В 1987 году Гордон Гекко, беспринципный брокер с сигарой в фильме «Уолл-стрит», заявил всему миру: жадность — это хорошо. В фильме — который оказывается в итоге поучительной историей — показано, как одержимые работой и богатством руководители просиживают часами в шикарных небоскребах, заключают сделки и поднимают себе зарплату за счет тех, кто оказывается на их пути. Если вы живете работой (а заодно не обделены гибкостью морали), то вас ждет незабываемая награда.

Хотя у многих из нас амбициозные трудоголики ассоциируются с 1980-ми годами и финансовой сферой, склонность посвящать себя работе и превозносить культуру сверхурочных часов по-прежнему широко распространена. Более того, она проникает во всё новые отрасли и профессии, подстраиваясь под каждую из них.

Исследования показывают, что работники по всему миру в среднем работают 9,2 неоплачиваемых сверхурочных часа в неделю — по сравнению с 7,3 часа всего год назад. Офисы заполнены плакатами, мотивирующими нас на работу. Техмиллиардеры призывают сотрудников жертвовать сном, чтобы те смогли «изменить мир». После пандемии рабочие недели удлинились; мы отправляем электронные письма и сообщения в Slack в полночь, границы между личной и профессиональной жизнью стираются.

По сути, мы не так далеко ушли от эпохи Гекко, как нам кажется. Но есть одно отличие: мы гораздо лучше понимаем последствия сверхурочной работы и того, как выгорание может отразиться на нашем психическом и физическом здоровье. Однако преклонение перед напряженной работой засело настолько глубоко в нас, что придется изменить культуру – чтобы положить конец одержимости переработками. Может, постковидный мир — это наш шанс?

Где и почему люди перерабатывают

Переработки — явление, характерное не только для Кремниевой долины или Уолл-стрит. Люди работают подолгу во всем мире в силу различных причин.

В Японии культура переработок восходит к 1950-м годам, когда правительство активно добивалось быстрого восстановления страны после Второй мировой войны. В странах Лиги арабских государств наблюдается высокий уровень профессионального выгорания среди медицинских работников. Вероятно, потому, что 22 члена этой организации — развивающиеся страны с перегруженными системами здравоохранения, как показывают исследования.

Причины переработок также зависят от отрасли. Одни из первых исследователей профессионального выгорания в 1970-х годах отмечали, что многие люди, работающие в сфере оказания помощи, например сотрудники больниц или психологических центров, как правило, работают подолгу, что приводит к эмоциональному и физическому истощению — эта тенденция проявилась и во время пандемии.

Но для миллионов людей переработки — символ статуса, который выводит нас на путь к успеху, независимо от того, определяем ли мы его богатством или постом в Instagram, который создает иллюзию воплощения мечты на работе мечты. Романтизация работы, похоже, особенно распространена среди «информационных работников» из среднего и высшего классов. В 2014 году журнал New Yorker назвал эту преданность переработкам «культом».

 «Мы прославляем определенный образ жизни, и он заключается в следующем: вы дышите работой, спите с работой, просыпаетесь и работаете над работой весь день, а затем ложитесь спать, — комментирует Анат Лехнер, доцент факультета менеджмента Нью-Йоркского университета. — И так повторяется снова, и снова, и снова».

Истоки

Откуда же берет начало привычка превозносить переработки? Почему в богатых западных странах бытует мнение, что работать до изнеможения — это повод для гордости?

Корни этого явления восходят к «протестантской трудовой этике» 16 века — мировоззрению европейских протестантов. В соответствии с ним тяжелый труд и стремление к прибыли представлялись добродетелью. Салли Мейтлис, преподаватель организационного поведения и лидерства в Оксфордском университете, полагает, что «позднее стремление к эффективности, которое зародилось в эпоху промышленной революции», равно как и ее способ оценки, «еще больше укрепили ценность усердного труда, часто ценой личного благополучия».

Перенесемся во времена Тэтчер и Рейгана, когда долгие часы, которые яппи проводили в офисе, чтобы обеспечить себе карьерный рост и безудержный консьюмеризм того десятилетия, вошли в норму. Затем, в конце 1990-х и в начале 2000-х годов, трудоголиков стали распознавать не по пиджакам, а по толстовкам, потому что технологические стартапы выросли в таких гигантов, как Google и Facebook, а власть сосредоточилась в Кремниевой долине. 

Общество стало превозносить предпринимателей, которые говорили, что хотят изменить мир, и рассказывали, как они планируют свои (очень длинные) дни в расчете на максимальную эффективность. Мейтлис подчеркивает мотивационный сдвиг между Гордоном Гекко и Марком Цукербергом; последний полагает, что им движет «страсть к товару или услуге, или к высшей цели». (Правда, в дураках осталось само общество, потому что новые технологии в конечном итоге привели к перегрузкам и профвыгоранию.).

Сегодня многие вынуждены долго работать, чтобы расплатиться с долгами, удержаться на работе или продвинуться по карьерной лестнице (и во многих случаях компании ожидают, что сотрудники будут засиживаться в офисе и всегда быть на связи). Но для тех, кто исповедует культуру переработок, в этом есть и элемент перформанса, проявляющийся в виде новой машины, которой можно похвастаться, «карьеры мечты», позволяющей заниматься чем-то значимым, или даже усталости, которую можно выставить напоказ как причудливый трофей.

Столетия назад «мужчины дрались на дуэлях, и у них оставался дуэльный шрам — этакий почетный знак. Ты сражался и выжил, — говорит Кристина Маслач, заслуженный профессор психологии Калифорнийского университета в Беркли. — Вот в этот момент-то и можно похвастаться: „Да, я не сплю“. Культура переработок такая же».

Фаст-трек профвыгоранию

Одновременно с культом работы, однако, проявилось и его неприятное последствие — профессиональное выгорание. «У этого явления есть циклы — его открывают заново, потом интерес к нему ослабевает, и потом его открывают вновь», — рассказывает Маслач, которая изучает выгорание с 1970-х годов.

В то время профессиональное выгорание изучалось на волонтерах наркологических клиник и прочих работниках сферы услуг, которые часто дежурили по ночам и жаловались на головные боли, депрессию и раздражительность на работе. Десятилетие спустя, когда в США и Великобритании экономика развивалась бурными темпами, фиксация на личном капитале резко возросла, и люди стали работать долго и упорно. Но если переутомление было в почете, следующее за ним выгорание — нет.

Всемирная организация здравоохранения характеризует профессиональное выгорание как синдром, «возникающий в результате хронического стресса на рабочем месте, который не был успешно преодолен», сопровождающийся чувством усталости, негативным отношением к работе и снижением профессиональной эффективности. Другими словами, вы чувствуете себя опустошенным, физически и эмоционально, и задаетесь вопросом, почему вообще согласились на эту работу. В 2019 году ВОЗ включила профессиональное выгорание в 11-ю Международную классификацию болезней.

«Сегодня мы живем в кошмаре», — констатирует Лехнер. Несколько десятилетий назад «масштабы профессионального выгорания не были сравнимы с тем, что вы видите сегодня». По ее словам, «культура выгорания во многом пришла с Уолл-стрит», но сейчас всё еще хуже, потому что мы возводим на пьедестал технологических бизнесменов, которые почти не спят. (В 2018 году глава Tesla и SpaceX Илон Маск написал в Twitter, что, если говорить о его компаниях, «есть места, где работать гораздо проще, но никому еще не удавалось изменить мир за 40 часов в неделю».)

«Прежнее разделение на день и ночь или „ давайте поработаем до пяти, потом пойдем в паб, и ляжем спать в 10 вечера“ — это для 20 века. 21 совсем другой», — объясняет Лехнер». В нашей культуре всё происходит в режиме 24/7. Социальные сети — 24/7, общение — 24/7, стриминги — 24/7, всё — 24/7. У нас нет фиксированных границ».

Будущее

Несмотря на то, что мы работаем больше, чем когда-либо, а молодые работники сталкиваются с потенциально токсичным сочетанием усиления финансового давления (студенческие долги вдобавок к более низкой зарплате и росту цен на жилье), стремлением найти стабильную работу мечты на всё более нестабильном рынке труда, можно заметить и некоторые признаки перемен. 

В марте 2021 года шуточный опрос 13 начинающих аналитиков Goldman Sachs стал достоянием общественности. По словам респондентов, в среднем они работали по 95 часов в неделю и спали по пять часов за ночь. «Это уже не „трудолюбие“, это бесчеловечность или издевательство», — сказал один из участников опроса, с которым ознакомилась BBC. На TikTok, пользователи поколения Z открыто говорят о проблемах с психическим здоровьем и создают сообщества, в которых обсуждают депрессию, панические атаки и выгорание.

Какой бы разрушительной ни была пандемия, она заставила нас по-новому взглянуть на баланс между работой и личной жизнью. В 2021 году LinkedIn провела в течение двух недель опрос более 5000 человек: 50% и 45% респондентов ответили, что после пандемии они стали больше внимания уделять гибкости графика или расположению места работы, балансу между профессиональной и личной жизнью.

«Пандемия оказалась мощным фактором не только для того, чтобы привлечь внимание ко многим важным составляющим нашей жизни — здоровью, семье, отношениям, — но и нарушила часть ее привычного уклада, которые удерживал людей на беговой дорожке работы», — говорит Мейтлис.

Как следствие, некоторые компании заговорили о том, чтобы предлагать работникам более эффективные программы по заботе о психическом здоровье, включая такие бонусы, как бесплатные сеансы психотерапии или доступ к оздоровительным приложениям. Однако эксперты считают маловероятным, что мы вступаем в новую эру, в которой благополучие будет цениться выше переработок.

К примеру, хотя технологии позволили нам работать из дома неограниченное количество времени, они также привязывают нас к работе в течение всего дня. Если планируется созвон, в котором участвуют сотрудники из Лондона, Токио, Нью-Йорка и Дубая, некоторым из них придется встать в два часа ночи. Если они откажутся, компания найдет тех, кто согласится, потому что, пока мы поддерживаем культ денег, статуса и достижений, всегда найдутся люди, готовые упорно работать, чтобы их получить.

В конечном счете, компании хотят зарабатывать деньги. «Мы давно дегуманизировали рабочее место, и у меня это не вызывает никакой гордости», — говорит Лехнер. Для многих компаний ситуация не изменилась: «Если не будете работать, придет кто-то, кто сможет. А если и это не поможет, мы привлечем ИИ. Если же ИИ одержит верх, мы перейдем на внештатников». Работайте сверхурочно или останетесь без гроша в кармане.

Поэтому Лехнер не верит, что проблему профвыгорания удастся решить в ближайшем будущем. «Людям не очень-то нравится такое слышать. Они думают, что вступают в отношения с работодателем, в которых прописано: “Я много работаю, а вы обо мне заботитесь”. И опять же, это мышление 20 века».

Мы на распутье: можно сделать приоритетом свое благополучие, а можно — отправить электронное письмо в три часа ночи, потому что это понравится начальству. Возможность работать из дома лишь немного облегчит бремя — работники должны отказаться от идеализирования профвыгорания, а компании — от внушения сотрудникам мысли, что они должны работать во внеурочные часы.

«Офис может быть для нас крайне нездоровой средой, поэтому если когда-то и стоило изменить подход к работе, то сейчас для этого самое время, — говорит Маслач. — Если посадить растение в горшок, не поливать его, дать ему плохую почву и лишить солнечного света, то неважно, насколько красивым оно было раньше — ваше растение завянет».

По материалам BBC
Автор: Брайан Лафкин

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Глядя на жизнь богатых и знаменитых, мы всегда задаемся вопросом, что стало причиной их успеха. Итак, загадка: что общего между поваром Джулией Чайлд, писателем Габриэлем Гарсиа Маркесом, певицей Тейлор Свифт и основателями Google Ларри Пейджем и Сергеем Брином?

