29 августа 2017

Каково это — быть старым

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни.

Каково это — быть старым? Не человеком средних лет, не пожилым, но представителем самой быстрорастущей группы населения: людей позднего пожилого возраста, от 85 лет и старше? Этот вопрос занимает меня уже пару лет, и я хотела написать роман о таком человеке. Нам хорошо знакомо понятие «старение населения», но меня действительно заинтересовало то, что средняя продолжительность жизни в Великобритании (как и во многих развитых странах Запада) каждый день увеличивается более чем на пять часов. Сейчас мне немного за 30 и я, скорее всего, доживу до поздней старости. Насколько сложнее тогда станет моя жизнь?

Однажды все пошло не так. Мой главный герой превратился в стереотипного старика: раздражительный, не разбирающийся в компьютерах и постоянно причитающий о жене, которая болеет маразмом. Не желая оставлять его таким несчастным, я решила придумать для него новую симпатию — эксцентричную старушку. Она решительна, полна энергии, любит носить фиолетовые тюрбаны и раздает брошюры о безопасном сексе.

Иными словами, я смоделировала своих персонажей по двум стереотипным представлениям о пожилом человеке: дряхлый, подавленный пенсионер и вечно молодой чудак. Один авторитетный для меня автор после прочтения чернового варианта спросил: «А что еще можно о них сказать кроме того, что они старики?» Это сильно меня расстроило, я ушла в себя, начала задаваться вопросами, на которые нужно было ответить уже давно, прежде чем начинать роман.

Первый из них: почему это я решила, что могу реалистично описать старческий возраст? Ведь мне с большим трудом удается представить себе внутренние переживания человека другого пола, национальности или социального статуса. Возможно, я предположила, что если какой-нибудь человек преклонных лет прочитает мою книгу, то будет просто благодарен за то, что кто-то заинтересовался его жизнью. Он будет очень рад и простит мне все стереотипы.

Сложность в том, что старость, в отличие от многих других переживаний воображаемых героев, рано или поздно коснется каждого из нас. К примеру, я могу себе представить, каково быть мужчиной, но никогда не буду знать этого наверняка. Сара Фалкус, профессор литературоведения, однажды так писала о работе Салли Чиверс:

«Наше отношение к возрасту меняется чаще, чем отношение к любому другому субъективному переживанию… потому что все мы рано или поздно стареем»

Допустим, мои предположения подтвердятся и когда я состарюсь, моими ровесниками окажутся либо хмурые и раздражительные, либо веселые и чудаковатые бабушки и дедушки. Но это ведь не значит, что сейчас мне следует показывать их именно такими. Разумеется, преклонный возраст можно описать хорошо или плохо, все зависит от автора. Тем не менее здесь вас вряд ли обвинят в шаблонности, отчасти потому что «знающие люди» — те, кому за 85 — не имеют никакого культурного влияния.

Стереотипы о пожилых людях, положительные или негативные, очень вредны. Так считает Линн Сегал, автор статьи «Out of Time: The Pleasures and the Perils of Ageing» (Время на исходе: радости и риски старения, 2013). Она заявляет, что «главная проблема таких людей не сам возраст, а эйджизм — дискриминация по возрасту». Невозможно сформировать свое личное восприятие старения, когда нас «старит культура», если говорить словами «критика возраста» Маргарет Морганрос Жиллет, написавшей книгу «Aged by Culture» (Состаренные культурой, 2004). По ее убеждению, есть только две общепринятые интерпретации старения: как прогресс или как упадок. То же самое утверждает и Сегал, противница «радикальной неопределенности»:

«Мы вынуждены либо горевать, либо радоваться старению вместо того, чтобы просто принять это как часть нашей жизни»

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни. В 2009 г. в США проводили опрос с целью выяснить, как американцы воспринимают старение. Тогда оказалось, что молодые люди (между 19 и 29 годами) считают, что старость наступает в 60 лет. Для людей среднего возраста она приходит в 70, для тех, кто старше 65 лет — в 74 года. Когда мы становимся старше, то чувствуем себя моложе, чем есть на самом деле: почти половина опрошенных старше 50-ти заявляли, что чувствуют себя по меньшей мере на 10 лет моложе. Для тех, кому 65 лет и больше, эта разница увеличивалась до 19 лет.

Исследователи также обнаружили, что существует «большая разница между тем, как воспринимают старость молодые, люди среднего возраста, и тем, что говорят о себе пожилые американцы». Молодежь преувеличивает «отрицательные последствия» старения (потеря памяти, болезни, отсутствие половой жизни), но пожилые люди не ощущают преимуществ старости (больше времени на путешествия, хобби, волонтерство) в той мере, в какой их описывают представители первой группы.
Подобные различия в восприятии между поколениями достаточно велики и устойчивы. Симона де Бовуар в своем исчерпывающем трактате «Старость» (опубликованном в 1970 г., когда ей исполнилось 62 года) писала: «Мы с большим трудом воспринимаем преклонный возраст, потому что считаем это чем-то чужеродным». Барбара Майерхофф, антрополог, сняла документальный фильм «In Her Time» («В её времена») про общество пожилых калифорнийцев. Когда ей было 40 с небольшим, она верила, что «если бы не было стариков, то все мы были жестокими и несчастными. Знакомство с ними помогает нам лучше узнать себя».

Что еще интереснее, все мы переживаем старость по-разному. Как высказывалась Жермен Грир: «Каждый стареет по-своему». Поэтесса Флёр Эдкок, которой исполнился 81 год, говорит:

«Молодым сложно осознать это огромное разнообразие возможностей и настроений, им трудно нас разгадать»

Каждый из нас личность и часть определенного общества, а те черты, которые объединяют пожилых людей, часто преувеличиваются. Британской писательнице Пенелопе Лайвли 82 года, и она пишет, что у людей такого возраста «нет ничего общего кроме количества прожитых лет, исторического контекста и множества болезней». И в то же время добавляет, что старение — это самая обычная вещь и не стоит вести себя так, будто никто вас не понимает.

Актриса Джульет Стивенсон, которой скоро 60, недавно отметила, что со временем жизнь становится все интереснее и сложнее, но роли, которые тебе предлагают, становятся проще. То же можно сказать о том, как мало хороших ролей достается пожилым персонажам в литературе. Лайвли считает, что люди чаще всего представляют себе пожилого человека «либо божьим одуванчиком, либо ворчливым, раздражительным грубияном». По ее словам, в художественной литературе стереотипы — обычное явление, и, по всей вероятности, литература несет ответственность за такое типичное представление о старости. Немногим авторам удается его изменить.

Я начала осознавать, что, создавая образ бойкой старушки в своем романе, я идеализировала тот тип пожилого человека, который «идет по пути прогресса», и не исключено, что именно такой мне хочется быть в старости. В то время я вспоминала знаменитое стихотворение Дженни Джозеф «Предупреждение». В нем говорится, как молодая женщина мечтает о старости, когда можно делать все, что захочется, и не нужно быть сдержанной и серьезной. Я никогда не была бунтаркой, так почему же мне кажется, что в пожилом возрасте у меня вдруг возникнет желание «сбросить оковы приличия»?

Социологическая литература о том, какой была жизнь в 70-е, 80-е и 90-е доказывает: то, какими мы будем в старости сильно зависит от того, какими мы были в молодости. Нам нравится идея того, что личность человека с возрастом не меняется и порой бывает очень сложно осознавать свое старение. Например, когда З.Фрейду было 63 года, он увидел в поезде пожилого джентльмена и с ужасом понял, что это его отражение, а британский биолог Льюис Уолперт с грустью говорил: «Как я 17-летний смог так скоро стать 81-летним?» Однако это доказывает нашу способность сохранять дружеские отношение с молодой версией себя. «Живи легко и плавно», как в стихотворении Стенли Кьюнитца. Он точно знал, что имеет в виду: звание поэта-лауреата США (официальный поэт Библиотеки конгресса США, — прим. Newочём) ему присвоили в возрасте 95 лет.

Я представляла себе, что старость — это логичное завершение жизненного пути, время привести свои дела в порядок. Тогда я не учла тот факт, что пожилым людям не чужд беспорядок, не говоря уже о случайностях, капризах и неудачах. Логичное завершение может быть характерно для литературы, но в жизни все по-другому. Как пишет Хелен Смолл в своей работе «The Long Life», где изучается явление старости в психологии и литературе:

«только отказавшись воспринимать свою жизнь как законченный рассказ <…> можно избежать того, что она будет похожа на трагедию»

Лайвли рассказывает о том, как прожитые годы воспринимаются в старости: «Писатель во мне (так же, как и читатель) стремится найти форму, структуру рассказа, развязку, основную мысль, мораль. Все, что у меня есть — набор разных эпизодов. Одни мне нравятся, другие нет, нарушается хронология, нет никакой структуры». Читая рассказы из сборника «Каменная подстилка» Маргарет Этвуд (сейчас ей 75), я начала задумываться о том, какой буду в старости. Как отметил один критик, истории Энтвуд изображают «ненависть, которую человек может копить в себе годами». Многие из ее персонажей предпочитают месть примирению.

Среди людей своего возраста я не единственная, кто попадается в ловушку стереотипного мышления. Одна моя подруга, которая учится на медицинском факультете, недавно выбрала специальность — гериатрия (область медицины, посвященная лечению людей пожилого и старческого возраста — прим. Newочём) и как-то раз ее спросили, почему. Она ответила: «Потому что мне нравятся старики. Я люблю слушать их рассказы, мне интересно, что они могут поведать о мире». Тогда один из ее друзей сказал: «Что за ерунда, старики — это точно такие же люди, их отличает только количество прожитых лет». Моя подруга старательно изучала гериатрию, но поняла, что у нее сложилось идеализированное представление о пожилых людях. Тогда она сказала мне: «В конце концов, они тоже могут быть невыносимыми, грубыми, неблагодарными». Это повлияло на работу с пациентами, нужно было постоянно преодолевать инстинктивное стремление сочувствовать тем, кто старше. В этом она солидарна с Кейт Росситер, которая в своей научной работе говорит о преимуществе «этической ответственности» над состраданием в медицинской практике. Как говорила моя подруга, «в сочувствии есть что-то нехорошее, ведь оно строится на предположении, что мы можем каким-то образом сравнивать с собой другого человека. Вежливая и разумная сдержанность — основа грамотного подхода к лечению».

Литературный критик Франк Кэмроуд писал, что «молодые люди решительно ничего не знают о преклонном возрасте и все их попытки разъяснить что-либо проводятся вслепую». Возможно, поэтому многие молодые творцы часто следуют по одному пути: мы часто склонны изображать преклонные годы как одно большое, забавное, исполненное мудрости приключение, как в фильме «Старые ворчуны» или в романе (а позднее и фильме) «Сто лет и чемодан денег в придачу» (один критик решил объединить такие фильмы в жанр «пожилые люди уморительно себя ведут»). Другая крайность — это психологическая драма, которую можно назвать «пожилые люди ужасно себя ведут». Сюда отнесем такие романы,как «Ферма», «Элизабет пропала». Фильмы «Айрис», «Железная леди» тоже подпадают под эту категорию. Как утверждает Салли Чиверс в фильме «The Silvering Screen: Old Age and Disability in Cinema» (Голубой экран: старики и инвалиды в кинематографе, 2011), «в понимании общественности <…> преклонный возраст всегда будет сопровождаться характерными представлениями об ограниченных возможностях».

Конечно, есть исключения, и их достаточно много. Линн Сегал предупреждает о негативном влиянии стереотипов о старости. Она восхищается работой Джулиана Барнса. По ее мнению, несмотря на молодость писателя, он обладает необыкновенной способностью изображать людей преклонного возраста. Может быть, этим он обязан своей «танатофобии», о которой упоминалось в его мемуарах под названием «Нечего бояться» (опубликованных, когда писателю исполнилось 62 года); смерть для него страшнее старости. То же можно сказать и о героях его романов, например «Глядя на солнце» (на момент публикации автору было 40). Персонажи-старики, по мнению Сегал, «абсолютно спокойно относятся к своему возрасту». Таким же образом Барнсу удается изобразить безразличие многих пожилых людей к смерти; как писала Лайвли,

«многие из нас, выходя на финишную прямую, слишком заняты грузом прожитых лет и не тратят время на ожидание последней черты»

Шотландская писательница Мьюриел Спарк также получила много хороших отзывов от писателей преклонных лет. Среди них Лайвли и ее приятель, английский романист Пол Бейли. Они уверены, что Спарк удалось достоверно представить внутренний мир пожилого человека. Ей был всего 41 год, когда был опубликован роман «Memento Mori». Это черная комедия о том, как в дом престарелых поступали телефонные звонки, и неизвестный голос зловеще объявлял: «помните, от смерти не уйдешь». Лайвли ценит этот роман за «компанию ярких персонажей, убедительно старых, страдающих от непонятных болезней, озабоченных только своим прошлым». В.С. Притчетт во вступлении к изданию «Memento Mori» 1964 года похвалил Спарк за «раскрытие предмета, который в обществе избегают упоминать, — человеческой старости».

Более свежим примером является дебютный роман 37-летней австралийской писательницы Фионы Макфарлейн «Ночной гость», опубликованный в 2013 году. Главный герой романа, Рут, страдает слабоумием, но несмотря на это и благодаря доброте сиделки, способна видеть окружающую красоту и получать удовольствие — например, при половом контакте — но, в то же время, она в равной степени наслаждается и страдает от воспоминаний о своем необычном прошлом. Она не испытывает радости, но и не боится. Макфарлейн признается, что во время написания романа она представляла Рут, как «75-летнего человека, который объединяет в себе годы опыта, воспоминания, мнения, предрассудки, принятые решения и желания».

Но зачем искать описания старости у молодых писателей, когда вместо этого мне следует изучить истории непосредственно пожилых людей? Я не имею в виду богатый выбор трудов авторов среднего возраста, которые, как правило, пишут больше о страхе старения, чем о самой старости (например, романы Мартина Эмиса или поэзия Элиота). Я говорю о произведениях, написанных авторами старше семидесяти пяти лет.

Я начала думать, что помимо широко известных примеров, как Сол Беллоу (чей последний роман «Равельштейн» был опубликован, когда ему было 85), Томас Манн (умерший в возрасте восьмидесяти лет и утверждавший, что старость — это лучшее время, чтобы стать писателем), Мэй Сартон (так называемый «американский поэт-лауреат старения», который умер в 83) и Джон Апдайк (скончавшийся в 76 и в своем заключительном сборнике рассказов написавший: «Дожив до восьмидесяти лет, я иногда вижу себя со стороны как человека, которого я знаю, но не особенно близко»), выбор довольно скудный. После публикации «Равельштейна», биограф Сола Беллоу размышлял: «Какие еще великие писатели сделали что-нибудь подобное в восемьдесят лет?»

Фрэнк Кермод подытожил эту проблему:

«Те, кто действительно познал старость, скорее всего, мертвы или очень устали, или просто не хотят обсуждать это с умными молодыми собеседниками»

К примеру, Филип Рот, которому сейчас восемьдесят два, решил уйти из литературы в семьдесят восемь, после публикации цикла романов «Немезис», признавшись в интервью о романе: «Я больше не хочу читать, не хочу писать, даже не хочу говорить об этом… Я устал от всей этой работы. Сейчас я на другом этапе жизни».

Но если копнуть глубже, открываются другие перспективы, появляются иные мнения. Выбранные мной примеры, которые могут показаться своеобразными и отобранными ради красного словца, — это пожилые писатели, все старше семидесяти пяти, но до сих пор способные ясно мыслить. Тем не менее их взгляд на старость, возможно, сможет развеять некоторые заблуждения и фантазии людей вроде меня, еще не дошедших до этого этапа жизни. Каждый из следующих трех авторов жив и по-прежнему публикует большое количество произведений, они были достаточно любезны и согласились ответить на несколько моих вопросов по электронной почте.

Первый из них — 78-летний британский писатель Пол Бейли, который опубликовал свой первый роман «В Иерусалиме» в тридцать лет. Произведение позволяет узнать больше об обществе пожилых людей. Главная героиня, Фэйт, — женщина за семьдесят, которую Бейли, по его словам, целенаправленно не сделал «симпатичной или милой», так как не хотел, чтобы она вызывала жалость. «Я не могу начать рассказывать вам, как в то время смотрели свысока на пожилых людей и насколько стереотипно их воспринимали: было модно их третировать», — признался он мне. Критики задавались вопросом, почему молодой человек собирается писать о стариках в своей первой работе, но Бейли признается, что он черпал вдохновение из двух других дебютных романов молодых писателей, в которых также описывается старость: «Ярмарка в богадельне» Апдайка (1959) и «Старые парни» Уильяма Тревора (1964). Бейли уверен, что его взгляд на старость был основан на реальном опыте и наблюдениях, так как его родители были уже в возрасте, когда он родился, и Бейли воспитывался пожилой супружеской парой. «Я вырос среди людей, которые были уже в годах, так что старость никогда не была для меня
неприятным сюрпризом», — признается он. «Я никогда не считал, что пенсионеры как-то отличаются».

Он вспоминает уроки пантомимы, которые посещал, когда учился актерскому мастерству в центральной школе Лондона в середине пятидесятых годов.

«Нам приходилось изображать пожилых людей. Большинство студентов считали, что достаточно согнуться и шаркать ногами. Никто из знакомых мне пожилых людей не передвигался таким образом, особенно моя грозная бабушка. Это было жалкой пародией», — рассказывает Бейли

Он считает, что сейчас немногое изменилось. «Я встречаю много сентиментального мусора, написанного о „бедственном положении пожилых людей“», — писал он в предисловии к статье в Guardian, в которой выбрал топ-десять произведений о старости (он хвалит работы Исаака Башевис Зингера, Элис Манро и Стефана Цвейга, среди комментариев читателей к статье также можно найти хорошие рекомендации). И сентиментальность может быть губительной. В интервью журналу «Paris Review» лауреат Нобелевской премии Кэндзабуро Оэ, которому сейчас 80 лет, упоминает предостережение Фланнери О’Коннор:

«Она сказала, что сентиментальность — это позиция, при которой вы не говорите правды. Жалеть людей с ограниченными способностями — это то же самое, что скрывать их»

Бейли признался мне, что, по его мнению, некоторые из лучших описаний пожилых людей «можно найти в книгах и пьесах, которые не описывают старение намеренно. При этом он ссылается на мемуары Сергея Аксакова, Максима Горького, Льва Толстого, а также на труды Бальзака, Пруста, Тургенева, Диккенса и Элиота, где «старики появляются и исчезают» — например, «нежный портрет» престарелого родителя Уэммика в «Больших надеждах».

В 2011 году Бейли опубликовал роман «Одиссея Чапмена», главный герой которого, пожилой мужчина, лежит в больнице, где его навещают реальные и воображаемые люди: любовницы, мертвые родители, персонажи книг. Бейли вдохновлялся своими длительными пребываниями в больницах, он наслаждался ими «немного извращенным образом, как человек, который ест на завтрак овсянку с анчоусами» благодаря интересным людям, которых там встретил. Хотя роман и повествует о старости, он признается, что чувствовал себя моложе в процессе написания. Бейли помог мне определить, что пошло не так в моей воображаемой попытке, когда заявил: «Я никогда, никогда не думал, что боролся с „проблемой“ старости. Это никогда не было проблемой для меня. Это просто еще один этап жизни».

Второй автор, который поделился своими мыслями со мной — Флёр Эдкок. Если поэзия, как писал Оден, «может быть определена как ясное выражение смешанных чувств», то это как раз подходит для описания смешанных чувств пожилых людей к старости. Уроженка Новой Зеландии, британская поэтесса Флёр Эдкок опубликовала дебютный сборник, когда ей было тридцать. Сейчас ей восемьдесят один. Как и Лайвли, она признается, что для нее старость началась в семьдесят лет, когда она тяжело заболела, хотя

«более честным, но менее удовлетворительным ответом может быть то, что это постепенный процесс, во время которого возраст отступает и наступает непредсказуемо на протяжении многих лет»

Эдкок помнит, как было необычно чувствовать это на восьмом десятке жизни, когда она пережила Йейтса, умершего в возрасте 73 лет, которого считала «тем самым старым поэтом».

В своем недавнем сборнике «Стеклянные крылья» (2013) она рисует крайне шокирующую картину старости. Ее престарелые герои разбираются в новых технологиях, но используют их в своих целях. В «Match Girl» рассказчик спрашивает у своей младшей сестры:

Но как кто-то моложе меня может
Страдать от остеопороза
И искать в Интернете лекарства от некроза?

В «Заметках выпускницы» рассказчик сожалеет о старых школьных друзьях, которые либо умерли, либо страдают слабоумием, а затем переносится в настоящее:

Выцвело фото. Но Мэри и я
В скайпе сидим живые
Картинка цветна и движений полна:
В сепию не превратилась.

В «Госпоже Болдуин» рассказчик описывает «приглушенный» укол зависти каждый раз, когда слышит, что кому-то диагностировали рак. В стихотворении «Секс с мертвецами» она вспоминает прошлых любовников:

Глаза умерших смотрят вглубь тебя
И ты рукой охватываешь ствол,
Что плотью был когда-то, а теперь
Лишь пепел — распыленный химикат.

Эдкок уже давно знакома с Дженни Джозеф, автором «Внимания», и признается, что та была «сыта по горло» своим знаменитым стихотворением, написанным в те времена, когда она еще была молодой девушкой и представляла себе старость («Когда я постарею, я буду носить пурпурный/С красной шляпой, которая мне не идет»). Джозеф теперь за 80, но она до сих пор пишет стихи. Ее недавнее стихотворение «Терпеливый старый калека» великолепно контрастирует с бушующим тоном более раннего «Предупреждения», заканчивающегося строками: «Я проклинаю мир, что ошибся во мне, и это больно/Но знай/Это несоответствие — лучшее, что мы можем сделать».

