующих способов.

Сегодня команду возглавляет Радж Апте, полный энтузиазма предприниматель и инженер, который попал в X через Xerox PARC. Недавний переход проекта в Foundry он описывает так: «Это словно из университетской лаборатории появился стартап с одним из лучших венчурных капиталистов». Теперь, когда Апте вместе с командой выяснил, что их технология действительно работает, им нужен партнер из индустрии для постройки первой электростанции. «Когда я только создал Malta, мы быстро решили, что примерно на этом моменте меня нужно будет уволить, — сказал мне Апте, смеясь. — Я инженер дисплеев, который знает о поликремниевых диодах, а не механик, разбирающийся в электростанциях». Правда, Апте так и не ушел из X. Вместо этого он стал членом группы быстрой оценки — там его креативной энергии найдется применение, пока не появится новый проект.

Размышляя о создании Foundry, я осознал, что X это скорее не «фабрика полетов на луну», а студия. Как Metro-Goldwyn-Mayer в 1940-х годах, она нанимает талантливых людей, генерирует кучу идей, отсеивает слабые, годами развивает те, что остались, и представляет самые перспективные продукты публике, после чего старается как можно дольше удерживать талантливых людей, пока не подвернется новый проект.

IV. Изобретение

Технология — это неконтролируемое явление. Чтобы разобраться в ней, необходима командная работа, а чтобы достигнуть выдающихся результатов — еще и прорва терпения; тем не менее, даже в лучшем случае она может ускользнуть от вас. Именно поэтому очень сложно правильно подойти к процессу изобретения чего-то нового, очень сложно создавать коммерческие инновации, а делать одновременно и то, и другое — как собираются поступить X — практически невозможно. Определенно, на это указывает печальный урок двух предшественников Х: Bell Laboratories и Xerox PARC. В 20 веке Bell Labs были ведущей научной организацией мира. В период с 1940 по 1970 год в ее стенах родились первые прототипы солнечных батарей, лазера, а также идеи, повлекшие за собой регистрацию 9% новых коммуникационных патентов в сфере обеспечения связи. Однако большинство изобретений корпорации так и не увидело свет. Поскольку компания считалась научно-исследовательским отделом AT&T, закон запрещал ей выходить на рынки, за исключением телефонии.

В 1970-х годах, когда золотой век Bell Labs подходил к концу, на западном побережье зародилась компания, которой предстояло продолжить стезю BL. В «Xerox PARC», ныне известной просто как «PARC», очередная группа ученых и инженеров сделала первые шаги на пути создания персональных компьютеров. Практически все типичные атрибуты современного компьютера — мышка, курсор, открывающиеся в одном окне новые вкладки — все это создавалось в PARC десятки лет назад. Однако Xerox не удалось получить триллионы долларов, в которые оценивались их открытия. По распространенной в Кремниевой долине легенде, именно 20-с-чем-то-летний предприниматель по имени Стив Джобс в 1979 году увидел принадлежащий им прототип компьютера с мышкой и осознал, что, если приложить небольшое умственное усилие, он мог бы включить мышку в сам компьютер.

Как правило, именно новаторы становятся героями технологического прогресса. В конце концов, их имена и логотипы красуются на устройствах, стоящих у нас дома или уютно лежащих в кармане. Изобретателям же отводится роль безвестных гиков, чьи имена мелькают в примечаниях (кроме, разве что, таких редких случаев, как Томас Эдисон и Илон Маск). Учитывая современную одержимость миллиардными стартапами и сказочно богатыми предпринимателями, вполне вероятно, что мы забыли о ключевой роли изобретателей и научных открытий.

Наблюдающееся с 1970-х годов замедление темпов роста продуктивности в США удивляет экономистов. В числе возможных объяснений — целый ряд причин, от старения рабочей силы до возникновения новых монополий. Однако Джон Фернальд, экономист из Федеральной резервной системы, утверждает, что не следует исключать версию, связывающую спад производительности с резким сокращением прорывных исследований. Он отмечает, что с 1995 по 2004 год удалось приостановить наблюдавшееся с 1970-х падение продуктивности за счет того, что бизнесмены наконец-то сумели разобраться с возможностями, которые предоставляли ИТ и интернет. «Возможно, взлет и падение продуктивности объясняются тем, что мы исчерпали наиболее очевидные преимущества информационных технологий», — объяснил мне Фернальд.

Экономика США продолжает полагаться на достижения в сфере информационных технологий почти 50-летней давности. Но от какой отрасли ожидать новых технологических чудес? Когда было зафиксировано снижение расходов на федеральную научно-исследовательскую программу — с почти 12% бюджета в 1960-е до 4% сегодня — некоторые аналитики заявили, что эстафету приняла корпоративная Америка. Однако на самом деле государственные компании не вкладываются в экспериментальные исследования; в их «исследованиях и разработках» больше разработок, нежели исследований. Согласно результатам проведенного в 2015 году исследования Университетом Дьюка, с 1980 года наблюдается «отказ крупных корпораций от проведения научных исследований», что означает победу краткосрочных инноваций над долгосрочными изобретениями. Снижение масштаба научных исследований в Соединенных Штатах повлекло за собой серьезные последствия для страны. В 2015 году Массачусетский технологический институт опубликовал разгромный доклад, посвященный наиболее значимым научным достижениям прошедшего года, включая первый случай посадки космического корабля на комету, обнаружение частицы бозона Хиггса, а также создание самого быстрого в мире суперкомпьютера. Ни одно из этих достижений не принадлежит американцам. Первые два — результат десятилетнего труда группы ученых, среди которых преобладали европейские специалисты. Суперкомпьютер был создан в Китае. Как отмечали специалисты из МТИ, многие из коммерческих прорывов последних нескольких лет основывались на изобретениях многолетней давности, воплощенных в жизнь за счет государственного финансирования. С 2012 по 2016 год США занимали первое место в мире по производству нефти. Такое положение было достигнуто во многом благодаря экспериментальной технологии гидроразрыва, или фрекинга, зародившейся в результате проводившегося на федеральном уровне исследования технологии бурения после нефтяного шока 1970-х годов. Недавний прорыв в области разработки лекарств от рака можно назвать следствием объявленной еще в 1971 году «Войны раку». Однако в докладе упоминается более десятка областей исследования, в которых США отстает от других стран, в частности, в роботостроении и синтетической биологии. «По мере нарастания конкурентного давления фундаментальные научные исследования практически полностью исчезли из стратегий американских компаний», — констатируют авторы доклада.

Теперь над этими исследованиями нависла угроза исчезновения и из федеральных программ. В этом году проект бюджета предполагает сокращение финансирования Национального института здравоохранения, жемчужины американских биомедицинских исследовательских работ, на $5,8 млрд, или 18%. Проект предполагает сокращение финансирования исследований болезней, что может свести на нет федеральные усилия по предотвращению изменения климата, а также завершить работу знаменитого исследовательского отдела Департамента энергетики.

По мнению представителей администрации Трампа, частным компаниям легче вкладывать средства в прорывные технологии. Однако подобная позиция выглядит неисторичной. Практически каждая составляющая интернет-эры появилась благодаря хорошо финансируемым лабораториям, защищенным от превратностей открытых рынков. Транзистор — фундаментальный элемент всей электроники — был изобретен Bell Labs в рамках санкционированной государством монополии. Первый прототип интернета был разработан государственным Агентством по передовым исследовательским проектам (Advanced Research Projects Agency), сейчас называющимся DARPA. В 1970-е годы несколько ученых из Агентства поделились с сотрудниками Xerox PARC своем видением компьютеров, объединенных во всемирную сеть.

«Сегодня по-прежнему бытует заблуждение, будто большие скачки в развитии технологий произведены самими компаниями, сражающимися за прибыль, но на самом деле это не так, — отмечает Джон Гертнер, автор «Фабрики идей», истории Bell Labs. — Компаниям удается необычайно ловко комбинировать существующие прорывные инновации в форме, которая нравится потребителям. Однако сами открытия совершаются терпеливыми и пытливыми учеными, а не рынком». Поэтому методологический переход X к изобретательству, что бы ни говорили глумящиеся критики и жаждущие прибыли инвесторы, можно назвать одним из самых замечательных ее свойств. Темп работы и терпение как будто бы достались X от другой эпохи».

V. И снова вопрос

По словам Терезы Амабайл, профессора Гарвардской школы бизнеса и соавтора книги «Принцип прогресса», любая успешная организация, которая работает с рискованными проектами, имеет пять основных черт. Первая — это «важность неудачи», утверждение, что каждая ошибка — это возможность для изучения нового. Вторая — психологическая безопасность, концепция, которую часто упоминали сотрудники X. Третья — множественные различия: в происхождении, перспективах и типах мышления. Четвертая, и, возможно, самая сложная черта — фокусировка на уточнении вопросов, а не только на ответах; способность постоянно отступать, чтобы спросить, действительно ли проблемы, которые организация пытается решить, являются самыми важными. Это те черты, которые X сознательно встроил в свою культуру.

Пятая особенность — единственное, что недоступно X: финансовая и операционная независимость от штаб-квартиры корпорации. Это приводит к неизбежному вопросу: как долго Alphabet будет поддерживать X, если компании не удастся построить следующий Google?

Сооснователи Google Сергей Брин и Ларри Пейдж проявляют глубокую привязанность к X. Пейдж однажды сказал, что одним из его кумиров в детстве был Никола Тесла, американский ученый сербского происхождения, чьи эксперименты проложили путь для изобретения системы кондиционирования воздуха и пультов дистанционного управления. «Он был одним из величайших изобретателей, но это очень печальная история, — сказал Пейдж в интервью в 2008 году. — Он ничего не мог коммерциализировать, он едва мог финансировать собственное исследование. Лучше вам стремиться быть похожим на Эдисона… Вы должны внедрить ваше изобретение в мир; вы должны зарабатывать деньги на нем».

Девять лет спустя эта история кажется зловещим прогнозом будущего X, чья нехватка доходов делает ее более похожей на лабораторию Теслы, чем на фабрику Эдисона. Действительно, наиболее распространенная критика в адрес X, которую я слышал от предпринимателей и ученых в Долине, заключается в том, что несмотря на огромные инвестиции, они до сих пор не сотворили сенсацию.

Некоторые из разработок X уже выгодно внедрены в Google. Исследования в области искусственного интеллекта, получившие условное название «Мозг», теперь применяются в некоторых продуктах Google, например, сервисах для поиска и перевода. И сенсация может быть спрятана на самом видном месте: в мае аналитики Morgan Stanley сообщили инвесторам, что рыночная капитализация компании Waymo, которая занимается самоуправляемыми автомобилями и развивалась в рамках инкубатора X в течение семи лет, составляет 70 миллиардов долларов, что больше чем у Ford или General Motors. Будущее самоуправляемых автомобилей — как они будут работать и кому они будут принадлежать — неясно. Но глобальный автомобильный рынок ежегодно производит продаж более чем на триллион долларов, а Waymo — пожалуй, остается самой передовой компанией беспилотных транспортных средств в мире.

Более того, X может принести выгоду основной компании теми способами, которые не имеют никакого отношения к ее собственным доходам и потерям. Несмотря на свой вдохновляющий образ, Google является устоявшейся компанией, доход которой за 2017 год, вероятнее всего, превысит $100 млрд. Для растущего бизнес-ядра Google нужны продавцы и маркетологи, которые выполняют рядовые задачи вроде работы со страховыми компаниями. В этих профессиях нет ничего плохого, но они делают очевидным разрыв между риторикой Кремниевой долины и тем, что делает большинство компаний на самом деле.

X подает сигнал — как собственной корпорации, так и во внешний мир — о том, что Пейдж и Брин все еще сохранили идеализм, с которым основали компанию, которая сейчас, по сути, зарабатывает рекламой. Некоторые бизнес-аналитики утверждают, что доминирование Google на рынке поисковой рекламы настолько сильно, что ее следует рассматривать как монополию. В июне Европейский Союз оштрафовал Google на $2,7 млрд за продвижение собственных торговых площадок за счет конкурентов. Alphabet может использовать проекты X, чтобы продемонстрировать всем свою непоколебимость гиганта, который тратит прибыль на изобретения, полезные для человечества, прямо как AT&T и Bell Labs.

Все это говорит о том, что на одной только гибкости и теоретических расчетах X долго не протянет. Alphabet должна будет определить, работают ли на практике специфические взгляды X на неудачи, эксперименты и изобретения. После нескольких дней в атмосфере идеализма я все еще задавался вопросом, не приведет ли настойчивость X в разработке смелых проектов к тому, что она пропустит непримечательные нововведения, благодаря которым обычно рождаются самые ценные продукты. Я спросил Астро Теллера: «Представьте, что вы участвуете в сессии группы быстрой оценки в середине 1990-х годов, и одна девушка говорит, что хочет ранжировать все веб-страницы по степени влияния. Будете ли вы защищать идею?» Теллер видел меня насквозь: я имел в виду программное обеспечение PageRank, которое стало неотъемлемой частью Google. Он ответил: «Я хотел бы, чтобы мы по крайней мере попробовали изучить подобную технологию, как PageRank. Но мы могли бы и отказать».

Затем я попросил его представить, что сейчас 2003 год, а сотрудник X предложил оцифровывать ежегодные альбомы фотографий выпускников университетов. Я подразумевал идею Facebook, который теперь является самым сильным конкурентом Google на рынке цифровой рекламы. Теллер сказал, что с большой вероятностью отклонил бы эту идею. «Мы не выбираем пути, которые основаны на маркетинге или понимании того, как люди заводят знакомства. Очевидно, задумка Facebook предполагает какое-то аппаратное решение. Но оцифровка ежегодного альбома была наблюдательным способом соединить людей, а не технически сложной задачей».

У X есть двойной мандат на решение важных проблем и создание следующей Google. Теллер считает, что эти две цели очень сильно взаимосвязаны, путь Facebook к борьбе на равных с Google начался с достижения банальных целей. Это была не прорывная «лунная» технология, наоборот — Цукерберг развивал ее постепенно.

Требование сиюминутных продуктов и быстрой выгоды — современный взгляд на инновации, которому X продолжает молча сопротивляться. Хорошо это или плохо, сей факт дает понять: в компании осознают, что на созревание новых технологий необходимо время.

Как сказал Джон Фернальд, технология — это высокое дерево. Но засеивание семян изобретения и сборка плодов коммерческой инновации — совершенно разные задачи, которые зачастую выполняются разными организациями и могут быть разнесены во времени на долгие годы. «Я не думаю, что X — это плантатор или сборщик урожая, — сказал Фернальд. — Скорее, это компания, которая строит более высокие лестницы. Они исследуют то, что другие не могут». Через пару недель я повторил эту фразу в X. «Безупречно сказано. Просто великолепно», — отметили они. Никто точно не знает, до чего сотрудники X пытаются дотянуться с помощью этих лестниц. Но они тянутся.