Ответ прост: все они учились по методу Монтессори. В США давно заметили влияние таких школ на развитие мира искусства и технологий, но их значение гораздо шире. Махатма Ганди был поклонником метода Монтессори, благодаря которому дети «не чувствуют тяжести обучения, ведь познают мир играя». Рабиндранат Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе, основал сеть школ Монтессори, чтобы позволить детям свободно самовыражаться.

Работает ли метод Монтессори на самом деле?

Итальянский доктор и педагог Мария Монтессори более ста лет назад разработала теперь уже знаменитые на весь мир принципы, побуждающие детей развивать самостоятельность с ранних лет. Ее жизнь представляет собой вдохновляющую историю: будучи одной из первых феминисток, она осмелилась бросить вызов фашистскому режиму ради исполнения своей мечты. Сейчас по всему миру насчитывается, по разным данным, около шестидесяти тысяч Монтессори-школ.

Примечательно, что превосходство этой системы образования над прочими всё еще остается предметом споров. Отчасти это связано с неизбежными трудностями проведения научных исследований образовательного процесса. Только недавно исследователи смогли решить некоторые из них. Выводы, к которым они пришли, стали интригующим чтивом для учителей, родителей, студентов и всех неравнодушных к удивительным свойствам детского ума. 

Игра с хлебными крошками 

Монтессори родилась в 1870 году в небольшой итальянской коммуне Кьяравалле в прогрессивной семье. Ее родители были вхожи в круги ведущих ученых и мыслителей страны. Домашняя обстановка, свободная от предрассудков и суеверий, обеспечила Монтессори преимущество над сверстницами. 

«Поддержка матери играла для нее важнейшую роль в принятии ответственных решений, таких как поступление в среднюю техническую школу», — рассказывает Элидэ Тавиани, член совета директоров общества «Опера Монтессори» в Риме (организации, основанной Монтессори для исследования и продвижения своих образовательных методов). Родители также поддержали решение девушки изучать медицину — в основном мужскую на тот момент область. 

«Семья Марии всегда была очень восприимчива к социальным проблемам», — дополняет Тавиани. К примеру, юная Монтессори прониклась борьбой за эмансипацию женщин и продолжила ее в зрелости. «Она была примером для многих женщин той эпохи».

Вскоре после выпуска, в 1896 году, Монтессори получила место помощницы в психиатрической клинике в университете Рима. Там на добровольных началах она работала с детьми, которые испытывали трудности в обучении. Их комнаты были полупустыми. «Однажды Мария обнаружила, что дети с энтузиазмом катают по полу хлебный мякиш», — рассказывает Катрин Л’Экюйе, ученая в области психологии и педагогики в университете Наварра в Испании. «Тогда она поняла, что причиной некоторых нарушений в развитии интеллекта может быть бедность». Монтессори пришла к выводу, что правильные учебные материалы могут исправить ситуацию. 

Эти наблюдения привели к разработке нового метода, направленного на обеспечение наиболее благоприятных условий для обучения в так называемые сензитивные периоды детства (в системе Монтессори сензитивные периоды — это этапы развития ребенка. Например, сензитивный период развития речи длится с рождения до 6 лет — прим. Newочём).

В основу метода лег принцип, согласно которому все учебные материалы должны подходить детям по размеру и задействовать все органы чувств. Кроме того, каждый ребенок должен иметь свободу действий и передвижения, использовать свои творческие способности и навыки решения проблем. Учителям же отводится роль наставников, поддерживающих детей без принуждения и контроля.

Монтессори открыла свой первый «Дом детей» (Casa dei Bambini) в 1907 году, а вскоре после — еще несколько. Со временем она наладила связи с мыслителями по всему миру, включая Ганди. Удивительно, но когда фашисты впервые пришли к власти в 1922 году, то поддержали ее движение. Однако вскоре они выступили против такой свободы в самовыражении детей. По словам Тавиани, ценности Монтессори всегда были связаны с уважением к человеку и «правам детей и женщин. Фашисты лишь хотели использовать ее труд и славу».

Ситуация достигла критической точки, когда фашистский режим попытался повлиять на содержание образовательного процесса, и в 1934 году Монтессори вместе с сыном покинули Италию. Она вернулась на родину лишь спустя 13 лет, продолжив рассказывать о своем методе и развивать его вплоть до самой смерти в 1952. Мария прожила 81 год.

Ответственные дети 

Сегодня существует множество школ Монтессори. Не все они признаны «Оперой Монтессори», но каждая следует фундаментальным принципам. Первый из них гласит, что учителя — это заботливые проводники, вдохновляющие детей на решение различных задач без вмешательства взрослых.

«Наши дети учатся сами о себе заботиться», — утверждает Мириам Ферро, директор Экошколы Монтессори в Палермо, где учатся с первых месяцев жизни до шести лет. 

Некоторые предметы в Экошколе совпадают с предметами в других детских образовательных учреждениях, например, математика и музыка. Однако в дополнение к ним существует раздел «практической жизни», который восходит к первоначальным идеям Монтессори о самостоятельности детей. На этих уроках ученикам предлагаются социально ориентированные практические задания, например, приготовить напитки одноклассникам. В целях безопасности учителя разливают горячую воду сами, тогда как дети играют активную роль в подготовке столов и подаче напитков. «За завтраком и обедом они также действуют самостоятельно, по очереди накрывают стол и разносят еду одноклассникам», — добавляет Ферро. 

Метод поощряет не только самостоятельность, но и сотрудничество. Дети разных возрастов учатся в одном классе, таким образом старшие могут помогать младшим. Никаких тестов и оценок, чтобы избежать соперничества между учениками. Каждое занятие длится три часа — за это время дети полностью погружаются в деятельность. Учебные материалы разработаны так, чтобы задействовать все органы чувств. Например, буквы и цифры, сделанные из наждачной бумаги, дети также воспринимают тактильно. 

Как бы жизнеутверждающе и разумно эта концепция ни звучала, имеет ли она выраженные преимущества? 

Довольно простой вопрос, но ответить на него сложно. Исследования указывают на положительный эффект определенных аспектов образования по Монтессори. Однако метод оценки успеваемости школьного класса отличается от стандартной научной процедуры, поэтому результаты имеют важные оговорки. 

Для оценки эффекта вмешательства обычно проводится рандомизированное контролируемое испытание. Участников случайным образом делят на две группы: одна группа — экспериментальная — оценивает вмешательство, тогда как другая — контрольная — не испытывает реального воздействия. Если первая группа показывает лучшие результаты, это значит, что вмешательство является эффективным. При испытаниях медицинских препаратов люди из экспериментальной группы обычно получают настоящие лекарства, а из контрольной — плацебо, пустышку без активных ингредиентов. 

К сожалению, провести исследования в образовательной среде с той же строгостью практически невозможно. Можно сравнить учеников школ Монтессори и учреждений с другой системой. Однако многие из этих школ платные, и выбор родителей может опираться на множество факторов, также влияющих на успеваемость ребенка. Дело не только в благосостоянии семьи. «Родители, чьи дети обучаются по Монтессори, скорее всего, уделяют образованию особое внимание, а значит, параллельно обучают ребенка дома, что дает положительные результаты», — объясняет Хавьер Бернасер из Института гуманитарных наук университета Наварры в Испании. 

Конечно, согласно некоторым исследованиям, ученики Монтессори-школ выгодно выделяются на фоне остальных. Но нельзя с уверенностью сказать, является это результатом применения метода или следствием привилегированного происхождения. 

Анджелина Лиллард, преподаватель психологии из университета Вирджинии в Шарлотсвилле, попыталась разобраться в вопросе, наблюдая за одной из таких школ в Милуоки, США. В исследовании приняли участие дети, поступившие по принципу лотереи. Случайный отбор должен был минимизировать воздействие сторонних факторов, что прибавляло уверенности во влиянии метода Монтессори на имеющиеся различия. Проанализировав успеваемость детей в возрасте пяти лет, Лиллард обнаружила, что ученики школы пишут, считают, планируют свое время и взаимодействуют со сверстниками лучше, чем ученики обычных школ. А двенадцатилетние школьники показали более высокие результаты в навыках повествования.

Хотя результаты оптимистичны, стоит отметить, что они основаны на небольшой выборке учеников. Хлоя Маршалл из Педагогического института Университетского колледжа Лондона считает, что эксперимент Лиллард является наиболее точным на данный момент. В то же время она считает, что «это лишь одно из доказательств, которые требуют научного подтверждения». 

Учеба без расписания

Тем не менее, ввиду современных знаний о педагогике и психологии Маршалл допускает, что у метода Монтессори есть ряд бесспорных плюсов. Например, недавно было установлено, что наличие у детей свободного времени без строгого расписания и вмешательства взрослых способствует независимости и самодисциплине. Именно такой подход лежит в основе метода.

Также есть основания утверждать, что специально разработанные Монтессори учебные материалы помогают ученикам справляться с задачами лучше, чем обычные. Таким образом, они более эффективны в раннем обучении. 

Соланж Денерво, нейробиолог из учебной больницы Лозанны в Швейцарии, ранее преподававшая в школе Монтессори, также позитивно отзывается о методе. В недавнем исследовании она обнаружила, что ученики таких школ обычно более креативны и, как следствие, лучше успевают в учебе. Хотя ей и не удалось изучить полностью случайную выборку учеников, она старалась принимать во внимание детей с одинаковым интеллектуальным и социально-экономическим происхождением.

Денерво предполагает, что преимущества основываются на том, что дети с ранних лет берут ответственность за свое обучение, в результате чего учатся самостоятельно решать проблемы и черпать опыт даже из неудач. Всё это, по-видимому, способствует гибкости мышления. «Здесь они могут не бояться пробовать и ошибаться», — объясняет она. 

Может ли успех выпускников школ Монтессори быть отражением этих особенностей? Маршалл предлагает отказаться от преждевременных выводов, поскольку на данный момент научного подтверждения этому нет. Денерво настроена более позитивно: анализируя полученные результаты, она пришла к выводу, что образование по системе Монтессори помогает людям развиваться в творческих профессиях. 

«В школе вы формируете каркас своего мышления», — считает она. По ее словам, логично, что те, кому с раннего детства прививались самодисциплина, гибкость мышления и сотрудничество, будут иметь привилегии в дальнейшей жизни.

Монтессори как бренд

Доказана эффективность метода или нет — есть нечто привлекательное в само́й его идее, сторонники которой успешно рекламируют концепцию независимого самостоятельного детства, свободного от тирании традиционного образования. Мария Монтессори неустанно продвигала свой метод, который продолжают распространять по всему миру ее преемники. 

«Он не случайно стал „брендом“», — объясняет Джанфранко Марроне, преподаватель семиотики, науки о знаках и символах, в университете Палермо. Марроне указывает на рост сферы маркетинга с 1980-х годов, который распространяется в том числе на образовательные учреждения. По его мнению, имя Монтессори сейчас ассоциируется с высоким уровнем образования или даже с жизненной философией, которая привлекает многих родителей.

Однако, по иронии судьбы, многие школы, носящие сегодня имя итальянской учительницы, лишь отдаленно следуют ее первоначальным идеям. Оно не было зарегистрировано в качестве торговой марки. И несмотря на то, что по всему миру существуют официальные учебные заведения Монтессори, которые обучают и аккредитуют преподавателей, школам не обязательно использовать этот термин в рекламе. 