Третий писатель, с которым я беседовала, — восьмидесятидвухлетняя Пенелопа Лайвли, которая выпустила дебютную книгу в 37лет и, будучи молодой, также часто изображала пожилых персонажей в своих произведениях (например, в «Лунном тигре», за которого она получила Букеровскую премию в 1989 году). В ее последнем романе «Как это все начиналось» (2011) описывается цепочка случайных, но важных событий в жизни людей, вызванная переломом бедра главной героини, пожилой женщины. В настоящее время Лайвли работает над серией коротких рассказов, во многих из которых есть и пожилые персонажи.

Лайвли также делится своим опытом пожилого человека в мемуарах «Аммониты и прыгающая рыба: жизнь во времени», выпущенных в 2013 году. Это не традиционные воспоминания, а размышления о старости и памяти. Она гордится своим правом говорить о таких вещах.

«Одно из немногих преимуществ возраста заключается в том, что вы можете говорить об этом с некоторым авторитетом. Вы переживаете это сейчас и знаете, что происходит вокруг», — пишет она, а также подчеркивает важность призвания — «наш опыт неизвестен для большинства людей, мы — пионеры»

Лайвли нравится та анонимность, что старость дала ей. Она позволяет «свободно делать то, что писатели делают в любом случае, — слушать и смотреть, но с небольшим чувством того, что она — внимательный путешественник во времени».

Пенелопа Лайвли — одна из первых настоящих антропологов старости: как участник, так и наблюдатель. Её поведение может показаться почти невообразимым для молодых: например, она не завидует нам и все такая же любознательная, как и раньше; не скучает по путешествиям или отпускам; привыкла к физической боли; у нее до сих пор есть «потребности и жадность» (мюсли с йогуртом из овечьего молока, ежедневная «доза» чтения), но ее более «корыстные» желания исчезли. Самое удивительное, что Лайвли настаивает на том, что старость — это не какое-то «бледное место» и что она еще способна к «почти роскошному восприятию мира».

Для меня это противоречие в терминах звучит одновременно и замечательно, и страшно. Но, возможно, именно эта двусмысленность, по ее мнению, является причиной «редкости запоминающихся и успешных трудов о старости… Это опасная зона для многих романистов». Она выделяет книгу Кингсли Эмиса «Конец» за отказ от стереотипов о пожилом возрасте, при этом называя ее «забавной книгой с мрачным подтекстом», а также трилогию Джейн Гардем (она начала писать, когда ей было уже за семьдесят, и закончила недавно, будучи уже восьмидесятилетней женщиной) Old Filth («Старые мрази»), The Man in the Wooden Hat («Человек в деревянной шляпе») и Last Friends («Последние друзья»).

Лайвли надеется, что люди будут больше интересоваться старостью, и полагает, что молодежь считает старость «более интересной, нежели пугающей», в частности, по той причине, что сейчас эта группа населения «гораздо более приспособлена, чем… пожилые люди в прошлом. Мы изменились, и частичка нас может оставаться в 1950 году, но наше мировоззрение многое почерпнуло из 2015». «Разрыв между поколениями уменьшается, чего не было, когда я была молодой», — признается она. Но когда я спросила ее о моральных обязательствах молодых авторов при изображении старости, она ответила:

«Вы, как писатель, должны задуматься: „Способно ли мое воображение совершить квантовый скачок?“. Если вы сомневаетесь, то не стоит начинать. Стереотипы — это, своего рода, литературное оскорбление»

На вопрос, в чем, по ее мнению, она ошибалась в молодости, когда писала про пожилых людей, Лайвли заявила, что тогда не была в состоянии представить себе не такие заметные физические аспекты старости: постоянная боль от различных форм артрита, медленное ухудшение зрения и слуха и «небольшая неустойчивость», потери равновесия, «которые были бы пугающими, если наступили внезапно, но, поскольку это случилось постепенно, вы привыкли». «Вместе с пожилой героиней „Лунного тигра“ (написанного, когда Лайвли было уже за 50), Клавдией, я погрузилась в проблему… сделав акцент на ее разуме, а не теле — она умирает в больнице, но про это не так много сказано — вы знаете только ее мысли и воспоминания». Она считает, что имеет на это право, однако образ мышления Клавдии в старости такой же, как в молодости; это ее собственный опыт старения.

Почему литература о старости имеет такое значение? Лучше всего на этот вопрос, пожалуй, ответил ​Джон Холлидей, редактор сборника стихотворений на тему старости «Не приноси мне кресло-качалку» (название взято из стихотворения Майи Анжелу): «Кто принимает решения, когда дело доходит до старения?» По мнению Холлидея, это сила поэзии, которая предлагает нам «свежий взгляд» на старость, что очень важно. «У литературы есть потенциал, чтобы дать нам тексты, в которых „жизненный опыт постепенно накапливается, как по спирали, в рассказ, который редко сводится только к возрасту», — соглашается с ним Линн Сигал, а Сара Фолкус пишет: «Литература не просто отражает и изображает социум, наоборот, она является его частью и участвует в формировании общества».

Со своей стороны, я не уверена, что вернусь к своей повести. Сейчас это для меня способ похвастаться: посмотрите на меня, такая молодая и трудится, воображая старость! Кажется, я предпочитаю смотреть и изучать, как произведения о «наступлении старости» продолжают увеличиваться в количестве и качестве, и внимательно прислушиваться к художникам, у которых, как говорит Джулиан Барнс, в силу преклонного возраста «достаточно уверенности, чтобы изъясняться просто». Забудьте романы воспитания. Мы стоим на пороге эпохи «романов о старости» (термин ввела литературовед Барбара Фрей Ваксман).

Куда бы я ни посмотрела, я натыкаюсь на новые произведения, написанные пожилыми людьми, личные и творческие мнения многих субкультур о старости, и мне стыдно, что я раньше не обращала внимания на эти труды. Мой список книг к прочтению теперь включает в себя: рассказы 96-летнего Эмира Хамфриса, поздние работы Дорис Лессинг, Чинуа Ачебе и Шеймаса Хини, поэзию Элейн Файнштейн, Дэнни Абса, Морин Даффи и Рут Фейнлайт, новый роман 73-летнего Эрика Йонга «Страх смерти», произведения Уильяма Тревора, Дэвида Лоджа, Кента Харуфа, Тони Моррисона и Кэндзабуро Оэ, мемуары Вивиан Горник, Роджера Энджелла и Дианы Этилл. Это великолепная возможность, чтобы познакомиться с новым опытом человека — долгой жизнью, описанной пожилыми людьми, теми, кто стали мудрее с возрастом. И как сказала ныне покойная поэтесса Эдриан Рич: «В год, когда мне стукнуло 80, страх и красота во мне достигли гармонии».

Автор: Серидуэн Дови.
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Наташа Живова, Аман Акмергенов.
Редактировали: Анна Небольсина, Евгений Урываев, Артём Слободчиков.

В течение нескольких недель я изучал, что науке известно о силе харизмы. Почему у некоторых людей она несомненно есть, а у других — нет? Почему мы так легко поддаемся ее влиянию? Харизматичные люди нас очаровывают, и рядом с ними мы чувствуем себя великолепно. Они могут вдохновить нас на успех. Но могут и представлять опасность. Они используют харизму для своих целей, чтобы укрепить свою власть, чтобы манипулировать другими.

Ученым много известно о харизме. Харизматичные люди раскрепощают наши эмоции и могут отключить наш рациональный разум. Они гипнотизируют нас. Но согласно исследованиям, человек не просто обладает харизмой. Мы создаем ее своим собственным восприятием, особенно когда чувствуем себя уязвимыми в политически напряженное время. Я расскажу вам об этих исследованиях и приведу мнения нейроученых, психологов и социологов, их проводивших.

Но сначала я хочу рассказать вам о популярном некогда проповеднике, который на протяжении десятилетий очаровывал священными словами Иисуса прихожан в церквях по всей Америке. Потом он разуверился и теперь проповедует счастливую жизнь без Бога. Аспекты харизмы, ставшие объектом исследования для ученых, для Барта Кампало — неотъемлемая часть жизни.

Я впервые прочел о неверующем с недавних пор Камполо в The New York Times Magazine в прошлом декабре. «В высшей степени экстраверт, он великолепно выступал перед толпой и непринужденно вел личные разговоры, находя язык с каждым — от завсегдатаев загородных клубов до обездоленных, которых он часто кормил у себя дома», — писал Марк Оппенхаймер. Его отец — Тони Камполо, один из звездных американских евангелистов последних 50 лет, наставлявший Билла Клинтона во время скандала с Моникой Левински и по сей день продолжающий подталкивать людей к идеям Иисуса о любви и искуплении.

Кто знает больше о том, что харизма может и очаровывать, и обманывать, чем сын проповедника, пустившийся во все тяжкие? Камполо, который в свои 53 года на добровольной основе наставляет молодых людей в качестве «священника-гуманиста» в Южно-Калифорнийском университете, не разочаровал. Он был удивительно откровенным и очаровательным, энергичным и проницательным, совсем как, ну, евангельский проповедник.

Немецкий социолог начала 20 века Макс Вебер писал, что харизма — это качество, которое отличает определенного человека от «обычных людей» и заставляет других относится к нему как к «обладателю сверхъестественных, сверхчеловеческих или, по крайней мере, особенно исключительных способностей или качеств». Такие качества, по Веберу, «не свойственны обычному человеку, им приписывается божественное происхождение или они воспринимаются как образцовые, и на их основе индивид считается лидером».

Камполо с давних пор знал это. «Я был убежден, что харизма шла непосредственно от бога. Она была подарком. Начав терять веру, я прошел все стадии вероотступничества на пути к ереси, я медленно утрачивал способность верить во все это». Он начал проповедовать, что, возможно, люди рождаются с харизмой, что она не является чем-то сверхъестественным, что ее можно применять по своему усмотрению. «Вы можете использовать ее, чтобы затащить девушку в постель, или склонить людей к алтарю Иисуса, или продать кому-то страховку», — размышляет Камполо. Более того, это качество можно, по крайней мере частично, развить и усовершенствовать.

Именно это мне и рассказал Джон Антонакис, профессор, занимающийся вопросами организационного поведения, и глава программы докторантуры по менеджменту в Лозаннском университете, годами изучавший харизматичных ораторов. «Харизматичному поведению можно научить», — объяснил он. Антонакис выявил то, что он назвал «Приемами Харизматичного Лидерства» (ПХЛ), которые включают в себя все — от метафор и рассказывания историй до таких невербальных методов общения, как открытая поза и оживленные, характерные жесты в ключевые моменты. Как показал в своей работе Антонакис, применяемые в комплексе приемы повлияли на результаты 8 из 10 последних президентских выборов. «Чем больше человек используют приемы харизматичного лидерства, тем скорее его будут воспринимать как лидера», — объяснил он. (Здесь можно прочесть его анализ ПХЛ, которыми пользуется популярный телевизионный проповедник Джоэл Остин.)

Тони Камполо овладел всеми этими приемами. В 1970-х и 1980-х Барт Камполо с отцом пересекли страну на голубом разбитом Dodge Coronet, читая проповеди, где могли. Камполо восхищался харизмой своего отца в действии: «Мой папа был одним из самых харизматичных людей в мире. Я знал черных проповедников и людей, как мой отец, которые могут все: шептать так, что ты не можешь не слушать, шутить, потом рассказать душещипательную историю и закончить пылким порицанием. Он работает со всем спектром эмоций.»

Одни из самых важных уроков Барт получал после проповедей старшего Камполо. Отец спрашивал, что он заметил, что сработало, а что нет, и почему. Например, как понять настрой публики?

«Вы пытаетесь понять, кто в аудитории самый проблемный, — объяснил Камполо. — Допустим, вы выступаете перед студентами, и на последнем ряду сидит группа спортсменов. Если вы не установите с ними связь, они все время будут вам мешать». Поэтому прежде чем идти выступать, стоит подойти назад, к потенциальным бедокурам. «Можно спросить: „Почему ты выбрал эту школу? Как ты здесь оказался?“ Вы стараетесь расположить их к себе еще до того, как выйдите на сцену». Или можно обратиться к ним во время выступления, устанавливая зрительный контакт, говоря с ними напрямую.

Камполо привел еще один пример: «Однажды мы с отцом пошли на большой музыкальный фестиваль, там на склоне холма было, наверное, десять тысяч человек. Повсюду летали фрисби, было тяжело не отвлечься. Шумно было так, что, что бы ты ни делал, толпа не только тебя, но и сама себя не слышала. Отец сказал: „Трудно придется“. А затем: „Я выйду и начну с серьезной, эмоциональной истории. Если я начну с шуток, они не будут смеяться, поскольку они не услышат, как другие смеются. В таком пространстве надо отказаться от юмора и стремиться к эмоциональному отклику. Можно заставить их задуматься, но не развеселить“».

По словам Камполо, у его отца был талант к лидерству. Но он точно знал, откуда этот талант взялся. По его словам, как и любой другой известный своей харизмой лидер, его отец отчаянно хотел нравиться людям.

«Долгое время мой отец был духовным наставником Билла Клинтона», — рассказал Камполо. «Они с Клинтоном были хорошими друзьями. Однажды мы с отцом были в Вашингтоне и он сказал: „Я собираюсь к президенту, хочешь со мной?“ Все говорят, что, когда ты в одной комнате с Клинтоном, кажется, что ты единственный человек на планете. Благодаря такой способности, его харизме, ты чувствуешь, будто он действительно видит тебя, чувствует твою боль. И он, и мой папа потеряли отцов в раннем детстве. Я считаю, что это может сделать людей очень неуверенными в себе. Часто кажется, что таким мужчинам нужны бурные овации каждые 10 минут, чтобы чувствовать себя нормально. Вот откуда берется эта харизма. Она связана с эмоциональным строением человека».

Тем не менее, харизма состоит из двух частей. Это отношения, складывающиеся между харизматичным человеком и его окружением, которое на него реагирует. Огонь вспыхнет только тогда, когда на хворост попадет искра. Харизма, направленная на собственное отражение, не существует. Но добавьте зрителей — и будет вам шоу.

Катализатором при этом выступают эмоции. В 2005 году издательство «Science» опубликовало статью профессора Александра Тодорова из Принстонского университета. Он показывал добровольцам фотографии двух конкурирующих кандидатов на должность конгрессмена и просил оценить их компетентность, опираясь исключительно на внешность. Они выносили свой вердикт буквально за пару секунд, и с точность до 70% отдавали предпочтение именно тому кандидату, который выигрывал на выборах.

«Мы решаем для себя, даже не обмолвившись с человеком словом, обладает ли он такими важными для нас чертами, как способность нравиться людям или профессионализм. Оказывается, мы запрограммированы делать подобные выводы не задумываясь», — делится своим открытием Тодоров. При помощи функциональной магнитно-резонансной томографии ученый продемонстрировал, что такие моментальные выводы эмоционально затратны, этот процесс связывают с работой мозжечковой миндалины, примитивной мозговой структуры, в основном отвечающей за реакцию «бей или беги».

Йохен Менге, занимающийся вопросом организационного поведения в Кембриджском университете, определяет эмоциональное влияние харизмы как «эффект благоговейного страха». Он выдвинул эту идею, когда в 2008 году, будучи аспирантом, отправился в Берлин на предстоящее выступление Барака Обамы. Он надеялся, что сможет чуть лучше понять, в чем заключается магическая сила харизмы. Когда Обама взбежал на сцену и объявил, что он не просто гражданин Америки, а гражданин мира, он заворожил и самого Менге. На несколько минут Йохен забыл, зачем он там был — из ученого он превратился в последователя.

Он огляделся и пришел в восторг. Во всех научных трудах о харизме, которые он прочел, говорилось, что лидеры заставляли людей вокруг испытывать положительные эмоции. Но толпа, окружающая его, не была ни оживленной, ни энергичной. Люди были как будто застыли на месте, завороженные. После окончания речи, женщина, стоявшая рядом с Менге, чрезвычайно восторженно говорила, как это было «поразительно», «чудесно» и «невероятно». И все же, когда Менге попросил ее назвать три качества этой речи, которые ей особенно понравились, она не смогла назвать ни одного.

В своем выступлении на конференции TED Менге объяснил, что харизматичные лидеры погружают нас в благоговейный транс. «И так как мы столь сильно восхищаемся ими, мы сдерживаем собственные эмоции в инстинктивном порыве продемонстрировать уважение, подтвердить статус их превосходства», — рассказывал Менге.

Воспроизведя «эффект благоговейного страха» в лабораторных условиях — добровольцам предлагалось представить и описать харизматичных личностей, а затем просмотреть эмоционально окрашенное видео — Менге продемонстрировал нечто очень глубокое. В то время, как внешние эмоциональные проявления могли быть подавлены, эмоциональные переживания «благоговеющих» людей были столь же сильны, как и у тех, кто избежал этого влияния. Они просто блокировали их, бессознательно проявляя уважение. Психологам уже давно известно о том, что при подавлении эмоциональных проявлений они не просто усиливаются — это причиняет сознанию человека вред.

Менге выяснил, что студенты намного чаще уверены, что могут с точностью до слова процитировать отдельный отрывок речи тех ораторов, которые прибегали к техникам харизматичного выступления, пробуждающего эмоции, в отличие от речей тех ораторов, которые говорили прямолинейно, без харизмы. И тем не менее, письменное тестирование показало, что последователи харизматичных ораторов помнят намного меньше, чем те, кто отдавал предпочтение менее ярким выступлениям. И даже если предоставлялся шанс обсудить выступление оратора вместе с ним самим где-нибудь в кафетерии, студенты практически никогда не подходили к скучному докладчику, но почти всегда следовали за харизматичными.

Это нисколько не удивляет Ричарда Бояциса, изучающего организационное поведение, психологию и когнитивистику в университете Кейс Вестерн Резерв. При помощи ФМРТ Бояцис и Энтони Джек, эксперт по экспериментальной психологии, доказали, что речь эмоциональных ораторов воспринималась таким нейронным проводящим путем, который называется СПРРМ — сеть пассивного режима работы мозга. Эта сеть соединяет многочисленные области мозга (в том числе миндалевидную железу) и связана с мечтательностью, размышлениями об окружающих и о прошлом. Интересно, что зачастую её активность находится в обратной связи с работой той системы, которая отвечает за аналитическое мышление, включая функции регуляции, планирование, логическое рассуждение, внимательность и принятие решений. «Проблема состоит в том, что две эти сети практически не пересекаются. Напротив, они подавляют друг друга», — рассуждает Бояцис.

Некоторые ученые обнаружили, что за способностью харизматичных людей отключать у окружающих логическое мышление стоит нечто сродни гипнозу. А особенно сильно это проявляется в тех случаях, когда люди относятся к ним как к «лидерам».

В 2011 году группа датских исследователей под руководством Уффе Шьюдт, нейробиолога из Орхусском университете, изучила работу мозга людей, испытывающих практически самую крайнюю степень воздействия харизмы — исцеление верой. В этом они попросили поучаствовать 18 добровольцев, молодых христиан, среди которых была принята традиция интерцессии (в основном, из движения пятидесятников). Все они утверждали, что твердо верят в существование людей с даром исцеления. Также они обратились к 18 нерелигиозным добровольцам, которые не верили в Бога и со скепсисом относились к утверждениям о целительной силе молитвы.

Обе группы добровольцев прослушали 18 различных молитв, которые зачитывали три разных диктора и должны были сказать, кем были эти дикторы: не христианами, христианами или христианами, известными своими способностями к исцелению. В качестве дикторов выступали ничем не примечательные прихожане, которых попросили прочесть шесть случайно выбранных молитв.

Исследователи обнаружили явственные различия в мозговой активности в зависимости от предположений относительно говорящего. Если слушающий считал, что говорящий — не христианин, то на вопросы, касающиеся христианства, остро реагировали аналитические области мозга, однако их активность стремительно падала, если слушающий верил в целительные силы говорящего. Подобные изменения отсутствовали в группе атеистов. Исследователи проводили параллели со сходным экспериментом, участники которого находились под гипнозом. Они отметили, что если гипноз работал, он следовал за «отключением» большой части лобной доли — что по большому счету передавало функции управления в руки гипнотизеру. В дальнейшем они обнаружили, что «чем больше у участников-христиан снижалась активность регулирующих и общественных когнитивных сетей, тем выше они оценивали харизму диктора».

Шьюдт связал результаты своих исследований с теорией «структуры предикативного кодирования». По своей сути мозг — устройство по распознаванию образов, которое постоянно занимается прогнозированием. Наше восприятие — сочетание настоящего чувственного восприятия и наших ожиданий, которые появляются в форме этого бессознательного прогнозирования. Пока полученная информация совпадает с ожиданиями, мозг продолжает «тарахтеть». Когда происходит диссонанс, мозг вмешивается, чтобы внести коррективы. Но когда мы находимся рядом с людьми, которые, как мы верим, обладают особыми силами или способностями, — и мы приняли безоговорочное решение, что они достойны доверия — мы, кажется, бессознательно снижаем активность аналитического мышления.

«Когда вы находитесь в предвкушении встречи с богом или же в присутствии эксперта по части харизмы или религии, вы верите в правдивость всего, что происходит. Это может привести к тому, что, переживая определенный опыт, вы не будете подвергать его сомнению или проверкам», — говорит Шьюдт

Если харизма это искра, а податливая аудитория — хворост, подходящая цепочка мировых событий способна полностью раскрыть взрывной потенциал харизмы. В своей книге «Харизма в политике, религии и СМИ» Дэвид Абербах концентрируется на ключевых моментах истории, которые подготовили плацдарм для перевернувших мир событий, спровоцированных харизматичными лидерами.

«Харизма проникает вглубь общества, достигая вещей не самых очевидных. Дело в том, что существуют непредсказуемые элементы в жизни страны или группы людей, и когда наступает время особых разочарований, некоторые личности, которые не смогли бы получить такую возможность раньше, выходят на первый план. Они обязательны для борьбы с кризисом. То, что происходит внутри общества, дополняет то, что происходит снаружи», — рассказал мне Абербах.