Оригинал: The Atlantic.

Автор: Дерек Томпсон.

Переводили: Виктория Старовойтова, Мария Фомина, Денис Руль, Андрей Зубов, Влада Ольшанская, Мария Елистратова.

Редактировала: Анастасия Железнякова.

Мне приходилось слышать, что в будущем компьютеры с искусственным интеллектом станут настолько умнее человека, что лишат нас рабочих мест и ресурсов, и в итоге человечеству придет конец. Но так ли это? Подобный вопрос мне задают каждый раз, когда я читаю лекции об ИИ.

Вопрошающие при этом серьезны как никогда, их беспокойство отчасти связано с тревогами некоторых экспертов, которых терзает тот же самый вопрос. К их числу относятся умнейшие из наших современников — Стивен Хокинг, Илон Маск, Макс Тегмарк, Сэм Харрис и Билл Гейтс.

Все они допускают возможность подобного сценария. На состоявшейся недавно конференции по ИИ коллегия из девяти наиболее просвещенных гуру в этой области пришла к единодушному заключению, что создание сверхчеловеческого интеллекта неминуемо и уже не за горами.

И всё же сценарий порабощения человечества искусственным интеллектом основывается на пяти допущениях, которые при более внимательном рассмотрении оказываются бездоказательными. Эти утверждения могут быть истинными в будущем, но на сегодняшний день ничем не подтверждены. Вот они:

1. Искусственный интеллект уже становится умнее человеческого разума, причем этот процесс носит экспоненциальный характер.

2. Мы разработаем ИИ общего назначения, схожий с нашим.

3. Мы можем создать человеческий интеллект из кремния.

4. Интеллект может быть безграничен.

5. Создание грандиозного сверхинтеллекта разрешит большинство наших проблем.

В противовес этим ортодоксальным постулатам я могу привести следующую доказанную ересь:

1. Интеллект не одномерен, поэтому «умнее человека» — бессмысленное понятие.

2. Люди не наделены разумом общего назначения, что не грозит и искусственному интеллекту.

3. Соперничество между человеком и компьютером будет ограничено затратами.

4. Интеллект не безграничен.

5. Создание ИИ — лишь часть прогресса.

Если вера в порабощение человека искусственным интеллектом базируется на пяти безосновательных допущениях, то эта идея в большей мере схожа с религиозными верованиями — мифами. В следующих главах я дополню мои контраргументы фактами и докажу, что сверхчеловеческий искусственный интеллект и в самом деле не более, чем миф.

1.

Наиболее распространенное заблуждение об ИИ исходит из не менее популярного мнения о естественном интеллекте, будто он одномерен. В точных науках многие изображают интеллект так, как Ник Бостром в своей книге «Сверхразум» — буквально в виде одномерного линейного графика с растущей амплитудой.

На одном конце расположены существа с наиболее низким уровнем интеллекта, к примеру, маленькие животные, а на другом — гении, словно уровень интеллекта ничем не отличается от уровня звука, измеряемого в децибелах. Конечно, в таком случае легко представить дальнейшее увеличение, при котором уровень интеллекта превышает самую высокую отметку графика и даже выходит за его пределы.

Такая модель топологически эквивалентна лестнице, на ступенях которой уровни интеллекта расставлены в порядке возрастания. Менее разумные животные занимают нижние ступени лестницы, а искусственный интеллект более высокого уровня будет неизбежно располагаться над нами. Временные рамки того, когда это случится, не играют роли. Куда важнее сами ступени иерархии — метрики растущего интеллекта.

Проблема этой модели заключается в том, что она мифична, как и модель эволюционной лестницы. До дарвинизма живая природа представлялась лестницей живых существ, где человек занимал ступень над более примитивными животными.

И даже после Дарвина одним из наиболее распространенных понятий остается лестница эволюции. Она демонстрирует превращение рыб в рептилий, их — в млекопитающих, приматов в человека. При этом каждое следующее существо более развитое (и разумеется, более разумное), чем его предшественник. Так лестница интеллекта коррелирует с лестницей мироздания. Однако обе модели отражают совершенно антинаучные взгляды.

Более точной схемой для природной эволюции был бы диск, расходящийся наружу, как на изображении выше. Впервые такое строение было разработано Дэвидом Хиллисом из Техасского университета, он сделал это на основании ДНК. Эта генеалогическая мандала начинается в центре с самых примитивных форм жизни, а затем разветвляется наружу. Время идет вперед, поэтому наиболее поздние формы жизни располагаются по периметру круга.

Это изображение подчеркивает не поддающийся оценке факт об эволюции фундаментального значения — все живые существа эволюционировали в равной степени. Человек располагается на внешней части диска наравне с тараканами, моллюсками, папоротниками, лисами и бактериями.

Все без исключения виды прошли неразрывную цепочку успешного воспроизводства длиной в три миллиарда лет, а значит, бактерии и тараканы так же высоко эволюционировали, как и человек. Нет никакой лестницы.

Аналогично, что нет никакой лестницы интеллекта. Интеллект не одномерен. Это комплекс различных видов и способов познания, каждый из которых непрерывен. Давайте выполним простое упражнение по измерению интеллекта у животных. Если бы интеллект был одномерен, мы без труда расположили бы в порядке возрастания интеллекта попугая, дельфина, лошадь, белку, осьминога, голубого кита, кошку и гориллу.

Сейчас нет научного доказательства существования такой последовательности. Причиной тому может быть отсутствие различий между уровнем интеллекта тех или иных животных, но это так же необоснованно.

Зоология богата примерами ярких различий в мышлении животных. Может быть, все животные наделены интеллектом «общего назначения»? Возможно, но у нас нет единого инструмента для измерения такого вида интеллекта. Однако у нас есть множество систем измерения для разных видов познания.

Вместо единой линии децибелов правильнее было бы изображать интеллект в виде схемы вероятностного пространства, как в визуализации возможных форм, которая была создана алгоритмом Ричарда Докинза. Интеллект — это комбинаторный континуум. Множество узлов, каждый из которых — континуум, создают комплекс колоссального многообразия в множестве измерений. Одни разновидности интеллекта могут быть очень сложными, с большим набором суб-узлов мышления. Другие — проще, но экстремальнее, они достигают крайней точки пространства.

Эти комплексы, которые означают для нас различные разновидности интеллекта, можно воспринимать как симфонии, исполненные на разных видах музыкальных инструментов. Они отличаются не только громкостью, но и мелодией, окраской, темпом, и т. д. Можно воспринимать их как экосистему. В этом смысле различные компоненты узлов мышления взаимозависимы и создаются друг из друга.

Как говорил Марвин Минский, человеческое сознание — это общество разума. Наше мышление — полноценная экосистема. Наш мозг обладает множеством способов познания, которые выполняют разные мыслительные функции: дедукция, индукция, эмоциональный интеллект, абстрактное и пространственное мышление, краткосрочная и долгосрочная память.

Вся нервная система человека представляет собой часть мозга с собственным уровнем познания. На самом деле процесс мышления осуществляется не мозгом, а всем телом человека.

Все разновидности мышления различаются как между видами, так и между представителями одного вида. Белка может годами помнить точное местоположение нескольких тысяч желудей, что для человека совершенно непостижимо. В этом виде мышления люди уступают белкам. Разум белки представляет собой сочетание этой суперспособности с другими формами интеллекта, в которых человек превосходит белку. В царстве животных можно найти множество примеров превосходства отдельных форм животного интеллекта над человеческим.

Такая же ситуация сложилась с искусственным интеллектом, который в некоторых областях уже превосходит человеческий. Любой калькулятор — гений математики, а память поисковика Google уже в некотором смысле лучше нашей собственной.

Некоторые ИИ совершают такую мыслительную деятельность, на которую мы не способны. Запомнить каждое слово на шести миллиардах веб-страниц — непосильная задача для человека и пустяк для поисковых систем. В будущем мы создадим совершенно новые способы мышления, не доступные человеку и не существующие в природе.

Изобретатели летательных аппаратов вдохновлялись естественным полетом — взмахами крыльев. Однако позже было придумано неподвижное крыло с прикрепленными к нему пропеллерами, и это был совершенно новый, не встречающийся в природе принцип полета.

Так мы изобретаем новые способы мышления, на которые не способен ни один биологический вид. Скорее всего, это будут принципы, применимые только к узкоспециализированным задачам: например, новые логические построения, которые нужны только в статистике и теории вероятностей.

Новый вид мышления поможет решить проблемы, с которыми человеческому разуму не удается справиться. Некоторые из сложнейших вопросов бизнеса и науки требуют двухступенчатого решения. Первый этап — изобрести новый способ естественного мышления. Второй — приступить к поиску ответов вместе с ИИ.

Люди начнут считать ИИ умнее себя, если с его помощью удастся решить ранее неразрешимые проблемы. На самом деле, мышление ИИ не лучше нашего, оно просто иное. Я считаю, что основная польза искусственного интеллекта в том, что он способен мыслить как чужак, и эта чуждость — главное его достоинство.

Более того, мы создадим комплексные «сообщества» ИИ с различными образами мышления. Они будут настолько сложны, что смогут решать проблемы, с которыми мы справиться не в силах. Потому некоторые люди ошибочно решат, что комплексы ИИ разумнее людей. Но ведь мы не считаем, что поисковая система Google умнее человека, хотя его память лучше нашей.

Вероятно, эти комплексы искусственных интеллектов превзойдут нас во многих сферах, но ни один из них не превзойдет человека сразу везде. Похожая ситуация сложилась с нашей физической силой. Прошло двести лет после индустриальной революции, и ни одна машина не стала сильнее среднего человека по всем показателям, хотя машины как класс значительно превосходят человека в скорости бега, подъеме тяжестей, точности разреза и других видах деятельности.

Несмотря на усложнение структуры ИИ, измерить ее методами современной науки невозможно. У нас нет инструментов, чтобы определить, что сложнее — огурец или Boeing 747, как нет и способов измерить отличия в их сложности. Именно поэтому у нас до сих пор нет точных критериев интеллектуальных возможностей.

Со временем станет все труднее установить, что сложнее, и, соответственно, умнее: интеллект А или интеллект Б. Существует множество неизученных сфер мыслительной деятельности, и главным образом, это мешает нам понять, что разум не одномерен.

2.

Второе заблуждение относительно человеческого ума заключается в том, что мы убеждены, будто наш разум носит универсальный характер. Эта распространенная уверенность влияет на то, каким путем мы идем к созданию общего искусственного интеллекта (AGI), идею которого однажды провозгласили ИИ-специалисты.

Однако, если мы представляем ум как обширное пространство возможностей, нельзя говорить о состоянии общего назначения. Человеческий разум не занимает какое-то абстрактное центральное место, а вокруг него не вращаются остальные специализированные виды разума.

Скорее, человеческий интеллект представляет собой чрезвычайно специфический тип интеллекта, который миллионы лет эволюционировал для выживания нашего вида на этой планете. Если бы мы захотели расположить наш интеллект среди всех остальных возможных видов разума, он оказался бы где-нибудь в уголке — как и сам наш мир, ютящийся на краю огромной галактики.

Конечно, мы можем представить себе, а иногда и изобрести некий вид мышления, похожий по своим характеристикам на швейцарский нож. Он вроде бы и справляется со многими задачами, но не на ура.

Туда же можно отнести и техническое правило, которому должны подчиняться все вещи, вне зависимости от того, были они созданы намеренно или появились на свет естественным путем: «Невозможно оптимизировать все измерения. Можно лишь находить компромиссы. Универсальный многофункциональный аппарат не может превзойти в производительности специализированные функции».

Сознание модели «сделай все» не может работать наравне со специализированными исполнителями конкретных задач. Поскольку мы считаем свое сознание универсальным механизмом, мы верим, что познание не должно быть основано на компромиссе и что есть возможность изобрести искусственный интеллект, демонстрирующий максимальную степень эффективности во всех видах мышления.

Однако я не вижу никаких доказательств этому утверждению. Мы просто-напросто еще не создали достаточное число разновидностей сознания, которые позволили бы нам увидеть полную картину (а пока предпочитаем не рассматривать сознание животных через призму одного параметра как отдельный тип мышления с переменной амплитудой).

3.

Отчасти эта убежденность, что наше мышление носит максимально универсальный характер, проистекает из концепции универсального вычисления. Это предположение в 1950 году назвали тезисом Чёрча-Тьюринга. Он гласит, что все вычисления, удовлетворяющие определенным параметрам, являются равноценными.

Таким образом, существует универсальная для всех вычислений база. Вне зависимости от того, производится ли расчет с помощью одной машины с множеством быстрых механизмов, машиной с менее высокой производительностью или даже в биологическом мозгу — речь идет об одном и том же логическом процессе. Это, в свою очередь, означает, что мы можем имитировать любой вычислительный процесс (мышление) с помощью любой машины, которая может совершать «универсальные» вычисления.

С помощью этого принципа сторонники сингулярности обосновывают свои ожидания, будто мы сможем спроектировать работающий на кремниевой основе искусственный мозг, способный вместить в себя человеческое сознание, будто мы сможем создать искусственный интеллект, который будет мыслить так же, как человек, но в разы эффективнее. К этим надеждам следует относиться с известной долей скепсиса, поскольку в их основе лежит неправильная интерпретация тезиса Чёрча-Тьюринга.

Исходное положение этой теории гласит: «В условиях безграничной памяти и времени все вычисления равноценны». Проблема заключается в том, что в реальности ни один компьютер не обладает характеристиками бесконечной памяти или времени. Когда вы производите вычисления в реальном мире, компонент времени чрезвычайно важен, вплоть до того, что зачастую речь идет о жизни и смерти.

Да, все типы мышления равны, если исключить временной аспект. Да, можно имитировать процесс присущего человеку мышления в любой матрице, если вы решаете игнорировать время или действующие в реальности ограничения свободного пространства и памяти.

Однако если включить в это уравнение переменную времени, придется существенно изменить формулировку принципа: «Две вычислительных системы, функционирующие на радикально разных платформах, не будут производить равноценные вычисления в режиме реального времени».

Этот принцип можно переформулировать так: «Единственный метод получить равноценные способы мышления — осуществлять их на одной и той же основе. Физический носитель, на котором вы производите ваши вычисления — особенно по мере возрастания степени их сложности — существенно влияет на тип мышления в условиях реального времени».

Продолжая логическую цепочку, предположу, что единственный метод создания максимально близкого к человеческому типа мышления — это производство вычислений при помощи материи, максимально напоминающей наше серое вещество.