«Становится всё сложнее найти учреждение с аутентичным образованием по системе Монтессори», — считает Л’Экюйе. Она обеспокоена тем, что некоторые школы просто пытаются следовать трендам и не разделяют принципы вроде самостоятельности учеников и длительности уроков, столь важные для получения результата. Без определенной последовательности в применении метода нельзя добиться объективной оценки его преимуществ над другими образовательными системами. 

Маршалл смотрит на перемены с бо́льшим оптимизмом. Хотя она согласна, что разнообразие подходов может искажать оценку метода Монтессори, она также признает, что метод должен адаптироваться под социальные и технологические изменения. Взять, например, современные гаджеты и способы их применения в образовании: «О таком Монтессори писать не могла». 

Горячие споры ученых и педагогов, которые продолжаются уже больше ста лет с момента открытия первой школы, доказывают, что Монтессори провела действительно важную работу. А учитывая интригующие результаты недавних исследований, дебаты продолжатся и дальше.

По материалам BBC
Авторы: Алессия Франко — автор и журналист, пишущая об истории, культуре, обществе, сторителлинге и его влиянии на людей. 

Дэвид Робсон — писатель из Лондона, в 2022 году опубликовавший книгу «Эффект ожиданий: как мировоззрение может изменить жизнь» (The Expectation Effect: How Your Mindset Can Transform Your Life).

Иллюстрация: Alamy

Переводила: Аполлинария Белкина
Редактировали: Денис Медников, Валерия Зитева

Конец 1920-х годов, Рокавей, штат Нью-Йорк. Простой паренек по прозвищу Ритти проводит эксперименты в самодельной «лаборатории» в доме своих родителей. Семья небогата, и мальчик занимается наукой большую часть свободного времени.

То, что он именовал сердцем «лаборатории», для непосвященных выглядело как старый деревянный ящик, разделенный полками, где размещались аккумуляторная батарея и электрическая цепь из последовательности лампочек, выключателей и резисторов. Изобретением, которым Ритти по-настоящему гордился, была самодельная сигнализация, безошибочно предупреждавшая о приходе родителей. Молодой человек проводил немало времени за микроскопом, изучая природу, а порой любил вынести на улицу набор юного химика, чтобы показать чудеса другим детям. 

Ранние достижения мальчика сложно назвать примечательными. У него были проблемы с литературой и иностранными языками, а в тесте IQ он набрал около 125 баллов — выше среднего, но недостаточно, чтоб заподозрить гениальность. Будучи подростком, Ритти увлекся математикой, взялся за учебники посложнее и к концу средней школы занял первое место на ежегодной олимпиаде штата. 

Остальное — уже история. Вы можете знать Ритти как лауреата Нобелевской премии по физике Ричарда Фейнмана. Его новая теория квантовой электродинамики произвела революцию в изучении субатомных частиц.

Другие ученые сочли работу мозга Фейнмана непостижимой. Своим коллегам он казался обладателем почти сверхъестественного таланта. В своей автобиографии польско-американский математик Марк Кац называет Фейнмана не просто гением, а «волшебником высочайшего калибра». 

Может ли современная психология разложить эту «магию» по полочкам, определив, что лежит в основе гениальности? 

Попытки дать простое объяснение — уже проблема, ведь в этом вопросе нет объективных и очевидных критериев. В большинстве случаев гениальность отождествляют с выдающимися достижениями человека хотя бы в одной сфере. Бок о бок идут оригинальность и талант — будучи признаны коллегами гения, эти качества подстегивают к достижению новых высот. 

Выявление истоков гениальности и оптимальных путей ее развития — задача еще более сложная. Можно ли назвать гениальность продуктом высокого общего интеллекта? Вырастает ли она из безграничного любопытства, выдержки и решительности? Или считать ее удачным стечением обстоятельств, которые невозможно искусственно воссоздать? Исследование жизни выдающихся личностей — в том числе лауреатов Нобелевской премии, таких как Ричард Фейнман, — могут натолкнуть на некоторые мысли.

«Термиты»

Давайте начнем с генетических исследований гениальности, а именно с чрезвычайно амбициозного проекта под руководством психолога Льюиса Термана. В начале 20 века он работал в Стэнфордской высшей школе образования.

Терман был пионером тестирования IQ. Взяв за основу французский метод оценивания у детей академических способностей, он перевел и адаптировал его. Получившиеся упражнения помогали оценить потенциал обучаемости и способность к абстрактному мышлению — в частности, измеряли словарный запас и проверяли склонность к математике и логике. 

Терман не остановился на этом и составил таблицы средних баллов для каждой возрастной группы, чтобы сравнивать с ними результаты любого ребенка, определяя таким образом их «умственный возраст». Показатель IQ рассчитывался путем деления «умственного возраста» на хронологический возраст и умножения этого отношения на сто. 

Например, 10-летний ребенок, набравший столько же баллов, сколько положено 15-летнему, будет иметь IQ 150. А если он рассуждает, скажем, как девятилетний — то есть не так, как ожидается при его возрасте, — IQ будет равен 90.

Такие графики IQ-оценок образуют «нормальное распределение». Оно имеет форму колокола, в центре которого находится средний балл, равный 100 пунктам, справа — зона, куда попадают люди с IQ выше среднего, слева — те, у кого баллы ниже. При этом крайности — то есть очень низкий IQ или данные, близкие к «гениальности», — невероятно редки.

«Нет ничего более важного в человеке, чем IQ», — заявил Терман в статье на эту тему и отметил, что баллы, набранные ребенком, определяют его достижения в дальнейшей жизни.

Уже в 1920-х Терман начал ездить по калифорнийским школам в поисках учеников с коэффициентом интеллекта не менее 140 — это он считал порогом гениальности. Такого уровня при тестировании достигло больше тысячи детей. Именно за этой группой ученый и его коллеги будут наблюдать в течение следующих семи десятилетий.

Многие из «термитов» — так «избранных» детей ласково назвали в честь самого Термана — сделали успешную карьеру. Например, Шелли Смит Майданс — военный репортер и писательница, Джесс Оппенгеймер — продюсер и колумнист, прославившийся работой с комиком Люсиль Болл. Она называла его «мозгом» своего знаменитого комедийного телесериала «Я люблю Люси». К моменту смерти Термана в конце 1950-х годов больше 30 человек попали в «Кто есть кто в Америке» — книгу о влиятельных людях страны. Имена порядка 80 женщин и мужчин были отмечены в научном справочнике «Американские ученые».

Однако, если внимательно изучить вопрос, статистические данные не подтверждают гипотезу, что людям с высоким IQ суждено стать великими. Важно учитывать такие факторы, как социально-экономические условия, в которых растут дети-«термиты». Как правило, дети образованных родителей, готовых вкладываться в обучение и воспитание ребенка, получают более высокие баллы на тестах IQ. Эта привилегия, в свою очередь, может облегчить достижение успеха в дальнейшем. Если сравнивать «термитов» с детьми, выросшими в аналогичных условиях, то потенциальные гении показали себя не намного лучше, чем любые дети схожего происхождения.

Другие исследования посвящены различиям в уровне IQ между теми, кто попал в группу Термана. Стояла задача выяснить, действительно ли люди с максимальным результатом теста имеют пропорционально больше шансов на успех, чем те, кто только-только преодолел порог 140 баллов и все-таки был отобран. Теория не подтвердилась. Когда профессор Дэвид Генри Филдман изучил, каких именно юристов чаще назначают судьями или какие архитекторы вероятнее всего получают престижную награду, люди с IQ выше 180 оказались лишь немногим более успешны, чем те, кто набрал на 30–40 баллов меньше. «Высокий IQ, похоже, не указывает на „гениальность“ в общепринятом смысле этого слова», — заключил он.

Показательно, что первоначальное исследование Термана отвергло двух калифорнийских мальчиков — Уильяма Шокли и Луиса Уолтера Альвареса, — которые впоследствии получили Нобелевскую премию по физике, тогда как никто из детей, получивших нужные оценки на тесте, не удостоился такой награды.

Ричард Фейнман вырос в Нью-Йорке, а потому никогда бы не смог принять участие в исследованиях, проводившихся в Калифорнии. Но даже если бы он жил недалеко от Стэнфорда, где тогда работал Терман, будущее светило науки не прошел бы отбор. По имеющимся данным, его показатель IQ в детстве не превышал 125 баллов. 

Многогранность ума 

Истории успеха и неудач детей из группы Термана не должны посеять сомнения в полезности IQ-тестов как научного инструмента. Хоть и с некоторыми неточностями, показатели IQ коррелируют с уровнем образования и доходом. Эта связь, безусловно, поможет понять абстрактные концепции, которые важны во многих дисциплинах, особенно в математике, естественных науках, технике или философии.

Однако если дело доходит до прогнозирования достижений, которые можно было бы счесть гениальными, кажется, что это лишь малая часть картины.

Учтем, что способность мыслить оригинально и привнести что-то ценное в свою дисциплину — довольно фундаментальные критерии гениальности. Тесты на IQ обычно состоят из вопросов, проверяющих, как человек мыслит, и зачастую они имеют единственный правильный ответ. Очевидно, что такой подход не охватывает многие элементы творчества. Например, он совсем не работает с дивергентным мышлением, то есть с умением генерировать новые идеи.

Чтобы оценить общие творческие достижения, психологи разработали подробные анкеты, уточняющие, как часто люди занимаются творчеством — например, что-то пишут, сочиняют музыку или выдвигают научные теории. Затем участников опроса обязательно просят рассказать о признании их проектов: отмечены ли их работы прессой и премиями. Такие анкеты для нескольких исследований уже заполнили тысячи участников. Результаты показывают, что IQ лишь незначительно коррелирует с достижениями участников по избранным показателям.

Учитывая всё это, вполне вероятно, что интеллект является хоть и необходимым, но недостаточным условием для серьезных творческих достижений. Безусловно, частое появление креативных идей может быть связано с более высоким показателем IQ. Но чтобы результатом стало нечто по-настоящему оригинальное и примечательное, ваш интеллект должен сочетаться с рядом других черт. Возможно, поэтому подавляющее большинство детей-«термитов» не вошли в историю: несмотря на необычайно высокий интеллект, у них просто не было других качеств, сопровождающих гениальность.

Мы не до конца понимаем, что это конкретно за черты, однако любопытство наверняка входит в их число. Этот показатель можно оценить, узнав, насколько людям нравится исследовать новые идеи и получать опыт. Любознательные более творчески относятся к мозговому штурму в лабораторных условиях и чаще применяют это свое преимущество в жизни.

Важность любопытства для творческого гения доказывают примеры из жизни выдающихся людей. Анкетирование в таких случаях не всегда возможно, и ученые прибегают к помощи биографов. Как правило, исследователи необычайно высоко оценивали знаменитых испытуемых по критериям любопытства. Например, звезда джаза саксофонист Джон Колтрейн глубоко увлекался религиозными верованиями, изучал христианство, буддизм, индуизм и ислам. Влияние религии можно заметить в его музыке.

Так почему же любопытство подталкивает человека на пути к гениальности? Жажда знаний, безусловно, мотивирует раздвигать границы в рамках интересующей дисциплины. Те же, кто менее въедлив, зачастую просто сдаются. Именно любопытство порой побуждает расширять кругозор за пределами своей специализации, и это, по-видимому, имеет свои преимущества.

Лауреаты Нобелевской премии, например, называют примерно втрое больше увлечений, чем люди в среднем. Выдающиеся ученые особенно склонны заниматься творчеством: музыкой, рисованием, поэзией. Так они учат мозг генерировать и совершенствовать идеи, а это подпитывает мышление уже в рабочих задачах. 