Харизматичный лидер, как говорит Абербах, «освобождает человека от давления стресса. Становясь частью группы при таких обстоятельствах, человек чувствует себя более защищенным. Но при этом предполагается и его уязвимость. Если человек уверен в завтрашнем дне, ему не требуется спасение, ему не нужен „клей“ харизмы. Но когда он ущемлен, он привязывается к харизматикам. При определенных обстоятельствах это может быть очень опасно».

Абербах, известный ученый, работающий в университете Макгилла и Лондонской школе экономики, приводит говорящие примеры: Фраклин Рузвельт и Адольф Гитлер, две стороны одной исторической монеты. Они оба вышли на первый план во время Великой депрессии, взращенные на почве страхов того периода. Их примеры показывают, каким глубоким может быть влияние одной харизматичной личности.

«В образе Рузвельта концентрировалась способность давать отпор неприятным обстоятельствам. Он так жил и мог повести страну вперед, чтобы и она смогла сопротивляться. Как человек, он мог представлять группу. Он был харизматичен в этом смысле. И я думаю, что в этом и есть вся суть. Нация или группа ищет человека, который смог бы представлять их в конкретное время, и это происходит бессознательно», — пояснял Абербах.

В случае с Гитлером, продолжал Абербах, «услышав его, многие люди испытывали облегчение. Это часто забывается, потому что в кадрах кинохроники его часто изображают как буйного сумасшедшего. Но, на самом деле, своими речами они переносил людей в другой мир, показывал им другую жизнь, где они были едины с Германией, испытывали гордость за свой народ, чувствовали агрессивную надежду на будущее».

Гитлер, добавляет Абербах, предоставлял людям «козла отпущения — удобное средство, чтобы внушить чувство превосходства сломленному народу, что также дает возможность обвинить кого-то другого в собственных бедах. Это освобождает от личной ответственности, снимает камень с души тех, кто этой ответственностью обременен. Люди хотели забыться, они мечтали о трансформации в условиях кризиса. Потому кризис и харизма так связаны между собой».

Ученые сходятся во мнении, что харизма может захватить нас на эмоциональном уровне. Они также соглашаются с тем, что преждевременные выводы и подсознательные страхи можно преодолеть. В своем бестселлере «Думай медленно… решай быстро» психолог и нобелевский лауреат Даниел Канеман, описывает два параллельных цикла решений. Интуитивная система мозга работает намного быстрее рациональной системы. При этом интуитивная подвергается влиянию бессознательных факторов, которые основываются на ограниченном личном опыте и тенденциях, что приводят к иррациональным страхам. Однако более медлительная рациональная система, находящаяся в центре префронтальной коры, может служить в качестве мощного препятствия для бессознательных тенденций — когда мы останавливаемся, чтобы проанализировать их.

Это то, что Барт Камполо хотел сказать о харизме напоследок: мы можем научиться не поддаваться ей.

«Харизму невозможно искоренить. Нельзя защитить людей от демагогов, убив всех демагогов. Людям нужно объяснять, как работает харизма, чтобы они понимали, в каких случаях она используется во благо, а когда — во вред. Я всегда воспринимал харизму как огонь. С его помощью дом можно обогреть, но можно и сжечь дотла».

Адам Пиоре — автор книги «Строители тела: внутри науки о конструировании человека».
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Оля Кузнецова, Наташа Очкова и Александр Поздеев.
Редактировали: Артём Слободчиков и Настя Железнякова.

Мы говорим о метаболизме так, будто можем управлять им, проглотив таблетку, выпив немного зеленого чая или побегав. Вы наверняка видели статьи «Повысьте обмен веществ» или «Попробуйте диету с высоким обменом веществ, чтобы сбросить вес».

Однако из-за них правда об этом важном, но все еще загадочном биологическом процессе, остается скрытой.

Вот девять фактов, которые помогут вам понять суть метаболизма, а также подскажут, как стоит рассуждать о метаболизме в контексте сброса и набора веса.

1) Метаболизм свойственен каждой клетке вашего тела

Многие говорят о своем метаболизме так, будто это мышца или орган, которым они могут двигать и каким-то образом им управлять.

Но в реальности ваш метаболизм относится к серии химических процессов в каждой клетке, которые превращают поглощенные калории в топливо для поддержания вашей жизнедеятельности. По-крайней мере, так говорит Майкл Дженсен, исследователь, который занимается изучением ожирения и метаболизма в клинике Майо. «Базовая» скорость обмена веществ (или скорость «в покое») измеряется тем, как много калорий вы сжигаете, пока ничего не делаете, добавляет он. «Это наивысшая точка метаболизма в разных тканях с разными потребностями и того, как много калорий требуется, чтобы поддержать их функционирование».

Основные органы тела — мозг, печень, почки и сердце — потребляют примерно половину энергии, которая сжигается во время отдыха, тогда как жир, пищеварительная система и в особенности мышцы тела потребляют все остальное.

2) Бóльшая часть энергии, которую вы сжигаете, производится метаболизмом в состоянии покоя

Ваше тело ежедневно сжигает энергию тремя основными способами: 1) метаболизм отдыха, или базовый метаболизм — энергия используется для основных функций организма; 2) энергия используется для переваривания еды (термический эффект пищи); и 3) энергия используется для физической активности.

Как мы выяснили, один очень недооцененный факт о нашем теле заключается в том, что скорость метаболизма в покое на самом деле составляет огромное количество от всех калорий, которые вы сжигаете в течение дня. Физическая активность, с другой стороны, составляет крошечную часть от общего расхода энергии — от 10 до 30 % (если только вы не профессиональный спортсмен или не работаете на физически тяжелой работе). На переваривание пищи приходится примерно 10 процентов.

«Для большинства людей базовая скорость метаболизма составляет от 60 до 70 процентов от всех энергозатрат — таков общепринятый факт», — сообщил мне Алексей Кравиц, нейробиолог и исследователь ожирения в Национальном институте здоровья.

«Это не совсем неправда, но и близко не похоже на уровень потребления пищи, на долю которого приходится 100% потребления энергии телом», — добавил Кравиц. «Вот именно поэтому не так удивительно то, что физические упражнения ведут к [статистически] значительным, но небольшим переменам в весе».

3) Метаболизм может значительно отличаться от человека к человеку, и исследователи не понимают, почему

Верно то, что у двух людей с одинаковым объемом и составом тела метаболизм может сильно отличаться. Один может поглощать тарелку за тарелкой и не прибавит ни грамма, тогда как второму приходится тщательно подсчитывать калории, чтобы не набрать вес.

Но почему это все еще своего рода «черный ящик», объяснил Уилл Вонг, исследователь и профессор Исследовательского центра метаболизма и ожирения Джона Хопкинса.

«Мы ничего не понимаем в механизмах, которые контролируют метаболизм человека»

Исследователи обнаружили признаки того, насколько быстрым может быть человеческий метаболизм. Среди них: количество мышечной и жировой тканей в организме, возраст и генетика (хотя исследователи не знают, почему скорость метаболизма может различаться внутри семьи).

Имеет значение и пол, ведь женщины с любым составом тела и в любом возрасте сжигают меньше калорий, чем мужчины. Дженсен добавил, что для женщин «имеет значение и менструальный цикл: некоторые женщины с более высокой скоростью обмена веществ во время второй половины цикла (лютеиновой фазы) повышают скорость обмена веществ в покое на 10 процентов».

Вы не можете просто так взять и точно измерить скорость обмена веществ в состоянии покоя (существуют коммерчески доступные тесты, но лучшие замеры производят исследователи, которые используют дорогое оборудование вроде метаболических камер). Но вы можете узнать о своем метаболизме, введя некоторые данные в онлайн-калькулятор (вроде этого). Он покажет вам, как много калорий вы можете сжечь за день, и если вы едите как раз столько, и ваш вес остается прежним, скорее всего, результат соответствует действительности.

4) Еще один фактор замедления метаболизма: старение

Эффект происходит постепенно, даже если количество жировой и мышечной тканей не меняется. Так что в 60 в покое вы сжигаете меньше калорий, чем в 20.

Дженсен объяснил, что такое постоянное снижение начинается в возрасте 18 лет — и еще один вопрос, на который исследователи метаболизма не могут дать ответа, заключается в том, почему это происходит. «Почему энергия с возрастом снижается, даже если вы не меняетесь в остальном — одна из самых больших загадок».

5) Вы не можете ускорить метаболизм, чтобы сбросить вес для снижения веса

Много шумихи поднялось вокруг «ускорения метаболизма» и потери веса за счет усиленных упражнений для построения мускулатуры, разнообразных диет или добавок. Но на самом деле сделать это невероятно сложно.

Тогда как есть определенная пища — кофе, чили и другие специи, — которая может лишь немного ускорить метаболизм, изменения столь незначительны и кратковременны, что они никогда бы не повлияли на вашу фигуру, рассказывает Дженсен.

Тем не менее, построение мускулатуры может быть немного более полезно. Вот почему: одна из переменных, которые влияют на скорость обмена веществ в состоянии покоя, — это то, сколько у вас мышц. При любом весе, чем больше в вашем теле мускул и чем меньше жира, тем быстрее ваш метаболизм. Все дело в том, что мышцы потребляют намного больше энергии в состоянии покоя, чем жир (взгляните на график в первой части).

Так что суть в том, что если вы сможете развить мускулатуру и уменьшить жировые отложения, у вас будет более быстрый метаболизм, а ваше тело будет сжигать топливо быстрее.

Но, как говорит Майкл Розенбаум, профессор и исследователь потерь веса и метаболизма в Колумбийском университете, есть один нюанс: «Если у вас больше мышц, они быстрее сжигают энергию. Но это только полдела». Если вы развиваете мышцы и эффективно ускоряете свой метаболизм, «вам нужно бороться с естественной тенденций к [желанию] есть больше, которое возникает из-за быстрого метаболизма».

Многие люди загоняют себя в голод, который приходит после длительных упражнений, и попросту заканчивают тем, что добавляют жир к мышцам.

Дженсен также отметил, что людям непросто выдерживать тренировки, необходимые для поддержания мышечной массы, которую они получили. «Для большинства это как бы непрактично», — добавил он.

В целом, он заявил: «Скорость метаболизма вы можете контролировать лишь чуть-чуть. Контроль этот обычно выглядит относительно скромно, и, к сожалению, у него есть недостатки».

6) Обмен веществ может замедлиться из-за диеты

Увеличить скорость обмена веществ невероятно сложно, зато, как выяснили ученые, определенные занятия могут ее понизить — например, программы по резкому снижению веса.

«[Экстремальные диеты], пожалуй, сильнее всего влияют на метаболизм в состоянии покоя, — сообщает Дженсен. — К сожалению, это влияние направлено не в нужную нам сторону».

Уже на протяжении нескольких лет ученые наблюдают явление под названием «метаболическая адаптация», или «адаптивный термогенез»: с потерей веса базовая скорость метаболизма — энергия, используемая для основного функционирования организма в состоянии покоя — у человека снижается гораздо сильнее, чем должна.

Поясним: логично, что снижение веса слегка затормозит обмен веществ, поскольку похудение обычно подразумевает и уменьшение мышечной ткани. Таким образом, масса тела становится меньше, и организму для работы уже не нужно прилагать таких усилий. Но, как обнаружили исследователи, замедление метаболизма после потери веса часто оказывается куда более сильным, чем ожидаемое, которое должно соответствовать новой массе тела человека.

В новом исследовании, направленном на подтверждение этого явления, которое недавно было опубликовано в журнале Obesity, исследователи из Национальных институтов здравоохранения США начали наблюдение за участниками восьмого сезона реалити-шоу «Потерявший больше всех» (The Biggest Loser). К моменту завершения этого шоу каждый из конкурсантов потерял десятки килограммов, и все они были отличными объектами для исследования того, что происходит при потере огромного количества веса за короткий срок.

Исследователи измерили вес, процент жира, скорость обмена веществ и уровень гормонов в конце 30-недельного соревнования в 2009 году, а затем снова, спустя шесть лет, в 2015 году.

Хотя к концу телешоу все участники и потеряли десятки килограмм благодаря диете и упражнениям, за шесть лет объем талии у них снова сильно увеличился. 13 из 14 участников снова набрали большой вес, а четыре конкурсанта сейчас весят больше, чем до участия в шоу.

Но за время проведения исследования метаболизм участников значительно замедлился. По сути, их тела ежедневно сжигали в среднем примерно на 500 калорий меньше (примерно столько потребляется за один прием пищи), чем ожидалось, учитывая их вес. Это продолжалось и по истечении шести лет, несмотря на то, что большинство участников постепенно набирали потерянный вес обратно.

Сандра Амодт, невролог и автор готовящейся к выпуску книги «Почему из-за диет мы толстеем» (Why Diets Make Us Fat), объяснила, что скорее всего это — решительное намерение организма вернуть определенный вес, так называемую заданную величину.

Когда вы набираете вес и удерживаете его на протяжении определенного периода времени, организм может привыкнуть к своим увеличившимся размерам. Когда этот вес снижается, начинают происходить некоторые едва заметные изменения — в уровне гормонов, в мозгу — которые приводят к замедлению скорости обмена веществ в состоянии покоя, из-за чего голод становится сильнее, а насыщение пищей приходит медленнее. Все это, кажется, направлено на возвращение массы тела к заданной величине.

К примеру, в исследовании шоу «Потерявший больше всех» ученые обнаружили, что у всех участников снизился уровень гормона лептина в крови. Лептин — один из основных гормонов, регулирующих чувство голода. К моменту завершения шоу конкурсанты почти полностью исчерпали запасы лептина, из-за чего они постоянно испытывали голод. Через шесть лет уровень лептина восстановился, но лишь на 60% от его уровня до участия в конкурсе.

«Я думаю, что большинство людей не осознает, какими значительными могут быть связанные с метаболизмом изменения, происходящие при сильном снижении веса, — считает Амодт. — Набор и снижение веса не равноценны: организм гораздо сильнее сопротивляется потере веса, чем его увеличению»

Но не у всех любое снижение веса приводит к такому пагубному замедлению скорости метаболизма. Например, воздействие на лептин, как в случае с исследованием шоу «Потерявший больше всех», не наблюдается при снижении веса хирургическим путем.

Действительно, все ученые, с которыми я говорила, считают, что результаты, полученные в ходе исследования «Потерявший больше всех», были крайностью и, возможно, не могут быть использованы как общие показатели для большинства людей. (Это ясно, ведь в исследовании участвовали только 14 человек, потерявших огромное количества веса с помощью экстремальной диеты и программы тренировок.)

Дженсен из клиники Майо заявил, что у участников его исследования — пациентов, потерявших около 10 кг за четыре месяца — не замечалось такого резкого замедления обмена веществ.

«Мы не наблюдаем такого уж сильного замедления метаболизма [как в «Потерявший больше всех»]. При медленном, постепенном снижении веса скорость метаболизма хорошо сохраняется»

7) Исследователи не до конца понимают, почему происходит подобное замедление

Однако, есть несколько интересных гипотез. Одна из наиболее утвердившихся объясняет это через эволюцию. «В течение сотен тысяч лет мы эволюционировали в среде, где нам приходилось часто сталкиваться с периодами недоедания, — рассказывает Розенбаум из Колумбийского университета. — Поэтому можно предположить, что в человеческой ДНК присутствует множество генов, которые способствуют накоплению дополнительных калорий в виде жиров. Данная особенность в определенной степени увеличивает нашу способность выживать при недоедании и увеличивает способность к размножению — генетическое выживание».

На сегодняшний день считается, что неспособность сбросить вес — это защита нашего организма на случай периодов недоедания, хотя сейчас они и случаются гораздо реже.

Но не все исследователи согласны с этой так называемой гипотезой «бережливого гена». В 2003 году эпигенетик Джон Спикмэн написал в своем анализе, что одна из проблем данной гипотезы заключается в том, что не все современные люди толстые:

«Если запасающие аллели обеспечивают селективное преимущество для выживания во время голода и голод сопровождал нас все это время, то эти аллели укрепились бы у всего населения. У всех нас имелись бы запасающие аллели, и в современном обществе мы все страдали бы ожирением. Но очевидно, что это не так. Даже среди представителей наиболее тучных наций, скажем, в США, еще остается определенное число людей, составляющих примерно 20% населения, которые упорно остаются худыми. Если голод способствовал распространению запасающих аллелей, следует спросить, как так много людей умудрилось их не унаследовать»

Также Розенбаум добавил: «Эволюция генетической предрасположенности человека к накоплению жиров довольно сложная. Она связана с частыми изменениями в окружающей среде, с взаимодействием особых генов с этой средой, и даже с взаимодействием между генами». И все еще не до конца известно, как это происходит.

К тому же, исследователи пытаются лучше изучить метаболический синдром — такое название дали набору симптомов, включающему в себя повышенное давление, высокий уровень сахара в крови, широкую талию и превышающий норму уровень холестерина или триглицерида. Человек, испытывающий несколько из этих проблем, наиболее подвержен риску хронических проблем со здоровьем, среди которых заболевания сердца, инсульт и диабет. Опять же, как это происходит и почему некоторые люди склонны к этому больше других, остается загадкой.

8) Замедленный обмен веществ не означает, что контроль веса — бесполезное занятие

«В среднем 15% людей удается сбросить 10% или более собственного веса и поддерживать его на этом уровне», — утверждает Розенбаум. Значит, снижение веса возможно.

С каждым желающим сбросить вес Розенбаум делится, что главное — это внести в свой стиль жизни изменения, которых вы сможете придерживаться в течение долгого времени, и расценивать их как необходимые для контроля над заболеванием — ожирением. (Больше советов от специалистов по снижению веса можно найти здесь.)

В качестве примера он приводит исследование Национального реестра контроля веса (National Weight Control Registry), в котором анализируются черты, привычки и нормы поведения взрослых людей, которым удалось сбросить хотя бы 13,5 кг и поддерживать достигнутый вес на протяжении как минимум одного года. На данный момент в этом исследовании участвует более 10 000 человек, которые ежегодно проходят опрос на тему того, как им удается удержать вес.

У тех, кто сумел похудеть, есть несколько общих черт: они взвешиваются хотя бы раз в неделю. Они проводят регулярные тренировки с разной степенью интенсивности, а самое популярное упражнение среди них — ходьба. Они ограничивают потребление калорий, воздерживаются от пищи с высоким содержанием жиров и следят за размером порций. Они также стараются не пропускать завтрак.

Но составляющие их блюд сильно отличаются. (Так что не существует «лучшей» или «модной» диеты, которая творит чудеса.) А еще они считают калории.

«Они сильно поменяли режим питания и план тренировок. Это непросто, — рассказывает Розенбаум. — Но я скорее предпочту, чтобы мне говорили, что я не могу сбросить и удержать вес из-за биологического заболевания, а не из-за того, что… я ленивый обжора».

9) А в качестве бонуса любопытный факт: у колибри самый быстрый обмен веществ в царстве животных

Исследователи изучают различные животные модели, чтобы разгадать загадки человеческого метаболизма.

Особенный интерес представляют колибри. «Среди всех позвоночных всего животного царства самая высокая скорость обмена веществ у колибри, — рассказывает Вонг из Исследовательского центра Джона Хопкинса, — они совершают 60–80 взмахов крыльями в секунду».

Что интересно, пищу они получают из источников с большим содержанием сахара, таких как нектар, и человек с таким же уровнем сахара в крови считался бы диабетиком. Но у колибри он быстро сжигается для поддержания максимальной частоты взмахов крыльев.

Автор: Джулия Беллуз.
Оригинал: Vox.

Перевели: Денис Пронин и Алина Халфина.
Редактировали: Артём Слободчиков и Роман Вшивцев.

Читать книжки полезно. По крайней мере, так думают сейчас. В 2013 году в Новой школе социальных исследований Нью-Йорка попытались доказать, что чтение отрывков из книг Дона ДеЛилло и Лидии Дэвис мгновенно влияло на способность участников идентифицировать чужие эмоции. В ходе другого исследования, проведенного Университетом Эмори в Джорджии, обнаружилось, что чтение художественных книг потенциально способно вызывать повышенную «связность» в мозгу. Третье исследование, Университета Сассекса, показало, что книги — одно из самых эффективных средств против стресса в нашей жизни.

Мы можем указывать на жестокие видеоигры или фильмы с эротическим содержанием как на потенциальные источники дурного влияния на нежные и ранимые умы, а книга считается чем-то похвальным и позитивным, независимо от ее содержания: полезный фруктовый сок для души. Но если мы все же говорим о книгах как о чем-то «опасном», то обычно с умным видом киваем и подмигиваем: мол, те из нас, кто ознакомился с этими книгами, лучше знают. В недавнем интервью для Guardian скандальный британский автор Мелвин Берджесс настаивает на том, что «как и большая часть «опасных» книг, [«Мусор», его молодежный роман] на деле угроза лишь для тех, кто сам по себе опасен — людей, желающих управлять другими людьми». Любое предположение о том, что книга может быть опасной, следовательно, есть лишь проявление ханжества или страха.

Но так было не всегда. На протяжении всего XIX века к книгам относились с такой же настороженностью, с какой мы сегодня относимся, например, к «пыточному порно» фильмов серии «Пила» Элая Рота. Они были опасны не просто из-за сюжетов, в них содержавшихся — например, романтических идей исполнения желаний, уведших Эмму Бовари на скользкую дорожку супружеских измен — но и потому, что чтение само по себе считалось некой формой одержимости: вселения «чужого» в твое «я».

В своем разгромном трактате «Популярные развлечения» американский священник Джонатан Таунли Крейн предостерегал свою паству о чтении романов: «читатели романов не один драгоценный час проводят за выдумыванием собственных неуклюжих романчиков, в которых они сами становятся прелестными дамами и галантными господами, достигающими невозможного…», чтобы в итоге «слиться с героем истории» и потерять свою идентичность.