Значит, можно также предположить, что объемный, сложный искусственный интеллект, созданный на основе сухого кремния, будет порождать неповоротливые, сложные и не похожие на человеческий типы мышления. Если можно было бы создать искусственный интеллект, работающий на влажном веществе с использованием искусственных нейронов наподобие человеческих, мыслительный процесс такого ИИ был бы намного ближе к нашему.

Преимущества такой «влажной» системы пропорциональны близости используемых физических носителей к человеческим. Создание подобного вещества потребовало бы огромных материальных затрат, чтобы добиться уровня, хотя бы схожего с тем, что присуще нам от природы. А нового человека мы можем создать и так — стоит лишь подождать 9 месяцев.

Кроме того, как упоминалось ранее, мы думаем всем своим существом, а не одним лишь сознанием. Современная наука располагает большим количеством данных относительно того, как наша нервная система влияет на «рациональный» процесс принятия решения, предсказывает и адаптируется. Чем детальнее мы рассматриваем систему человеческого организма, тем тщательнее мы сможем впоследствии воссоздать ее. Искусственный интеллект, оперирующий на радикально отличающемся от нашего веществе (сухой кремний вместо влажного углерода), будет и мыслить по-другому.

Я не думаю, что эта особенность скорее «не баг, а фича». Как я утверждал во втором пункте этой статьи, отличия в мыслительном процессе ИИ выступают его основным преимуществом. Вот еще одна причина, почему было бы ошибочно говорить, что он «умнее, чем человеческий мозг».

4.

В центре концепции сверхчеловеческого разума — и в особенности теории о постоянном самосовершенствовании подобного ИИ — лежит искренняя вера в безграничность интеллекта. Я не обнаружил никаких доказательств этого утверждения.

Опять же, ошибочное восприятие интеллекта как системы, определяемой лишь одним измерением, способствует распространению этого утверждения, но мы должны понимать, что оно остается голословным. Во вселенной нет бесконечных физических измерений — по крайней мере, науке они пока неизвестны.

Температура не бесконечна — есть минимальные и максимальные показатели холода и теплоты. Пространство и время тоже не безграничны, как и скорость. Возможно, бесконечной можно назвать числовую ось, но все другие физические параметры имеют свои лимиты. Разумеется, сам разум тоже конечен.

Возникает вопрос: где лежат пределы интеллекта? Мы привыкли верить, что лимит где-то далеко, настолько же “выше” нас, насколько мы “выше” муравьёв. Если оставить в стороне нерешенную проблему одномерности, как мы можем доказать, что до сих пор не достигли лимита? Почему мы не можем быть венцом творения? А может, мы почти достигли пределов человеческих возможностей? Почему мы верим, что интеллект — это бесконечно развивающееся понятие?

Лучше воспринимать наш интеллект как одну из разновидностей огромного количества типов мышления. Хотя каждое измерение познания и вычисления имеет предел, если есть сотни измерений, то существуют бесчисленные разновидности разума, но ни одна из них не бесконечна в любом измерении.

По мере того, как мы создаем или встречаемся с этими бесчисленными вариациями на тему сознания, мы можем воспринимать их как превосходящие наши способности. В моей последней книге «Неизбежное» я набросал список некоторых из этих разновидностей, которые уступают нам по тем или иным параметрам. Далее я приведу часть этого списка:

– разум, максимально близкий к человеческому, но обладающий более высокой скоростью реакции (самый простой искусственный интеллект);

– очень медлительный разум, основными компонентами которого являются обширное пространство для хранения информации и память;

– универсальный интеллект, состоящий из миллионов действующих в унисон индивидуальных сознаний;

– коллективный разум, состоящий из большого количества чрезвычайно производительных интеллектов, не осознающих, что они являются единым целым;

– борговский суперразум (раса киборгов с коллективным разумом, пытающихся ассимилировать в свой коллектив все живое из сериала Star Trek — прим. Newочём) — множество высокофункциональных интеллектов, четко осознающих, что они — одно целое;

– рассудок, созданный с целью развивать персональное сознание носителя, но непригодный для кого-либо еще;

– рассудок, способный представлять себе более сложный разум, но не способный создать его;

– рассудок, способный однажды успешно создать более сложный разум;

– рассудок, способный создать более сложный разум, который, в свою очередь, сможет создать еще более сложный разум, и т. д.;

– рассудок, обладающий оперативным доступом к своему исходному коду (может в любое время изменять особенности своего функционирования);

– суперлогичный рассудок, лишенный способности испытывать эмоции;

– стандартный разум, направленный на решение поставленных задач, но неспособный к самоанализу;

– разум, способный к самоанализу, но не умеющий решать поставленные перед ним задачи;

– разум, чье становление занимает длительный период времени, нуждающийся в разуме-защитнике;

– исключительно медленный разум, рассредоточенный по обширному физическому пространству, который кажется «невидимым» для форм сознания, которые реагируют быстрее;

– разум, способный быстро и многократно воспроизводить свои копии;

– разум, способный воспроизводить свои копии и оставаться с ними одним целым;

– разум, способный достичь бессмертия за счет перемещения с носителя на носитель;

– быстрый, динамичный разум, способный изменять процесс и характер мышления;

– нано-разум, самая маленькая самостоятельная единица (по размеру и выделяемой энергии), способная к самоанализу;

– разум, специализирующийся в создании сценариев и прогнозировании;

– разум, который никогда ничего не забывает, включая неверную информацию;

– наполовину машина, наполовину животное;

– наполовину машина, наполовину андрогинный киборг;

– разум, использующий в своей работе непонятный для нас количественный анализ.

Сегодня некоторые называют каждую из перечисленных разновидностей мышления сверхчеловеческим ИИ, однако в будущем разнообразие и чужеродность этих форм разума заставит нас обратиться к новым словарям и детально изучить тему мышления и разумности.

К тому же приверженцы идеи о сверхчеловеческом ИИ предполагают, что уровень его умственных способностей будет расти по экспоненте (хотя у них до сих пор нет системы для оценки этого уровня). Возможно, они верят, что процесс экспоненциального развития происходит уже сейчас.

Так или иначе, сегодня нет никаких свидетельств такого роста, как ни измеряй. Иначе это означало бы, что умственные способности ИИ удваиваются в течение определенного промежутка времени.

Где подтверждение этому? Единственное, что сейчас растет по экспоненте — это вложения в индустрию ИИ. Но отдачу от этих инвестиций не получается описать законом Мура. ИИ не становится в два раза умнее ни за три года, ни даже за десять лет.

Я спрашивал многих экспертов в области ИИ, но все соглашались, что у нас нет критериев разумности. Когда я спросил Рэя Курцвейла, настоящего волшебника экспонент, где найти свидетельства экспоненциального развития ИИ, он написал мне, что развитие ИИ — не взрывной, а постепенный процесс.

«Чтобы добавить новый уровень в иерархию требуется как экспоненциальный рост вычислительной способности, так и увеличение сложности алгоритма … Таким образом, стоит ожидать линейного увеличения количества условных уровней, поскольку для появления каждого из них требуется экспоненциальный рост наших собственных возможностей. Нам осталось не так уж и много уровней сложности для достижения ИИ способностей неокортекса (основная часть коры человеческого мозга, которая отвечает за высшие нервные функции — прим. Newoчём), поэтому я по-прежнему считаю верными свои предположения насчет 2029-го года».

Кажется, Рэй говорит о том, что не сила искусственного интеллекта растет по экспоненте, а усилия по ее созданию, в то время как их результат каждый раз просто увеличивается на одну ступень. Это почти противоположно гипотезе о взрывном росте интеллекта. В будущем это может измениться, но сегодня ИИ явно не растет экспоненциально.

Поэтому когда мы представляем «бум искусственного интеллекта», мы должны представлять его не как лавину, а скорее как расщепление на множество новых разновидностей. Результатом технологического прогресса, вероятнее всего, станет не суперчеловек, но сверхчеловек. За пределами наших знаний, но не обязательно «выше» них.

5.

Еще один принимаемый на веру, но практически не подкрепленный доказательствами миф о порабощении сверхинтеллектом гласит, что близкий к бесконечному интеллект сможет быстро разрешить все наши проблемы.

Многие сторонники молниеносного развития ИИ ожидают, что тот породит бум прогресса. Я называю веру в это «размышлизмом» (thinkism, термин переведен Вячеславом Головановым — прим. Newочём). Данный подход основывается на убежденности в том, что прогрессу препятствует лишь недостаточный уровень мышления или интеллекта. (Также отмечу, что вера в ИИ как панацею от всех бед свойственна по большей части людям, которые сами любят размышлять.)

Давайте рассмотрим вопрос победы над раком или продления жизни. Это проблемы, которые нельзя решить одними размышлениями. Никакой объем размышлизма не способен выяснить, как стареют клетки или как укорачиваются теломеры. Никакой интеллект, независимо от своей крутости, не сможет понять, как работает человеческое тело, просто прочитав всю известную научную литературу в мире и проанализировав ее.

Сверх-ИИ не сможет просто поразмышлять обо всех текущих и прошлых экспериментах по расщеплению атомного ядра, а через день придумать готовый рецепт термоядерного синтеза. Чтобы прийти от непонимания к пониманию каких-либо предмета, нужно нечто большее, чем просто размышление.

В реальности существует масса экспериментов, каждый из которых дает целую кучу противоречивых данных и требует дальнейших экспериментов для формирования правильной рабочей гипотезы. Одно лишь обдумывание возможных результатов не даст правильных данных на выходе.

Мышление (интеллект) — это только часть инструмента науки. Скорее всего, лишь небольшая часть. Например, у нас просто недостаточно данных, чтобы приблизиться к решению проблемы смерти. В случае работы с живыми организмами большинство этих экспериментов занимают время. Медленный метаболизм клетки не может ускориться. Нужны годы, месяцы или, по крайней мере, дни, чтобы получить результаты.

Если мы хотим знать, что происходит с субатомными частицами, недостаточно просто думать о них. Мы должны построить очень большие, очень сложные, очень мудреные физические модели, чтобы это выяснить. Даже если самые умные физики станут в тысячу раз умнее, чем сейчас, они не узнают ничего нового без коллайдера.

Нет никаких сомнений в том, что сверх-ИИ может форсировать процесс развития науки. Мы можем создать компьютерные модели атомов или клеток, можем ускорить их во многих аспектах, но есть проблемы, которые препятствуют симуляции в достижении мгновенного прогресса.

Стоит помнить, что симуляции и модели могут исследоваться быстрее, чем их субъекты, лишь потому, что они отбрасывают те или иные переменные. В этом и состоит сама суть моделирования. Также важно отметить, что для проверки, изучения и утверждения таких моделей нужно много времени, чтобы они соответствовали уровню своих субъектов. Проверку опытом нельзя ускорить.

Упрощенные версии в симуляции полезны для поиска самых перспективных путей ускорения прогресса. Но в реальности нет ничего лишнего, всё имеет значение в некоторой степени — это одно большое определение действительности. Поскольку модели и симуляции становятся все более и более подробными, исследователи сталкиваются с тем, что реальность работает быстрее, чем ее стопроцентная симуляция.

Вот еще одно определение реальности: самая быстро функционирующая версия всех возможных деталей и степеней свободы. Если бы вы смогли смоделировать все молекулы в клетке и все клетки в организме человека, эта модель не стала бы работать так же быстро, как и человеческое тело. Независимо от того, как вдумчиво вы разрабатывали такую модель, вам все равно нужно будет потратить время на проведение экспериментов, и не имеет значения, будет это реальная система или симуляция.

Чтобы приносить пользу, искусственный интеллект должен быть внедрен в мир, а в этом мире необходимый темп инноваций меняется довольно быстро. Без первых экспериментов, прототипов, ошибок и вовлечения в реальность интеллект может мыслить, но не даст результатов. Он не совершит никаких сиюминутных открытий ни через секунду, ни через час, ни через год после того, как его назовут «умнее человека».

Появляется ИИ. Конечно, скорость открытий будет ускоряться по мере усложнения этого ИИ, отчасти потому, что инородный искусственный интеллект будет задавать вопросы, которые ни один человек не задаст, но даже очень мощный (по сравнению с нами) интеллект не гарантирует немедленного прогресса. Чтобы решить проблемы, нужно гораздо больше, чем просто интеллект.

Проблемы рака и продолжительности жизни — не единственные из тех, которые интеллект сам по себе не способен решить. Среди сторонников идеи технологической сингулярности распространено заблуждение: если мы создадим ИИ, который будет умнее людей, то он внезапно начнёт развиваться и создаст еще более разумный ИИ.

Новый искусственный интеллект будет думать глубже и изобретет что-то еще более умное, и так до тех пор, пока не будет изобретено нечто богоподобное. Нет ни одного доказательства, что одних размышлений достаточно для создания новых уровней интеллекта. Этот вид размышлизма основан на вере.

Однако есть множество доказательств тому, что для изобретения нового эффективного интеллекта нужны не только мысленные усилия, но и эксперименты, данные, сложные вопросы, пробы и ошибки.

Я понимаю, что могу заблуждаться. Пока мы находимся на раннем этапе. Возможно, мы откроем универсальную шкалу интеллекта или его бесконечность во всех смыслах. Вероятность технологической сингулярности есть, ведь мы очень мало знаем о том, что интеллект и самосознание из себя представляют. По-моему, все указывает на то, что это маловероятно, но шанс все таки есть.

Тем не менее, я поддерживаю более широкие цели OpenAI: мы должны разработать дружественный ИИ и выяснить, как наделить его ценностями, которые воспроизводятся сами по себе и совпадают с нашими.

Есть вероятность, что сверхчеловеческий ИИ в долгосрочной перспективе может быть вреден, но эта мысль основана на неполных доказательствах, и ее не стоит воспринимать всерьез, когда дело касается науки, политики или прогресса.

Падение астероида на Землю может уничтожить нас, вероятность такого исхода существует (это подтверждает Фонд B612), но нам не следует учитывать такой исход в вопросах глобального потепления, космических путешествий или планировки городов.

Имеющиеся доказательства указывают на то, что, скорее всего, ИИ не будет сверхчеловеческим. Он будет обладать новыми разновидностями мышления, недоступными человеку, но без всеобъемлющего применения он не станет богом, который решит наши главные проблемы в один миг.

Вместо этого он станет скоплением интеллектов с ограниченными возможностями, будет лучше нас работать в непривычных нам сферах, вместе с нами сможет найти решение как уже существующих, так и новых проблем.

Я понимаю, насколько привлекательна идея сверхчеловеческого и богоподобного ИИ. Он может стать новым Суперменом. Но, как и Супермен, это вымышленный персонаж. Где-нибудь во Вселенной Супермен, возможно, и существует, но это очень маловероятно. Как бы то ни было, мифы могут быть полезны и, будучи однажды созданы, они не исчезают.