Более того, параллельное развитие, казалось бы, разных интересов, может привести к случайному «перекрестному опылению идей». Химик Дороти Кроуфут Ходжкин, например, получила Нобелевскую премию за достижения в области рентгеновской кристаллографии, которая позволила ей раскрыть структуру биохимических веществ, таких как пенициллин и витамин B12. С подросткового возраста она проявляла большой интерес к византийской мозаике, и знание симметрии и геометрии, по-видимому, помогло ей понять, как повторяющиеся узоры молекул могут быть расположены в кристаллах.

Об этом же говорит Вакас Ахмед, автор книги «Полимат: раскрытие силы человеческой универсальности». «Чтобы внести вклад в какую-либо сферу, вам нужно смотреть на эту область через максимально широкую оптику и использовать как можно больше источников вдохновения». Мастерство в различных областях учит смотреть на проблемы с разных точек зрения, и это повышает вероятность оригинального взгляда на вещи. Мыслитель приводит в пример Майю Э́нджелоу — поэтессу, журналистку, актрису, режиссера и правозащитницу, которая также любила выступать как танцовщица и певица. Ахмед уверен: Э́нджелоу — это современный пример эрудита, чьи многочисленные интересы давали гораздо больше, чем сумма их отдельных частей. 

Жизнь Ричарда Фейнмана, безусловно, подтверждает эту теорию. Вспомните, как в детстве он возился в своей лаборатории, занимаясь разными проектами в несвязанных дисциплинах. Став взрослым, он научился рисовать, играть на бонго, говорить по-португальски и по-японски, читать иероглифы и даже занялся проектом в области генетики, никак не связанным с его основной работой. 

Однажды в университетской столовой будущий лауреат случайно обратил внимание на паренька, который, дурачась, подбрасывал тарелки в воздух и ловил их. 

Ричард заметил, что, взлетая в воздух, тарелка покачивается в движении, а надпись на ней вращается, и начал составлять уравнения, чтобы описать происходящее.

Вскоре он увидел в этом параллели с активностью электронов на орбитах вокруг атома. Идея выросла в работу по квантовой электродинамике и принесла Фейнману Нобелевскую премию.

Из этих научных данных и жизненных историй можно легко сделать вывод, что интеллект в сочетании с любознательностью — формула успеха для гениальности. Конечно, это не вся правда — в пазле будет еще много кусочков.

Взять, например, упорство — постоянное следование за предметом страсти, даже когда велик шанс неудачи. Любой гений в какой бы то ни было дисциплине должен сначала овладеть огромным объемом знаний и навыков, прежде чем сможет совершить свой собственный прорыв, а это обычно достигается годами практики. Анджела Дакворт, профессор психологии Пенсильванского университета, стала одной из первых, кто начал исследовать феномен упорства. Результаты ее изысканий показывают: оно повышает шансы на успех, так же, как IQ и любознательность. 

Это покажется очевидным, но исключительно стратегическое мышление, к которому так стремятся многие, усложняет достижение выдающихся результатов. Гении этим не ограничатся. Они будут использовать «метакогнитивные стратегии». Таким термином правильно будет назвать всё то, что мы употребляем при планировании проектов, отслеживании прогресса и поиске лучших, более эффективных решений. Без рефлексии над рабочим процессом и без анализа происходящего легко упустить смысл самой работы и потерять время, нужное для плодотворной практики и исследований.

Наконец, существует интеллектуальное смирение — фундаментальная черта, о которой сегодня мало кто говорит. Что это? Постоянная оценка вероятности собственной неправоты. Тенелль Портер из Государственного университета Болла в недавней публикации демонстрирует, что способность признавать собственные недостатки и ограничения способствует обучению, поскольку побуждает бороться со своими ошибками и заполнять пробелы в мышлении. В долгосрочной перспективе такое качество обеспечивает заметный рост в любой дисциплине. Кажется, Фейнман понимал это: «Я вполне могу пережить сомнения, неуверенность и незнание. Думаю, гораздо интереснее не знать чего-то, чем иметь ответы, которые могут оказаться неверными». Так он сказал в телевизионном интервью. 

Даже если кто-то обладает всеми нужными качествами, удача, несомненно, играет огромную роль в успехе. Вы должны оказаться в нужном месте, в нужное время, в окружении нужных людей, чтобы иметь возможность максимально использовать свои таланты. И даже самая многообещающая молодежь может легко упустить возможность проявить себя. Нетрудно представить себе блестящего ученого, которому не дали место в исследовательской лаборатории — той самой, которая стала бы идеальной средой для развития его способностей; или художника без нужных знакомств, с помощью которых он мог бы удачно выставиться.

Говоря обо всем этом, мы даже не коснулись темы существующих барьеров и стеклянных потолков, связанных с вопросами расы, пола или сексуальности, которые мешают многим блестящим умам раскрыть свой потенциал и получить признание, которого те заслуживают. Вирджиния Вулф в «Собственной комнате» писала, что основные требования к творчеству — время и уединение для работы — были и остаются недоступными для широких слоев населения. Роль удачи на пути к признанию кажется еще одной веской причиной, чтобы сохранять скромность даже после долгожданного успеха. 

Скромность гения

К сожалению, многие люди смотрят на свой путь к титулу гения через розовые очки. Они начинают верить, что их незаурядный ум гарантирует тотальный успех, что их суждения — непогрешимы. Потеря смирения часто пятнает их репутацию.

В ученой среде уже давно говорят о так называемой «нобелевской болезни». Этот шутливый термин используют, когда некоторые лауреаты Нобелевской премии с годами начинают озвучивать довольно иррациональные теории. Несколько ученых, которые стояли на трибуне Стокгольмской ратуши, поднявшись до вершины признания в своей дисциплине, затем начинали отрицать СПИД, климатические изменения, действенность вакцин, оправдывали научный расизм и поддерживали псевдонаучные методы лечения, в частности гомеопатию. 

Неудивительно, но древние предупреждали нас еще тысячи лет назад. В «Апологии Сократа» Платон описывает, как его учитель бродил по улицам Афин, чтобы встретиться с самыми успешными поэтами, ремесленниками и политиками города. В итоге Сократ пришел к выводу, что умнейшие — лишь те, кто способен увидеть пределы своих знаний.

Кажется, для потенциальных гениев этот урок актуален так же, как и 25 веков назад. Как бы велики ни были ваши таланты, всегда найдется что-то, чего вы не знаете.

Автор: Дэвид Робсон
По материалам BBC 
Иллюстрация: Getty Images

Переводила: Оля Минеева 
Редактировал: Сергей Разумов

Десятилетиями идея о том, что у насекомых могут быть чувства, считалась неудачной шуткой — но чем больше становится тому доказательств, тем быстрее ученые меняют свои взгляды.

Одним приятным осенним днем 2014-го Дэвид Рейнольдс должен был произнести речь на важной встрече. Она проходила в чикагской мэрии — грандиозном здании с мраморными лестницами, 23-метровыми колоннами в классическом стиле и сводчатыми потолками.

Как ответственный за борьбу с вредителями в общественных зданиях города (в числе прочих его обязанностей), Рейнольдс собирался обсудить на этой встрече свой годовой бюджет. Но стоило ему начать речь, как на одной из стен появился непрошеный гость — толстый таракан, чье блестящее черное тело сильно контрастировало с белой краской. Он словно насмехался над Рейнольдсом, дерзко прогуливаясь туда-сюда.

Согласно отчету о собрании, опубликованному в Chicago Tribune, один из членов совета прервал речь Дэвида вопросом: «А каков ваш годовой бюджет по борьбе с тараканами?». Раздался взрыв хохота, а от шестиногого проказника поспешили избавиться.

Таракану стоит отдать должное — он, хоть и случайно, появился как раз вовремя, создав столь комичную ситуацию. Но инцидент кажется смешным отчасти потому, что для нас насекомые — что роботы, едва превосходящие глубиной своих чувств камни. А уж игривый или развлекающийся таракан и вовсе кажется полным абсурдом. Но так ли это?

На самом деле существуют серьезные доказательства того, что насекомые способны испытывать внушительный спектр чувств. Они буквально дрожат от восторга от неожиданных сюрпризов, а когда случается что-нибудь плохое, на что они никак не могут повлиять, — погружаются в депрессию. Они могут быть оптимистичны, циничны, испуганы и способны реагировать на боль так же, как и млекопитающие. И пусть никто пока не обнаружил ностальгирующего москита, шокированного муравья или злорадного таракана, но сложность их чувств становится очевидной с каждым годом.

Когда Скотт Уодделл, профессор нейробиологии в Оксфордском университете, впервые стал изучать эмоции плодовых мушек, у него была любимая расхожая шуточка: «… знаете, я не планировал изучать еще и их амбиции».

Сегодня концепция предприимчивости насекомых не так вздорна, как казалось ранее. Уодделл отмечает, что некоторые исследования пролили свет на то, что плодовые мушки наблюдают за тем, что делают их сородичи и способны учиться на их опыте. А недавно правительство Великобритании признало эволюционно близких кузенов насекомых — лобстеров и крабов — разумными и выдвинуло на рассмотрение законопроект, который может запретить людям варить их заживо.

Итак, как же разглядеть у насекомых эмоции? Как мы можем определить, не просто ли рефлекторно они реагируют? И если они действительно способны чувствовать, стоит ли нам относиться к ним иначе?

По указке эволюции

Насекомые — разношерстная группа шестиногих беспозвоночных с сегментированными телами. Существует более чем миллион различных их типов, включая стрекоз, мотыльков, долгоносиков, пчел, сверчков, чешуйниц, богомолов, поденок, бабочек и даже головных вшей.

Первые насекомые появились как минимум 400 млн лет назад, задолго до того, как динозавры начали бродить по планете. Считается, что наш последний с ними общий предок — слизнеподобное существо, которое существовало примерно за 200 млн лет до этого, и с тех самых пор многообразие насекомых только увеличивалось. Сперва они гигантами бороздили просторы Земли — некоторые стрекозы достигали величины ястреба, с размахом крыльев в 70 см — прежде чем эволюционировать в невероятно широкий набор членистоногих, от мух с ложными скорпионьими хвостами до пушистых мотыльков, напоминающих крылатых пуделей.

В результате они и чрезвычайно похожи на других животных, и разительно от них отличаются. У насекомых множество органов схожи с человеческими — сердце, мозг, кишечник, а также яичники или семенники — но у них нет желудка и легких. И вместо того, чтобы подключаться к сети кровеносных сосудов, содержимое их тел плавает в подобии супа, доставляющего пищу и уносящего отходы. Все это окружает твердая оболочка, экзоскелет, состоящий из хитина — того же материала, который грибы используют для строительства своих плодовых тел. 

Устройство их мозга следует похожим правилам. У насекомых нет точно таких же отделов мозга, как у позвоночных, но у них есть области, выполняющие аналогичные функции. Например, за большую часть функций памяти и обучения отвечают «грибовидные тела» — куполообразные области, которые часто сравнивают с корой головного мозга (складчатый внешний слой, отвечающий за человеческий интеллект, включая сознание и мыслительные процессы).

(Поразительно, но грибовидные тела есть даже у личинок насекомых, и некоторые их нейроны сохраняются на протяжении всей жизни — поэтому выдвигались предположения, что взрослые особи, прошедшие стадию личинки, могут помнить кое-что о случившемся до метаморфозы.)

Существуют серьезные доказательства того, что наши схожие системы нейронов отвечают за целый набор похожих когнитивных функций. Пчелы могут считать до четырех. У тараканов яркая социальная жизнь: они создают племена, которые держатся вместе и общаются. Муравьи даже могут изобретать новые орудия труда — подбирая подходящие объекты окружения и используя их для своих задач. Например, они применяют кусочки губки, чтобы принести в муравейник мед.