Такие взгляды могут казаться устаревшими в наше время, когда мы куда более склонны говорить о пользе чтения, чем о его моральной опасности. Но не рискуем ли мы недооценить мощь книг, считая их исключительно полезной пищей для мозга? В конце концов, не одни только религиозные моралисты вроде Крейна исследовали опасность чтения книг и коварную логику повествования: сами писатели обращали внимание и критиковали безраздельную власть автора над читателями.

Многие из этих авторов, в числе которых датский философ Сёрен Кьеркегор, французские писатели-декаденты Жюль-Амеде Барбе д’Оревильи и Октав Мирбо или англичанин Оскар Уайльд, реагировали на более широкое интеллектуальное веяние XIX века: осмысление художника как некой замены божественному Творцу в век, отходящий от традиционных авторитарных представлений о Боге; как квазибожественного автора, чьи слова, согласно поэту-романтику Сэмюэлу Тейлору Колриджу, — «воспроизведение в конечном разуме вечного акта сотворения в бесконечном Я ЕСТЬ». Писатели-философы Иоганн Готтлиб Фихте и Фридрих Шлегель обращались к философии Иммануила Канта, превознося способность человеческого разума вносить порядок и форму в хаос вселенной, и представляли себе фигуру автора и повествователя как некого «уберменша», сверхчеловека, который мог бы силой своего повествования дать форму пустоте.

Но у божественной силы (как обнаружили многие писатели-романтики) есть и темная сторона. И в работах одних из величайших и самых волнующих авторов XIX века мы можем увидеть призрак того, какой может быть эта темная сторона: более великой и более дьявольской, чем мог себе представить Крейн.

«Сатирик — это вампир, высосавший кровь из возлюбленного и в процессе охладивший его, убаюкавший и замучивший кошмарами». Так Кьеркегор в 1841 году описал истинного художника, забирающего жизненную силу из зрителя и заражающего его ядом. И весь XIX век рассказчик очень часто воспринимался, буквально или образно, как вампирическая фигура, как кто-то, кто оскверняет человеческое ощущение собственной личности и вытягивает из него силу через разлагающее влияние. Взять хоть главного героя романа Уайльда «Портрет Дориана Грея» (1890), находящегося под влиянием распутного автора ироничных эпиграмм лорда Генри Уоттона, и «маленькой желтой книжки», которую тот ему дает — по идее, «Наоборот» Жориса-Карла Гюисманса — именно из-за нее он бросается в пучину декадентства:

It was the strangest book [Dorian] had ever read. It seemed to him that in exquisite raiment, and to the delicate sound of flutes, the sins of the world were passing in dumb show before him… It was a poisonous book… The mere cadence of the sentences… produced in the mind of the lad, as he passed from chapter to chapter… a malady of dreaming, that made him unconscious of the falling day and creeping shadows.

Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой.Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним…Это была отравляющая книга. Казалось, тяжелый запах курений поднимался от ее страниц и дурманил мозг. Самый ритм фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, столь богатой сложными рефренами и нарочитыми повторами, склоняла к болезненной мечтательности. – перевод М. Е. Абкиной

Влияние на Дориана «желтой книги» усиливает и влияние Генри: под чтением подразумевается гомосексуальное совращение. Дориан временно теряет связь с внешним миром. Он начинает испытывать галлюцинации; его знания о пороке растут, его Эго вырывается на свободу. Дориан — в высшей степени жертва вампира: этот полуэротический опыт превратил его в темное отражение своего совратителя (в этом случае, Лорда Генри, подменяемого безымянной фигурой Гюисманса).

Контакт рассказчика/истории и слушателя зачастую — как в большинстве вампирских столкновений — эротичен. В рассказе Д’Оревильи «Лучшая из возлюбленных Дон-Жуана» (1867) Граф, угощая своих бывших любовниц ужином, провоцирует эротическую реакцию у собеседниц. Зная, «как сильно отложенное повествование влияет на остроту желания», Граф рассказывает о своем величайшем подвиге, когда он смог убедить девственницу в том, что оплодотворил с помощью одного лишь взгляда.

Здесь рассказчик дважды выступает в роли соблазнителя: Граф рассказывает непристойную историю женщинам за столом, а также повествует о куда более отвратительном поступке — овладении мыслями девственницы настолько, что само её тело ощущает изменения от метафорического изнасилования.

Мотив дьявольского рассказчика и «слушателя», чья личность отдается в жертву ради желания рассказчика расширить свое влияние, раз за разом повторяется в литературе XIX века. В истории Кьеркегора «Дневник Обольстителя» (1843) упомянутый «обольститель» Йоханнес влюбляется в молодую Корделию, желая не только овладеть ею физически, но и «опоэтизировать» себя в ее мыслях: сделать ее своим художественным творением. Организовав помолвку с помощью умелых манипуляций, он морочит девушке голову, уговаривая разорвать соглашение и спать с ним, не прикрываясь традиционными ценностями. С этой целью Йоханнес, используя свой талант, рассказывает Корделии историю о ней, чтобы та увидела себя и их отношения в свете мифов и преданий — таким образом он заставляет ее закрыть глаза на все неудобные для него вещи. Он убеждает ее, что она современная женщина, стремящаяся покончить с буржуазными понятиями сексуальной собственности, а затем использует свой рассказ, чтобы добиться секса и, что более важно, власти над нею.

Как и в «Дон Жуане» Д’Оревильи, слова Йоханнеса служат литературным оплодотворением, заменяя самовосприятие Корделии на идеи её соблазнителя:

Maybe you are not a real fisher-girl but an enchanted princess… if you are a real fisher-girl, you should go down… with your firewood, past me as I stand on the other side of the road.

А может быть, ты вовсе не простая рыбачка, а сказочная заколдованная принцесса в плену у какого-нибудь злого чародея? Только у такого и хватит жестокости заставить тебя таскать хворост… Зачем ты так углубляешься в чащу? Ведь если ты действительно рыбачка, то тебе нужно идти в рыбачий
поселок по дороге мимо меня… – перевод П. Ганзена

Читая письма Йоханнеса, Корделия — подобно читателям, которых описывает Крейн — теряет свою личность.

Но романы вампиричны и в другом смысле. Становясь одержимыми повествованием, мы — как Дориан или Корделия — вынуждены стать соучастниками, преобразуя себя в эстетических вампиров и перерождаясь по образу и подобию жестокости, в которой, оказывается, мы так нуждались.

Наверное, ни один писатель не исследовал эту динамику так графически, как Мирбо, чей роман «Сад пыток» (1899) можно рассматривать как текстовый прототип франшизы «Пила». Это история о молодом человеке, обнаружившем китайский «сад удовольствий», в котором происходят все более утонченные — и любовно описанные — надругательства над людьми. По своей сути, это критика того, как легко можно эстетизировать действительно ужасные вещи. Скелетом повествования служит, как и у Д’Оревильи, званый ужин, на котором ловкие на слова эстеты пытаются обскакать друг друга сюжетами, которые они рассказывают. Эта красочно представленная история оказывается безоговорочным победителем. Язык Мирбо подобен жемчужинам; так красив, что мы почти забываем сущность того, что видим:

On the shafts of these torture-columns – a diabolic refinement – pubescent calystegia, ipomoea from Daoura, lophospermum and colocynth spread their blossoms… Birds piped their love-songs there. At the foot of one of these gibbets, covered with flowers like the columns of a terrace, an executioner was seated… cleaning his fine steel implements with silk cloths; his gown was all covered with spattered blood… But in this haven of flowers and perfumes, this was neither repugnant nor terrible – it seemed that petals from a neighbouring quince tree had rained upon his robe.

По стержням этих орудий пыток, благодаря дьявольской утонченности мшистые калистегии, даурские ипомеи, лофоснермы, колоквии раскинули свои цветы, переплетаясь с цветами ломоносов и подлесков. Птицы здесь распевали любовные песни… У подножия одной из таких виселиц, разукрашенный цветами, как колонна террасы, сидел палач со своим футляром на коленях и чистил шелковыми клочьями тонкие стальные инструменты; его одежда была покрыта кровавыми пятнами… Но посреди всего цветущего и благоухающего это зрелище не было ни отвратительным, ни ужасным. Можно было сказать, что на его одежду упал дождь лепестков с соседнего квитового дерева. – перевод А. Чеботаревской

Опьяненные лепестками, цветами, лаконичным языком, мы — как слушатели рассказчика на званом ужине — забываем тошнотворные последствия того, что видим перед собой. Динамика повествования не только снижает нашу чувствительность к насилию — оно возбуждает в нас жажду исполнения, исступлённое достижение наших страхов, будто палач, поднимающий нож. История Мирбо демонстрирует обратную сторону опасности романа: он не только может разделить все наше «я» на части, он может сделать нас совсем другими людьми. Он может усилить и переписать наши самые злые желания, заставить нас жаждать освобождения, которое придет только после того, как исполнятся наши самые плохие чаяния.

Сегодня образ эротичного вампира распространен настолько, что почти стал клише. Ужас Дракулы давно уже уступил место кастрированному насилию блестящего Каллена из «Сумерек». Идея о том, что кто-то другой может посягнуть на наше самопонимание и формировать нас по своему подобию, становится — в «Сумерках» и другом подобном — чем-то вроде обезболивающего, воображаемого исполнителя желаний, и сама опасность чтения вырастает из подобного пренебрежения. Быть под властью кого-то — как предполагают автор «Сумерек» Стефани Майер и исследования в Эмори — просто более целесообразный путь к лучшему «я».

Но уроки Уайльда, Мирбо и им подобных могут помочь нам понять, как процесс рассказа истории несет в себе нагрузку, что мы можем рассматривать сквозь призму политики. Мы можем видеть это уже в примерах начала XIX века, которые, с помощью «феминизированного» Дориана Грея, построены по половому признаку. Мужчина рассказывают истории о самих себе; женщины формируются по историям мужчин, рассказанных о них. Мужчины создают себя, женщины — создания.

После Кьеркегора прошло немногим более века, и критики-феминисты утверждают, что наше понимание правил рассказа регулируются векторами неравенства полов. И управляются преобладающим лингвистическим пониманием, заставляя нас принимать рассказчика за мужчину: просто вспомните Бытие, где Бог своей речью подчиняет себе воды пустоты. (Здесь речь идет о том, что слово «вода» женского рода — прим. Newочём)

Американский литературный критик Нэнси Миллер отмечает, что сам способ того, как мы оцениваем события в повествовании романа, разделяя на правдоподобные и неправдоподобные, зиждется на социальных кодах (и патриархальных ожиданиях). Когда дело доходит до выявления персонажа и понимания ее поведения, «правдолюбие» измеряет соответствие социальному идеалу. По словам Миллер, романы «не имитируют жизнь, но перезаписывают полученные идеи о жизни в искусстве. Отойти от здравого смысла … — значит, подвергаться риску исключения из канонов».

Та же самая динамика, что заставляет нас жаждать смерти или разрушений в «Саду пыток», может быть опасна в другом смысле. Она заставляет нас хотеть завершения не только ужасающего, но банального: восстанавливаются наши бессознательные ожидания общественного порядка. В «Мадам Бовари» 1856 года Густава Флобера это наказание прелюбодея; в «50 оттенках серого» 2011 года Э. Л. Джеймс — недавний и очень говорящий пример книги, которая воспитала в читателях свирепую лояльность к себе — это возвращение персонажа к гетеронормативности, к «ванильному» сексу, который придает концовке трилогии ощущение «хэппи-эндовости» для удовлетворения аудитории.

И роман усиливает не только это пагубное восприятие гендера. Исторически говоря, контроль повествования и языка был неотрывен от понятий политического и культурного управления. Власть писателя в том, что он решает, какие персонажи, какие миры он трактует как полностью человеческие, а какие — иначе.

На конференции TEDx в 2009 году писатель Чимаманда Нгози Адичи подчеркнула опасность «одного рассказа», объясняя, как она, нигерийка, обнаружила, что коллективные идеи доминируют над ее самопониманием, таким образом, который не сильно отличается от овладением Корделии Йоханнесом. Будучи ребенком, Адичи писала именно те рассказы, к которым имела доступ:

«Все мои персонажи были белыми и голубоглазыми. Они играми в снегу, они ели яблоки, они много говорили о погоде, как прекрасно, что солнце выглянуло… Я никогда не была за пределами Нигерии. У нас не было снега, мы ели манго и никогда не говорили о погоде, потому что не нужно было»

Чтобы быть полностью сформированным персонажем в тех рассказах, что читала Адичи, нужно было быть белым британцем; история Африки, напротив, была историей «негативов, противоречий, тьмы».

Процесс чтения представляет собой процесс переживания другого вида опасности: в этом случае опасность представлена писательской чисткой.

«Как и наша экономика и политика, рассказы тоже определяются по принципу нкали: как они рассказаны, кто их рассказывает, когда они были рассказаны, как много историй было рассказано, действительно зависит от власти. Власть — способность не только рассказать историю о другом человеке, но и сделать так, чтобы эта история стала для него определяющей»

Не могло быть вампирских способностей, нарисованных в воображении писателей XIX века, но опасность контроля повествования не менее вредна. Повествование неотрывно от власти: процесс чтения, хорошо это или плохо, — это процесс становления уязвимым перед внешней силой, предоставляющей привилегию языка, организации повествования. В лучшем случае чтение романов может быть благотворно, как показали недавние исследования. Но в худшем — роман при всей своей опасности может подорвать в нас чувство самого себя: женщина, которая читает «Клариссу» Сэмюэла Ричардсона, может принять мировоззрение повествования, где изнасилование оправдывается; «цветной» человек, выросший на «Киме» Редьярда Киплинга, может усвоить как норму мир, где властвуют белые, прямо как Дориан Грей, читая Гюисманса, нормализует разврат.

Сегодня мы испытываем своего рода моральную панику Рева Крэйна, когда речь заходит о телевидении, видеоиграх, смартфонах. Мы боимся, что игра в GTA может подтолкнуть нас к насилию, а просмотр Пилы сделает нас безразличными к страданиям наших близких. Мы все ещё слишком слепы по отношению к тем опасностям, которые в себе способно нести повествование, заключенное в текст, не менее, чем в сюжет видеоигры. Мы воспринимаем все книги, все истории как «безопасные», таким образом, перефразируя Т.С. Элиота, отрицаем способность текстов убивать и творить.

На самом базовом уровне читать означает подвергать самих себя риску, становиться уязвимыми за счёт одобрения присутствия другого человека в нашем душевном пространстве. Подобный опыт может оказаться радикально преобразовательным и сподвигнуть нас к переформулированию нашего самопонимания. В худшем случае мы становимся совсем как гости званного ужина в романе «Сад пыток» или «Дон Жуан» — одержимость рассказчиком пробуждает в нас внутреннее насилие. Или же мы становимся Корделией Йоханнеса: книги, которые мы читаем, усиливают существующие социальные угрозы для нашего бытия. В любом случае, чтение — это акт подчинения власти: власти, которая если и не божественная, тем не менее, в рамках текста является абсолютной.

Это совершенно не означает, что мы должны вступить в союз с Рэв Крэйн и запретить все романы в один момент. Скорее, это значит, что надо просто уважать ту силу, которая заключена в способности романа уничтожить нас. И то, что акт повествования, хорошо это или плохо, на самом деле выражает действие непреодолимой силы. Именно так это видят поклонники романтизма.

Подобная сила, как говорится, подразумевает ответственность. Как минимум одно поколение писателей осознавало, как подобная модель должна быть разрушена, изменена или использована во благо. Богатая традиция литературы, отражающей политическую повестку, начиная с постколониализма и феминистических традиций, развилась в последние десятилетия, за которые литературным классикам был брошен вызов. Либо их тексты просто подверглись редактированию, невзирая на их предполагаемую власть над текстом. Роман Джин Рис «Широкое Саргасовое море» повествует нам историю Джейн Эйровской «сумасшедшей на чердаке» — креольской девочки по имени Антуанетта, насильственно переименованной в Берту всего лишь одним актом лингвистического доминирования её жестокого мужа (который в тексте Рис не только не Рочестер, но и вообще никак не именуется)

В книге «Мерсо, контрраследование» (2013) алжирский писатель Камель Дауд предложил пост-колониальной ответ на «Постороннего» (1942) Альбера Камю — рассказ о эмоционально чахлом и отчужденном французском алжирце, который убивает, казалось бы, без повода местного безымянного араба. В романе Дауда брат этого самого араба – его зовут Муса – рассказывает нам свою интерпретацию этой же истории: «на том же самом языке, только справа налево», таким образом нарушая равновесие версии Камю. Дауд заставляет нас поверить в то, что повествование, в сухом остатке, это всегда насилие

Романы Дауда и Рис подрывают идею романа как инструмента угнетения: они стремятся к власти для бесправных. Но используя форму романа, они также признают то насколько мощным такой инструмент может быть — хорошо это или нет. Признать то, что текст обладает достаточной силой, чтобы быть в равной степени опасным и просвещающим это равноценно признанию того, что книги, как и люди, не могут быть моральными или аморальными от природы. Только уважая заложенную в книги способность к уничтожению нас — как можно более ужасными способами — мы можем действительно поверить в то, что они помогут нам найти свое место.

Автор: Тара Изабелла Бертон.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Кирилл Козловский, Денис Пронин, Светлана Иванова, Никита Семенихин.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков.

Ален де Боттон — писатель, философ и основатель Школы жизни, института, который базируется в Лондоне и занимается «развитием эмоционального восприятия с помощью культуры».

Де Боттон, автор нескольких бестселлеров, среди которых «Как Пруст может изменить Вашу жизнь» и «Религия для атеистов», построил свою карьеру, интерпретируя великие идеи для широкой публики. Его книги и лекции затрагивают множество вопросов, но всегда возвращаются к одному: «Как нам жить хорошо?»

Особый интерес представляют его взгляды на религию. Как атеист, де Боттон не столько заинтересован в защите религии, сколько в ее понимании. Он признает, что с некоторыми вещами религия замечательно справляется, и ставит перед собой задачу повторить этот успех в секулярном контексте.

В четверг я побеседовал с де Боттоном о его работе в Школе жизни и его критике в адрес атеистов, которые, по его словам, не умеют задавать нужные вопросы об опровергаемых ими религиях.

Ниже приведена наша беседа, слегка отредактированная для краткости и лучшего понимания.

Шон Иллинг: Вы говорите, что самый скучный вопрос, который можно адресовать религии состоит в том, правдиво ли все это. Почему именно такой вопрос?

Ален де Боттон: Я думаю, что для меня, как и для большинства людей, суть религии выходит за рамки веры в сверхъестественное, и тем не менее множество дебатов о религии с участием таких людей, как Кристофер Хитченс или Ричард Докинз, начинаются с одних и тех же вопросов: Существует ли Бог? Существуют ли ангелы? Не глупо ли верить в ангелов?

И хотя я понимаю почему эти вопросы вызывают такой эмоциональный отклик, на мой взгляд, главный вопрос заключается в том, почему люди обращаются к религии? Почему возникли религии? Чему они призваны служить? И, кроме того, существуют ли такие аспекты религиозной жизни, которые не связаны с верой, но оказывают ощутимое влияние на неверующих и вызывают у них отклик?

Религии это не просто ряд утверждений о сверхъестественных явлениях; это также инструмент для жизни. Они пытаются сопровождать вас от рождения до смерти и многому обучить: создать сообщество, модель поведения, выработать эстетическое восприятие. Все это кажется мне чрезвычайно важным и, честно говоря, более интересным, чем вопрос о том, был ли Иисус божьим сыном.

Шон Иллинг: Что, по-вашему, религии делают лучше всего?

Ален де Боттон: Меня впечатляют цели, заложенные в религиозных основах. Они пытаются выработать правила хорошей жизни, мудрой жизни, праведной жизни. Они затрагивают серьезнейшие темы, и меня привлекают те стороны религии, в которых проявляется понимание того, что человеческая жизнь сложна, и каждому нужна поддержка и наставление. И религия пытается направить нас на путь, которым мы придем к лучшей версии самих себя.

Я люблю повторять, что не согласен почти со всеми религиозными представлениями о лучшем «Я», но меня восхищают религиозные устремления и системы, выстраиваемые на основе этих устремлений.

Шон Иллинг: Судя по всему, вы хотите изменить предмет разговора или, возможно, направить его в более продуктивное русло. К примеру, вы придумали термин «Атеизм 2.0». Что это означает?

Ален де Боттон: Этот термин должен дать альтернативу современному пониманию атеизма, провозглашенного такими людьми, как Ричард Докинз и Кристофер Хитченс, которые на самом деле поставили во главу угла атеизма вопрос о вере и неверии. И мне хотелось бы видеть атеизм, который отталкивается от предположения о том, что Бога не существует, и замечательно, что с этим мы уже разобрались.

Теперь давайте продолжим размышлять и спросим: Чему сейчас может научить вас религия и чем вдохновить? Это атеизм, который разделяет некоторые религиозные устремления, но не имеет никакого отношения к сверхъестественному.

Шон Иллинг: То есть вы хотите оставить все хорошее, что есть в религии, выбросив метафизический багаж?

Ален де Боттон: Я не хочу вообще ничего оставлять, поскольку не верю, что вы пойдете в церковь, если вы неверующий.

Я пытаюсь взглянуть на то, как религия судит о некоторых вещах, вызывая порыв вдохновения, которого всегда не хватает светской культуре и в котором она по-прежнему нуждается. Ведь давайте вспомним, как в 19-м веке в Западной Европе влияние религии значительно ослабло, и все решили, что это конец. Людям нужно было чем-то заполнить ту пустоту, которую раньше занимал Бог. Возникло множество парадигм, но мне кажется, что главным ответом стала культура.

И мы можем убедиться, что это так, просто взглянув на архитектуру библиотек, театров и университетов, которые были построены в эпоху религиозного упадка. Становится очевидным, что наши предки пытались заполнить пустоту, создавая храмы искусства, храмы культуры, храмы знаний, где сейчас мы можем собираться точно также, как когда-то собирались в храмах религии.

Шон Иллинг: Какова целевая аудитория этого нового атеистического бренда? На каких людей вы нацелены?