Идея Супермена будет жить вечно. Идея сверхчеловеческого ИИ и сингулярности зарождается сейчас и уже никогда не будет забыта. Нам нужно понять, что это за идея: религиозная или научная. Если мы исследуем вопрос интеллекта, искусственного или естественного, мы должны четко понимать, что наши представления о сверхчеловеческом ИИ — всего-навсего миф.

Племена изолированных островов Микронезии впервые установили контакт с внешним миром во время Второй мировой войны. Боги прилетели с далеких земель, спустились с небес на шумных птицах, принесли дары и улетели навсегда. На островах распространились культы возвращения этих богов и новых даров. Даже сейчас, 50 лет спустя, многие до сих пор ждут их возвращения.

Сверхчеловеческий ИИ может стать для нас новым карго-культом. Возможно, через сотню лет люди будут воспринимать наше время так же: будто мы верили в сверхчеловеческий ИИ и десятилетиями ждали, что с минуты на минуту он появится и принесет нам невообразимые дары.

Впрочем, не-сверхчеловеческий ИИ существует уже сейчас. Мы продолжаем искать ему новое определение, усложнять его. Однако в широком смысле чужой для нас разум — это спектр интеллектуальных возможностей, мышления, механизмов рассуждения, обучения, самосознания. ИИ распространяется и будет распространяться. Он становится глубже, разнообразнее, мощнее.

До ИИ ни одно изобретение не могло полностью изменить мир. К концу 21 века искусственный интеллект будет настолько силен, что изменит все в нашей жизни.

Как бы там ни было, миф о сверхчеловеческом ИИ, который подарит нам сверхбогатство или сверхрабство (или и то, и другое), будет жить . Однако он так и останется мифом, который вряд ли найдет воплощение в реальности.

Оригинал: Wired.

Автор: Кевин Келли.

Художественное оформление: Роберт Шоу.

Переводили: Анна Василенко, Вероника Чупрова, Денис Руль, Влада Ольшанская.

Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

Сегодня наша творческая жизнь имеет доступ к предлингвистическому родовому разуму: богатым образам, эмоциям и ассоциациям.

Воображение — неотъемлемая часть нашего внутреннего мира. Можно даже назвать его «второй вселенной» внутри наших голов. Мы выдумываем животных, которых не существует, и события, которые никогда не происходили; прогоняем в голове истории с альтернативными концовками; представляем себе социальные и моральные утопии; наслаждаемся воображаемым искусством и размышляем одновременно о том, кем могли бы быть, и о том, кем можем стать. Аниматоры вроде Хаяо Миядзаки, Уолта Диснея и сотрудников студии Pixar — виртуозные выдумщики, но они всего лишь создают публичную версию того, что ежедневно происходит у нас в головах. Если бы вы могли увидеть удивительные фантазии обычного пятилетнего ребенка, то «Звездные войны» и «Гарри Поттер» показались бы сдержанными и скучными. Так почему же нам так мало известно о воображении из работ философов, психологов и ученых?

Помимо некоторых загадочных отрывков у Аристотеля и Канта, в философии почти ничего не написано о воображении, а то, что есть, кажется полностью оторванным от «творческого воображения», как его многие называют.

Аристотель описал воображение как способность человека (и большинства животных) производить, хранить и воссоздавать образы, используемые в умственной деятельности. Даже сон подпитывается плодами нашего воображения. Иммануил Кант объяснял воображение как синтезатор чувств и понимания. Хотя между учениями Аристотеля и Канта существует много различий, Кант соглашался, что воображение — это бессознательная синтезирующая способность, которая объединяет чувственные восприятия и связывает их в последовательные представления с универсальными концептуальными аспектами. Воображение — это умственная способность, которая посредничает между частными чувствами (например, «светящиеся синие цвета») и общим концептуальным пониманием (скажем, заявление «голубые „Американские окна“ Марка Шагала прекрасны»). Воображение, по мнению Канта и Аристотеля, — это своего рода познание или, точнее, необходимый «процесс группирования», предваряющий познание. Этот бессознательный процесс подготавливает почву для знания, однако непосредственно знанием он считаться не может, поскольку не является в достаточной степени абстрактным или лингвистическим.

Этот довольно механистический подход к воображению отражен в более поздних вычислительных и модульных теориях ума, согласно которым человеческое мышление комплектуется врожденными процессорами. Американский философ Денис Даттон, например, утверждал в книге «Художественный инстинкт» (The Art Instinct), что пейзажные картины популярны, потому что нам инстинктивно нравятся отдаленные, подходящие для разведки позиции. Такое поведение было присуще нашим предкам, которые оценивали горизонт на предмет угроз и ресурсов. Эта точка зрения — доминирующая в современной эволюционной психологии — кажется очень далекой от творческого воображения художника или даже инженера.

Весьма сухой взгляд философов и когнитивных теоретиков на воображение не удивляет, но и наши повседневные представления о нем не намного лучше. Как и греки, мы по-прежнему представляем наше творчество как музу, которая опускается к нам — своеобразная одержимость или чудесное безумие, которое переполняло Винсента Ван Гога и Джона Леннона, но лишь тонкой струйкой течет в нас. После смерти великого техасского импровизатора Стиви Рэя Вона Эрик Клэптон отдал ему дань уважения, назвав того открытым руслом, через которое просто льется музыка.

Мы так сильно романтизировали творчество, что в головах у нас оно осталось как тайна, покрытая мраком. Мы больше не верим в музу, но это «таинственное» представление все еще не получилось заменить ничем лучшим. Австрийский художник Эрнст Фукс так рассказывал о мистической потере себя, которая сопровождает создание произведения искусства: «В трансе моя рука создает неясное… Нередко я впадаю в транс, когда рисую: мое сознание затмевается, уступая ощущению полета… я делаю то, о чем почти ничего не знаю, будучи в сознании». Этот таинственный взгляд на воображение расплывчат и неясен, но по крайней мере он включает в себя хоть что-то о децентрализованном психологическом состоянии творчества. Психологи, такие как Михай Чиксентмихайи, отмечали этот аспект, описывая (и советуя) состояние, подобное парению, но эта идея оказалась не более чем светской переформулировкой суждения о таинственном происхожении воображения.

Эволюционное мышление предлагает выход из этой путаницы. В соответствии с другими эволюционными теориями человеческого разума, у воображения есть история. Мы должны думать о воображении, как археолог — о месте раскопок, богатом наложенными друг на друга слоями. Они образуются медленно в течение огромных промежутков времени — прерывистый, но сбалансированный процесс, который основывается на том, что мы унаследовали от животных. Чтобы понять это, нам нужно докопаться до осадочного слоя разума. В книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871) Чарльз Дарвин пишет: «Воображение — одна из самых высоких прерогатив человека. Благодаря способности к воображению он объединяет прежние образы и идеи, независимо от воли, и таким образом создает блестящие и оригинальные результаты… Мечтание дает нам лучшее представление об этой силе; как говорит поэт Жан Поль Рихтер: „Фантазия — невольное искусство поэзии“».

В истории развития нашего вида Ричард Клейн, Морис Блох и другие выдающиеся палеоантропологи помещают возникновение воображения на довольно позднюю отметку, спустя тысячи лет после появления современного человека. Частично эта теория отражает мнение о том, что художественные способности — это своего рода эволюционный чизкейк, сладкий десерт, который появился как побочный продукт более серьезных когнитивных приспособлений, таких как язык и логика. Что еще более важно, оно основано на относительно позднем появлении пещерного искусства в период верхнего палеолита (около 38 000 лет назад). Среди археологов принято считать, что воображение развивается поздно, после языка, и наскальная живопись является признаком работы ума, мышления и творчества, как у современного человека.

Вопреки этой теории, я предполагаю, что в правильном понимании воображение — это одна из самых ранних способностей, которую обретает человек, а не эволюционное новшество. В самом деле, язык серьезно повлиял на наше мышление и способы коммуникации. Но «образное мышление» и даже «телесное мышление», должно быть, зародилось в нас на сотни тысяч лет раньше. Мы считываем, храним в себе и извлекаем эмоционально окрашенные образы мира — все это часть нашего наследия как млекопитающих. Все это мы делаем с помощью условных ассоциаций, а не вербального выражения.

Например, львы в саванне обучаются и могут прогнозировать будущее, потому что с опытом у них вырабатываются стойкие ассоциации между чувствами и восприятием. Вероятно, животные используют образы (визуальные, слуховые и обонятельные воспоминания), чтобы ориентироваться на незнакомых территориях и в условиях новых задач. Для древнего человека между стимулом и реакцией образовался своего рода когнитивный провал — разрыв, позволивший человеку давать разные реакции на раздражитель, вместо однообразного, но молниеносного ответа. Для воображения этот разрыв стал решающим: именно он создал внутреннее пространство в нашем сознании. Следующим шагом стало то, что мозг древнего человека начал генерировать собственную информацию, а не просто фиксировать и обрабатывать уже существующую: у нас появилось свое представление о вещах, которых никогда не было, но которые могли бы быть. Следуя этой точке зрения, воображение развилось, по крайней мере, в эпоху плейстоцена, и медленно начало проявляться у наших родственников из вида Homo erectus.

В современной философии представление, как правило, понимается с точки зрения языка. Представление — это внутренняя психическая данность, которая обретает смысл при взаимодействии с внешним миром или в контексте другого значимого опыта (т. е. других представлений, схем и правил). Мое представление собаки — это образ настоящего млекопитающего, существующего в рамках нашего мира, из плоти и крови. Традиционные семантические теории (от эмпиризма и позитивизма до семиологии) предполагали, что основным элементом смысла все же является слово — будь то «собака», «dog», «chien» или «gou». Однако философы, такие как Марк Джонсон из Орегонского университета, бросили вызов этой устоявшейся модели, показав, что существуют глубокие воплощенные метафорические структуры внутри самого языка, и смысл появляется в теле, а не в голове.

Смысл не основывается на словах, а вытекает из действий, связанных с восприятием или образами. Даже когда наш мозг обрабатывает, казалось бы, нейтральные лексические термины, мы находим для них более глубокую систему моделирования образов. Когда мы слышим, например, слово «танец», наш нейронный двигатель и тактильные системы тоже вовлекаются в работу, потому что мы понимаем язык, «имитируя в сознании то, что бы нам хотелось испытать из описываемого языком», как утверждает ученый-когнитивист Бенджамин Берген в своей книге «Громче слов» (2012). Когда мы слышим «танец», двигательные отделы мозга уже начинают «пританцовывать».

Это исследование серьезным образом повлияло на наше понимание сознания, но для всеобъемлющего понимания воображения нам также необходимо исследовать эволюционный период до появления языка (некий слой долингвистического сознания, к которому, на мой взгляд, все мы до сих пор имеем доступ). Как младенцы, еще не научившиеся говорить, или даже низшие приматы, взрослые люди, например, представляют себе собаку эмоционально, ассоциативно. Если ассоциация окажется милой, то человек приветливо отнесется к собаке, если негативной — он будет стремиться избежать контакта с ней. Представление собаки в восприятии или в памяти будет нагружено чувствами и возможными вариантами действия по отношению к ней. Напротив, более позднее слово «собака» находится на другом, смягченном и скорее абстрактном уровне представления, нейтрализованном эмоциональным и моторным содержанием образа.

В таком случае, воображение — это слой сознания, находящийся над чистым бихевиористским стимулом-и-реакцией, но ниже языковой метафоры и смысла предложения. Наше современное воображение возникло в эту раннюю эпоху образного смысла или образной семантики. Этот исторический момент (вероятно, произошедший в течение раннего плейстоцена, примерно 2 млн лет назад) воспроизводится в процессе нашей сегодняшней творческой деятельности. С помощью этой силы наше сознание может работать «оффлайн», не вступая в непосредственный контакт с потоком восприятия, и способно запустить симуляцию гипотетических виртуальных реальностей.

Наша не распланированная, «воображаемая» жизнь сегодня косвенно имеет доступ к генетическому человеческому сознанию. Целое растущее исследовательское движение — биосемантика — ставит своей целью понимание этой связи, стремится осмыслить бытие человека как взаимодействие социальных приматов, а не только на основе изучения человеческого языка. Как и все высшие приматы, мы, помимо языкового общения, почти наверняка общаемся с помощью чего-то вроде неявного языка тела. Психологи, специализирующиеся на приматах, такие как Луи Барретт, в своем труде «За пределами мозга» (2011), начинают отслеживать сети взаимодействия, которые по ходу развития создают для приматов свой язык телодвижений, служащий в конечном счете для установления подчинения, доминирования, спаривания, союза, обмена едой и так далее. Но и мы тоже используем этото язык тела, причем гораздо больше, чем замечаем за собой. В качестве забавного примера целиком построенного на эмоциях детского общения посмотрите вот это видео о двух малышах-близнецах и о том, как они «говорят».

Наши братья-приматы благодаря развитому мозжечку обладают впечатляющими способностями по определению последовательности моторных действий. У них есть что-то вроде грамматики задач для выполнения сложной цепочки действий, такой как, например, превращение несъедобных растений в пригодные для употребления в пищу. К примеру, гориллы съедают крапиву только после того, как аккуратно ее сорвут и свернут листья особым образом, чтобы не пораниться жгучими волосками. Этот уровень решения проблемы требует более продуманных действий, а также накопления положительного и отрицательного опыта. Такой вид моторной последовательности может быть первой ступенью навыков импровизации и воображения. Возможно, образы и последовательность поведения менялись из-за грамматики задач еще задолго до появления языка. Лишь много позднее мы стали думать посредством лингвистических знаков. Хотя все более и более абстрактные символы (такие как слова) и увеличивали разрыв между представлением, воспроизведением и непосредственным опытом, они создавали и несли в себе смысл благодаря воздействию на древние системы (например, на эмоции) у рассказчиков и слушателей.

Люди с хорошим воображением, будь то музыканты, танцоры, спортсмены или инженеры, напрямую обращаются к смысловому содержанию в его доязыковой форме. Иногда это называют «системой актуального сознания». Она представляет собой вентральный проводящий путь в мозге, который обеспечивает нас эмоциональными и полуинстиктивными решениями внешних проблем. И музыканту-импровизатору, и человеку, разрешающему проблемы с помощью интуиции, нужно подключиться к этой древней вопросно-ответной системе языка жестов и мимики, чтобы хорошо ориентироваться в обществе. Мы совершаем движение и смотрим на реакцию, затем делаем еще одно и наблюдаем. Этот жест мы отклоняем, а тот принимаем. Интуитивные действия в этом случае — не просто аналогия доязыкового общения, а его сущность.