Хоть мозг насекомых и эволюционировал по удивительно схожему с нашим пути, есть одно ключевое отличие: тогда как человеческий мозг настолько разросся, что потребляет 20% нашей энергии и заставил женщин развить более широкие бедра, насекомые упаковали свою «думалку» в объем в миллионы раз меньший — у плодовых мушек мозг размером с маковое семечко. Научное сообщество до сих пор ломает головы, как им это удалось.

Даже на первый взгляд кажется, что у насекомых достаточно мощности интеллекта, чтобы показывать эмоции. Но имеет ли это для них смысл с эволюционной точки зрения?

Эмоции — это психические ощущения, которые обычно связаны с окружением животного. Это нечто вроде психической программы, которая, если ее запустить, может изменить нашу манеру поведения. Считается, что различные эмоции появились в разные моменты нашей эволюционной истории, но в широком смысле они служат тому, чтобы заставить нас вести себя так, чтобы улучшить способности к выживанию и продолжению рода — и, в конечном итоге, максимизировать генетическое наследие.

Джеральдин Райт, профессор энтомологии в Оксфордском университете, приводит в пример голод — состояние сознания, которое помогает нам повлиять на процесс принятия решений для достижения правильных результатов — например, отдавать приоритет поиску пищи. Другие эмоции обладают такой же мотивирующей силой — бурлящая злость может сфокусировать наше стремление устранить несправедливость, а постоянное желание счастья и удовлетворения подталкивает нас к достижениям, которые заставляют нас жить и чувствовать себя живыми.

Все это можно также отнести и к насекомым. Обрадованная уховертка, которая нашла хорошую влажную расщелину с вкуснейшей разлагающейся растительностью, вряд ли будет голодать или высохнет. А если она запаникует и притворится мертвой, когда ее потревожат, у нее будет куда больше шансов ускользнуть от челюстей хищника.

«Предположим, вы — пчела, которая угодила в паучьи сети, и паук быстро к вам приближается, — поясняет Ларс Читтка, руководитель исследовательской группы, которая изучает когнитивные функции пчел. — Возможно, что все реакции избегания активируются и безо всяких эмоций. Но мне тяжело поверить, что при этом в какой-либо форме не проявится страх ».

Возмутительная идея

Когда Уодделл только основал свою собственную исследовательскую группу в 2001 году, он преследовал вполне простую цель. Ученый хотел выяснить, быстрее ли мушки могут вспомнить, где искать еду, если они какое-то время ничем не питались — то есть были ли они «голодны», если им вообще доступна способность испытывать субъективные эмоции (выяснилось, что доступна).

Для начала Уодделл осторожно выбрал слово «мотивация» вместо «голода» для описания состояния сознания мушек. Он предположил, что особи были более мотивированы искать пищу, если не давать ее им какое-то время. «И не всем это понравилось», — заметил он. Некоторые ученые посчитали термин слишком человекоподобным, предпочитая говорить «внутреннее состояние». «Часто возникали споры, которые я считал по сути бессмысленными, потому что они просто играли этим словом», — поделился исследователь. 

Спустя годы изучение интеллекта насекомых стало куда более модным — и внезапно от термина «мотивация» отказались, а исследователи заговорили о том, что у насекомых были «эмоциональные примитивы», как пояснил Уодделл. Другими словами, они испытывали нечто, подозрительно напоминающее эмоции.

«Я всегда думал об этих психологических изменениях, которые происходят, когда животные лишены чего-либо — полового контакта, еды — как о субъективных чувствах „голода“ и „влечения“», — рассказал Уодделл, — «Мне никогда не приходило в голову называть их „эмоциями“, просто потому что я считал, что мне это доставит проблем. Но не успел я опомниться, как все стали относиться теплее к этому термину».

Теперь, когда предположение о том, что у насекомых есть чувства, стало не настолько скандальным, эта область деятельности переживает настоящий взлет — и с каждым днем у нас с этим странным классом животных все больше и больше общего. Однако доказать, что насекомое испытывает эмоции, все еще чрезвычайно трудно.

Взять хоть трудягу-пчелу. 

Среди людей те, что перенесли травмы, особо склонны ожидать от ситуаций худшего — и то же поведение демонстрируют многие другие позвоночные, включая крыс, овец, собак, коров, треску и скворцов. Но никому никогда в голову не приходило проверить, относится ли это к насекомым.

В 2011 году вместе с коллегами из университета Ньюкасла (где она в то время работала) Райт решила это проверить. «Когда психологи изучают людей… они могут подтвердить аффект [эмоциональное состояние человека], просто спросив», — говорит Райт. Но выявление эмоций у пчел требует большей изобретательности.

Сперва исследователи обучили группу пчел ассоциировать один специфический запах со сладкой наградой, а другой — с неприятной жидкостью с большим количеством хинина (веществом, которое дает тоникам их горький вкус). Затем ученые разделили пчел на две группы. Первую, чтобы симулировать атаку хищника, хорошенько встряхнули — пчелы терпеть не могут этого ощущения, хоть это им и не вредит. Другой группе просто позволили наслаждаться сахарным напитком.

Чтобы выяснить, повлияли ли эти воздействия на настроение пчел, Райт дала им почувствовать совершенно новые, неопределенные запахи. Те, у которых день прошел хорошо, обычно раскрывали жвала в ожидании нового лакомства. Это значило, что они ожидали какой-то похожей ситуации. Но раздраженные пчелы реагировали таким образом реже — они становились циничными.

К удивлению исследователей, эксперимент также указал на то, что пессимизм у пчел не был чем-то чужим и непонятным, а чувством, которое недалеко ушло от наших собственных. Совсем как у раздраженных людей, в мозгах пчел были понижены уровни серотонина и дофамина (а также гормона насекомых октопамина — считается, что он участвует в механизмах вознаграждения за определенное поведение).

Райт считает, что многие типы веществ в нашем головном мозге хорошо сохранились с доисторических времен, появившись сотни миллионов лет назад. Поэтому эмоциональные переживания насекомых могут быть нам более знакомы, чем кажется. «С этой точки зрения, да, химические вещества мозга могут немного отличаться в плане того, о чем сигнализируют у разных родов животных, но это все же довольно интересно», — размышляет она.

К примеру, исследование плодовых мушек Уодделла показало, что их мозг использует дофамин так же, как и наш — вызывая чувства награды или наказания. «Очень, очень любопытен факт, что эти механизмы, знаете, параллельно развивались и в определенном смысле похожи, — отмечает Райт, — Выходит, эволюционно это — самый лучший путь».

Райт объясняет, что ее эксперимент с пчелами не обязательно означает, что все насекомые могут испытывать оптимизм или пессимизм, так как пчелы необычно социальны — жизнь сообщества в улье требует серьезных когнитивных способностей, и среди насекомых они считаются умными. «…Но и у других насекомых пессимизм, скорее всего, тоже встречается», — поясняет она.

Ясное послание

Несмотря на это, было бы странным, если бы насекомые чувствовали эмоции, но никак их не проявляли. И, к пущему любопытству, существуют признаки того, что чувства насекомых нам куда более понятны, чем мы можем себе представить.

Первым эту проблему осознал Чарльз Дарвин в конце 19 века. Когда он не был занят размышлениями об эволюции или поеданием «странной плоти» обнаруженной им экзотической фауны, он проводил большую часть своего времени в попытках понять, как животные показывали чувства, а свои находки поместил в малоизвестную книгу.

В своем труде «О выражении эмоций у человека и животных» Дарвин утверждает, что — как и любая другая характеристика организма — человеческий способ проявлять чувства не взялся из ниоткуда. Выражения лица, действия и издаваемые звуки, скорее всего, эволюционировали постепенно миллионы лет. Это означает, что способы выражения эмоциональных состояний среди животных наверняка схожи.

Например, Дарвин отмечает, что животные зачастую издают громкие звуки, если они взволнованы или рады. Среди громкого щебетания скворцов и угрожающего треска погремушек некоторых змей Дарвин выделяет «стрекот» (громкие вибрации) множества различных насекомых, которые они издают во время полового возбуждения. Он также заметил в тоне гудения пчел изменения, которые происходят, если их разозлить. Все это предполагает, что необязательно иметь речевой аппарат, чтобы выражать свои чувства.

Обратим внимание на золотого черепахового жука — выглядит он как миниатюрная черепашка, которую окунули в расплавленное золото. Металлом он, конечно, не покрыт. Столь необычный внешний вид достигается отражением света от заполненных жидкостью канавок в его панцире. Но если подобрать этот живой самоцвет — или подвергнуть стрессу каким-либо образом, — жук преобразится на глазах, становясь рубиново-красным, пока не превратится в подобие большой радужной божьей коровки.

Большинство исследований такого рода фокусируется на механизме смены цвета, и ученые к своему удивлению обнаружили, что жук контролирует процесс, опираясь на то, что происходит вокруг него — то есть цвет не меняется пассивно. 

А теперь обратимся к китайской восковой пчеле. Каждый год, в октябре — во время периода, который угрожающе зовется «сезоном убийств», — они отбивают нападения банд гигантских шершней, которые откусывают пчелам головы. Их еще метко называют «шершнями-убийцами». У шершней широкий ареал обитания в Азии, от Индии до Японии, но ученые предполагают, что они постепенно проникают и в другие территории — порой их замечают и в Северной Америке. Их рейды на пчелиные ульи могут длиться часами и истреблению подвергаются целые колонии — сначала рабочих пчел рвут на куски, а потом приходит черед потомства.

Однако пчелы не умирают молча. В исследовании, опубликованном ранее в этом году, ученые продемонстрировали, что пчелы кричат — с помощью усиленной, неистовой версии обычного гула. И хоть никому не удалось убедительно связать эти вопли с эмоциональным ответом пчел, авторы отчета отметили, что эти «крики против хищников» акустически схожи с сигналами тревоги многих других видов животных, от приматов и птиц до сурикатов, что может указывать на проявление страха.

Суровая правда

И все же наиболее спорным аспектом жизни насекомых является боль.

«Существует множество доказательств того, что личинки плодовых мушек испытывают механическую боль — если их зажать, они пытаются сбежать — это же справедливо и к взрослым особям», — заметил Грег Нили, профессор функциональной геномики в Сиднейском университете. Как обычно, доказать, что подобные действия можно интерпретировать как проявление эмоциональной боли, — уже другое дело. «Суть на самом деле именно в интерпретации сознания высшего порядка», — говорит Нили.

Тем не менее, появляются данные о том, что насекомые действительно могут ощущать боль так, как мы ее понимаем — и не только. Они могут чувствовать ее и хронически, совсем как люди.

В поддержку первого утверждения обычно приводят факт, что если обучить плодовых мушек ассоциировать конкретный запах с чем-то неприятным, то, учусь его, они просто улетают. «Мушки выстраивают связь между сенсорным восприятием и негативным стимулом, им этого не хочется — поэтому они сбегают», — поясняет Нили. Если же закрыть плодовым мушкам пути отступления, они в итоге сдаются и демонстрируют беспомощность, которая выглядит совсем как депрессия.

Но самые, пожалуй, удивительные результаты были получены в собственном исследовании Нили, в рамках которого обнаружилось, что травмированные плодовые мушки могут испытывать затяжную боль, спустя достаточно долгое время после того, как их физические раны заживают. «Это похоже на состояние тревожности — стоит им один раз получить травму, они хотят убедиться, что этого больше не повторится», — поясняет Нили. Реакция плодовых мушек зеркально отражает то, что случается среди людей, когда травма провоцирует затяжную «нейропатическую» боль.

И хотя боль пока не изучалась у широкого набора видов насекомых, Нили считает, что результаты будут схожими у всех.