Ален де Боттон: Я обращаюсь к такому человеку, который не допускает для себя принятия религиозной веры, но и не заинтересован в нападках на религию, обвиняя ее в глупости, указывая на ошибки, недостатки и жестокость. Несомненно, все эти вещи существуют, но человек должен знать не только о них.

Я обращаюсь к тем, кого больше интересует то, куда податься с вопросами о высшем смысле или высшем предназначении. С точки зрения этики они спрашивают, как выглядит хорошая жизнь? Каковы мои обязанности перед окружающими? Что представляет из себя общество? Обсуждение подобных вопросов вы не увидите на вечернем ТВ, и они совсем не вписываются в общую атмосферу светской культуры.

Шон Иллинг: Такое чувство, будто бы наша современная технократическая культура вычищает подобные вопросы из общественной жизни. Является ли Школа жизни, расположенная в Лондоне, но действующая по всему миру, вашей попыткой поднять главные вопросы — как жить, как умирать, в чем суть добра и зла — в исключительно светском контексте?

Ален де Боттон: Многие размышляют над этими вопросами, и размышляют уже давно. Школу жизни отличает от них не то, что там об этом думают. Я думаю, отличает ее то, что это институт, а не просто один человек, который пишет книжку. А надо помнить, что модель интеллектуала, пишущего книжку о важных вопросах — это то, как секулярная культура подходила к этим высоким темам последние 150 лет.

Школа жизни пытается сказать: «Давайте создадим вокруг этого коллективное движение». В конце концов, в чем разница между одним писателем, пишущим книгу, и институтом?

Во-первых, количество людей. Во-вторых, сама идея физического пространства, где люди собираются, чтобы установить друг с другом личную связь. Еще смысл в долговечности, продолжительности проекта во времени. Мы хотим создать стабильный дом для этих идей.

Шон Иллинг: Я знаю, что вы подвергаетесь атаке с обеих сторон: религиозные люди говорят, что вы безбожник, а атеисты — что вы предали их идею. Как вы реагируете на них?

Ален де Боттон: Честно говоря, меня это не особенно беспокоит, потому что критики будут всегда. Я бы сказал, что обычно в европейском контексте голоса со стороны религиозного сообщества дружелюбнее, потому что им пришлось смириться с массовым атеизмом. В США все несколько иначе. Я только относительно недавно полностью осознал крайне негативные коннотации слова «атеизм» в Америке, которых в Европе просто нет. И американским атеистам часто приходится отбиваться от обвинений в аморальности, чего никому на этой стороне Атлантики делать не приходится. Так что осознавать эти различия очень интересно.

Шон Иллинг: Я не верующий, но я уже критиковал некоторых так называемых новых атеистов. Недовольство мое вызвано тем, что они часто не задумываются всерьез о психологической привлекательности религии. Бог для них — вопрос сугубо эпистемологический. Но мы знаем, что эмпирические положения религии ложны, как минимум, со времен Коперника, и тем не менее религия живет. Очевидно, что дело не только в материальной истинности.

Есть люди вроде Ричарда Докинза, который говорит: «Мне плевать, дает ли религия людям покой и смысл, мне важна лишь ее истинность». Я понимаю эту точку зрения, но я не уверен, что это самый продуктивный способ мышления. И я это говорю как человек, разделяющий стремление отделить этические вопросы от религиозной метафизики.

Ален де Боттон: Полностью с вами согласен. Я лично с ним об этом говорил. Я думаю, что одна из интереснейших сторон религиозной веры — то, что она, очевидно, происходит из некоей уязвимости. Если вы не верите в Бога, причина ясна — потому что это истина.

Но если вы в другом лагере, то причина кроется в уязвимости. Источник — боль и уязвимость. Эта боль и уязвимость не исчезает, когда вы решаете, что ваша вера ложна. И вы все равно остаетесь с этим огромным вопросом, и я думаю, что именно уязвимость так меня поражает.

Здесь нам еще предстоит большая работа. Наше светское общество предлагает нам два ответа на вопрос смысла жизни. Первый — романтическая любовь, к этому у меня серьезные вопросы. Второй — карьера, профессия. Они нам преподносятся как источники мирского счастья, и оба связаны с множеством проблем, которые мы как общество еще, мне кажется, не до конца осознаем.

Шон Иллинг: В некотором смысле атеисты и верующие просто играют в разные словесные игры, и это раздражает, когда стараешься реально убедить в чем-то людей.

Если цель в том, чтобы убедить людей, что ощущение общности и причастности к чему-то высшему, достигаемое религией, можно достигнуть и без нее, какие вопросы должны задавать атеисты и какие аргументы они должны приводить?

Ален де Боттон: Я думаю, мы должны уделять особое внимание человеческим нуждам, которые удовлетворяет религия. Общность, например — невероятно мощная идея в религии. Это идея контакта с другими людьми в священном месте.

Это центральный вопрос нашей самоидентификации. Что есть нация, что есть общество, что есть группа, что значит жить в группе — это фундаментальные вопросы, и я думаю, что религия старается найти на них очень интересные ответы.

А еще есть моральная сфера. Что значит быть добрым? Какие к нам предъявлены требования? Что мы должны и кому? Как нам сдерживать свои худшие порывы, как поощрять лучшие?

Вы упомянули ощущение причастности к высшему. Как нам стремиться ввысь? Как нам достичь более щедрой, милосердной, вечной области нашего сознания? Религии давно занимаются этими вопросами, особенно религии Востока.

Шон Иллинг: Считаете ли вы, что религии лучше понимают эмоциональную структуру, чем современная наука? Я имею в виду, в частности, то, как религии используют риторику и повествование.

Ален де Боттон: Говорить «всегда» и «в любых случаях» было бы чрезмерным обобщением, но религии определенно демонстрируют отличное понимание этого вопроса. Например, религии хорошо осознают потребность повторения, к чему светская культура довольно глуховата. Они отлично осознают то, что греки называют «слабостью воли», это, по сути, когда мы теоретически во многое верим, но в повседневности это все в наших сердцах и умах мертво, потому что нам об этом не напоминают как следует.

Есть разница между теоретическим и активным знанием, и религии осознают эту разницу и очень стремятся делать определенное знание активным. И именно поэтому они постоянно все повторяют, постоянно заставляют нас что-то делать, чтобы эти теоретические идеи воплощались в жизнь.

Значительная часть религиозной жизни — это жизнь ритуалов. И в этом большое отличие ее от светской культуры, которая дает индивиду ощущать все по собственному календарю и собственным внутренним импульсам.

Шон Иллинг: Общинный аспект религии это определенный плюс, но есть в нем и проблемы. С одной стороны, он дает нам общность, сплоченную высшими идеями и общими практиками. С другой стороны, это по сути племенное мышление на новом уровне. Вбивается метафизический клин между «своими» и «чужими», и границы между этими группами проводятся максимально резкие.

Как вы думаете, возможно ли воссоздать общинный аспект религии без этого по определению племенного компонента?

Ален де Боттон: Ну, я думаю, что нужно помнить, каковы наилучшие черты религии, и понимать, что им можно найти светские альтернативы. Религии, например, напоминают нам о том, что все мы люди, независимо от расы и географических границ. Эти черты есть у христианства, есть у буддизма.

Проблема племенного мышления, безусловно, имеется, но я думаю, что в своем лучшем проявлении религии просто показывают чужака в ином свете. Они предлагают нам универсальный способ мышления, умственный космополитизм. Это можно воспроизвести и вне религии.

Церкви, синагоги и мечети считаются безопасными прибежищами, где не может происходить то, что происходит снаружи. Они становятся местами, где чужака приветствуют, где то, что осуждается снаружи, становится приемлемым, и в этом смысле религия играет роль своеобразного хозяина, который знакомит людей друг с другом, очеловечивая их в глазах друг друга.

Мне кажется, это очень ценное свойство, потому что светская современность анонимна. Она построена на идее анонимности, на том, что семья очень важна, любимый человек очень важен, а для всего остального каких-то форм привязанности не существует.

Шон Иллинг: Похоже, что вы твердо стоите на том, что не наука, а что-то другое сменит религию в мире без Бога. Какой будет эта альтернатива?

Ален де Боттон: Говоря общо, я думаю, что ее сменит культура, и в этом смысле я очень традиционный светский человек 19 века. Я просто думаю, что нужно изменить то, как мы представляем себе культуру, как мы ее воспринимаем.

Изменение нашего видения культуры — то, чем я уже занимался и в шутку, и более серьезно. Например, я написал книгу «Как Пруст может изменить вашу жизнь», и интересно то, что Пруст, когда писал свою знаменитую книгу «В поисках утраченного времени», довольно много думал о религии и определенно был одним из тех людей 19 века, которые считали искусство преемником религии. Он это очень явно излагал, и я его понял именно так.

Но такое прочтение Пруста не одобряется. И я подвергся серьезной критике со стороны многих профессиональных исследователей Пруста, не за что-то конкретное, что я написал, а за саму природу этого проекта. Люди просто не могли поверить, что я возьму писателя из литературного канона и буду его воспринимать как источник смысла жизни.

Мы так не читаем в модернистской традиции, и тем не менее, именно так создавались многие величайшие произведения искусства. Так что нам нужно не столько создавать какую-то другую культуру, сколько быть более верными изначальным стремлениям, порождавшим эти произведения.

То, что мы этого не делаем — поразительное слепое пятно нашей культуры.

Автор: Шон Иллинг.
Оригинал: Vox.

Перевели: Кирилл Козловский и Никита Пинчук.
Редактировал: Артём Слободчиков.

Мы с мамой сели напротив медсестры хосписа в нашем доме в Колорадо. Это было в 2005 году, когда моя мама завершила лечение метастатического рака груди. За один-два месяца до этого она могла каждый день брать с собой собаку на прогулки в горах или отправиться с отцом в путешествие в Австралию. Но тогда она была измождена; болезнь, химиотерапия и болеутоляющие вымотали ее.

Мама сама, с одобрения врача, приняла решение перестать гнаться за все спадающим эффектом от химиотерапии; она же попросила его связаться с хосписом. Тем не менее, мы не были готовы к такому вопросу. Слегка шокированные, мы с мамой обменялись взглядами. Но все же, сильнее всего мы чувствовали облегчение.

На протяжении шести с половиной лет лечения она обращалась к двум терапевтам, шести онкологам, кардиологу, нескольким радиологам, медсестрам в двух отделениях химиотерапии и хирургам в трех разных клиниках, — никто, насколько я знаю не говорил с ней о смерти.

На то есть причина. «Грубо говоря, за две недели до смерти, примерно в этот период, человек становится слишком слабым или все время дремлет, или погружается в полубессознательное состояние. Так что у него нет возможности поделиться с нами тем, что он чувствует», — рассказывает Маргарет Кэмпбелл, профессор сестринского дела в Университете Уэйна, десятилетиями работавшая в сфере паллиативной терапии. Представление о смерти основывается, как правило, на том, что видит семья, друзья и врачи, а не на том, что на самом деле чувствует умирающий.

Джеймс Халленбек, специалист по паллиативной терапии Стенфордского Университета, часто сравнивает умирание с черными дырами. «Мы можем заметить влияние черных дыр, но заглянуть внутрь невероятно трудно, если не невозможно. Их огромная сила притяжения все возрастает, по мере того как к ним приближаешься.
А когда проходишь „горизонт событий“, законы физики, по всей видимости, меняются»

Что человек чувствует во время смерти? Несмотря на рост количества исследований смерти, настоящий, физиологический опыт умирания — последние несколько дней, последние несколько моментов — остается тайной, покрытой мраком. Медицина еще только начинает заглядывать за «горизонт».

До начала прошлого столетия почти все умирали быстро. Но современная медицина резко изменила то, насколько долгим может быть конец жизни. Теперь американцы, имеющие доступ к медицинским услугам, постепенно умирают от затяжных болезней, например, на последней степени рака, от осложнений диабета или психических расстройств, а не, скажем, быстрой смертью из-за аварии. По последним подсчетам центров по контролю заболеваний, в большинстве случаев американцы умирают от сердечных заболеваний, рака или хронических легочных заболеваний.

Приблизительно в последние дни жизни у тех, кто умирает постепенно, наступает финальная, скоротечная стадия, которую называют «активное умирание». В течение этого времени, как Халленбек пишет в своей книге «Перспективы паллиативной терапии», руководстве по подобной терапии для врачей, люди начинают терять желания и чувства восприятия в определенном порядке. «Сначала уходят голод и жажда. После них человек теряет способность говорить, потом зрение. Последними обычно пропадают слух и осязание».

«При некоторых обстоятельствах боль неизбежна. Пациенты, дожившие до глубокой старости, просто угасают, и ничто не причиняет им боль» — рассказывает Кемпбелл. При заболеваниях, обычно ассоциирующихся с сильной болью, смерть не обязательно мучительна. Большинству умирающих от рака для комфорта необходимы обезболивающие, как отметила профессор, и медикаменты обычно действуют. «Если они проходят хороший, полноценный курс обезболивающих, они могут умереть мирно».

Когда больные ослабевают настолько, что уже не могут самостоятельно кашлять или глотать, из их горла начинают слышаться странные звуки. Хотя они могут быть очень тревожными, и кажется, что человек страдает, для умирающего это не так, как говорят врачи. На самом деле, исследователи уверены в том, что данный симптом, который часто называют предсмертным хрипом, на самом деле безболезненный.

В конечном счете, мы не можем понять, насколько страдает человек перед смертью, ведь обычно в течении последних дней или часов жизни человек перестает узнавать окружающих, и сознание постепенно покидает его. «Вообще мы считаем, что если мозг человека находится практически в коматозном состоянии, или его реакция ухудшена, восприятие, то как он все ощущает, тоже может снизиться» — рассказывает Дэвид Хуэй, онколог и специалист по паллиативной терапии, который занимается изучением признаков приближающейся смерти. «Человек может даже и не осознавать, что происходит».

Спустя неделю или две после нашего разговора с медсестрой, мама пришла в то состояние, когда в сознание она приходила редко. Когда она просыпалась, вместе с ней просыпалась только базовая часть её организма: та её часть, которая отвечала за то, чтобы двигать ногами, дойти до ванной, на автомате почистить зубы и помыть за собой раковину. Впервые ее разум отвернулся от собственных детей и мужа.

Мне бы хотелось заглянуть в ее мысли. Я хотела узнать, что представлял из себя ее разум. Ухаживать за человеком, который никак на тебя не реагирует, это все равно, что пытаться узнать, есть ли кто дома, пытаясь заглядывать в окна сквозь плотные шторы. Она сейчас спит, дремлет, переживает нечто сверхъестественное? Не утратила ли она рассудок?

У большинства умирающих людей «мозг вместе с телом пытается жертвовать теми участками, которые менее критичны для поддержания жизнедеятельности», — объясняет Дэвид Ховда, руководитель научно-исследовательского центра травм головного мозга Калифорнийского университета. Он сравнивает процесс старения с чередой поломок: люди теряют способность к сложному планированию, обучению новым моторным навыкам — и наконец, что оказывается более значимым, их реакции замедляются.

«Когда мозг начинает изменяться и умирать, это стимулирует в нем различные участки, и один из них это зрительная система, — объясняет Ховда, — и в такие моменты люди начинают видеть свет»

Недавние исследования подтверждают, что обострения чувств, которые испытывают некоторые люди, соответствует тому, что мы знаем о поведении мозга в процессе умирания. Джимо Борджигин, нейроученый из Университета Мичигана, впервые заинтересовалась этой темой, когда проводила другие эксперименты и заметила нечто странное в мозге умирающих животных: за несколько мгновений до смерти нейрохимическая активность внезапно возрастала. Ученым уже известно, что нейроны продолжают функционировать даже после смерти, но это было нечто иное. Нейроны вырабатывали новые вещества и в больши́х количествах.

«Многие выжившие после временной остановки сердца описывали поразительный опыт, который они пережили в бессознательном состоянии, — говорит Борджигин, — они видели огни и, по их словам, испытали переживания, казавшиеся реальнее, чем сама реальность». Она поняла, что предсмертный выброс нейрохимикатов может объяснить это явление. Борджигин и её команда решили провести эксперимент. Они ввели обезболивающее шести крысам, а затем остановили их сердца. «И внезапно все участки мозга синхронизировались», — рассказывает она. Мозговые волны крыс усилились на всех частотах, кроме того, возник эффект когерентности — электрическая активность различных участков мозга проявлялась согласованно.

«Если вы занимаетесь чем-то, что требует концентрации внимания, пытаясь определить значение слова или вспоминая чье-то лицо — что требует высокого уровня когнитивной активности, вызывающей такой же эффект, — говорит Боржигин, — эти показатели легко отслеживаются при изучении сознания у бодрствующих людей. Так что мы предполагали, что когда вы встревожены или возбуждены, мозг усиливает те же самые параметры. Так все и было».

В последние пару недель, когда большую часть времени разум моей матери блуждал где-то далеко, они иногда поднимала руки и ощупывала пальцами невидимые предметы. Однажды я схватила ее руки и спросила, что она делает. «Убираю все прочь», — ответила она, мечтательно улыбаясь.

Состояние полусна-полубодрствования является нормальным для умирающих людей. Исследователи, возглавляемые Кристофером Керром в хосписе неподалеку от Буффало, Нью-Йорк, изучили сны умирающих людей. Большинство пациентов, 88 процентов, видели как минимум один сон или видение. И эти сны, как правило, отличались от их привычных сновидений. К примеру, они выглядели четче и реалистичнее.

«Часто предсмертные сны пациентов были настолько яркими, что продолжались при бодрствовании, и пациенты переживали их, как часть реальности», — сказано в отчете об исследовании в «Журнале паллиативной медицины»

72 процента пациентов видели во сне людей, которые уже скончались. 59 процентов описывали сны, в которых они собирались в путешествие. 28 процентов заново переживали важные события прошлого. (Пациентов опрашивали каждый день, и одни и те же люди часто описывали несколько видений).

Сны большинства пациентов были спокойными и позитивными. Исследователи отмечают, что сны часто помогали справится со страхом смерти. «Превалирующей характеристикой предсмертных снов и видений являлось чувство персональной значимости, что часто оказывало сильный эмоциональный эффект», — говорится в отчете. В свои последние часы жизни, когда пациенты перестают есть и пить, после того, как они теряют зрение, «большинство пациентов закрывают глаза и готовятся уснуть», — говорит Халленбек, специалист по паллиативному уходу из Стэнфорда. «С этого момента … мы может только предполагать, что происходит на самом деле. У меня складывается впечатление, что это не кома, как считают многие родственники пациентов и врачи, но что-то наподобие сна».

Точно отследить тот самый момент — когда человек переходит в это состояние, или даже когда он начинает умирать — очень непросто.

Так же было и в случае с моей матерью. Однажды ранним утром пошел снег, я и двое ее друзей сидели с ней в библиотеке, куда мы переместили ее, чтобы нашлось место для больничной кровати. Она казалась умиротворенной, и в мягком утреннем свете мы стояли вокруг кровати, слушая ее скрипучее дыхание.

Она не делала никаких драматичных жестов и никаким образом не дала понять о том, что собирается нас покинуть. Она не открыла глаз и не присела внезапно. Она сделала последний, чуть более громкий вздох, и умерла.

«Это похоже на надвигающийся шторм, — говорит Халленбек, — волны усиливаются. Но сможете ли вы уловить тот самый момент, когда волны вдруг стали сильнее? … Волны вздымаются выше и выше и уносят человека в морские пучины».

Автор: Дженни Дир.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Наташа Очкова и Никита Пинчук.
Редактировал: Артём Слободчиков.

Летом прошлого года, уже пять месяцев как выйдя из тюрьмы, Альберт Вудфокс отправился в Гарлем. Именно там в 1969 году, в свои последние недели на свободе, он познакомился с членами Партии черных пантер. Он был заворожен тем, как они говорили и двигались. «Я всегда ощущал, даже находясь среди самых уверенных в себе черных, что страх вот-вот одолеет их. А тут я впервые встретил черных, которые не боялись», — рассказал мне Вудфокс.

На той неделе Вудфокс планировал пойти на собрание членов Нью-Йоркского отделения Партии, но его арестовали за ограбление. Вместо этого он основал отделение Партии в государственной тюрьме Луизианы — в «Анголе» (названа в честь страны, выходцами которой являются рабы, работавшие на плантации, находившейся здесь ранее — прим. Newочём), где он провел более 40 лет в одиночной камере — дольше, чем любой другой заключенный в истории Америки. Его и двух других «Черных пантер», которые провели в одиночной камере в общей сложности более ста лет, стали называть «Ангольская Тройка».

69-летний Вудфокс прогуливался по бульвару Малькольма Икса с тремя бывшими «Пантерами»: со своим лучшим другом Робертом Кингом, членом «Ангольской тройки», а также с Атно Смитом и Б. Дж. Джонсоном — членами местных отделений Партии. Он видел Смита и Джонсона впервые, поэтому разговор не особо ладился и был очень сдержанным: они говорили о джентрификации, Джеки Уилсоне и о типах сахарного диабета, которым все они болели. Вудфокс сдержан, скромен и по своему темпераменту не склонен к драматизированию. Когда он говорил о себе, его голос был ровен. На следующий день он должен был выступить перед комиссией по одиночному заключению, и его эта перспектива не радовала. «Я начинаю сильно нервничать, когда мне задают вопрос, на который я не могу ответить. Например: „Каково это — чувствовать себя свободным?“», — рассказывает он. «Откуда, по-вашему, я должен знать, каково это быть свободным?» Он придумал дежурный ответ на этот вопрос: «Спросите через 20 лет».

Они дошли до театра «Аполло», и Джонсон сказал остальным встать под козырек у входа, чтобы их сфотографировать. Они посмотрели трезвым взглядом в камеру и сжали кулаки в фирменном жесте «Black Power». У Вудфокса были мешки под глазами и глубокая складка между бровями, а седая уже «афро» была взъерошена.