В частности, вопрос и ответ — одна из старейших техник импровизации, так же как и синхронизация музыки и телодвижений, например, в танце. Они представляют собой древние методы укрепления связей внутри сообществ. Эти методы заключены в представлениях, которые показывают и пробуждают эмоции. На простом уровне люди подстраивают свои движения в танце под других, чтобы попадать в такт. На более сложном уровне мы вспоминаем танец позднее и экспериментируем, переделывая его под себя. Такие методы имитации позволяют исследовать множество вариантов действий в рамках социальных и технических правил. В конце концов подобное ограниченное обществом исследование превращается в эксперимент, который все чаще и чаще протекает автономно, перерастая в форму мышления образами, звуками и жестами.

Эмоциональная составляющая такого рода симуляции в реальности очевидна. Ведь нашим родственникам из животного мира для возбуждения требуются химические раздражители и прямое восприятие сексуально привлекательного тела, а людям достаточно помечтать об этом, и инструмент уже готов к действию. Сперва наши предки имитировали других в реальном времени, точно копируя танцы и процесс создания орудий труда. Затем эта имитация стала доступна в автономном режиме (без примера перед глазами), когда достаточно развились память и исполнительные функции.

Вычислительная теория сознания, которая приравнивает мозг к двоичному великолепию поисковика Google, соотносится лишь с языковым мышлением, которое появилось не так давно, но не с более ранней формой образного сознания. Образное мышление опирается на информативные детали, а также на эмоциональные и двигательные ассоциации. Люди зашифровывают образы и жесты и управляют ими, тем самым создавая базу для последующего обозначения чего-либо. Эрик Кандел в книге «Век самопознания» (The Age of Insight), опубликованной в 2012 году, высказывается об этом так:

Возможно, в процессе человеческой эволюции способность выражать себя посредством искусства (на языке образов) предшествовала способности выражать себя посредством устной речи. Как следствие, процессы в мозге, важные для искусства, когда-то были универсальными, но затем на смену им пришла универсальная возможность использовать язык.

Я уверен, что языки образов и телодвижений до сих пор живы внутри нас. Когда наше непоследовательное сознание успокаивается (во время импровизации и другой творческой деятельности), мы можем говорить на них.

Редкий случай, упомянутый в медицинской литературе, показывает, что образное мышление обладает собственной силой независимо от языка. В 1998 году психолог из Кембриджского университета Николас Хамфри описал поразительный случай. Он указывал на удивительные сходства между наскальными рисунками из пещеры Шове и рисунками аутистки Нади, жившей в 20 веке. Случай Нади увеличивает вероятность того, что рисование, которое изобрел далеко не современный человек, могло предшествовать появлению языка.

Надя родилась в 1967 году в английском Ноттингеме. Девочка страдала от серьезного нарушения развития. В возрасте шести лет она все еще не могла говорить, имела сложности с передвижением и общением. Но даже при этих существенных нарушениях Надя могла рисовать рисунки с большой точностью и выразительностью уже в три года. Хамфри поместил детские рисунки Нади рядом с наскальными рисунками из пещеры Шове и заметил поразительное сходство в том, как они передавали животных, например, лошадей и слонов.

Контуры этих существ были удивительно похожи, так же как и их положение. Кроме этого наблюдалось сходство в повторении образов и накладывании их друг на друга. Эти параллели — не загадка и не свидетельство внутреннего представления, а, скорее, показатель того, что человеческое сознание изначально способно точно имитировать. Графическая имитация, как и текстовое описание, — вид знания.

Нельзя полностью доверять единичным данным, но случай Нади должен по крайней мере вызвать вопросы по поводу убеждения, что в позднем палеолите мозг человека был уже современным. Если Наде удавалось так хорошо рисовать при отсутствии лингвистических навыков, тогда существует вероятность, что и 40 тысяч лет назад Homo sapiens были грамотны с точки зрения живописи, но не языка. Более глубокое толкование заключается в том, что Надя умела хорошо рисовать только из-за отсутствия языка и концептов, которые ее не отвлекали. Без них Надя была более восприимчивой, что помогло ей рисовать с большей точностью и выразительностью.

Надя отлично извлекала смысл и без механизма предположений. Наши недалекие предки тоже могли обладать впечатляющим по производительности мозгом, но не заточенным под язык. Возможно, он всегда работал в режиме «воображение». Образное мышление могло развиваться по собственной ветви эволюции параллельно с языком или могло развиться раньше путем естественного отбора, когда выживали те, кто изготавливал орудия труда и украшал стены живописью.

Воображение — вне зависимости от того, графическое или лингвистическое — особенно полезно для эмоционального общения, и, возможно, оно развилось потому, что эмоциональная информация управляет нашими действиями и формирует адаптивное поведение. Мы должны помнить, что воображение само по себе зарождалось как адаптация к враждебному миру среди социальных приматов, поэтому неудивительно, что хороший рассказчик, художник или певец может манипулировать нашей второй, внутренней Вселенной, обращаясь в нашем сознании к образам и событиям, которые несут сильный эмоциональный заряд. Фантазия, которая действительно волнует нас — будь то высокая или низкая культура — обычно тесно переплетается с нашими древними страхами и надеждами. Ассоциативная деятельность актуализированного сознания, расположенного в основном в лимбической системе, служит резервуаром для творческих людей с богатым воображением. Деятели искусства, такие как Эдгар Аллан По, Сальвадор Дали, Эдвард Мунк и Х. Р. Гигер, могут осознанно путешествовать в свои примитивные отделы мозга (неосознанное путешествие — это сумасшествие), а затем воплощать эти бессознательные образы в своих картинах или историях.

Воображение хорошо подходит для ассоциаций с образами, но оно также чрезвычайно полезно в смешанных ассоциациях. Мышление и взаимодействие с образами требует доступа к внутренним представлениям, но художник комбинирует эти образы в неестественные и неожиданные комбинации. Наши очень древние когнитивные способности к свободным ассоциациям переплетаются с более сложными аспектами познания, такими как исполнительная функция и способность смешивать или изменять систематические категории, создавая гибриды образов. Когда мы включаем воображение, то смешиваем картины и предложения, воспоминания и события в реальном времени, звуки, истории и чувства. Это мультимедийный процессор, который проскакивает сквозь коннотации, а не последовательно осмысливается логически. Большая часть этого процесса бессознательна — именно поэтому так сильно укоренилось сравнение с музой — но за этой фазой следует фаза повторного входа, где вольные ассоциации или поток сознания возвращаются под контроль сознания и интегрируются в более осмысленные продукты деятельности мыслителей и художников.

Все загадочное сосредоточилось на этой лишенной влияния эго потоковой фазе воображения, в то время как механика сосредоточена на комбинаторных результатах, созданных в сокрытом мраком аппарате нашего воображения. Каждая из двух моделей отражает один из аспектов воображения, но рассматривая эволюцию разума, мы видим, что эти две модели объединены в деятельность нашего непосредственного сознания.

На ранней фазе процесса эволюции, предположительно, в плиоценовой эпохе (приблизительно 2–5 млн лет назад — прим. Newочём), у нас было что-то вроде рефлективного воображения. В тот период гоминины могли быть ближе к свободным ассоциациям нашего современного воображения. Наши предки, очевидно, могли распознать льва в саванне, но случайные образы львов в памяти также могли непредсказуемо развиваться в повседневной деятельности. Затем, в эпоху плейстоцена, возникло полусознательное воображение, подобное тому, что мы можем испытать в процессе непосредственного акта мышления (до сих пор обнаруживающиеся в творческой импровизации). Мы, например, можем представить, как ритуализированные акты поведения, управляемые шаманами, могли способствовать возникновению образов воображаемых существ (некоторые из которых имели в основе образ льва) через укоренившиеся действия и жесты.

И наконец (в период от верхнего палеолита до голоцена) возникает сознательное воображение, которое собирает ассоциативные продукты из первых двух фаз и подводит их под исполнительный контроль хладнокровной когнитивной деятельности (медленное, логичное обдумывание). Например, «львиный человек» наскальных рисунков в Холенштайн-Штадель в Германии и «зубров» в пещере Габиллу во Франции могут быть древними примерами сознательного комбинирования животных и человеческих фигур в изобразительном искусстве. Гибридизированные или композиционные образы существ представляют собой некоторые из наших ранних культурных проявлений — от наскальной живописи до месопотамской, египетской и ведической мифологий. Подобные нарушения зоологической категории кажутся ранними (и постоянными) маневрами в логике воображения.

Между модульным мышлением и таинственными полетами фантазии лежит скромное царство эволюции. Прежде чем приобрести современное зрение, вам понадобится более простой оптический предшественник, а перед этим вам понадобится светочувствительная ткань. Можно сказать, что эволюция масштабируется начиная с самых базовых элементов. Аналогичным образом, эволюция создала несовершенную способность к воображению еще до того, как язык и культура усложнили ее. Базовая система (в которой преобладают эмоциональные и чувственные ассоциации) все еще существует и лежит в основе нашей психологии. Вы можете углядеть ее проблеск во сне — или же взять в руки музыкальный инструмент, кисть и бумагу — и увидеть мир глазами предков.

Последняя книга Стивена Т. Асмы «Эволюция воображения» (2017), опубликована издательством University of Chicago Press.

Оригинал: Aeon.

Автор: Стивен Т. Асма.

Переводили: Алена Мосягина, Маргарита Коковихина, Варвара Васильева, Денис Руль.

Редактировали: Анна Небольсина, Роман Вшивцев, Илья Силаев.

Физик Найджел Голденфельд терпеть не может биологию: «По крайней мере, в том виде, в котором мне преподавали ее в школе», — говорит он. «Это было похоже на бессвязный набор фактов. Точный количественный анализ практически отсутствовал». Подобное отношение может удивить любого, кто взглянет на множество проектов, над которыми работает лаборатория Голденфельда.

Он и его коллеги следят за коллективным и индивидуальным поведением медоносных пчел, анализируют биопленки, наблюдают за тем, как «прыгают» гены, оценивают многообразие форм жизни в экосистемах и исследуют взаимоотношения микробиомов.

Голденфельд — начальник Астробиологического института всеобщей биологии NASA, но при этом он проводит бóльшую часть своего времени не на кафедре физики в Иллинойском университете, а в своей биологической лаборатории на территории кампуса в Урбане-Шампейне.

Найджел Голденфельд — не единственный среди физиков, кто пытается решить вопросы биологии. В 1930-х годах Макс Дельбрюк изменил представление о вирусах. Позже Эрвин Шредингер опубликовал работу «Что есть Жизнь? Физический аспект живой клетки». Френсис Крик, первопроходец в области рентгеновской кристаллографии, помог раскрыть структуру ДНК.

Гольденфелд хочет извлечь пользу из своих познаний в теории конденсированных состояний. При изучении этой теории он моделирует развитие образца в динамической физической системе, чтобы лучше понять различные явления (турбулентность, фазовые переходы, особенности геологических пород, финансовый рынок).

Заинтересованность эмергентным состоянием материи привела физика к одной из величайших загадок биологии — происхождению самой жизни. Именно из этой задачи развилась нынешняя ветвь его исследований.

«Физики могут задавать вопросы по-другому», — убежден Голденфельд. «Моя мотивация всегда заключалась в том, чтобы искать в биологии области, где подобный подход имел бы смысл. Но чтобы преуспеть, нужно работать с биологами и, по сути, самому стать таковым. Физика и биология необходимы в равной степени»

Представитель журнала Quanta побеседовал с Голденфельдом о коллективных явлениях в физике и расширении синтетической теории эволюции. Они также обсудили использование количественных и теоретических средств из физики, чтобы приоткрыть завесу таинственности тайны, которая окружает раннюю жизнь на Земле и взаимодействие между цианобактериями и хищными вирусами. Далее следует сокращенное изложение этого разговора.

В физике есть основная концептуальная структура, тогда как в биологии ее нет. Вы пытаетесь разработать всеобщую теорию биологии?

Боже, конечно, нет. В биологии не существует единой теории. Эволюция — ближайшее, что вы можете под нее подвести. Сама биология — результат эволюции; жизнь во всем ее многообразии и без исключений развилась в результате эволюции. Необходимо действительно понимать эволюцию как процесс, чтобы понимать биологию.

Как же коллективные эффекты из области физики могут дополнить наше представление об эволюции?

Когда вы думаете об эволюции, обычно вы склоняетесь к размышлениям о популяционной генетике, о повторяемости генов в популяции. Но если вы взглянете на Последнего универсального общего предка (организм-предок всех прочих организмов, которого мы можем отследить через филогенетику), то поймете, что это не самое начало зарождения жизни.

До этого определенно была ещё более простая форма жизни — форма, не обладавшая даже генами, когда ещё не было видов. Мы знаем, что эволюция — гораздо более обширный феномен, чем популяционная генетика.

Последний универсальный общий предок жил 3.8 миллиардов лет тому назад. Планете Земля 4.6 миллиарда лет. Сама жизнь проделала путь от зарождения до комплексности современной клетки меньше, чем за миллиард лет. Вероятно, даже быстрее: c тех пор в эволюции клеточной структуры произошло относительно мало событий. Получается, что эволюция протекала медленно в течение последних 3.5 миллиардов лет, но была очень быстрой в самом начале. Почему же жизнь развилась так стремительно?

Мы с Карлом Вёзе (биофизик, умер в 2012 году) полагали, что изначально развитие происходило иначе. В нашей эре жизнь эволюционирует посредством «вертикальной» наследственности: вы передаете свои гены детям, они, в свою очередь, — своим детям, и так далее. «Горизонтальная» же передача генов осуществляется между организмами, которые не связаны между собой.

Сейчас это происходит у бактерий и других организмов с генами, которые не очень важны в структуре клетки. Например, гены, которые дают сопротивление к антибиотикам — благодаря им бактерии приобретают защиту от лекарств так быстро. Однако в ранних фазах жизни даже основной механизм работы клетки передавался горизонтально.

Раньше жизнь была совокупным состоянием и представляла собой скорее тесно сплоченную генным обменом общность, чем просто совокупность индивидуальных форм. Существует много других примеров коллективных состояний: к примеру, колония пчел или стая птиц, где коллектив будто обладает своей собственной личностью и поведением, возникая из элементов и способов, с помощью которых они взаимодействуют. Ранняя жизнь сообщалась посредством генного переноса.

Откуда вы знаете?

Мы можем объяснить такой стремительный и оптимальный характер развития жизни, только если допустим эффект этой «ранней сети», а не [семейное] древо. Примерно 10 лет назад мы обнаружили, что эта теория применима к генетическому коду, к правилам, которые сообщают клетке, какие аминокислоты нужно использовать, чтобы получить протеин. Каждый организм на планете обладает одинаковым генетическим кодом с минимальными различиями.