«Если обратить внимание на общую архитектуру мозга и на то, как всё устроено, то рецепторы, ионные каналы и нейротрансмиттеры довольно схожи», — объясняет Нили, при этом отмечая, что можно найти примеры насекомых, нечувствительных к подобным сенсорным сигналам — например, личинки в процессе превращения во взрослую особь, но это скорее исключение из правила.

Вопрос чисел

Все эти исследования приводят к тревожным выводам. На текущий момент насекомые являются одними из самых преследуемых животных на планете, и каждый день их уничтожают в немыслимых количествах. Включая 3,5 квадриллиона — 3,500,000,000,000,000 — ежегодно отравляемых инсектицидами на обрабатываемых землях США каждый год, два триллиона раздавленных или сбитых в полёте машинами на голландских дорогах, а множество и вовсе пока не поддается подсчету.

Хоть у нас и нет достаточных данных о последствиях действия инсектицидов, одно можно сказать с уверенностью — мы расправляемся с таким количеством насекомых, что наше время можно назвать «насекомым Армагеддоном» — эрой, в которую насекомые пропадают с пугающей быстротой. Три четверти летающих насекомых в заповедниках Германии исчезли за последние 25 лет, и одно из исследований показало, что 400 тыс видов грозит вымирание.

Выявление эмоций у насекомых ставит слегка неудобный вопрос перед исследователями — особенно теми, кто посвятил этому всю свою карьеру.

Плодовые мушки — типичные подопытные животные, которых изучают настолько интенсивно, что об этом виде ученые знают больше, чем о каком-либо другом. На момент написания этой статьи на платформе Google Академия существует около 762 тысяч научных статей, где упомянуто их латинское название, Drosophila melanogaster. Исследования пчел приобретают популярность и по причине особой ценности данных, которые они могут предоставить во всех областях — от эпигенетики (наука о влиянии окружения на активность наших генов) до обучения и памяти. Оба вида насекомых перенесли достаточно экспериментов.

«Мне нравится наблюдать за пчелами, я изучала их поведение большую часть своей карьеры, поэтому у меня с ними уже есть некая эмоциональная связь», — поделилась Райт, которая уже на протяжении многих лет является вегетарианкой. Несмотря на все, количество насекомых, использованных в исследованиях, слишком мало по сравнению с теми, которые погибли где-то еще, поэтому ей проще это оправдать. «Вообще говоря, у нас есть какое-то пренебрежение к жизни [и это Райт считает куда более проблематичным] — знаете, люди просто бесцельно забирают жизни, уничтожают, манипулируют ими… Это касается и самих людей, и животных, насекомых, растений».

Тогда как использование насекомых для экспериментов пока не считается чем-то спорным, обнаружение у них чувств и мышления поднимает несколько скользких вопросов для других сфер деятельности.

Уже существует исторический прецедент запрета пестицидов для защиты некоторых видов насекомых — например, эмбарго Евросоюза на неоникотиноиды ради защиты пчел. Возможно, в будущем мы откажемся и от других веществ? И хоть насекомых все больше рекламируют как экологически чистую альтернативу мясу позвоночных, является ли это в конечном итоге этическим выбором? Ведь чтобы получить столько же мяса, как от одной коровы, нужно убить 975 225 кузнечиков.

Может, потому-то мы и не привыкли считать насекомых чувствующими созданиями — груз вины был бы слишком велик.

По материалам BBC
Автор: Зариа Горветт

Переводил: Артем Белов
Редактировал: Сергей Разумов

Эту статью для перевода выбрала Оля Морозова, создательница Expresso. Expresso — новостная рассылка  о том, что происходит в мире, почему это происходит и что Оля по этому поводу думает. Письма приходят по утрам три раза в неделю и получают их почти 20 тысяч подписчиков. Присоединяйтесь и вы!

Мы уже привыкли работать в изоляции дома, но все равно скучаем по общественным пространствам. Почему так происходит, если в обоих местах мы всё равно смотрим в экран ноутбука?

Одни из самых успешных людей в истории создавали свои лучшие работы в кофейнях. 

Пабло Пикассо, Джоан Роулинг, Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр, Боб Дилан — художники, певцы, философы и писатели, жители разных стран и столетий — раскрывали свой творческий потенциал, сидя за столиком в кафе. 

Конечно, из-за коронавируса стало невозможно часами сидеть в уютных заведениях среди людей, потягивающих латте. Мы продолжаем жить в условиях пандемии, и многие из нас всё еще работают удаленно. Как предсказывают эксперты, для некоторых людей удаленный режим может стать постоянным. Тогда возникает вопрос: есть ли смысл возвращаться к работе в общественных местах? Ведь там мы точно так же изолируем себя, уставившись в экраны ноутбуков. 

Но работать в шумоподавляющих наушниках в своем кабинете и среди гудящих над ухом людей — это разные вещи. Есть много причин, по которым наша креативность сильнее раскрывается в кофейне, чем в офисе или дома. Исследования показывают, что сочетание шума, случайных посетителей и визуального разнообразия создают в кофейнях благоприятную атмосферу для работы. Все эти отвлекающие факторы помогают нам быть максимально энергичными и креативными. (Да, дело не только в двойном эспрессо.) 

Милое оживленное местечко

Некоторые из нас надевают наушники, как только садятся за работу в общественном месте. Однако ученым давно известно, что фоновый шум может способствовать креативному мышлению. 

Исследование 2012 года показало, что низкий или средний уровень внешнего шума в кафетериях действительно может усилить творческий потенциал. Дело в том, что когда мы немного отвлекаемся на внешние раздражители, это повышает наши способности к абстрактному мышлению. В результате рождаются более креативные идеи.

В исследовании 2019 года ученые получили аналогичные результаты. Оно посвящено «стохастическому резонансу» — явлению, при котором правильное количество шума положительно влияет на наши ощущения. Хотя приемлемый уровень шума для всех разный, звуковые стимулы в фоновом режиме помогают лучше принимать решения. Некоторые даже назвали этот феномен «эффектом кофейни». Так что джазовая музыка, легкая беседа и бариста, вытряхивающий молотый кофе из кофемолки — вовсе не помеха. Напротив, эти факторы могут помочь вам создать следующий магнум опус. 

Есть теория о том, что нас мотивирует, когда окружающие в кофейне делают то же, что и мы. Исследование 2016 года подтвердило ее: участников, сидящих вместе перед компьютером, попросили выполнить задание на одном экране. Результат показал, что «если ваш сосед прилагает усилия, то вы тоже начинаете стараться». 

«По такому же принципу работают походы в спортивный зал», — утверждает Санки Ли, доцент кафедры организационной теории и стратегии в Школе бизнеса Теппера. «Один из больших плюсов кофеен — это эффект социальной фасилитации: вы приходите и видите, как работают другие, и начинаете больше стараться. Такая атмосфера создает рабочее настроение и мотивирует быть продуктивнее». 

Визуальное разнообразие

Работа из дома (и офиса) может стать обременительной из-за визуальной среды. Часто мы сидим в одном и том же кресле и смотрим на одни и те же четыре стены без передышки.

«Визуальная стимуляция — иными словами, интерьер офиса, — влияет на процесс творческого мышления людей. Это называется конвергентным креативным мышлением», — объясняет Ли. В своем исследовании он обнаружил, что визуальное разнообразие помогает «справиться с задачами, которые имеют оптимальное решение, но требуют от вас нестандартного подхода». Во время пандемии Ли пытался решить эту проблему, развесив неоновые вывески в домашнем кабинете. Вскоре он обнаружил, что дурацкие украшения быстро наскучили. В кофейнях же визуальных стимулов всегда достаточно. А если каждый раз ходить в новое заведение, то проблем с разнообразием точно не будет.

«Даже если вам кажется, что вы работаете в изоляции — в пространстве экрана вашего компьютера и шумоподавляющих наушников, — вокруг вас все еще что-то происходит», — подчеркивает Коридон Смит, профессор архитектуры Университета штата Нью-Йорк в Буффало, один из авторов недавней статьи о преимуществах работы в кофейнях. «Люди приходят и уходят. Меняется освещение. Вокруг разные запахи кофе и еды. Как правило, мы сознательно не замечаем этих микростимулов и, вероятно, не приходим специально ради них. Но эти действия вокруг заставляют наш мозг работать немного иначе, чем дома». 

«Неформальная атмосфера»

В нашем сознании типичный посетитель кофейни — это одинокий работник, который мучается в попытках придумать что-то креативное. Но эксперты утверждают, что атмосфера кофеен также идет на пользу рабочим группам, которые проводят мозговые штурмы и укрепляют товарищеский дух. 

«Онлайн-совещания всегда несут оттенок формальности. С другой стороны, на встречах в барах или кафе всегда царит атмосфера неформальности», — замечает Смит. Группам также помогают все эти аудио- и визуальные стимулы, которые практически отсутствуют в Zoom или официальном конференц-зале.

В конференц-залах и переговорках есть и другие ограничения. «Для встречи за чашкой кофе не нужен четкий план, в отличие от назначенного совещания, живого или виртуального. Это и убивает креативность», — объясняет архитектор Келли Хейс Макалони, директор по планированию кампуса в Университете Буффало и соавтор Смита. Она утверждает, что университетские кампусы, как коворкинги под открытым небом, несут в себе некоторые элементы дизайна кофеен, чтобы мотивировать людей собираться и работать вместе — тренд на это существует уже более десяти лет. 

Однако есть важная оговорка: не все общественные пространства одинаково хороши для работы. «Кафе отличается от бара уровнем окружающего шума. Во многих барах играет фоновая музыка и люди громко болтают, что не всегда подходит для разговоров в небольших группах», — добавляет Макалони. 

…чуть не забыли про кофе 

Поскольку коронавирус до сих пор бушует в некоторых странах, многие люди еще долго не смогут работать в кофейнях. 

За последний год мы все — по необходимости — нашли способы быть продуктивными дома. Компания Buffer опросила 3500 сотрудников по всему миру для отчета об удаленной работе в 2020 году. В результате оказалось, что 80% респондентов предпочитают работать дома, а не в коворкингах или кафе. Кажется, что это высокий показатель, но на самом деле он практически не отличается от данных 2018 и 2019 годов. По всей видимости, локдаун не сдружил нас с домашними офисами. Определенный процент людей скучает по общественным пространствам даже спустя год социального дистанцирования.

Ли убежден, что люди запомнили «положительный опыт, связанный с кофейнями» и что эффект кофейни, скорее всего, выманит нас из домашних офисов. «В этом нет сомнений, все вернется на круги своя», — заключает он. 

Даже если мы еще долго будем работать из дома, преимущества кофеен слишком хороши, чтобы от них отказываться. «Да и сам кофе там определенно лучше», — добавляет Смит. 

По материалам BBC
Автор: Брайан Люфкин
Фото: Alamy

Переводила: Эвелина Пак
Редактировали: Сюзанна Кузнеченко, Анастасия Железнякова

Ничто не убивало столько людей на протяжении всей истории человечества, как инфекционные заболевания. Covid-19 показывает, насколько мы все еще уязвимы и как подобных пандемий можно избежать в будущем.

Пандемия Covid-19 была максимально предсказуемой. Благодаря собственным репортажам я узнал об этом одним из первых. В октябре 2019 года я участвовал в пандемических учениях, связанных с новым коронавирусом, который по сценарию учений убил 65 млн человек. А весной 2017 года я написал на эту тему заглавный материал для журнала TIME. Обложка гласила: «Внимание: мир не готов к новой пандемии».