На бульваре Мартина Лютера Кинга они рассматривали сувениры, футболки и украшения, лежащие на прилавках вдоль тротуара. «Black Lives Matter! (Жизни черных имеют значение — прим. Newoчём)», — выкрикивал один торговец. «У нас есть такие футболки, по 10 долларов!»

Вудфокс прошел было мимо, но остановился и повернул назад. «Дай мне вот эту», — сказал он продавцу и протянул ему десятидолларовую купюру. «Надену ее завтра», — объяснил он остальным.

Внезапно настроение у всех стало лучше. Теперь и остальным захотелось что-нибудь купить. Джонсон присматривался к парфюмам и остановился на склянке «Голубого Нила» стоимостью в три доллара, а Кинг и Смит решались на покупку своих собственных футболок с надписью «Black Lives Matter».

Затем Джонсон вел их еще четыре квартала на юг, к первоначальной штаб-квартире нью-йоркского отделения Партии, на месте которой теперь находится магазинчик шаговой доступности «Jenny’s Food Corp». Несколько пожилых мужчин сидели и курили за столиком перед магазином.

— Со мной тут настоящие «Пантеры», — сказал Джонсон этим мужчинам.
— Правда? — спросил один из них, вставая и откладывая сигарету.
— Ну хватит, хватит, — пытался уйти от такого внимания Вудфокс.
— А можно с вами сфотографироваться? — спросил другой.

Четыре «Пантеры» встали перед магазином, недалеко от щита, рекламирующего горячую овсянку. Вудфокс держал в одной руке пластиковый пакет со своей новой футболкой, а другую поднял, сжав в кулак. Мужчины, сидевшие за столиком, встали позади них, тоже сжав руки в кулаки.

— Это брат Альберт Вудфокс. Он дольше всех в истории Америки пробыл в одиночном заключении, — стал рассказывать Джонсон.

Один из этих людей сказал, что он тоже сидел в одиночке.

— А я еще думал, что это я долго пробыл в этой коробке. Но сейчас, кажется, мне стоит прикусить язык.
— Одного дня там уже достаточно, — ответил Кинг.

Когда Вудфокс был ребенком и жил в Новом Орлеане, то зарабатывал следующим образом: он крал цветы с надгробий и продавал их тем, кто шел на похороны. Он был старшим из шести детей, вырос в районе Тримей — одном из первых районов Юга, где поселились освобожденные рабы. Он помнит, как стоял на автобусной остановке со своей матерью, когда ему было 12 лет, и пытался понять, зачем она загородила его спиной, как будто пряча, когда полицейская машина проезжала мимо. «Она очень боялась белых. Мы все знали, что у них была неограниченная власть над нами».

В 1962 году, когда Вудфоксу было 15 лет, его арестовали за махинацию с парковками: он и его друзья брали деньги с водителей якобы на защиту их машин. Спустя два года он сел в тюрьму за то, что вел украденную машину. Тогда же от него забеременела его девушка. Своей новорожденной дочери Бренде он уделял мало внимания. Он гордился славой мошенника. «Меня называли Фокс („Лис“). Все знали, что с Фоксом шутки плохи», — вспоминает он.

Когда Вудфоксу было 18 лет, его арестовали за ограбление бара и приговорили к пятидесяти годам тюремного заключения. После оглашения приговора он вырубил двух заместителей шерифа на первом этаже здания суда и бежал на Манхэттэн. По прошествии всего нескольких дней, за которые он познакомился с «Пантерами» в Гарлеме и уже хотел пригласить на свидание нескольких женщин, состоящих в Партии и казавшихся ему самыми собранными женщинами из всех, кого он встречал, один букмекер обвинил его в попытке ограбления. «Помню, как думал: „Что с тобой не так? Ты не сможешь остаться на свободе“. Я думал, что дело во мне, что со мной что-то не так», — рассказывает Вудфокс.

Его экстрадировали в Новый Орлеан и поместили на этаж «Пантер» окружной тюрьмы. Восемнадцать членов Партии черных пантер, ожидавших суда по делу о перестрелке с полицией, посещали курсы по политике, экономике, социологии и истории рабства. Их окна были закрыты стальными пластинами, чтобы они не могли общаться с заключенными других ярусов. «Они думали, что разделяют нас, но куда бы мы ни шли, эта заразная болезнь под названием „организация“ брала верх», — рассказывает Малик Рахим, министр обороны новоорлеанского отделения Партии. Они разделили на фрагменты книгу Франца Фанона «Проклятьем заклейменные», чтобы каждый заключенный мог изучить одну главу и рассказать о ней остальным.

Партия черных пантер, образованная через год после убийства Малькольма Икс, была разочарована поступательным подходом к движению за гражданские права чернокожих. Один из основателей Партии Хьюи Ньютон заявил, что черным надоело петь «We Shall Overcome» («Мы все преодолеем», американская песня протеста — прим. Newочём): «Единственный способ все преодолеть — это применять законную власть». «Пантеры» увидели прямую связь между вооруженным вмешательством Америки за границей — во Вьетнаме, Латинской Америке и Африке — и тем, что лидер Партии Элдридж Кливер называл «подневольность негров внутри страны». По его словам, черные жили в «колонии в своей родной стране», загнанные во второсортное жилье, школы и работающие на низкооплачиваемой работе. В гетто «Пантеры» следили за полицией, которую они считали войсками оккупации. Когда полицейский допрашивал черного, «Пантеры» выходили из своих машин и следили за их разговором, доставая заряженные пистолеты.

Джон Эдгар Гувер назвал эту группировку «величайшей угрозой внутренней безопасности страны» и, в рамках программы контрразведки, приказал ФБР ликвидировать ее деятельность. Однако большая часть работы Партии была направлена на обеспечение коммунальными и социальными услугами тех районов, которыми пренебрегало государство. Вооружившись лозунгом «Дожить до революции» (Survival Pending Revolution), «Пантеры» открыли центры для обследования людей на предмет серповидноклеточной анемии, организовали дезинфекцию от насекомых и сбор отходов, а также раздавали бесплатные завтраки детям, которые во время еды изучали историю черных. Первой пунктом программы «Пантер», состоявшей из десяти тезисов, было следующее: «Мы хотим, чтобы у нас была власть определять судьбу нашего сообщества».

Вудфокс сказал, что Партия помогла ему «увидеть свою сущность». Ему казалось, что у него кружится голова, когда он использует язык, которым «Пантеры» учили его выражать свое недовольство. Он осознал, что был частью люмпен-пролетариата — введенный Марксом термин, обозначающий «воров и уголовных элементов, живущих на окраинах общества».

Ко времени своего суда, в 1971 году, Вудфокс был убежден, что у него есть моральное право на побег. Утром, в день суда, он и три другие «Пантеры», находившиеся в зале ожидания для подсудимых, стали петь:

Бери в руки пушку,
Возьми копов на мушку.
Мусорам всего мира
Удержать не по силам
Партию Черных Пантер!

Полицейские били их и распыляли слезоточивый газ. Когда Вудфокса вызвали в зал суда, его лицо горело и было в ссадинах. Его лодыжки и запястья были прикованы цепями к металлическому ремню на поясе. Он повернулся к тем, кто сидел в зале суда, и потряс своими цепями: «Я хочу, чтобы вы все увидели, что эти расистские фашистские свиньи сделали со мной».

Вудфокса отправили в «Анголу», самую большую тюрьму строгого режима в Америке. На месте этой тюрьмы, расположенной на земельном участке площадью в 7285 гектаров и с трех сторон окруженной рекой Миссисипи, раньше была хлопковая плантация и рабовладельческая фирма, названная в честь африканской страны — поставщика рабов. После Гражданской войны бывший генерал конфедератов приобрел эту плантацию и нанял заключенных, большинство из которых были черными, среди них были даже дети от семи лет, для работы в «Анголе», снижая таким образом дефицит рабочей силы, возникший из-за Эмансипации. Штат купил плантацию в 1901 году, но заключенные продолжали спать в бывших хижинах рабов и работали семь дней в неделю, возделывая сахарный тростник и хлопок.

Когда Вудфокс приехал в эту тюрьму, черные и белые заключенные жили отдельно в постройках из шлакоблока, а столовая была разделена деревянной перегородкой, чтобы не допускать малейшего контакта двух рас. Все надзиратели в «Анголе» были белыми. Вудфокс и двое других заключенных, с которыми он познакомился в окружной тюрьме Нового Орлеана, запросили разрешение у Центрального комитета «Пантер», находящегося в Окленде, на организацию отделения Партии в «Анголе» — оно стало единственным официальным отделением Партии, основанным на территории тюрьмы. Новые «Пантеры» призывали остальных заключенных, собиравших урожай за два цента в час, работать медленнее.

«Был у них такой типичный загон альфа-самцов: они намеренно работали быстро, чтобы показать остальным, насколько они мужики, а мы объясняли им, что все, чего они этим добьются — это перейдут на другое поле», — рассказывает Вудфокс

Несколько раз в неделю группа из примерно пятидесяти человек притворялась, что играет в футбол, а на самом деле они обсуждали, как им вести себя в качестве революционеров. Вудфокс, который теперь называл себя «диалектическим материалистом», кратко излагал то, что узнал из списка тридцати обязательных к прочтению книг Партии (среди авторов которых были Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа, Майкл Харрингтон и Маркус Гарви). Заключенные, знавшие Вудфокса еще в Новом Орлеане, где тот заработал себе репутацию мошенника, поначалу думали, будто он снова проворачивает какую-то аферу.

Ангола была самой опасной тюрьмой Юга. По словам редактора тюремной газеты «The Angolite», четверть заключенных жила в рабской зависимости: их насиловали, продавали и обменивали, они приносили доход своим владельцам, а также тюремным надзирателям, которым платили, чтобы они закрывали глаза на все это. «Пантеры» организовали Отряд против насилия, который сопровождал новых заключенных до их камер. «Мы объясняли им, кто мы такие и что мы защитим их», — рассказывает Рональд Эйлсуорт, член этого отряда. Их оружием были биты и ножи, изготовленные из сельскохозяйственного оборудования, а в качестве щитов использовались каталоги товаров и подносы.

Вудфокса вдохновило восстание 1971 года в «Аттике», и он чувствовал связь с движением заключенных, многие из которых были Пантерами и призывали к реформам. Комитет Маккея, изучавший ситуацию в «Аттике», сообщил, что «многие заключенные стали считать себя „политическими заключенными“ несмотря на то, что были осуждены за преступления, не имевшие политического мотива или значимости. Они утверждали, что ответственность за их поступки лежит не на них, а на обществе, которому не удалось обеспечить их достойным жильем, равными возможностями для получения образования и равными правами для жизни в Америке».

Вудфокс занял схожую позицию. В интервью для Angolite он сказал: «Я всегда считал себя политическим заключенным. Не в том смысле, что я сижу за политическое преступление, но в том, что я оказался здесь из-за политической системы, которая игнорировала меня как индивида и гражданина своей страны».

17 апреля 1972 года Брент Миллер, 23-летний надзиратель Анголы, только что женившийся, получил 32 ножевых ранения в черной общей камере. Он и его невеста, Тини, выросли на территории тюрьмы, в поселении для трехсот семей, работавших в «Анголе». Отец Миллера заведовал свинофермой; брат охранял парадные ворота; тесть управлял сахарной фабрикой. К. Мюррей Хендерсон, начальник тюрьмы, описывал Миллеров как «одну из моих любимых семей в «Анголе». Это была сплоченная семья, ребята вместе сочиняли музыку, у них была хорошая группа, они выступали на танцах».

Тело Миллера нашли у кровати Иезекии Брауна, черного заключенного, приговоренного к смерти за изнасилование. Изначально Браун сказал, что ничего не знает об этом убийстве. Четыре дня спустя Хендерсон пообещал помиловать Брауна, если тот «раскроет дело». Браун назвал четырех тюремных активистов из Нового Орлеана: Вудфокса, Германа Уоллеса (харизматичного, ученого вида мужчину лет 30-и из числа основателей Новоорлеанского отделения партии), Честера Джексона и Гилберта Монтегу. Браун сказал, что пил кофе с Миллером, когда четверо Пантер вбежали в камеру, усадили Миллера на кровать Брауна и зарезали его. (Глава тюремной охраны позже признался жене начальника тюрьмы, что Браун был из тех, «кого можно заставить говорить, что нужно».)

Четырех подозреваемых и еще около двадцати чернокожих мужчин, тоже зарекомендовавших себя как активистов, перевезли в фургоне в отделение длительной строгой изоляции «Анголы», под названием «Closed Cell Restricted» (далее C.C.R. — прим. Newoчём). По версии «Черной Пантеры», партийной газеты, их протащили по коридору ночью, и два ряда надзирателей били их бейсбольными битами, железными трубами и ручками кирок. Один из заключенных сообщил газете, что «тех, кого не забили до полусмерти, заставили сидеть смирно, пока двое, трое, четверо мусоров рвали их волосы во все стороны».

Спустя две недели после смерти Миллера этих четверых осудили за убийство. На месте преступления было достаточно улик, и ни одна не указывала на их вину. Кровавый отпечаток пальца возле тела Миллера не совпадал с их отпечатками.

В ходе подготовки к суду Новоорлеанское отделение Пантер сформировало группу поддержки обвиняемых, Комитет Ангольских Братьев. Их главной по финансам была информатор ФБР, Джилл Шафер, которая вместе с мужем Гарри получала 9 тысяч долларов в год за внедрение в радикальные организации в рамках проекта Cointelpro. Внося раздор между участниками Комитета, Шафер саботировала попытки комитета собрать деньги на адвоката.

На процессе по делу Вудфокса все присяжные были белыми. Прокурор, Джон Синкфилд, представил их так: «Простые люди, такие же, как мы с вами». Хотя двое заключенных сообщили, что во время преступления они завтракали вместе с Вудфоксом, присяжные совещались менее часа и в итоге признали его виновным. Год спустя Уоллеса также приговорила полностью белая коллегия присяжных (Джексон стал свидетелем обвинения, а Монтегу оправдали, потому что тюремные документы доказывали, что на момент преступления он был в лазарете). После процессов начальник тюрьмы добился помилования и освобождения Иезекии Брауна, оплатив кампанию за его помилование из средств тюрьмы.

Вудфокс и Уоллес, приговоренные к пожизненному заключению без права на помилование, вернулись в Closed Cell Restricted и были размещены в камерах площадью 1,8 на 2,7 м. Более пяти лет они из них не выходили.

Вудфокс позволял себе плакать, только когда все остальные на его этаже спали. Его младший брат, Майкл, посещавший тюрьму каждый месяц, сказал, что Вудфокс больше не позволял себе удовольствия вспоминать об их детстве. Вудфокс сидел в наручниках и кандалах, говорил через тяжелую проволочную сетку. «Он не может позволить себе выражать боль, — говорил мне Майкл, — чувствует, что должен быть завоевателем, лидером, примером для остальных. Он не хочет, чтобы люди знали о его слабостях».

Вудфокс и Уоллес вскоре сблизились с еще одним из Пантер, Робертом Кингом, также сидевшем в C.C.R и обвиняемом в убийстве другого заключенного. Они считали, что его тоже подставили из-за связей с Партией. Все трое росли в семьях без отца, в Новом Орлеане; видели отцов лишь несколько раз в жизни или не видели их вовсе; не закончили школу, потому что не видели в этом смысла; были арестованы за мелкие преступления — и Уоллеса, и Вудфокса задерживали за нарушение законов Джима Кроу, например, за то, что они стояли слишком близко к какому-нибудь зданию без разрешения его владельца — и попали в Анголу за ограбления. Все они познакомились с Партией в тюрьме, ее учение стало для них большим откровением. До этого, вспоминает Кинг,

«у меня было такое отношение к жизни, словно она мне больше ничего не могла предложить, да и взять у меня ничего не могла, потому что у меня ничего и не было. Мне казалось, что я уже все повидал, и случись мне на следующий день помереть — что ж, так тому и быть»

Вудфокс сказал: «Наши побуждения и мысли были так похожи, что страшно становилось».

В C.C.R им разрешалось покидать камеры на час в день, чтобы в одиночку прогуляться по этажу. Во время своего свободного часа Вудфокс, Кинг и Уоллес проводили занятия для других заключенных, выдавая им листы с уроками по математике и грамматике. Вудфокс давал им сутки, чтобы выучить списки слов — «капитализм», «империализм», «феодализм», «буржуазия», — а на следующий день проверял учеников.

Гэри Тайлер, афроамериканец, заключенный в C.C.R, сказал, что в результате этих занятий он стал считать себя политзаключенным. В 17 лет Тайлера приговорили к смерти, когда присяжные сочли его виновным в убийстве белого одноклассника, выступающего против десегрегации школы (один из федеральных судей назвал процесс над Тайлером 1975 года «в корне несправедливым»; все свидетели в конце концов отказались от своих показаний). Вудфокс, Уоллес и Кинг проводили с Тайлером уроки чтения и давали ему радикальные газеты, например «Дай отпор! Газета революционной бригады» и «Последний призыв», основанную Луисом Фарраханом. «Эти ребята смогли разложить по полочкам политические мотивы в моей ситуации — систему образования в школах, почему черные школы плохо финансировались, — рассказал мне Тайлер. — Иногда я на них злился, потому что они вели себя так, будто были мне отцами. Они не давали мне рисковать».

Кенни Уитмор, еще один заключенный C.C.R, сказал, что Вудфоксу «нужно было стать профессором». Вудфокс велел Уитмору перестать читать «мусорные сутенерские книжонки», городские криминальные романы, в которых унижались черные женщины, и прочитать «Сына Америки» Ричарда Райта. Уитмор рассказывает: «Блин, я все читал и читал. А потом посмотрел в зеркало и увидел там Биггера Томаса (главный герой книги — прим. Newoчём). Я стал постепенно осознавать, кто я такой, понимать, что я черный, и нахожусь на дне мира».

Прочитав о системе рабского труда, Вудфокс рассказал заключенным C.C.R, что владельцы южных плантаций осматривали задние проходы рабов, которых хотели купить на аукционе. Он сказал, что эта процедура напоминала то, что им приходилось делать, когда они выходили из камер: им приказывали раздеться, поднять гениталии, задирая ноги, наклониться и кашлять, раздвинув ягодицы. Вудфокс, Уоллес и Кинг распространили среди заключенных на этаже письма, в которых описывался план сопротивления. В назначенный день почти все заключенные отказались проходить процедуру обыска. Некоторых надзиратели избили так сильно, что пострадавшим понадобилась госпитализация.

Эти трое старались бороться со своими желаниями. Никто из них не курил, не пил ни кофе, ни чай. «Если я чувствую, что у меня развивается привычка или даже какое-то расстройство, я ищу в себе духовную силу», — сообщил Уоллес психологу. «Чем больше ешь, тем больше организм требует еды, — писал он другу. — Со сном то же самое — по большей части потребность ментальная». Уоллесу не нравилось просить надзирателей каждое утро включать свет, поэтому он его не выключал, закрываясь на время сна блокнотом — спал он меньше трех часов.

В 1978 году, когда в C.C.R открыли небольшую спортплощадку на открытом воздухе, куда заключенные могли выходить на несколько часов в неделю, трое друзей бегали там босиком, даже когда земля замерзала. «Нам нужно было убедить себя в том, что обыденность не имеет к нам отношения, — сказал мне Вудфокс. — Мы хотели, чтобы охрана думала, будто имеет дело со сверхлюдьми». Это также стало стратегией адаптации в той ситуации. «Прежде чем у меня что-то отберут, я сам отбираю это у себя».

Вудфокс по нескольку часов в день составлял письма друзьям по переписке, многие из которых тоже были известны как политические заключенные — например, Леонард Пелтиер и Мумия Абу-Джамал. Он сказал, что «был уверен — люди, наши братья и сестры на воле, восстанут и организуются ради нас». Но Партия раскололась: Хьюи Ньютон считал, что партия должна заниматься общественной работой, а Элдридж Кливер настаивал на ведении городской партизанской борьбы. К 1982 году Партия развалилась. Беды Ангольской тройки были забыты.

Но трое друзей, поддерживавших связь друг с другом с помощью письменных и устных сообщений, передаваемых через соседние камеры, продолжили считать себя Пантерами. Уоллес описал принципы Партии как «незыблемую умственную защиту», «ключ к умственной стабильности каждого из нас». Их часто выделяли из общей массы как достаточно важных людей, чтобы им мстить, и это помогало им сохранять самооценку. Один из надзирателей признал в интервью жене Хендерсона, Энн Батлер, писавшей книги о местном фольклоре, что однажды он собрал «нормальную такую толпу» надзирателей C.C.R с пистолетами и газовым гранатометом. Он дополнил, что «все принялись спорить о том, кому достанется Вудфокс и Уоллес».

Двадцать лет у Вудфокса не было адвоката. Тройка сама обучилась уголовному и гражданскому праву. В 1991 году Кинг написал записку по делу Вудфокса, где утверждал, что его заключение неконституционно, поскольку коллегия присяжных, как и все прочие в истории Сейнт Франсисвилля, состояла только из мужчин. Судья согласился и отменил решение о заключении Вудфокса. Однако прежде чем его выпустили, он снова был заключен под стражу. Среди присяжных была Энн Батлер. Она посвятила этому делу часть своей книги, где описала, как Ангольские Пантеры оставили «свой кровавый след в истории». Она сказала, что попросила об освобождении от этой обязанности, но адвокат настоял на ее участии (позже начальник тюрьмы пять раз выстрелил в нее после ссоры и почти ее убил, за что был приговорен к 50 годам тюрьмы.)

Процесс проводился в Эмит-сити, городке, в котором жили многие надзиратели Анголы. Адвокат Вудфокса, предоставленный государством и много пивший в обеденные перерывы, не просил штат проверить кровавый отпечаток, не узнал об особом отношении к Иезекийи Брауну. Вместо этого центральным аспектом дела была воинственность Вудфокса, хотя его взгляды смягчились. Когда обвинитель, Джули Каллен, спросила Вудфокса, считает ли он до сих пор, что был вправе сбежать из зала суда, он ответил отрицательно. «Я боялся, — сказал он. — Я был молод. И боялся».