В 1960-х Карл был первым, кого посетила идея, что генетический код, которым мы обладаем, подходит для минимизации ошибок настолько хорошо, насколько это только возможно. Даже если вы получите неправильную аминокислоту из-за мутации или из-за того, что клеточный переносный механизм совершил ошибку, генетический код точно определит ту аминокислоту, которую вы должны были бы получить. Так, у вас всё ещё есть шанс, что произведенный вами протеин будет функционировать, и ваш организм не погибнет.

Дэвид Хэйг (Гарвард) и Лоренс Херст (Университет Бата) были первыми, кто продемонстрировал, что эта идея может быть качественно оценена с помощью применения метода Монте-Карло: они пытались выяснить, чей генетический код наиболее устойчив к подобного рода ошибкам. И ответом стали мы сами. Это действительно потрясающее открытие, но оно не так широко, как должно бы быть.

Позже Карл и я, совместно с Калином Вестигианом (Висконсинский университет в Мадисоне), провели виртуальное моделирование групп организмов с множеством искусственных, гипотетических генетических кодов. Мы создали компьютерные вирусные модели, которые имитировали живые системы: у них был геном, выраженные протеины, они могли самовоспроизводиться, переживали селекцию, а их приспособляемость была функцией их собственных протеинов.

Мы выяснили, что эволюционировали не только их геномы. Их генетический год тоже развивался. Если говорить о вертикальной эволюции (между поколениями), генетический код никогда не становится уникальным или оптимальным. Но если речь идет о «коллективном сетевом» эффекте, то генетический код стремительно эволюционирует в уникальное оптимальное состояние, которое мы наблюдаем в наши дни.

Эти находки и вопросы о том, как жизнь могла получить эти генетические коды так быстро, предполагают, что мы должны видеть признаки горизонтальной передачи генов раньше, чем у Последнего универсального общего предка, к примеру. И мы видим их: некоторые из ферментов, которые связаны с главным механизмом клеточной трансляции и генной экспрессии, демонстрируют весомое доказательство ранней горизонтальной передачи генов.

Как вы смогли опереться на эти выводы?

Мы с Томмазо Бьянкалани (сейчас он работает в Массачусетском технологическом институте) около года назад проводили исследование — наша статья о нем была опубликована — о том, что жизнь автоматически отключает перенос горизонтальных генов, как только она стала достаточно сложной. Когда мы имитируем этот процесс, он, в основном, отключается сам по себе. Делаются попытки совершить горизонтальный перенос генов, но почти ничего не приживается. Тогда единственным доминирующим эволюционным механизмом является вертикальная эволюция, которая присутствовала всегда. Сейчас мы пытаемся провести эксперименты, чтобы выяснить, полностью ли ядро осуществило переход от горизонтальной к вертикальной передаче.

Не из-за этого ли подхода к ранней эволюции вы сказали, что мы должны по-другому говорить о биологии?

Люди склонны думать об эволюции как о синониме популяционной генетики. Я считаю, что это, в принципе, правильно. Но не совсем. Эволюция происходила еще до того, как появились гены, и это невозможно объяснить статистическими моделями популяционной генетики. Есть коллективные способы эволюции, которые тоже нужно воспринимать всерьез (например, процессы вроде переноса горизонтальных генов).

Именно в этом смысле наше понимание эволюции как процесса слишком узко. Нужно задумываться о динамических системах и о том, как возможно, что системы, способные развиваться и воспроизводиться, способны вообще существовать. Если думать о физическом мире, неочевидно, почему вы просто не делаете больше мертвых вещей.

Почему у планеты есть способность поддерживать жизнь? Почему жизнь вообще существует? Динамика эволюции должна уметь решать этот вопрос. Примечательно, что у нас нет даже идеи о том, как решить этот вопрос. А учитывая, что жизнь началась как нечто физическое, а не биологическое, он выражает физический интерес.

Как ваша работа над цианобактериями вписывается в применение теории о конденсированном состоянии вещества?

Мы с моим аспирантом Хонг-Ян Ши моделировали экосистему организма под названием Prochlorococcus — цианобактерии, которая живет в океане и использует фотосинтез. Я думаю, что этот организм может быть самым многочисленным клеточным организмом на планете.

Существуют вирусы, «фаги», которые охотятся на бактерии. Десять лет назад ученые обнаружили, что у этих фагов также есть гены фотосинтеза. Обычно вы не думаете о вирусе, как о ком-то, кому необходим фотосинтез. Тогда почему они несут эти гены?

Кажется, что бактерии и фаги ведут себя не совсем по модели «хищник-жертва». Бактерии действительно приносят фагам пользу. На самом деле, бактерии могли бы разными способами помешать фагам атаковать их, но они этого не делают, по крайней мере, не всецело. Гены фотосинтеза фагов первоначально поступали из бактерий — и, что удивительно, фаги затем переносили их обратно в бактерии. В течение последних 150 миллионов лет гены фотосинтеза перемещались между бактериями и фагами несколько раз.

Оказывается, гены гораздо быстрее развиваются в вирусах, чем в бактериях, потому что процесс репликации для вирусов намного короче и с большей вероятностью допускает ошибки (репликация — процесс синтеза дочерней молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты на матрице родительской молекулы ДНК — прим. Newочём).

В качестве побочного эффекта охоты фагов на бактерии бактериальные гены иногда переносятся в вирусы, где они могут распространяться, быстро развиваться, а затем возвращаться к бактериям, которые затем смогут извлечь из этого пользу. Поэтому фаги были полезны для бактерий. Например, есть два штамма Prochlorococcus, которые живут на разных глубинах. Один из этих экотипов приспособлен, чтобы жить ближе к поверхности, где свет намного интенсивнее, а разница его частот — больше. Эта адаптация может произойти из-за того, что вирусы быстро эволюционировали.

Вирусы тоже получают от генов выгоду. Когда вирус заражает носителя и реплицирует себя, количество новых вирусов, которое он создает, зависит от того, как долго может выживать захваченная клетка. Если вирус несет в себе систему жизнеобеспечения (гены фотосинтеза), он может держать клетку дольше, чтобы сделать больше копий вируса.

Вирус, который переносит гены фотосинтеза, имеет конкурентное преимущество над тем, который этого не делает. Существует давление селекции на вирусы для переноса генов, которые приносят пользу хозяину. Вы ожидаете, что, поскольку вирусы так быстро мутируют, их гены будут быстро «ухудшаться». Но в результате расчетов мы обнаружили, что бактерии фильтруют «хорошие» гены и переносят их на вирусы.

Поэтому это милейшая история: взаимодействие этих бактерий и вирyсов напоминает поведение вещества в конденсированном состоянии — эту систему можно смоделировать, чтобы предсказывать ее свойства.

Мы говорили о физическом подходе к биологии. Встречались ли вы с обратным, когда биология одушевляла физику?

Да. Я работаю над турбулентностью. Когда я возвращаюсь домой, то ночью мне не дает заснуть именно она. В статье, опубликованной в прошлом году в Nature Physics, Хонг-Ян Шин, Tсунг-Лин Шен и я хотели подробно объяснить, как жидкость в трубе переходит от пластичного состояния, где она протекает плавно и предсказуемо, до состояния турбулентности, где ее поведение непредсказуемо и неправильно.

Мы обнаружили, что перед переходом турбулентность ведет себя как экосистема. Существует особый динамический режим потока жидкости, подобный хищнику: он пытается «съесть» турбулентность, и взаимодействие между этим режимом и возникающей турбулентностью приводит к некоторым из явлений, которые вы видите, когда жидкость становится турбулентной.

В конечном итоге наша работа предполагает, что в жидкостях происходит определенный тип фазового перехода, и именно это подтверждают эксперименты. Поскольку проблема физики оказалась пригодной для решения этой биологической проблемы — о взаимоотношениях хищника и жертвы — Хонг-Ян и я знали, как имитировать и моделировать систему и воспроизводить то, что люди видят в экспериментах. Знание биологии действительно помогло нам понять физику.

Есть ли ограничения для физического подхода к биологии?

Существует опасность повторения только того, что известно, поэтому вы не можете делать никаких новых прогнозов. Но иногда ваша абстракция или минимальное представление упрощаются, и вы теряете что-то в этом процессе.

Вы не можете мыслить слишком теоретически. Вы должны закатав рукава изучать биологию, быть тесно связанными с реальными экспериментальными явлениями и реальными данными.

Вот почему наша работа проводится совместно с экспериментаторами: вместе с коллегами я собрал микробы из горячих источников Йеллоустонского национального парка, наблюдал за «прыгающими» генами в живых клетках в реальном времени, секвенировал (секвенирование — определение аминокислотной или нуклеотидной последовательности — прим. Newочем) желудочно-кишечный микробиом позвоночных. Каждый день я работаю в Институте геномной биологии, хотя моя «родная» отрасль — физика.

Оригинал: Quanta Magazine.

Автор: Джордана Цепелевич.

Переводили: Игорь Немов, Денис Руль.

Редактировали: Елена Остапчук, Сергей Разумов.

Материал подготовлен в сотрудничестве с проектом Мел.

Быть авиадиспетчером непросто. В основе этой работы лежит когнитивная способность, называемая «ситуационной осведомленностью», которая включает в себя «непрерывное восприятие информации об окружающей среде и ее последующее соотнесение с имеющимися знаниями для формирования цельной ментальной картины». В уме должно храниться огромное количество изменчивых данных, при этом в условиях 24-часового графика работы под чрезвычайным давлением приходится принимать решения, от которых может зависеть человеческая жизнь. Работа диспетчера воздушного движения настолько напряженная и психически изнурительная, что в большинстве стран представители этой профессии имеют право на досрочный выход на пенсию. В Соединенных Штатах все без исключения авиадиспетчеры должны уходить в отставку в возрасте 56 лет.

В 1960-х годах была проведена интересная серия экспериментов по изучению умственных способностей авиадиспетчеров. Исследователи хотели выяснить, обладают ли они лучшей по сравнению с другими способностью отслеживать несколько вещей одновременно и может ли это умение применяться в других ситуациях, не имеющих отношения к их профессии. После наблюдения за рабочим процессом диспетчеров исследователи дали им набор общих задач, связанных с запоминанием форм и цветов. Удивительно, но при проверке этих навыков в отрыве от основной сферы деятельности диспетчеры воздушного движения не превзошли других людей. Способности их пытливых умов не выходили за пределы профессиональной области.

Однако с начала 1980-х годов школы все больше увлекаются идеей о том, что ученики должны овладеть общими навыками мышления, чтобы достичь успеха в современном мире — в особенности на современном рынке труда. Цель «навыков обучения 21-го века» или «критического мышления» состоит в том, чтобы оснастить учащихся набором общих подходов к решению задач, которые могут быть применены в любой области. Ведущие предприниматели высоко оценивают роль этой дисциплины, считая ее одной из самых необходимых в 21 веке. Естественно, мы хотим, чтобы дети и выпускники располагали набором универсальных когнитивных инструментов, которые значительно облегчили бы им жизнь в современном мире. Жаль только, что мы не смогли использовать критический подход, чтобы понять, можно ли вообще этому обучить.

Как показали упомянутые выше исследования, чтобы успешно справляться с задачами в какой-либо области, необходимо хорошо в ней разбираться. Опыт, полученный в определенной сфере, трудно применять за ее пределами. В особенности это касается сложных специальных знаний, которые приобретаются с профессиональным опытом. Как показали более поздние исследования, чем сложнее профессиональная область, тем более важная роль отводится специальным знаниям. Факт невозможности широкого применения когнитивных навыков был не раз подтвержден психологическими исследованиями. Другие исследования, к примеру, показали, что способность запоминать длинные строки цифр не влияет на запоминание длинных строк из букв. Вряд ли это вызвало у вас удивление, ведь всем знакомы люди, которые «умны» на работе, но часто принимают откровенно глупые решения, касающиеся их личной жизни.

Почти в каждой области применим факт: чем выше уровень квалификации, тем более узкой будет специализация. В футбольной команде, например, есть разные «зоны» или позиции: вратарь, защитник и нападающий. В пределах каждой из них есть свои подкатегории: центральный защитник, крайний защитник, нападающий полузащитник, опорный полузащитник и нападающий игрок. И если для кучки любителей в дружеском матче смена позиций еще допустима, то на профессиональном уровне перестановка левого защитника на позицию нападающего или центрального полузащитника на место вратаря приведет к тому, что игроки просто не справятся с поставленными задачами. Для того чтобы они за считанные секунды принимали правильные решения и задействовали надежные эффективные стратегии, им нужны тысячи конкретных умственных моделей — и тысячи часов практики для того, чтобы эти модели создать. Каждая из них является особенной и исключительной для каждой позиции.

Конечно, критическое мышление является неотъемлемой частью умственных способностей учащегося. Однако, его невозможно развивать в отрыве от от контекста. Попытки обучать общим «умственным способностям» отдельно от основной учебной программы бессмысленно и неэффективно. Американский педагог Даниэль Виллингем утверждает:

«Если регулярно указывать студенту на то, что нужно рассматривать проблему с разных точек зрения, он поймет, что это необходимо. Но он просто не сможет опираться на разные позиции, не располагая достаточным количеством знаний о самой проблеме. Критическое мышление (ровно как и научное и другие подобные типы мышлений) не является навыком. Не существует набора навыков критического мышления, которые могли бы быть приобретены и применены отдельно от конкретной специализации».

Отрыв когнитивных идеалов от специальных знаний не ограничивается обучением критическому мышлению. Некоторые школы с гордостью заявляют, что ставят «навыки обучения 21 века» в центр своей учебной программы. Было даже высказано предположение, что некоторые из этих загадочных умений теперь важны не меньше, чем грамотность, и что им должен быть предоставлен такой же статус. Примером этому служат развивающие игры, которые нацелены на то, чтобы помочь детям стать умнее, наблюдательнее и легче обучаться. Тем не менее, недавние исследования показали, что в действительности игры для тренировки мозга не развивают ничего, кроме способности играть в эти самые игры. Утверждение о том, что благодаря им совершенствуется умение решать различные задачи, недавно было опровергнуто работой, в которой было рассмотрено более 130 отчетов. В заключительной части говорилось:

«У нас нет никаких доказательств улучшения обучаемости, академических достижений, повышения профессиональной и/или социальной компетенций, которые происходили бы благодаря внеконтекстной тренировке когнитивных навыков, лишенных специфических для нужной сферы условий».

То же самое касается тренировки «базовых навыков», таких как «установка на личностный рост» (сосредоточение внимания на воле и усилии, а не на таланте) или целеустремленность (решимость в преодолении препятствий). Нельзя сказать точно, действительно ли этим навыкам можно научить, и нет никаких доказательств того, что их тренировка отдельно от определенного предмета может дать какой-либо эффект.