В моей проницательности не было ничего удивительного. За последние 15 лет вышло предостаточно статьей и докладов со зловещими предупреждениями о том, что рано или поздно нас настигнет глобальная пандемия, вызванная новым респираторным заболеванием. В 2018 году в BBC Future писали, что специалисты считают пандемию гриппа лишь вопросом времени и что в мире могут существовать миллионы не обнаруженных вирусов. Один из экспертов тогда сказал: «Я считаю, что шансы того, что грядущая пандемия будет вызвана новым вирусом, довольно высоки». В 2019 году Министерство здравоохранения и социальных служб президента США провело пандемическое учение под названием «Багровая инфекция», в ходе которого была симулирована пандемия гриппа, начавшаяся в Китае и распространившаяся по всему миру. Согласно смоделированной ситуации, только в США должно было погибнуть 586 тыс человек. Если самые пессимистичные прогнозы о Covid-19 сбудутся, то вышеупомянутая «Багровая инфекция» покажется цветочками.

По состоянию на 23 апреля во всем мире было зарегистрировано более 2,65 млн подтвержденных случаев заболевания Covid-19 и более 184 тыс смертей. Пандемия началась еще задолго до того, как Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) 11 марта окончательно объявила ее таковой. И это можно было предвидеть.

Covid-19 — это реинкарнация старого и хорошо известного врага. Ничто не убивало столько людей на протяжении всей истории человечества, как вирусы, бактерии и паразиты, вызывающие болезни. Не стихийные бедствия вроде землетрясений или извержений вулканов. И не войны — даже близко нет.

Массовые убийцы

Возьмем болезнь, переносимую комарами — малярию. Она преследовала человечество тысячи лет, и хотя за последние десятилетия число жертв значительно сократилось, она все еще уносит почти полмиллиона жизней каждый год.

На протяжении тысячелетий массовыми убийцами в первую очередь были эпидемии — в масштабах, которые мы не можем себе представить даже сегодня, во времена коронавируса.

Юстинианова чума обрушилась на людей в 6 веке и убила как минимум 50 млн человек — возможно, половину населения земного шара в то время. Черная смерть в 14 веке — вероятно, вызванная тем же возбудителем — предположительно унесла жизни как минимум 200 млн человек. Только в 20 веке от оспы погибло около 300 млн человек, хотя первая эффективная вакцина была доступна уже с 1796 года.

Во время пандемии гриппа в 1918 году погибло от 50 до 100 млн человек — эти цифры превышают число погибших во время Первой мировой войны, которая шла в то же время. Вирусом гриппа 1918 года был заражен каждый третий человек на планете. Пандемия ВИЧ, которая все еще существует и для борьбы с которой по-прежнему нет вакцины, унесла жизни примерно 32 млн человек. Заражены вирусом 75 млн, и с каждым днем их число увеличивается.

Если такие цифры шокируют, то это потому, что сегодня эпидемии редко обсуждаются на уроках истории, хотя еще недавно они были настоящим кошмаром. Мемориалов жертвам болезней очень мало. Историк Альфред Кросби был автором одной из величайших книг о гриппе 1918 года — «Забытая пандемия Америки» (America’s Forgotten Pandemic). Но Кросби взялся за исследование пандемии, только когда наткнулся на забытый всеми факт: средняя продолжительность жизни американцев внезапно упала с 51 года в 1917 году до 39 лет в 1918 году, прежде чем восстановиться в следующем году. Этот резкий скачок произошел из-за вируса диаметром всего 120 нанометров. 

Преимущество вируса

Болезнетворные микроорганизмы становятся настолько сильными массовыми убийцами благодаря умению самовоспроизводиться. Это отличает их от других крупных угроз человечеству. Каждая пуля на войне, прежде чем убить человека, должна вылететь из дула и найти свою цель. Большинство стихийных бедствий сдерживаются территорией: землетрясение в Китае не может напрямую навредить жителям Великобритании.

Но когда вирус заражает носителя, тот становится клеточной фабрикой для производства еще большего количества вирусов. Бактерии, между тем, способны самостоятельно размножаться в нужной среде.

Симптомы, возникающие из-за инфекционного возбудителя, такие как чихание, кашель или кровотечение, приводят к тому, что он может распространиться на следующего носителя, а затем на следующего — уровень заразности обозначается индексом репродукции инфекции, или R0 возбудителя. Это показатель того, сколько людей, подверженных вирусу, может заразить один больной. (Имперский колледж Лондона оценил R0 нового коронавируса в 1,5 – 3,5 единиц.) Люди перемещаются, взаимодействуя с другими людьми всевозможными путями, от рукопожатия до полового акта, одновременно с этим они передают микробы. 

Неудивительно, что военные уже давно пытаются использовать инфекцию как орудие войны. Неудивительно, что до недавнего времени гораздо больше солдат умирало от болезней, чем в бою. Болезнетворные микроорганизмы — это идеальное экономичное оружие, превращающее своих жертв в собственных переносчиков.

Постоянная угроза в виде заболеваний, как и любой другой фактор, сдерживала развитие человечества и рост населения. На заре 19 века ожидаемая продолжительность жизни в мире составляла всего 29 лет — не потому, что тогда люди не могли дожить до более старшего возраста, а потому, что очень многие из умирали от болезней в младенчестве или от инфекций или родовых травм. 

В доиндустриальную эпоху численность населения в городах поддерживалась только за счет постоянного притока мигрантов, восполнявших потери в виде граждан, умерших от болезней. Развитие сначала санитарии, а затем вакцин и антибиотиков изменило ситуацию.

«Победа над инфекциями позволила нам возвести великие мировые города», — говорит Чарльз Кенни, старший научный сотрудник Центра глобального развития (аналитический центр в Вашингтоне, Колумбия), и автор еще не опубликованной книги «Победа в войне со смертью: человечество, инфекция и борьба за современный мир» (Winning the War on Death: Humanity, Infection and the Fight for the Modern World).

Это победа подарила нам современный мир, каким мы его знаем.

Лучшие времена

Иногда бывает трудно сразу понять, что война уже выиграна. Мои прадедушка и прабабушка могли стать жертвами гриппа 1918 года. Мои бабушка и дедушка пережили младенчество и юность, прежде чем появился пенициллин. Мои родители появились на свет до того, как в 1954 году изобрели вакцину против полиомиелита. Однако к 1962 году вирусолог и лауреат Нобелевской премии сэр Фрэнк Макфарлейн Бернет заметил, что «писать об инфекционных болезнях — это почти то же самое, что писать о чем-то, что уже в прошлом».

В развитых и все больше в развивающихся странах люди сейчас гораздо чаще умирают от таких неинфекционных заболеваний, как рак, болезни сердца или болезнь Альцгеймера, чем от инфекций. Снижение распространенности инфекционных заболеваний является лучшим доказательством того, что жизнь на этой планете действительно становится лучше.

Когда я публиковал свою книгу «Конец времен» (End Times), одним дождливым утром весной 2018 года я посетил эпидемиолога Марка Липсича, профессора Гарвардской школы общественного здравоохранения имени Т. Х. Чана в Бостоне. Липсич — один из самых влиятельных эпидемиологов в США, и он серьезно относится к вероятности того, что пандемии могут представлять собой реальную мировую катастрофическую угрозу. 

Но тем утром Липсич показал мне то, чего я не ожидал увидеть: диаграмму, на которой был изображен уровень смертности от инфекционных заболеваний в США в течение 20 века.

Она отражает резкое снижение смертности от инфекционных заболеваний примерно с 800 случаев на 100 тыс человек в 1900 году до 60 случаев на 100 тыс человек в конце столетия. Короткий всплеск произошел в 1918 году (из-за гриппа), а также небольшой временный подъем смертности случился во время страшной эпидемии СПИДа в 1980-х годах. Но, по словам Липсича, уровень смертности от инфекционных заболеваний снизился до 1% в год, то есть на протяжении всего столетия ежегодно падал примерно на 0,8%.

Еще не все кончено

Это были хорошие новости. Плохие заключаются в том, что инфекции не исчезли — как напомнило нам появление Covid-19. На самом деле сейчас инфекций больше, чем когда-либо: количество новых заболеваний, таких как атипичная пневмония, ВИЧ и Covid-19, увеличилось почти в четыре раза за последнее столетие. Только с 1980 года число вспышек в год выросло более чем в три раза.

У всплеска есть несколько причин. Во-первых, за последние 50 лет население планеты выросло более чем в два раза. Это означает, что всё больше людей заражаются и, в свою очередь, заражают других, особенно в густонаселенных городах. Кроме того, сейчас у нас больше домашнего скота, чем в совокупности за весь период одомашнивания животных — то есть за последние 10 000 лет до 1960 года. Соответственно, вирусы могут передаться от этих животных к нам.

Как печально демонстрирует опыт с Covid-19, наша взаимозависимая мировая экономика не только способствует распространению новых инфекционных заболеваний но и, учитывая ее обширные каналы поставок, крайне уязвима к нарушениям, причиной которых становятся эти заболевания. Возможность добраться почти до любой точки мира меньше чем за 20 часов и привезти вирус в ручной клади позволяет появляться и развиваться новым болезням, которые в прошлом быстро бы прекратились.

Несмотря на все успехи, достигнутые человечеством в борьбе с инфекционными заболеваниями, стремительный рост численности населения сделал его не менее, а более уязвимым к микробам, которые развиваются в 40 млн раз быстрее, чем люди.

Антибиотики спасли сотни миллионов жизней с тех пор, как в 1928 году случайно был изобретен пенициллин, но с каждым годом бактерии становятся все более устойчивыми к препаратам. Врачи считают эту тенденцию одной из самых больших угроз для мирового общественного здравоохранения. По данным исследования, проведенного в 2018 году, только в Европе от устойчивых к антибиотикам инфекций ежегодно умирают 33 000 человек. «Антибактериальный апокалипсис», как назвала его бывший главный санитарный врач Англии Салли Дэвис, грозит вернуть нас обратно в то время, когда даже простейшие инфекции были смертельно опасны для человека.

Еще в 2013 году Всемирный банк подсчитал, во сколько грипп 1918 года может обойтись нашей теперь гораздо более богатой и более взаимозависимой глобальной экономике, и эта цифра составила более $4 трлн, а это почти равно размеру всего ВВП Японии. Предварительные оценки экономического ущерба от Covid-19 уже превысили отметку в триллион долларов.

ВОЗ, которая успешно боролась с атипичной пневмонией, настолько плохо справилась с ее последними вспышками, что эксперты призвали к реорганизации всего учреждения. Изменение климата ведет к увеличению популяций животных и насекомых, переносящих заболевания, например комаров-кусак, которые передают вирус Зика.

Виной тому и человеческая психология. Распространение скептического отношения к вакцинам спровоцировало новые вспышки давно побежденных болезней вроде кори. Поэтому в 2019 году ВОЗ объявила антипрививочное движение одной из 10 главных угроз мировому общественному здоровью.

Covid-19 — по большей части стихийная болезнь, возникшая в перенаселенном городе в процветающем участнике мировой экономики Китае, и за считанные месяцы распространившаяся по всему миру. Но наша реакция на него была одновременно и гиперсовременной, и практически средневековой. Ученые всего мира используют самые передовые технологии, чтобы оперативно расшифровать геном коронавируса, передать информацию о степени его заразности и совместно разработать вакцины и иные возможные меры противодействия — причем гораздо быстрее, чем это было бы сделано раньше.

Но когда вирус дошел до обывателей, единственным эффективным решением стало изолирование общества и отключение конвейера мирового капитализма. Не считая уведомлений о вирусе, видеоконференций и открытия бесплатного доступа к Netflix, принятые меры не сильно отличают нас от собственных предков, которые, возможно, таким же образов пытались остановить вспышку чумы. 

Действия, которые мы должны были предпринять, чтобы защитить себя, были настолько же очевидны, насколько было легко предсказуемо появление инфекции вроде Covid-19.