Каллен настаивала, что политические взгляды Вудфокса были «диаметрально противоположны» ненасильственному подходу Мартина Лютера Кинга.

«Нет, не были», — отвечал Вудфокс.

«Все разговоры про революцию и кровопролитие, смерть, жертвы, — говорила она, имея в виду его письмо 1973 года. — Вы не сторонник всего этого? Вы жертва?»

«Ну, я думаю, что я жертва расизма в этой стране, — ответил он. — Да — с самого своего рождения».

Когда Каллен спросила Вудфокса, является ли он все еще политически активным, он ответил, что старается научить заключенных на своем этаже чувствовать «гордость, уважение к себе, достоинство, видеть, что изменить мир — в первую очередь изменить себя».

«Это да или нет?» — перебила Каллен.

«Это да», — ответил Вудфокс.

Он был признан виновным и снова приговорен к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение. «Некоторые считают новый приговор указанием покончить с собой», — писал он своему другу.

Во время судебного процесса и в течение двух лет, ему предшествовавших, Вудфокс был среди обычных заключенных в окружной тюрьме Эмит-сити, где ему не сделали ни одного замечания за нарушение распорядка. Когда он вернулся в Анголу, социальный работник отметил, что «надзиратели не докладывали о каких-либо проблемах с поведением данного заключенного». Тем не менее, его посадили в одиночную камеру.

Социальные работники, время от времени ходившие по этажу, описывали Вудфокса как «почтительного», «положительного», «готового сотрудничать» и «аккуратного». Кинга характеризовали как «дружелюбного», «спокойного» и «вежливого». Когда Уоллес пожаловался, что его держат в одиночной камере уже около трех десятков лет, социальный работник отметил, что тот «не выглядел подавленным», а его настроение «соответствовало ситуации».

Каждые 90 дней в конце этажа Вудфокса проходило заседание Комитета по строгому заключению. В наручниках и кандалах он представал перед двумя членами комитета для короткой беседы. У них были документы с историей его поведения, но они туда редко заглядывали. Он часто сообщал офицерам, что не нарушал распорядка уже много лет. Однажды сочувствовавший ему член комиссии сказал: «Слушай, ну это же сверху идет. Мы не можем тебя выпустить, ты же знаешь».

Заключенные C.C.R, убившие других заключенных или пытавшиеся сбежать — один даже похитил начальника тюрьмы, угрожая ему ножом, — в конце концов вышли на свободу. Но Вудфокс, Уоллес и Кинг остались в тюрьме. Краткие решения Комитета по строгому заключению в отношении этих троих всегда содержали одно и то же объяснение: «Такова природа первоначальной причины строгого заключения».

Берл Кейн, служивший начальником тюрьмы с 1995 по прошлый год, в показаниях признался, что Вудфокс казался «примерным заключенным». Но, оговорился Кейн, «я все еще уверен, что он все равно пытается следовать идеям Черных пантер». Ему не нравилось, что Вудфокс «сидел за прошлое». Заместитель начальника, Кэти Фонтенот, сказала, что этих троих нужно оставить в строгом заключении, потому что «они крайне влиятельны среди заключенных».

Гэри Тайлер, которого в итоге выпустили из C.C.R и поместили среди обычных заключенных Анголы, сказал мне: «С прошествием времени для меня становился невозможным даже контакт с этими ребятами. Начальник их будто стеной отгородил. Их считали тюремными париями, неприкасаемыми».

Вудфокс часто просыпался, задыхаясь. Ему снилось, будто стены камеры сдавливают его до смерти. Это началось на следующий день после похорон его матери, в 1994 году. Он собирался пойти на похороны — заключенным Анголы разрешают посещать похороны ближайших родственников — но в последний момент просьбу отклонили. Три года он спал сидя, потому что в вертикальном положении меньше паниковал.

«Нужно столько сил, чтобы, понимаете, вернуть стены на их нормальное место, — сказал он психологу. — Однажды мне просто не хватит сил. Я не смогу раздвинуть эти стены»

В 2000 году три Пантеры подали иск, утверждая, что 28 лет одиночного заключения — наказание, несоразмерное преступлению. Подготовительную работу по делу провел студент-юрист, Скотт Флеминг, начавший изучать судебные записи в 1999 году после того как получил письмо от Уоллеса, который написал всем адвокатам и активистам, чьи адреса смог найти. Флеминг знал соседа дочери Аниты Роддик, основательницы Body Shop (известный косметический бренд из Великобритании — прим. Newочём) — узнав о деле, она навестила Вудфокса в тюрьме. После Роддик решила оплатить адвокатов для них троих.

Джордж Кендалл, один из новых адвокатов, считал, что «часть дела будет состоять в том, чтобы понять, каково психическое состояние этих ребят». Но их выдержка подверглась такому же пристальному изучению психологов, как и их страдания. Нанятый по этим делам специалист Стюарт Грассиан, изучающий воздействие одиночного заключения, писал: «Я никогда не сталкивался со столь сложной, даже экстремальной ситуацией, как ситуация трех истцов этого дела».

Даже психолог со стороны штата, Джоэл Двоскин, был впечатлен выносливостью этих мужчин. Он писал, что Вудфокс «держит себя с молчаливым достоинством, столь же достойно отстаивает свои права». Когда Двоскин спросил Вудфокса, принимал ли он препараты для борьбы с тревожностью, Вудфокс ответил, что сдерживал проблему «с помощью концентрации и силы воли».

Другому психологу, Крэйгу Хэйти, он сказал что его пугало, сколь успешно ему удалось «адаптироваться к страданию». «Часть меня погибла, — сказал Вудфокс. — Пришлось ею пожертвовать, чтобы выжить».

Вудфокс верил, что его сильной стороной была способность прятать «то, что творилось в глубине моей души», и разговоры с психологами привели его в смятение. В конце разговора с Грассианом он сказал: «Когда вы уйдете, у меня будет всего несколько минут, чтобы вернуть на место рубежи душевной защиты. Это самое болезненное, самое мучительное, что я могу себе представить».

Он поддерживал сам себя при помощи жесткого графика, который требовал по меньшей мере два часа ежедневных тренировок. В девяностых у него завязались романтические отношения по переписке, и после он перестал пытаться устроить личную жизнь в заключении. «Из книг я знал, что революционеры должны быть свободны от шовинистских взглядов», — сказал Вудфокс. Профессор социологии в Университете Юго-Восточной Луизианы Ребекка Хенсли, которая многие годы вела переписку с Вудфоксом, призналась, что когда она выразила свои романтические чувства к Альфреду, он деликатно их отверг. Он посоветовал ей прочитать книгу «Жена заключенного», которая рассказывала о боли «тюремных» отношений.

В 2001 году приговор по делу Кинга был отменен — после того, как свидетели обвинения признались, что солгали, и отказались от своих показаний. Кингу сказали, что если он признает себя виновным по оставшейся части обвинений, то будет освобожден немедленно. Но, по словам Вудфокса, Кинг очень сомневался в своем решении. Между заключенными были своего рода товарищество, любовь. Кинг чувствовал, что ему будет не хватать остальных.

И вот 59-летний жилистый Кинг вышел из C.C.R. на парковку «Анголы». Вместе с бывшей «пантерой» Марион Браун он снял жилье в небольшой квартире в Новом Орлеане, и после редко из нее выходил. Он не мог спать более часа за раз. Со слов Браун, «Кинг был наполнен страхом, подозрениями и теориями заговора». Стоило ей что-то передвинуть, Кинг тут же думал, что кто-то проник в квартиру.

Заключенные из «Анголы» часто звонили ему за счет абонента, и хотя у Кинга не было источников дохода, он не отказывался за них платить. По наблюдениям Грассиана, который встретился с Кингом, когда тот был на свободе, бывший заключенный «кажется, каким-то образом ощущает, что ни он сам, ни Марион не смогут вести хоть какое-то подобие нормальной жизни, пока его друзья не окажутся на свободе. Он посвящает почти всю свою энергию и полностью концентрируется на разговорах и мыслях о двух друзьях, оставшихся в „Анголе“».

Вскоре после освобождения Кинг вернулся в «Анголу», чтобы встретиться с Роем Холлингсвортом, заключенным зоны C.C.R., считающим себя обязанным «Ангольской Тройке» за свое моральное пробуждение. Однажды Холлингсворт собирался изнасиловать молодого заключенного и разбить ему голову, а Кинг позвал его из своей камеры и попросил на минуту задуматься о том, что он собирается сделать. Когда Кинг появился в C.C.R., к нему подошли пять охранников и отменили встречу. Ему было велено больше никогда не возвращаться.

Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал, что ожидал — Кинг вернется к своим «революционным делам», если Вудфокс и Уоллес когда-нибудь выйдут на свободу. По мнению Кейна, Кинг только и ждет, когда они освободятся, чтобы воссоединиться и продолжить с того момента, где они остановились.

В 2008 году председатель Судебного Комитета Палаты Представителей Джон Коньерс и представитель от штата Луизиана Седрик Ричард ознакомились с информацией о многолетнем заключении Вудфокса и Уоллеса, а после встретились с ними в C.C.R. Позже Ричард сообщил прессе, что «огромное количество улик» указывает на невиновность Вудфокса и Уоллеса. Вдова Брента Миллера, Тини Роджерс, тоже начала ставить под сомнение доказательства обвинения, после того как молодой следователь Билли Майзелл наладил с ней дружеские отношения и составил схему несоответствий в показаниях свидетелей обвинения. Роджерс отправила Ричмонду письмо, в котором говорилось, как шокирована она была, узнав, что не было предпринято ни единой попытки выяснить, кому принадлежал отпечаток пальца, что являлось бы очень простым делом.

Реакция штата была удивительно решительной. После того, как дело было освещено в СМИ по всей стране, на NPR (National Public Radio, Национальное Общественное Радио — крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США — прим. Newочём) и в Mother Jones (Известный прогрессивный журнал, который пишет статьи о политике, окружающей среде, правах человека и культуре — прим. Newочём), управление общественной информации Департамента Исполнения наказаний штата Луизиана установило систему уведомлений Google Alert, и оповещало администрацию «Анголы» каждый раз, когда имена заключенных появлялись в новостях. Генеральный прокурор Луизианы Бадди Колдуэлл, занимающий пост с 2008 года, так высказался о Вудфоксе: «Я против его освобождения всеми фибрами души». Он и изначальный обвинитель по делу, Джон Синкфилд, были друзьями с начальной школы, — Колдуэлл назначил его на второй по важности пост в своей администрации.

Колдуэлл запросил записи около 700 телефонных разговоров Уоллеса и Вудфокса, включая разговоры с адвокатами. Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал: «Можно сказать, что нам было интересно, как далеко они зайдут… какие правила они готовы нарушить».

Следователи прослушали все разговоры и обнаружили, что в интервью, которое Вудфокс дал проекту «Тюремное Радио», он заявил, что до сих пор живет по принципам Партии черных пантер. В наказание Вудфоксу запретили выходить из камеры. Вскоре начальник тюрьмы Кейн решил, что больше не хочет, чтобы Вудфокс и Уоллес находились в его тюрьме. «Я устал от „Ангольской Тройки“», — признался он. Мужчин перевели в другие тюрьмы в разных концах штата, но они по-прежнему содержались в одиночных камерах. «Если я хотя бы на секунду позволю себе эмоционально соприкоснуться с окружающей меня реальностью, то сойду с ума!» — писал Вудфокс одному из друзей.

Когда психолог Крейг Хейни навестил этих двоих на новых местах, он был поражен, как они постарели. «Их разлука оказалась разрушительной, — сказал он мне. — Между ними была тесная связь, которая помогала им жить». Вудфокс сказал Хейни, что «потерял ко всему интерес». Его снова подвергали обыскам с раздеванием до шести раз в день. Арестанты в соседних камерах были психически нездоровы и большую часть времени кричали. Его сводил с ума затхлый запах их дыхания.

В «Анголе» Вудфокс и Уоллес считали себя кем-то вроде «деревенских старост», но в новых тюрьмах заключенные относились к ним как к обычным преступникам. Уоллес сказал Хейни, что ему казалось, будто он достигает своего «предела». Его голос надломился, он казался неуверенным и робким. Он думал, что с его сердцем что-то не в порядке, со слезами говорил: «Я не могу с этим бороться».

Уоллес потерял больше 20 килограмм. Он жаловался на боли в животе, которые врачи в тюрьме связывали с грибковой инфекцией. «При пальпации никаких образований не обнаружено — осмотр ограничен и проводился на тюремном стуле», — написал врач в заключении в июне 2013 года. Через пять дней нанятый адвокатами Уоллеса врач обнаружил в его брюшной полости 8-сантиметровую шишку. Был поставлен диагноз рака печени. Уоллес тогда сказал Хейни: «Бóльшую часть жизни со мной обращались как с собакой, видимо и умру я, как собака».

Рак быстро распространился на его кости и мозг. В письмах Уоллес называл себя «солдатом» и тщательно вырисовывал пантер. Он любил сокращение «ЧБСП» — что бы сделали Пантеры? Его подруга, Анджела Аллен-Белл, не понимала его преданности. «Ты отдал всю свою жизнь Партии, — говорила она ему. — Почему же они теперь не помогают тебе, когда ты болен и нуждаешься в их помощи?» Он ответил так: «Я шел не к людям — я шел в Партию. Партия изменила мое сознание, и больше она мне ничего не должна». Другая подруга, Джеки Саммел, сказала, что преданность Уоллеса и Вудфокса Партии напоминала ей «японских военных пилотов, которых нашли через 30 после войны на Филиппинских островах, и они все еще сражались».

В сентябре 2013 года Уоллес дал показания по своему гражданскому делу из постели в тюремном лазарете. Он не ел несколько дней и получал большие дозы опиата фентанила. Предоставленный штатом адвокат попросил переноса дачи показаний, потому что Уоллеса мучила рвота, но он сказал ему: «Давайте. Давайте сюда ваши вопросы». Он мог сказать разом лишь несколько слов за раз. Нахождение в одиночной камере на протяжении 41 года привело его к «состоянию, в котором я с трудом могу собраться с мыслями». Он поджал губы и будто сдерживал слезы. «Это как машина для убийства», — сказал он.

— Вы на смертном одре, вы это понимаете? — спросил Уоллеса один из адвокатов.
— Да, — ответил он.
— Вы можете с чистой совестью сказать, готовясь предстать перед создателем, что не убивали Брента Миллера?
— Да.

Пять дней спустя федеральный судья ответил на ходатайство Уоллеса об указе habeas corpus, лежавшее в суде уже много лет. Судья отменил решение о заключении и приказал его выпустить.

На закате Уоллеса погрузили в машину скорой помощи и увезли в Новый Орлеан, к другу, жившему неподалеку от места, где он рос. Родственники и друзья, собрались вокруг его постели — некоторых Уоллес не видел сорок лет. Один из друзей прочитал ему последнюю главу «Души на льду» Элдриджа Кливера. Другой поднес к его носу цветы.

На второй день свободы Уоллеса штат собрал присяжных, которые вновь обвинили его в убийстве Миллера. Уоллесу об этом не сказали. Он умер на следующий день. По его воле похороны начались цитатой Франца Фанона: «Если смерть — царство свободы, то через смерть я сбегаю на волю».

Вудфокс не мог смириться с тем, что Уоллес, которого он описывал как «часть своего сердца», стал «предком» — так Пантеры называли мертвых. «Мы всегда верили, что переживем все», — сказал он. Вудвокс не мог больше отгонять мысль о том, что его ждет похожая судьба:

«Все эти годы и годы учебы, дисциплины, особого поведения — все для того, чтобы умереть в тюрьме»

Через год после смерти Уоллеса обвинительный приговор Вудфокса был снова отменен, ввиду факта расовой дискриминации при отборе состава большого жюри (присяжные заседатели, решающие вопрос о предании обвиняемого суду или прекращении производства его дела — прим. Newочём). Штат выдал новый ордер на арест и в феврале 2015 года созвал большое жюри, чтобы привлечь Вудфокса в качестве обвиняемого в третий раз. Дидри Говард, 61-летняя стоматолог-гигиенист из Сейнт Франсисвилля, исполняла роль старшины женщин-присяжных. По ее словам, прокурор объяснил, что дело необходимо «прокрутить» еще раз по ряду формальностей. «Нам сказали, что нужно просто расставить все точки над „i“ », — вспоминает она.

Судебный следователь был врачом Дидри; окружной прокурор работал недалеко от ее дома и одолжил ей навес для встреч ее библейского кружка. Начальник тюрьмы Хендерсон был ее соседом. Миллеры владели рестораном, в котором Говард иногда бывала; она чувствовала, что ее долг перед ними — держать Вудфокса за решеткой. По ее словам, прокурор делал упор на то, что Партия черных пантер предавалась «грабежам и изнасилованиям». Она подписала обвинительный акт. «Нас самом деле, там не о чем было размышлять», — призналась она.

Лежа в постели той ночью, Дидри осознала, что распорядилась жизнью человека, раздумывая меньше, чем при покупке холодильника. Она едва ли помнила его имя. Через день после вынесения обвинительного приговора Вудфокс был переведен в Центр предварительного заключения прихода Уэст-Фелисиана, который находился в трех кварталах от дома Дидри. Однажды вечером, укладываясь спать, она услышала сирену скорой помощи. Из окна своей спальни она видела, как автомобиль направляется в сторону тюрьмы. Из газет Говард знала, что у Вудфокса были проблемы с сердцем и почками, диабет и гепатит С. Прямо в пижаме она села в автомобиль и направилась вслед за машиной скорой помощи. Дидри пыталась увидеть, был ли человек на носилках Вудфоксом, но не смогла рассмотреть его лица.

Три месяца спустя Говард послала письмо судье, который вел предыдущие слушания. «Я совершила ужасную ошибку», — говорилось в нем. Дидри также написала судье, который руководил заседанием ее большого жюри, что после исследования дела она поняла — важнейшие детали от нее утаивали. «Я чувствую, что мной воспользовались и попрали мою честь», — писала она. В еще одном письме она умоляла Бадди Колдуэлла остановить судебное преследование. Не получив ответа, Говард обратилась губернатору Бобби Джиндлу, за которого голосовала. «Это наихудшая человеческая трагедия, с которой я когда-либо сталкивалась», — писала она.

В апреле 2015 года Дидри со своей сестрой Донной поехали в церковь в Батон-Руж на молитвенную службу за Вудфокса, чтобы отметить его сороковой год в одиночном заключении. Они остались в машине, а когда приехали брат Вудфокса с остальными сторонниками, нагнулись, чтобы никто не увидел их лица.

В конце 2015 года Бадди Колдуэлл проиграл выборы и не удержал свой пост, и Дидри Говард прислала новому генеральному прокурору Джеффу Ландри более ста страниц писем, которые она написала прокурорам и судьям, связанным с делом. «Выполнение функций присяжного заседателя было ужасающим опытом», — признавалась она. И хотя уже много лет люди боролись против решения по делу, казалось, что впервые хоть кого-то в Сейнт Франсисвилле это действительно беспокоило.

Ландри предложил освободить Вудфокса, если тот признает вину в непредумышленном убийстве. Годами Вудфокс мечтал, как выйдет из зала суда, оправданный присяжными, но адвокаты уговаривали его избежать суда. Несмотря на просьбы сменить место, дело должно было рассматриваться в приходе Уэст-Фелисиана, где на сенатских выборах 1990 года лидер Ку-Клукс-Клана Дэвид Дюк получил 75% голосов белого населения.

Когда Вудфокс раздумывал над этим предложением, его 52-летняя дочь Бренда наткнулась на одного из его друзей детства в Новом Орлеане. Вудфокс не видел Бренду почти 20 лет. Этот друг сфотографировал ее и отправил фото Вудфоксу, чтобы подтвердить, что эта женщина — его дочь. После Бренда навестила его в тюрьме с сыном и двумя внуками.

«До этого момента во мне была постоянная борьба, — сказал мне Вудфокс. — Я всегда говорил другим, что они должны быть готовы пожертвовать всем, даже своей жизнью. Если я соглашусь на признание вины, не буду ли я лицемером?»

Брат Вудфокса Майкл пересказал ему свой разговор с Брендой. «Она плакала и говорила, что у нее нет папы, — сказал Вудфокс. — Я вам не могу передать всю ту боль, которую я испытал, услышав это». Он решил, что признание будет оправданной мерой.

У Вудфокса была неделя на подготовку к освобождению. Он годами составлял воображаемые бюджеты, определяя, сколько он сможет потратить на еду, учитывая плату за жилье и удобства. Сорок лет, по его словам, он «жил в абстракции». Он говорил себе: «Я справлюсь — надо только быть готовым». Он десятилетиями пересматривал и правил свои списки того, что сделать после освобождения: прийти на могилы матери и сестры, заново научиться водить, посетить Йосемитский национальный парк, «быть терпеливым».

19 февраля 2016 года, в свой 69-й день рождения, Вудфокс упаковал свои вещи в мусорные мешки и положил в картонную коробку около сотни писем. Он надел широкие черные брюки и черную кожанку, которую ему прислал вышедший на свободу ангольский заключенный.

Только выйдя на улицу он поверил, что его в самом деле освободили. Это был теплый, ясный, солнечный день. Он прищурился и взялся за край своей куртки. Когда он подошел к воротам, он поднял кулак и сдержанно улыбнулся горстке своих сторонников.

Майкл провел его к своей машине, синему Корвету. Вудфокс ходил, шаркая, будто на его ногах все еще были кандалы. Закусив губу, Майкл со слезами на глазах усадил брата на пассажирское сиденье и показал, как пристегивать ремень.

Тем вечером Вудфокс и Роберт Кинг пошли на вечеринку в честь Вудфокса в культурном центре Аше в Новом Орлеане. Люди то и дело хлопали Вудфокса по плечу, и его это пугало. Он привык стеречь дверь в камеру перед собой и не беспокоиться, что кто-то может напасть на него сзади. Кинг чувствовал, что Вудфоксу неуютно, и держался рядом с ним, сопровождая его по залу. Вудфокс смотрел в пол. На его лице застыла извиняющаяся улыбка.