Вместо того, чтобы преподавать общие навыки критического мышления, нам стоит сосредоточиться на конкретных навыках, которые расширят знания студента и откроют ему доступ к уникальным, запутанным тайнам изучаемой дисциплины. Если студент-филолог знает, что мать Мэри Шелли умерла вскоре после ее рождения, а несколько детей самой Шелли умерли в младенчестве, то он сможет дать более глубокую и грамотную оценку навязчивой идее Виктора Франкенштейна создать живое из мертвого, чем студент, анализирующий текст «Франкенштейна» без этих знаний. Студент-физик, исследующий причины, по которым два самолета по-разному ведут себя во время полета, наверняка знает, как «мыслить критически» посредством научного метода, но без знаний о таких непредвиденных факторах, как температура наружного воздуха, и без изучения результатов предыдущих исследований, ему придется постараться, чтобы понять, на какой гипотезе сосредоточиться, а какую отбросить.

Виллингем писал: «Мыслительный процесс тесно связан с тем, о чем именно мы думаем». Если учителя хотят влиять на то, как студенты мыслят, то пусть дают им возможность думать о реальных и значимых вещах.

Оригинал: The Aeon.
Автор: Карл Хендрик.

Переводил: Денис Руль.
Редактировали: Елена Остапчук, Анастасия Железнякова.

Каждый год художники и любители технологий собираются в расположенном недалеко от Дуная городе Линц, Австрия, чтобы принять участие в фестивале Ars Electronica. Этот фестиваль стал чем-то вроде пристани для тех, кто смотрит в будущее; это нечто среднее между TED-конференцией и Burning Man. Участники этого события рассказывают о разном научном оборудовании, светодиодных лампах и красочных инсталляциях. Гости из других стран на фестивале не в новинку, но в 1998 году там появился неожиданный участник — Пентагон.

В том году участникам арт-группы под названием Electronic Disturbance Theater (Электронный Театр Беспорядка — прим. Newочём) предложили представить программу под названием FloodNet. Пользователи с «виртуальными местами в зале» в заданное время перешли на сайт FloodNet и через простую Java-утилиту были перенаправлены на целевой сайт, который из-за этого перезагружался каждые несколько секунд. При наличии достаточного количества людей, возможно, нескольких тысяч, работу целевых сайтов можно было замедлить или даже на время сделать недоступными.

Группа установила для программы три цели, выбранные в знак солидарности с движением сапатистов в Мексике и «против неолиберализма и мировой экономики»: президент Мексики Эрнесто Седильо, Франкфуртская фондовая биржа и сайт Министерства обороны США. Группа назвала свой протест «действием», а это «действие» получило название SWARM (Stop the War in Mexico, или «Остановите войну в Мексике» — прим. Newочём).

Возможность вывести из строя практически любой сайт по требованию — то, что сейчас обычно называют «распределенным отказом в обслуживании», или DDoS-атакой — стала новым мощным инструментом глобальных гражданских протестов. Но для таких учреждений, как Министерство обороны, уже тогда столкнувшихся с перспективами войны в эпоху цифровых технологий, такие атаки представляли собой полноценную угрозу и темные предзнаменования того, что еще должно было произойти.

Со дня начала работы группы прошло уже 20 лет, но EDT не могли предвидеть последствия своих действий. Сегодня DDoS-атака кажется нормой цифровой жизни: в октябре одна из таких атак, совершенная ботами, остановила работу крупных сайтов по всему миру — это был скачок, который обнажил хрупкость интернета, так как он вскоре был классифицирован как самый большой из когда-либо наблюдаемых.

В документальном фильме 2001 года Рикардо Домингес, кудрявый главарь EDT в очках, объясняет миссию группы с научной дикцией решительного революционера: «Электронное гражданское неповиновение является ненасильственным прямым действием, совершаемым в онлайне».

Истоки идеологии EDT малопонятны и немного противоречивы. В 1990-х годах в Таллахасси, штат Флорида, была создана группа под названием «Критический ансамбль искусства». Под руководством супругов Стива и Хоуп Курц группа опубликовала два текста, ставших основополагающими для истории цифрового протеста: «Электронное расстройство» (1994) и «Электронное гражданское неповиновение и другие непопулярные идеи» (1996). В них рассказывалось о ближайшем будущем, когда уличные протесты, которые обычно блокировали физическое пространство, перейдут на блокировку цифрового пространства — радикальная идея для тех лет. Домингес был членом группы, хотя Стив Курц все еще оспаривает его вклад в тексты.

EDT не запатентовали метод отказа в обслуживании. Как пишет Молли Саутер в книге «The Coming Swarm», итальянской группе хакеров «Strano Network» часто приписывают первый крупный протест, похожий на DDoS. В 1995 году группа нацелилась на сайты французского правительства и использовала одночасовой «сетевой удар» после того, как правительство провело ядерные испытания в Тихом океане — акция имела ограниченный успех. Но именно EDT, благодаря громким демонстрациям против правительств и предприятий, впервые популяризировала идею политически обусловленных DDoS-атак, создав основу, которую другие станут использовать в будущем.

Инцидент, в ходе которого образовалась EDT, произошел в конце 1997 года. Сапатистская армия национального освобождения годами боролась против правительства Мексики. В конце 1997 года уровень насилия достиг максимума: в одной из деревень штата Чьяпас, где поддерживали сапатистов, было убито 45 мирных жителей, включая 15 детей. Лидеры освобождения прекрасно понимали, кто это сделал — президент Мексики Седильо. Он публично осудил случившуюся резню, но выжившие свидетели атаки были уверены, что боевики были связаны с политической партией Седильо. «Прямая ответственность за эту бойню лежит на Эрнесто Седильо и чиновниках Министерства внутренних дел, которые два года назад дали армии разрешение вести войну против повстанцев в Чьяпасе», — официально заявили сапатисты.

Из-за этого происшествия члены EDT собрались ради общего дела, и к составу присоединились еще четыре участника: Бретт Столбаум и Кармин Карасик, художники с техническим опытом — именно они в группе занимались программированием; Домингес и Стефан Рэй — активисты, которые больше интересовались теорией и олицетворяли философию EDT. Домингес и Рэй, уже участвовавшие в американских акциях солидарности с сапатистами, начали обсуждать идею электронного гражданского неповиновения. Столбаум написал раннюю версию FloodNet, дальнейшую разработку которой они вели вместе с Карасик.

В 1998 году EDT планировала провести несколько акций, в числе первых был ответ на резню в Чьяпасе. В апреле Домингес рассказал о плане, разослав несколько предупреждений — целью атаки с помощью FloodNet: Tactical Version 1.0 был выбран сайт президента Седильо для привлечения внимания к бойне в Чьяпасе. Группа отрицает намерения вывести сайт из строя, однако они предполагали, что можно будет заблокировать доступ к ресурсу.

Программа даже позволяла пользователям настраивать прикрепляемые к серверным запросам сообщения, отслеживая такие слова, как «правда и «справедливость». В то время, до появления социальных сетей, такая возможность была бесполезной, но стильной: пользователи могли отправлять слова и фразы вместе с запросами к серверу, и это вызывало ошибки в журнале сервера: правда не найдена; справедливость не найдена. Первая попытка провести акцию состоялась в апреле 1998 года, длилась около двух часов и, по заявлениям EDT, в ней приняли участие 8000 человек. В результате сайт не был полностью выведен из строя, но некоторое время был недоступен.

Самая хорошо подготовленная акция EDT прошла в рамках фестиваля Ars Electronica, где Домингес и Рэй лично присутствовали: они провели масштабную презентацию FloodNet, устроив атаку на сайт Седильо, Пентагон и Франкфуртскую фондовую биржу.

Этот фестиваль всегда был гаванью контркультуры хакеров. На нем выступали такие культовые личности, как Уильям Гибсон, а участники свободно выражали свои политические взгляды: в 1998 году на фестивале в качестве экспоната была выставлена небольшая стена с камерами наблюдения. Темой фестиваля 1998 года стала информационная война, и EDT пригласили наравне с другими известными хакерами, например, с Hippies from Hell — радикальной нидерландской группировкой, которая, по словам Домингеса, считала EDT «нечистыми». Он помнит предложение другой группе использовать FloodNet в обмен на пиво.

Как и другие участники фестиваля, EDT были настроены решительно. Их акция была запланирована на третий день фестиваля, они заручились поддержкой СМИ. Как обычно, группа объявила о своих планах заранее, понимая, сколько внимания можно привлечь. Тогда же появились первые признаки диверсии. По словам Домингеса, тем утром ему угрожали по телефону: звонивший не представился, говорил на испанском и сказал «Мы знаем, кто вы такие». Он считает, что это были «мексиканские агенты», но информация не подтвердилась.

Скриншот оригинальной программы FloodNet. Полная работающая версия сохранена в Rhizome — некоммерческом архиве, посвященном новым медиа и цифровому искусству.

В 11 утра по Линцу пользователи начали атаку на сайты. Запросы поступали на сервера часами — из Италии, Японии, Малайзии, как позже выяснилось, даже с серверов, связанных с образовательными и военными структурами США. Днем EDT выступила с отчетом о проделанной работе.

Но потом произошло нечто странное. «Я взглянул на рабочий стол и заметил, что из глубины монитора начала появляться куча иконок Java — крохотных кружек с кофе, — вспоминал позже Рэй. — И сразу после этого FloodNet просто взял и перестал работать. И так на нескольких компьютерах». Согласно полученным данным, некая системная ошибка способствовала целенаправленному срыву протеста.

«Контрмеры успешно помешали мне выйти на протест этим утром; расскажите, пожалуйста, кто может, как все прошло», — прислал EDT сообщение один из потенциальных участников протеста.

Небольшой скриншот позволил зафиксировать механизм появления ошибки:

Netscape не может обнаружить ваш сервер; перезагрузите-поисковик, пожалуйста.
У этого сервера нет DNS-записи.
Проверьте имя сервера в Расположении (URL) и перезагрузите страницу.

Группа не понимала, что происходит, но вскоре Рэй получил сообщение, позволившее с пугавшей ясностью осознать серьезность ситуации. Электронное письмо от одного из администраторов из Нью-Йоркского университета гласило, что с ними связалось Министерство обороны, заинтересовавшееся EDT, которые разместили страницу со ссылкой на свою группу на серверах университета.

Контрудар остановил атаку, но позже этой же ночью Столбаум обнаружил странность, которую сейчас описывает как «нечто вроде медийного боевого оружия» — небольшое приложение Java, которое, похоже, вызывало сбои в машинах, загружавших интернет-страницы Пентагона. Приглядевшись повнимательнее, он выяснил, что приложение носило название «Диверсант».

На следующий день эта история была опубликована в Wired: в статье все заслуги по ликвидации атаки на серверы были приписаны пресс-секретарю Министерства обороны: «Наш технический отдел был осведомлен о планировавшейся электронной акции гражданского протеста и смог принять соответствующие контрмеры. Предпринятые меры позволили отправить бесчисленные запросы [со стороны хакеров] за пределы Солнечной системы».

Группа продолжала вести свою активность весь год: EDT расширялась и начала атаки на другие сайты, включая сайт Белого дома. К концу года их деятельность привлекла внимание The New York Times. «Радикалы начинают понимать то, что всегда знали хакеры: традиционные социальные институты более уязвимы в киберпространстве, чем в реальном мире», — гласила статья, посвященная группе и другими хактивистам.

Члены EDT сомневаются, что их организации принадлежит значительная роль в деле популяризации DDoS-атак. Как подчеркивает Карасик, они отличались от многих хакеров, которые предпринимали действия против какой-либо организации индивидуально, не прибегая к помощи единомышленников. FloodNet же мог быть эффективным только при условии участия тысяч пользователей — таким образом, появлялось нечто вроде процедуры «голосования». Однако наиболее значимым их вкладом, возможно, оказалось радикальное стирание границы между провокационным искусством и хакерством.

Аккурат в полночь 1 января 1998 года EDT выложили в свободный доступ версию FloodNet, которую могли бы использовать для своих протестов другие активисты. Год завершился, члены группы разошлись кто куда. В 2001 году другая группа активистов, вдохновленная примером EDT, совершила кибератаку на компанию Lufthansa: так они протестовали против участия авиаперевозчика в процедуре депортации мигрантов из Германии. «[Члены EDT] были косвенно связаны буквально с каждой DDoS-атакой, предпринимавшийся в начале 2000-х», — заявил Сотер.

В «забастовке» против Lufthansa приняло участие около 13000 человек, и, хотя авиакомпания заявила, что ей удалось успешно отразить атаку, один из ее организаторов был арестован и предстал перед судом. Спустя какое-то время он оказался перед выбором: штраф или три месяца тюремного заключения, однако другой суд нуллифицировал этот вердикт, постановив, что предпринятая акция была законной формой протеста. Некоторые общественные деятели, например, писатель Евгений Морозов, заявляли, что такое решение суда является разумной интерпретацией законодательства — в частности, что эти действия могут расцениваться как форма протеста — однако в США так и не был выработан критерий, позволяющий отличать гражданское неповиновение от злого умысла.

Тем временем технологии, обеспечивающие деятельность активистов и формирующие культурное пространство, радикально изменились со времен активности EDT. Теперь маленькая группа, действуя самостоятельно, может нарушить работу большого числа сайтов, однако многие продолжают заниматься этим во имя протеста и искусства. Сам Домингес организовал цифровую «забастовку» сотен студентов, атаковавших интернет-страницу президента Калифорнийского университета в знак протеста против финансовой политики учреждения. Домингес был и остается профессором в Университете Сан-Диего, хотя эта акция практически стоила ему работы. Столбаум также занимает пост профессора в университете и, хотя группа практически распалась, состоит в EDT 2.0 — группе с новым составом, но схожей миссией. Кармин Карасик занимается искусством в Нидерландах. Рэй не поддерживает связей с группой.

Домингес считает, что фундаментальное различие между деятельностью EDT и других активистов кроется в значимости их действий. «Возможно, наш пример окажется полезным для многих, но наши методы всегда были связаны с искусством», — объясняет он.

«Это не значит, что нас не волнуют вопросы политики, нас просто не волнуют условия, в которых мы живем, — продолжает он. — Но, будучи художниками, мы не чувствуем себя обязанными немедленно мобилизоваться и ударить по Башне Трампа».

Однако иногда кажется, что группы, пользующиеся тактикой EDT, потеряли способность отличать искусство от протеста. В 2013 году сторонники Anonymous создали на сайте Белого дома петицию в пользу легализации DDoS-атак после серии арестов активистов, участвовавших в политически мотивированных цифровых атаках. Подписанты петиции заявляли, что DDoS-атаки являются выражением права на свободу выражения: «DDoS не является хакерством. По сути, это эквивалент постоянному нажатию кнопки „Обновить”». В этой идее чувствовалось влияние EDT.