Нам необходимо усилить глобальное здравоохранение, чтобы, когда появится следующий вирус — а он появится — мы гарантированно быстрее взяли его под контроль, и, возможно, даже уничтожили. Бюджет ВОЗ, отвечающей за охрану здоровья 7,8 млрд жителей Земли, почему-то не превышает бюджет крупной городской больницы в США.

Мы должны удвоить усилия по разработке вакцин, и для этого необходимо убедить крупные фармацевтические компании в том, что, если вспышка болезни закончится до появления прививки, их вложения не будут потрачены впустую.

Мы должны дать передохнуть нашей системе общественного здравоохранения. Точно так же, как американские вооруженные силы предназначены (и соответственно финансируются) для ведения войны с внутренним и внешним врагом, так и системам здравоохранения необходимо накопить потенциал для борьбы со следующей пандемией.

Одна из постоянных проблем в подготовке к пандемии — шок и забвение, как это называют эксперты. Политики слишком часто дают обещания сразу же после потрясений, подобных атипичной пневмонии или лихорадке Эбола. И все это ради того, чтобы забыть о своих заявлениях, как только воспоминания о вспышках болезней рассеются.

Так или иначе, я надеюсь, что в случае с Covid-19 такого не произойдет. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы не просто выдержать эту пандемию, но и позаботиться о том, чтобы она оставалась пережитком прошлого, а не предзнаменованием грядущих событий.

По материалам BBC
Автор: Брайан Уолш

Переводила: Елена Константинова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Определенный артикль the. Он вездесущ, но сам по себе он не особенно впечатляет. Артикль the ничего не описывает, не передает эмоции и не возбуждает воображение. Но это скучное и безобидное слово можно считать одним из самых мощных в английском языке. 

The возглавляет рейтинги самых часто используемых слов: каждые 5 из 100 слов в речи приходится именно на него. «The просто обгоняет все остальные слова», — говорит профессор лингвистики Ланкастерского университета Джонатан Калпепер. Но почему так вышло? Как утверждают авторы программы Word of Mouth на BBC Radio 4, на то есть две причины. Американский филолог и лингвист 20 века Джордж Зипф объяснял это принципом наименьшего усилия. Он предрекал, что короткие и простые слова окажутся самыми широко используемыми — и оказался прав. 

Вторая причина заключается в том, что the — это самая основа английской грамматики, у него функциональное предназначение, а не смысловое. Слова можно разделить на две категории: со смысловым значением и служебные, выполняющие определенную функцию (артикли, предлоги, союзы). У the этих функций превеликое множество. И это закономерно, объясняет Гэри Томс, доцент кафедры лингвистики в Нью-Йоркском университете: «Часто встречающееся слово становится очень гибким в употреблении». Разница в его функциях становится очень тонкой, и ее непросто обозначить. the помогает нам понять, о чем идет речь и определяет существительные, которые могут быть подлежащими или дополнениями. Даже плохо знающий английский человек поймет разницу между I ate an apple и I ate the apple (‘Я съел яблоко’ — просто какое-то яблоко, неопределенный артикль и ‘Я съел это яблоко’ — конкретное яблоко, из ситуации понятно, какое именно — прим. Newoчём). 

Хоть the и не имеет собственного значения, этот артикль «умеет незаметно творить чудеса», как утверждает писатель и поэт Майкл Розен. Посмотрите на разницу в предложениях he scored a goal и he scored the goal —‘он забил мяч’. Когда в предложении появляется the, мы сразу понимаем, что это важный гол. Быть может, это был единственный гол за всю игру? Или это был решающий гол, который принес победу в чемпионате? Очень часто контекст определяет смысл.

В правилах использования определенного артикля очень много исключений, в том числе имена собственные. Вряд ли кто-то скажет the Jonathan, но во фразе you’re not the Jonathan I thought you were — ‘ты не тот Джонатан, о котором я подумал‘ — ошибки нет. При этом футбольный комментатор может задать определенную интонацию, сказав you’ve got the Lampards in midfield —‘у нас лэмпарды в центре поля‘, — имея в виду игроков, которые играют, как Фрэнк Лэмпард, один из сильнейших полузащитников в мире.

Возможно, the стали использовать более часто, когда торговля и промышленность в преддверии промышленной революции начали набирать обороты, и у людей появилась потребность много ссылаться на всевозможные предметы и процессы. Определенный артикль мог четко указать на предмет разговора, а также служил указателем множества, как, например, в словосочетании the slab of butter — ‘брусок масла’.

Можно подумать, что the — это такая рабочая лошадка английского языка, многофункциональная, но скучная. Розен с этим не согласен. Да, дети в школе разучивают синонимы, например, «воскликнул», а не просто «сказал», но Розен не считает, что одно слово может быть выразительнее другого. Все дело в том, как оно использовано. «Вся сила языка в контексте… the может быть очень выразительным словом», — утверждает он. 

Это простейшее из слов вполне можно использовать для драматизма. В самом начале «Гамлета», после фразы стражника Long live the King — ‘Король да здравствует’ — вскоре является призрак Looks it not like the King? — ‘Похож на короля?’, и зрители задаются вопросом: а к какому королю относится the? К живому или к мертвому? «Эту двусмысленность автор использует как своеобразный крючок, чтобы заставить нас гадать и даже чувствовать тревогу. The здесь очень важен», — утверждает Розен.

Более глубокий смысл

The даже может иметь философское значение. Австрийский философ Алексиус Майнонг указал, что фраза вроде the round square — ‘круглый квадрат’ — создает сам объект, которого раньше не было. Как утверждает Майнонг, именно слово создает не существовавшие ранее предметы. Есть существующие предметы, а есть несуществующие, но все они появились благодаря языку. «The имеет магическое значение в философии», — говорит Барри Смит, глава Института философии Лондонского университета. 

Британский философ Бертран Расселл в 1905 году написал труд под названием «Об определении», посвященный определенному артиклю. Расселл продвигал теорию определенных описаний. Он считал недопустимым, чтобы фразы вроде the man in the Moon — ‘человек на Луне’ — использовались так, как будто они действительно существовали. Он хотел пересмотреть грамматику английского языка, так как она вводит в заблуждение и «плохо объясняет логику языка», как говорит Смит. Эта тема по-прежнему вызывает много вопросов, особенно в философском контексте. «Несмотря на простоту слова, — говорит Томс, — оно не имело определения очень долгое время, несмотря на свою природу».

Линн Мерфи, профессор лингвистики в Университете Сассекса, выступила на «Скучной конференции 2019» — мероприятии, где обсуждают банальные и обыденные темы, в которых на самом деле есть нечто интересное. Весьма странно, указала Мерфи, что одно из самых распространенных слов в английском языке не существует во многих других. И как здорово, что носители английского понимают все миллионы случаев, в которых используется определенный артикль. 

В скандинавских языках (например, в датском и норвежском) и в некоторых семитских языках (в арабском и иврите) используется аффикс, чтобы определить, ссылается ли говорящий на конкретный объект или употребляет слово как общий термин. В латышском и индонезийском применяются указательные местоимения (слова вроде «тот», «этот»), исполняющие функцию артикля the. Есть также группа языков, в которой не используется ни один из этих способов, к таким относятся японский и урду. 

Служебные слова в каждом языке очень специфичны. Тот, для кого родной язык — хинди или русский, будет думать совершенно по-другому, составляя предложение на английском. Мерфи заметила, что китайские студенты подстраховываются и вставляют the туда, где он не нужен. И наоборот, Смит рассказывает о своих русских друзьях, которые настолько не уверены в том, когда нужно использовать определенный артикль, что они время от времени делают небольшую паузу: I went into… bank. I picked up… pen. Англоговорящие, когда учат язык, в котором нет определенного артикля, тоже испытывают трудности и могут избыточно использовать вместо него аналоги указательных местоимений (тот, этот). 

Атлантический разрыв

Даже в британском и американском английском существуют тонкие оттенки в использовании the, например, когда речь идет об игре на музыкальных инструментах. Американец скорее скажет ‘Я играю на гитаре’ как I play guitar, тогда как британец, вероятнее, предпочтет конкретизировать: I play the guitar. Но есть некоторые инструменты, перед которыми представители обеих национальностей могут благополучно опустить the, например, во фразе I play drums — ‘я играю на барабанах’. Равным же образом тот же человек может говорить об игре на каком-либо инструменте с определенным артиклем или без него: оба варианта правильны и по грамматике, и по смыслу. 

И всё же существует едва уловимое различие в значениях the во фразах I play the piano и I clean the piano (‘я играю на пианино’ и ‘я чищу пианино’). Мы инстинктивно понимаем, что первое означает общее понятие игры на пианино и не ограничивается одним инструментом, а во втором случае мы знаем, что это одно конкретное пианино, которое становится чистым. 

Калпепер говорит, что в разговорной речи the встречается на треть реже. Хотя, конечно же, используется ли это чаще в тексте или в речи, зависит от предмета разговора. В личных, эмоциональных темах может быть меньше случаев употребления the, чем в чем-то более формальном. Артикль the, представляя собой удобное слово для передачи информации, наиболее часто встречается в книжной (но не художественной) речи: в научных статьях, юридических контрактах, новостях. В романах реже используют the, отчасти потому, что в них встроены диалоги. 

По мнению Калпепера, мужчины говорят the значительно чаще. У американского лингвиста Деборы Таннен есть гипотеза, что мужчины больше работают с официальными бумагами, а женщины — с людьми. Этим можно объяснить, почему мужчины чаще используют определенный артикль. В зависимости от контекста и накопленного опыта, в более традиционных режимах женщина обычно реже говорит от лица представителя власти и, скорее всего, не так часто использует the. Но подобные гендерные обобщения также зависят от природы изучаемого предмета. 

Люди, занимающие более высокое социальное положение, также чаще употребляют the, что может указывать на престиж их должностей или на чувство собственной важности. А когда мы говорим the prime minister или the president, мы придаем больше власти и авторитета этой должности. the также может повысить доверие к идее или помочь протолкнуть решения. Словосочетания the greenhouse effect — ‘парниковый эффект’ — и the migration problem — ‘миграционная проблема’ — придают этим идеям больше категоричности, утверждают их существование. 

Как говорит Мерфи, the может быть «очень капризным» словом. Когда кто-то говорит the Americans вместо просто Americans, то он, скорее всего, в некоторой мере критически настроен по отношению к этой нации. Когда люди в ходе подготовки к Холокосту произносили the Jews — ‘евреи’, the стало отчуждать и объективизировать. По мнению Мерфи, the выделяет группу скорее как большую однородную массу, чем как коллектив разнообразных индивидуальностей. Именно поэтому во время президентских дебатов в 2016 году Трампа критиковали за использование the в этом контексте. 

Происхождение

Мы не знаем точно, от какого слова происходит the: его предок в грамматике древнеанглийского языка не выявлен. Англосаксы не говорили the, но у них были другие версии определенного артикля. По мнению исторического лингвиста Лауры Райт, эти версии не полностью вымерли. В некоторых частях графств Йоркшир, Ланкашир и Камберленд сохранился пережиток древнеанглийской флективной формы определенного артикля — t’ (как в going t’ pub). 

Буква y в выражениях вроде ye olde tea shop — ‘старый чайный магазин’ — происходит от древней руны Турисаз, входившей в письменную систему, которой веками пользовались по всей Северной Европе. Только относительно недавно, с внедрением латинского алфавита, появилось th. 

The достойно восхваления. Трехбуквенное слово замахнулось на усиление влияния слов и расширение их контекстного значения. Оно может влиять на политику, развертывать драму и даже привнести в жизнь несуществовавшие прежде концепты. 

По материалам BBC Culture
Автор: Элен Шумахер

Переводили: Екатерина Кузнецова, Анастасия Заостровцева
Редактировала: Анастасия Железнякова