Страница, на которой размещалась эта петиция, была удалена.

Автор: Колин Лечер.
Оригинал: The Verge.

Перевели: Влада Ольшанская, Денис Руль, Вероника Чупрова.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Кирилл Казаков.

Игрушки-сюрпризы и слизь — в центре онлайн-сферы, меняющей представление экспертов о развитии человечества.

Малыши жаждут власти, но не обладают ей, к их сожалению. Отсюда возникают детские истерики и абсурдные хотелки. (Нет, я хочу этот банан, а не тот, который выглядит точно так же, но который ты уже начала чистить, поэтому он мне больше не нужен.)

Дети просто хотят быть главными! Это желание многое проясняет в поведении маленьких человечков. Несколько детских психологов сказали, что в нем же ключ к пониманию популярности YouTube среди малышей и дошкольников.

Если в вашей жизни нет трехлетнего ребенка, вы скорее всего не знакомы с YouTube Kids — приложением, которое, по сути, является урезанной версией оригинального видеохостинга. Здесь контент специально отфильтрован под возраст аудитории. И поскольку оно разработано под мобильные устройства, дети в пару кликов получают доступ к бесчисленным видео, которые подобраны специально для них.

Видео, которые находятся в приложении, выводятся благодаря специальному алгоритму рекомендаций YouTube, который использует историю запросов, статистику просмотров и другие данные*. Правила поисковой выдачи YouTube — это своего рода воронка, через которую проходит каждое видео, и лишь немногие попадают на экран к пользователю.

Алгоритм формирования списка рекомендованных видео представляет собой сложную цепочку задач, просто из-за масштабов площадки. «Рекомендации YouTube ответственны за помощь более чем миллиарду пользователей, ищущих персонализированный контент из бесконечно растущего пласта видео», — написали о работе сервиса в статье 2016 года разработчики Google, которому принадлежит YouTube. Сервис включает в себя множество часов видеоконтента, загружаемого на сайт ежесекундно. По словам команды, создание стоящей системы рекомендаций является «чрезвычайно сложным испытанием», потому что алгоритм должен постоянно пробиваться через ошеломительное количество контента и мгновенно идентифицировать самые свежие и самые интересные для пользователя видео, при этом зная, как игнорировать шум.

Так мы снова попадаем в замкнутый круг: дошкольники смотрят видео на одну и ту же тематику снова и снова, видеомейкеры следят за популярными трендами, а затем делают похожий контент в надежде на то, что дети перейдут по ссылке. Когда они выбирают ролики для просмотра, алгоритмы YouTube запоминают это и рекомендуют им похожие видео. Малыши продолжают смотреть, а им продолжают предлагать подобное. Это означает, что авторы каналов будут и дальше создавать такой контент — в надежде, что это привлечет детей.

Так, по сути, работают все алгоритмы. Так создается информационная изоляция (ситуация, в которой человек из-за своего выбора новостных источников оказывается полностью изолирован от точки зрения другой стороны — прим. Newочём). Несколько строк компьютерного кода отслеживают, что вас сильнее всего вовлекает — какие видео вы смотрите чаще всего и дольше всего? — и затем предлагают все больше подобного контента. Просматриваемый определенным образом, сервис YouTube Kids составляет подборку, которая учитывает то, что дети хотят видеть. Дети и сами выбирают ее — ровно до той секунды, пока они не потеряют интерес и не пойдут смотреть что-нибудь другое. Другими словами, приложение YouTube Kids — это суммарное отражение детских желаний. В этом отношении он открывает особую дверь в мир детской психики.

Но что это нам дает?

«Еще до недавнего времени удивительно мало людей обращали внимание на этот аспект, — говорит Хизер Киркориан, доцент кафедры человеческого развития Школы экологии человека Висконсинского университета в Мэдисоне. — Примерно за последний год мы встретили несколько исследований, посвященных мобильным приложениям и сенсорным экранам. Они только-только начинают появляться».

Детские видео — один из самых популярных типов контента в истории YouTube. Например, этот ролик набрал 2,3 миллиарда просмотров, согласно YouTube-счетчику:

На YouTube Kids вы можете найти высококачественную анимацию, эпизоды мультсериалов (например, «Свинку Пеппу») и детское караоке. «Папа-пальчик» стал практически гимном YouTube Kids, и вы непременно наткнетесь на динамичные перепевки популярных детских песен от ChuChu TV.

Многие из наиболее популярных видео сделаны любителями. Существует куча роликов, в которых просто демонстрируются игрушки-сюрпризы. В них в действительности только это и происходит: взрослые рассказывают об игрушках, при этом часто вытаскивают их из пластиковых яиц, липкой оболочки или наборов пластилина Play-Doh, чтобы найти спрятанную фигурку.

Дети по ним сходят с ума.

Вот, например, видео с канала Toys Unlimited, которое набрало более 25 миллионов просмотров:

Если не брать в расчет странность этих роликов, легко понять, почему они нравятся детям. «Кто не любит получать сюрпризы? Это в какой-то степени, работает со всеми нами», — заявляет Сандра Калверт, директор Детского цифрового медиацентра Университета Джорджтауна. Вдобавок к веселым сюрпризам, многие видео по сути являются рекламой игрушек. (Этот ролик, где автор «одевает» дешевые фигурки диснеевских принцесс в блестящий пластилин Play-Doh, набрал 550 миллионов просмотров). Они дают малышам попасть в огромный мир пластиковых яиц и осознать свою силу. Они выбирают, что им смотреть. А дети любят чувствовать себя ответственными за что-то, даже с такой поверхностной точки зрения.

«Это похоже на быстрое переключение каналов. Во многих смыслах YouTube Kids больше подходит для привлечения внимания ребенка, просто из-за хронометража роликов, чем какая-нибудь полу- или часовая передача»,— говорит Майкл Рич, профессор педиатрии Гарвардской медицинской школы и директор Центра изучения влияния медиа на детское здоровье.

Рич и другие специалисты сравнивают приложение с его предшественниками, например, «Улицей Сезам», состоявшей из коротких скетчей в рамках большой передачи, что частично было направлено на удержание внимания юных зрителей. Годами исследователи наблюдали за влиянием телевидения на детей. Теперь объектом изучения стали мобильные приложения — сколько времени дети проводят в них, какие именно приложения они используют и так далее.

Нет ничего удивительного в появлении интереса ученых. Сегодня, в эру мобильного интернета, у молодежи, которая в свое время буквально висела на телевизионном кабеле, уже есть собственные дети, что делает приложения вроде YouTube Kids их естественным выбором. Вместо 28-минутного эпизода Mr. Rogers’s Neighborhood малышу или дошкольнику можно предложить 28 минут игры в Daniel Tiger’s Neighborhood на смартфоне. Daniel Tiger’s Neighborhood — это еще и мультсериал, спин-офф к «Mr. Rogers’s, рассчитанный на зрителей от 2 до 4 лет.

Но, по мнению исследователей, малыши и дошколята представляют собой достаточно обособленные друг от друга группы. По словам Киркориан, ребенку 2-х и ребенку 4-х лет может нравиться Daniel Tiger или похожие ролики на YouTube Kids, но информация, которую они из них вынесут, будет значительно отличаться. Дети младше 3-х лет испытывают трудности с адаптацией информации на экране к реальным ситуациям жизни. Многие исследования пришли к подобным выводам, за редким исключением. Недавно ученые обнаружили, что если передача содержит интерактив — например, разговор с бабушкой по FaceTime — дети младше 3-х лет способны тесно связывать происходящее на экране и вне его.

Лаборатория Киркориан разработала серию экспериментов, чтобы понять, как именно интерактив помогает ребенку обрабатывать информацию. Совместно с коллегами она выявила поразительную разницу между тем, чему учились дети — даже младше 2-х лет — когда они могли взаимодействовать с приложением и когда они просто смотрели телевизор. Другие исследователи также пришли к выводу, что включение интерактивного элемента помогает детям дольше удерживать полученную информацию. Ученые из разных исследовательских институтов по-разному определяют «интерактивность», но в одном эксперименте в качестве интерактива было действие столь простое, как нажать «пробел» на клавиатуре.

«Итак, кажется, что здесь дело в самом акте выбора, в каком-то факторе, который имеет значение для маленьких детей, — говорит Киркориан. — Главный вопрос заключается в том, почему он имеет значение».

Одной из догадок гласит, что дети главным образом любят смотреть одно и то же снова и снова и снова, пока они не поймут это окончательно. Когда я была маленькой, я смотрела мультфильм «Дамбо» так много раз, что могла пересказать его целиком за время долгого путешествия. По-видимому, это не что-то из ряда вон — по крайней мере, не в эпоху видеомагнитофонов и впоследствии их заменивших передач и приложений. «Если у детей есть возможность выбирать, что смотреть, тогда они скорее будут действовать в соответствии с целями своего обучения, — считает Киркориан. — Мы знаем, что процесс обучения обычно поощряется, так что они скорее будут выбирать информацию или видео из этой категории».

«Дети любят смотреть одно и то же по кругу, — подтверждает Калверт из Джорджтаунского университета. — В некотором смысле это происходит из-за трудностей с пониманием, так что они будут ставить видео на повтор, чтобы понять историю до конца. Дети часто не понимают мотивов людей, а мотив — это основной двигатель истории. Они не осознают причинно-следственных связей».

Маленькие дети просто предрасположены к чрезмерному увлечению чем-то простым. (Слоны! Поезда! Луна! Мороженое!) К 18-месячному возрасту многие малыши развивают «чрезвычайно интенсивные интересы», говорит Джорджин Тросет, доцент психологии Университета Вандербильта. В некоторой степени поэтому дети, использующие такие приложения, как YouTube Kids, часто выбирают видео, которые изображают знакомые понятия — те, что содержит персонаж мультфильма или тему, к которой они уже привязаны. Однако это представляет собой неизученную проблему. Если дети нажимают миниатюру видео просто потому, что они узнают его, трудно сказать, насколько они учатся или насколько отличается среда приложения от других форм игры.

Даже помешательство на игрушках-сюрпризах уже не новость, по словам Рейчел Барр, педагога-психолога из Джорджтаунского университета: «Эти игрушки относительно быстро меняются и в них есть то, что действительно нравится маленьким детям: вещи, которые открываются и разворачиваются. Я не проверяла эту версию, но маловероятно, что дети учатся по таким видео, поскольку они не построены четко».

«Интерактивность — это не всегда хорошо», — добавила она.

Исследователи спорят, насколько ценным образовательным инструментом является YouTube Kids. Очевидно, это зависит от видео и участия того, кто следит за ребенком, чтобы помочь контекстуализировать происходящее на экране. Но вопросы о том, как работает программа поиска, также играют определенную роль. Например, неясно, в какой степени учитывает You Tube историю просмотров в рекомендациях. Если малыш запоем смотрит ролики, которые имеют более низкое качество с точки зрения возможности обучения, то попал ли он в информационную изоляцию, где будет видеть только похожие низкокачественные подборки?

Не существует человека, который бы выбирал лучшие видео для детей. Пресс-секретарь YouTube сообщила мне, что единственное человеческое влияние со стороны YouTube — это отслеживание неприемлемого контента в приложении. Однако контроль качества все еще остается проблемой. YouTube Kids в прошлом году показал видео, в котором персонажи напоминающие Микки Мауса стреляли друг в друга, сообщает Today.

«Доступный контент не отбирается, а скорее фильтруется в приложение через алгоритм, — отметила Нина Найт, пресс-секретарь YouTubе. —В отличие от телевизора, где контент выбирается для вас в определенное время, приложение YouTube Kids предоставляет каждому ребенку и семье больше того типа контента, который им нравится, и в любое время, когда он этого хочет, что невероятно уникально».

В то же время создатели видеороликов YouTube Kids проводят бесчисленные часы, пытаясь сделать так, чтобы их видео просматривались как можно чаще: больше просмотров — больше рекламных долларов для компании. Вот видео от Toys AndMe («Игрушки и я»), которое было просмотрено более 125 миллионов раз с момента публикации в сентябре 2016 года:

«Нужно делать то, что хочет алгоритм, — говорит Натали Кларк, соавтор аналогично популярного канала Toys Unlimited и бывшая медсестра реанимационного отделения, которая бросила свою работу, чтобы снимать видео, — нельзя перепрыгивать с одной темы на другую».

Она подразумевает, что если программа поиска YouTube установила, что определенный канал является источником видео о слизи, цветах, фигурах или о чем-то еще, и если канал вдруг выпустил популярное видео на одну из этих тем, любое отклонение от выбранной тематики создатели осуществляют на свой страх и риск. «Серьезно, YouTube выбирает для вас,— говорит она. — Сейчас в тренде „Щенячий Патруль“, поэтому мы делаем много видео на эту тему».

Существуют и другие ключевые стратегии для создания вирусного ролика на YouTube Kids. «Следите за ними, и вы начнете понимать, что хотят видеть дети. Хотела бы я рассказать вам больше, — добавляет Натали, — но я не хочу конкуренции. И, честно говоря, никто до конца не понимает, как все это работает».

Другая вещь, которую люди еще не понимают — это то, как взросление в эпоху мобильного интернета изменит представление детей о повествовании. «Существует много литературы, в которой упоминается, что у детей, которые читают больше книг, богаче воображение, — говорит Калверт из Детского цифрового медиацентра, — но в век интерактивности люди не только потребляют то, что делает кто-то другой, а еще и создают нечто свое».

Иначе говоря, самое молодое поколение пользователей приложений развивает новые требования относительно структуры повествования и информационной среды. Помимо острых ощущений, которые дошкольник получает от нажатия на экран или очередного просмотра The Bing Bong Song, долгосрочные последствия для малышей, вечно таскающих с собой смартфон, спутываются с другими сложностями жизни в мире электронных сетей, где все предоставляется по требованию.

*Пресс–секретарь отметила, что в отличие от основного веб-сайта, YouTube Kids не использует географическое положение, пол или возраст отдельного ребенка. Однако YouTube Kids запрашивает возрастную группу пользователя. Пресс-секретарь YouTube процитировала «Положение о защите конфиденциальности в Интернете для детей», требование Федеральной торговой комиссии для операторов веб-сайтов, предназначенных для детей младше 13 лет, но отказалось отвечать на повторяющиеся вопросы о том, почему программа поиска YouTube Kids использовала алгоритмы, отличные от механик поисковой выдачи на исходном ресурсе.

Автор: Адриенна Лафранс.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Алёна Мосягина, Маргарита Баранова, Денис Руль.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Кирилл Казаков.