На вечеринке были люди, которых он не видел сорок лет. Он думал, что они все еще будут смотреть на него как на «мелкого преступника, вредившего собственному району». Большинство его сторонников в последние годы были белыми, и он беспокоился, что черное сообщество сочтет его фальшивкой. К концу вечера старый друг пригласил его на сцену и дал микрофон. Вудфокс подтянул штаны, которые оказались слишком широки, и взялся за застежку своей куртки. «Я в этом деле немного новичок, — сказал он. — Я надеюсь, вы понимаете, что мне пришлось пройти через ужасные испытания. Мне нужно время, чтобы освоиться и не выглядеть дураком».

Друг передал микрофон Роберту Кингу. Тот пожал плечами. Речь его была расслабленная и будто блуждающая. «Ну, что я тут могу сказать?» Он указал на Вудфокса. «Это твой вечер, брат».

«Мой вечер — это и твой вечер тоже», — тихо ответил Вудфокс, глядя на свои кроссовки.

Диджей включил для Вудфокса песню Стиви Уандера «Happy Birthday». Тот кивнул и вскинул руку в «черном» приветствии.

Вудфокс планировал пожить месяц в палатке в лесу, разглядывая небо — провести что-то вроде обряда очищения. После того, как ему годами приходилось слушать разговоры людей с самими собой, он отчаянно хотел побыть в одиночестве на своих собственных условиях. Однако когда его выпустили, у него появилось ощущение, что в этом нет особой необходимости. Свой первый месяц на свободе он провел в доме друга в Новом Орлеане, принимая гостей. Обычно он сидел в розовом кресле в тюремных серых штанах и резиновых тапочках, которые ему купил брат. По его словам, ему было «тяжело поддерживать разговор». Он часто предупреждал своих новых знакомых: «Я не очень хорошо умею, что называется, „болтать“».

Он боялся, что его семья подумает, что он бросил их, но его дочь Бренда стала регулярно его навещать. Она излучала вокруг себя ауру непоколебимого спокойствия, как будто ее устраивало тихо сидеть на диване, наблюдая за отцом с другими. Она часто приводила своих шумных внуков. Ее десятилетняя внучка Михаэла любила танцевать под песни, загруженные на новый айфон Вудфокса, который ему подарил детектив, работавший над его делом. Вудфокс кивал головой в такт музыке и иногда говорил: «Хе-хе». Бренда говорила Михаэле: «Твой прадедушка — тихий человек. Тихий, но смертельно опасный. Не путай его молчаливость со слабостью».

Вудфокс обнаружил, что обычный день дома, заключавшийся в передвижении между кухней, туалетом и гостиной, предусматривал больше шагов, чем весь его режим в тюрьме. Он был потрясен большим количеством вариантов. «Мне надо заняться разработкой новой техники заполнения времени. Я пытаюсь найти правильный баланс управления своей свободой», — рассказал он мне через три недели после того, как его выпустили.

Ходил он медленно, с такой напряженной концентрацией, что даже не замечал, когда кто-то звал его. Шаги его были нетвердыми. «Казалось, что он очень нервничал и был не уверен в себе. Никогда не видела Альберта таким», — рассказала его подруга Аллен-Белл. Тереза Шоатц, дочь Расселла «Марун» Шоатц, члена Партии черных пантер, который был в одиночном заключении 28 лет в Пенсильвании, говорила, что Вудфокс казался ей «кротким и замкнутым. Он не смотрел в глаза. Он просто говорил, не поднимая головы: „Спасибо за поддержку“. По его лицу нельзя было сказать, что он счастлив».

Годами ранее Вудфокс говорил, что если его когда-нибудь выпустят, он даст волю маленькому человеку внутри себя и позволит ему самозабвенно прыгать от счастья. Но он не ощущал этого чувства самозабвения. Ему было стыдно, что его признали виновным в чем-то.

«Я научился с этим жить, но до сих пор не смирился. Я все еще жалею об этом. Неважно, с какой стороны на это смотреть: я не защищал то, во что верил. Я это действительно чувствую»

Спустя месяц жизни в Новом Орлеане Вудфокс переехал в свободную комнату в доме Майкла в Хьюстоне. Над своей кроватью он приклеил фотографию, где он с Уоллесом в «Анголе», и положил несколько значков Партии на комод. «Не люблю, когда в комнате много вещей», — объяснил он.

Майкл рассказал, что иногда проходит мимо комнаты Вудфокса и видит, как он лежит на кровати, сложа руки на груди, и не спит. Майкл убеждал его: «Ты должен говорить себе: „Я свободен. Я не обязан здесь сидеть“».

Вудфокс обнаружил, что ему намного спокойнее находиться среди людей, если Кинг рядом. На одном семейном застолье в пригороде Нового Орлеана его родственники собрались на кухне двоюродного родственника, а они с Кингом сидели за столиком в гараже. Вудфокс сидел спиной к гаражной двери и ковырялся вилкой в небольшой тарелке салата с яйцом. Он почти всегда не доедал до конца. Иногда мог не есть весь день, пока до него не доходило, что он чувствует пустоту в желудке не просто так.

Кинг заверил Вудфокса, что у него тоже особое отношение к еде.

— Мне надо есть по частям. Если я съем все сразу, у меня пропадет аппетит.
— Да, я малоежка, — ответил Вудфокс.

Кузен Вудфокса пригласил несколько человек, поддерживающих их — Вудфокс и Кинг назвали их «Семья Ангольской Тройки» — в том числе Дидри Говард. Она и ее сестра-близнец Донна сидели вместе с ними в гараже. Они были одинаково одеты: босоножки на черной платформе, гофрированные рубашки с воротником, золотые серьги-подвески, а волосы были собраны во французский конский хвост одинаковыми заколками.

Вудфокс спросил Дидри, не перестали ли люди Сейнт Франсисвилля считать его виновным. «Мне не хватило духу сказать ему, что наше сообщество все еще считает его убийцей», — призналась она позже.

Через два месяца после освобождения Вудфокса они с Кингом вне суда уладили соглашение по своему иску против государства. В соглашении было установлено, что Управление исправительных учреждений в Луизиане должно пересмотреть систему помещения заключенных в одиночную камеру и более осмысленно подходить к статусу таких заключенных.

Получив небольшую сумму от соглашения, Вудфокс и Кинг, который переехал в Остин после того, как его дом был разрушен ураганом «Катрина», решили купить себе дома в Новом Орлеане. Вудфокс посмотрел десять домов, прежде чем остановить свой выбор на доме стоимостью примерно в $70 000 в Восточном Новом Орлеане, в районе низших слоев среднего класса. Он до конца не знал, почему ему понравился этот дом — внутри было темно, и ему бы хотелось задний двор побольше.

Аллен-Белл изучила частоту звонков в 911 в этом районе и попыталась отговорить его.

— Это не то место, где ты сможешь спокойно ходить по улице, — сказала она ему по телефону.
— Даже если было 900 звонков в 911, мне все равно. Я покупаю этот дом.
— Почему?
— Почему? Потому что хочу, вот почему.

Она рассказала ему, что эти звонки касались серьезных преступлений: вооруженное ограбление, похищение, изнасилование.

— И что? — спросил Вудфокс.

Через несколько дней после этого разговора Вудфокс оформил покупку. Бренда отвезла его в офис к риелтору, находящийся во многоэтажке, для подписи документов. Она уже какое-то время назад стала возить его на все его встречи. Он любил говорить людям: «Я теперь отец».

Они на два часа опоздали на встречу с риелтором, жизнерадостной блондинке. «Мы попали в пробку», — сказал ей Вудфокс небрежно. Для процесса подписи документов нужны были два свидетеля, и риэлтор попросила меня быть первой. Несмотря на то, что Бренда стояла рядом со мной, риэлтор попросила быть вторым свидетелем другую белую женщину, работавшую за столом. Вудфокс подписал документы, а потом — мы.

Позже я спросила Вудфокса, не показалось ли ему странным, что риэлтор проигнорировала Бренду. Он сказал, что решил, что это была ошибка, не стоящая внимания.

«Я не трачу много времени на поиски расизма. Если кто-то выразит его открыто, то я устрою этому человеку разнос. Думаю, у меня для этого хватит слов и философских обоснований»

За несколько недель до этого водитель такси потребовал, чтобы они с Кингом заплатили за поездку до того, как приедут к месту назначения. Оскорбившись, Вудфокс сказал, что его первым инстинктом было выйти из машины, но вместо этого они с Кингом передали деньги, а в конце поездки дали водителю крупные чаевые — чтобы он осознал свою вину, сказали они.

У Вудфокса еще не было ключей от дома, но он хотел показать его Бренде. Мы припарковались перед домом: это был длинный одноэтажный дом из кирпича с пологой крышей и решетками на окнах фасада, с широкой террасой и газоном, на котором было шесть невысоких пальм и несколько хилых кустов. Территория была огорожена забором из проволочной сетки. Вудфокс упомянул несколько моментов, которые ему нравились в этом районе — например, большинство людей вовремя стригли свой газон — но он признался, что на самом деле все это не имело значения: «Если честно, я просто хотел жить рядом со своей семьей».

Бренда увидела, что на главной панели машины растаял шоколад. Следующие десять минут они с Вудфоксом вытирали его салфетками, после чего собрались уезжать.

«Пока-пока, дом», — произнес Вудфокс.

Летом Вудфокс почувствовал, что к нему возвращается, как он сказал, его «уличная походка». У него появилось едкое чувство юмора. Но и усталость его росла. Он выступал с речами о правах заключенных на собраниях в Питтсбурге, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Батон-Руже. «Мне кажется, это мой долг, потому что когда я был на месте нынешних заключенных, я задавался вопросом, почему никто не выступает в нашу защиту», — сказал он мне. Его друг Кенни Уитмор, все еще пребывающий в Анголе, сказал: «Когда Вудфокса освободили, он забрал с собой часть меня. Теперь этот старик движется вперед полным ходом».

В начале августа Вудфокс полетел в Нью-Йорк, чтобы получить награду от Национальной гильдии юристов — ассоциации прогрессивных юристов и активистов — на ежегодном собрании этой организации. Под серый пиджак он надел футболку с надписью «Я Герман Уоллес». На сцене он объявил, что хочет почтить своего «товарища и хорошего друга». Он протянул руку в сторону Кинга, сидевшего в третьем ряду, но из-за эмоций не смог вымолвить его имени. Вудфокс поджал губы и замолчал, собираясь с силами. «Я надеюсь, что мое присутствие здесь — свидетельство духовной силы и твердости человека», — сказал он.

После речи Вудфокс и Кинг направились в ложу на втором этаже юридического факультета, где продавались значки, футболки и плакаты с надписью «Свободу Ангольской тройке!» Вудфокс расписался на нескольких плакатах, написав ровными заглавными буквами: «Я СВОБОДЕН! АЛЬБЕРТ ВУДФОКС». Люди постоянно подходили к нему и просили сделать селфи. Один из них сказал: «Находиться с вами в одной комнате просто потрясающе». Другой вторил: «Очень воодушевляющая речь!» На большинство комплиментов Вудфокс отвечал: «Хорошо».

Женщина, недавно вышедшая из тюрьмы, попыталась ему посочувствовать. «Выходить на свободу очень страшно», — сказала она Вудфоксу. На ней были антиварикозные чулки, а в руке — пластиковый пакет с десятками тюбиков зубной пасты. «Я вот только что купил дом в Новом Орлеане», — сообщил он ей. Потом ему будто стало стыдно за то, что это прозвучало так просто. «Я стараюсь не слишком огорчаться», — добавил он и указал на Кинга: «К счастью, у меня есть пример для подражания».

Хотя прошлой ночью он так нервничал, что не смог уснуть, Вудфокс до двух часов ночи ходил с юристами и активистами по барам. У него был рабочий подход к неформальному общению. Он не пил и будто никого не оценивал. Самое скептичное, что я от него слышал — это употребленный в чей-то адрес эпитет «чудаковатый». Ему трудно было говорить кому-то «нет». Хотя он надеялся в конце концов найти себе спутницу жизни, он не думал, что сможет посвятить этому достаточно времени.

«Ну то есть, я не против отношений, — сказал он мне, — но сейчас это для меня не главное. Я знаю, что интерес ко мне и моим злоключениям угаснет, так что я стараюсь сделать как можно больше полезного, пока люди в этом заинтересованы»

Через два дня после выступления мы с Вудфоксом и Кингом завтракали в их отеле в Гринвич-Вилледж. На конференции Вудфоксу казалось что из него делают мифологического персонажа, и ему было от этого неуютно. «Все эти люди, давно вовлеченные в общественную борьбу, хотят пожать мне руку. А я на уровне эмоций не понимаю, что в этом всем такого. Иногда мне просто кажется, будто нет ничего особенного в том, чтобы пережить 41 год одиночного заключения». Я спросила, не может ли это быть механизмом приспособления, и он ответил: «Да почти все, что я делал последние 44 года — своего рода механизм приспособления».

Он сказал, что в начале двухтысячных заключенные стали ему говорить: «Спасибо, что не дал им себя сломить». Только тогда он понял, что совершил что-то необычное, сохранив разум.

Кинг ел тост с джемом и вспоминал один из своих первых протестов в C.C.R., когда Пантеры уговорили заключенных отказывать в полном обыске. Через несколько дней Кинг понял, что заключенных били так жестоко, что они могли умереть, и он написал Вудфоксу письмо, в котором рекомендовал прекратить протест. «Человек создает принципы, — писал он. — Принципы не должны убивать человека».

Кинг откусил тост. Он будто впервые за много лет раздумывал над этим решением. «Я думаю, что в конечном счете мы приняли верное решение», — сказал он.

«Это и было правильное решение», — подтвердил Вудфокс.

«То есть я мог бы пожертвовать жизнью, и меня бы забили до смерти, — продолжил Кинг. — И что бы я после себя оставил? Никто бы не знал, за что меня убили». Он с улыбкой откинулся на спинку стула. «Я так рад, что мы приняли это решение, так рад, что мы так решили».

В октябре, через восемь месяцев после освобождения, Вудфокс сдал водительский экзамен штата Луизиана на 90%. Он купил Dodge Charger и впервые за 47 лет сел за руль. «Я просто достал телефон, ввел адрес брата в GPS, и через 10 минут припарковался у его дома».

Через несколько дней после получения прав Вудфокс полетел в Окленд на пятнадцатую встречу бывших членов Партии черных пантер. Передовица The Panther Post, газеты ассоциации бывших Пантер, гласила: «С огромной радостью приветствуем нашего товарища Альберта Вудфокса в обществе, от которого его оторвали силой».

Где-то двести изначальных членов Партии проводили обсуждения и заседания в Оклендском музее Калифорнии. Ночью многие из них пошли в джаз-клуб Geoffrey’s Inner Circle в центре Окленда. Через танцплощадку выстроилась очередь к макаронам с сыром, жареной рыбе и капусте. В очереди стояли мужчины и женщины с помягчевшими животами, в брюках, подтянутых выше нужного, в ботинках на липучках или кедах поверх носков. Некоторые ходили с палочками. «Не хочу звучать высокомерно, — сказал мне Вудфокс, — но мне кажется, что я поживее, чем некоторые из них». Он заказал в баре апельсиновый сок и сел за стол в стороне, наблюдая за публикой. В конце концов они с Кингом переместились на танцплощадку. Вудфокс с момента выхода на свободу танцевал всего несколько раз: движения его были медленными, спокойными и как будто мягкими. В них не было ничего лишнего.

Беседы сами перешли на тему полицейской жестокости. «Тем меньше перемен, ничего не меняется», — сказал Вудфокс, когда кто-то описал ему убийства со стороны полицейских. Вудфокс быстро перешел к делу: «Нам нужно защитить Black Lives Matter так, как мы не смогли защитить Партию черных пантер». Позже он мне сказал: «Не могу выразить словами, как я ими горжусь». Его самым большим разочарованием на свободе стало то, как мало окружающий мир изменился. «Все та же старушка Америка».

Когда люди представлялись Вудфоксу, они часто ему говорили, что занимали в партии центральную роль. «Я коренной оклендец, вступил в 1967, через 4 месяца после основания Партии», — заявил один. «Я единственный изначальный член партии с именем «Хьюи» кроме Хьюи Ньютона», — сказал он, хотя позже признался, что Хьюи — его второе имя. Бывший член партии, торгующий историческими артефактами — рабскими кандалами, балахонами Ку-клукс-клана, газетами противников рабства — сказал Вудфоксу, что он был одним из основателей Партии, которая образовалась в Бриджпорте, штат Коннектикут. Вудфокс его выслушал молча со слегка вопросительным взглядом. Затем он извинился и ушел.

«Вот что я вам скажу — мне уже пятнадцатый раз рассказывают, что Партия образовалась в том или другом городе», — сказал он мне.

Много лет Вудфокс считал, что «Пантеры» — не от мира сего: бесстрашные и безупречные; но к своему удивлению, он стал замечать, что они могли быть и обычными людьми: «Я начинаю понимать, что это обычные люди, ставшие необычными из-за определенных обстоятельств». Его друг Б. Дж. Дженнингс, один из бывших помощников Хьюи Ньютона, сказал мне, что Вудфокс смог выжить, потому что «если ты стоишь на принципах Партии черных пантер, то в тебе просыпается сила. Это как когда люди читают Библию, верят каждому слову и твердо на этом стоят, чтобы освободиться».

Когда Вудфокса выпустили, он сказал мне, что хочет написать книгу, где будет задаваться вопрос «Почему Партия?» К моменту встречи бывших членов он уже оставил мысли о какой-то сложной теории. «Благодаря Партии я узнал, что чего-то стою как человек. Как можно объяснить то, что у тебя в сердце, в разуме, в душе?»

Вудфокс и Кинг уже говорили о «пятнадцатом», как они называли это собрание, на протяжении нескольких месяцев, но когда я спросила Вудфокса, нравятся ли ему подобные мероприятия, он покачал головой и закряхтел. «Мне нравится быть одному», — ответил он. Тем не менее, он продолжал звать гостей в свой новый дом в Новом Орлеане и рассказывал им о своих обновках: о стиральной и сушильной машинах, о холодильнике с ячейками для льда, об электрической плите, о кожаном диване, о двух комплектах спальной мебели со шкафами и зеркалами. Дом обставляла его дочь, и он был в восторге от ее способности взять дело в свои руки и найти самый выгодный вариант. «У меня хватка так себе», — признается он.

Он планировал переехать в дом сразу после семидесятого дня рождения, в феврале, и потом надеялся перестать ездить по стране. «Так надо. Я не могу продолжать этим заниматься. Ну то есть я могу, но лучше не буду». Он спал всего несколько часов в сутки. Иногда он внезапно просыпался от ощущения, будто что-то давит на него. Все четыре стены будто были в нескольких сантиметрах от его лица. Ему было так тесно, что он снимал с себя всю одежду. Его успокаивала ходьба — четыре шага вперед, четыре шага назад. Он пользовался этой техникой десятилетиями. Через четыре-пять минут, стены возвращались на место. «Я могу только походить, и оно проходит. Бывает. А потом все приходит в норму».

Автор: Рейчел Авив — штатный журналист The New Yorker. Лауреат премии Скриппса Говарда 2016 года за материал об убитых полицией под названием «Ваш сын погиб».
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Кирилл Козловский, Екатерина Евдокимова и Юрий Гаевский.
Редактировали: Артём Слободчиков, Кирилл Казаков, Анна Небольсина и Сергей Разумов.

Вот кое-что, чего вы, вероятно, не делали этим утром. Посмотрите в зеркало и спросите себя: «Не мудак ли я?»

Вопрос выглядит разумно. В этом мире, по-видимому, есть настоящие мудаки. И многие из них, скорее всего, имеют очень высокое мнение о собственных моральных качествах, или, как минимум, неплохое. Они не воспринимают самих себя как мудаков, потому что это самоосознание дается непросто.

Психолог Симин Вазир из Калифорнийского университета в Дейвисе доказывает, что мы стараемся хорошо оценивать свои черты, когда эти они одновременно оценочно нейтральны (в том смысле, что иметь такие черты ни хорошо, ни плохо) и непосредственно наблюдаемы.

Например, люди стремятся знать, разговорчивы ли они. Быть разговорчивым более-менее нормально и более-менее нормально быть молчаливым, и в любом случае ваш уровень разговорчивости более чем доступен для оценки любым наблюдателем. Оценка своей разговорчивости, как правило, сильно коррелирует с оценкой коллег и объективными измерениями. Креативность, с другой стороны, гораздо менее нейтральная черта — кто не хотел бы приписать себе это качество? — и гораздо менее доступная для прямого определения. Следуя модели Вазир, мы обнаруживаем очень слабую корреляцию между оценкой собственной креативности, оценкой коллег, и попытками психологов объективно измерить эту черту.

Вопрос «на самом ли деле я мудак с раздутым самомнением?» совершенно не является нейтральным для оценки, поэтому у вас будет явное стремление к желаемому ответу: «нет, конечно же нет!». Мудацкое поведение также не является и непосредственно наблюдаемым, поэтому у вас будет достаточно пространства для переинтерпретации доказательств в стиле: «ну, возможно я был немного сердит с этим кассиром, но она сама заслужила это, забыв налить двойную порцию в мой большой стакан».

Высокообразованные люди, кстати, тоже не защищены от пристрастных размышлений. Напротив, недавнее исследование Дэна Кахана из Йельского университета показало, что образованные люди с развитой рефлексией могут быть особенно умелы в рационализации уже существующих убеждений — например, интерпретируя сложное доказательство необходимости контроля за оборотом оружия в манере, которая укладывается в их политические взгляды.

По моим подозрениям, между мнением людей об их уровне мудачества и его истинным уровнем корреляции нет. Некоторые особо непокорные мудаки могут осознавать, что они — мудаки, но другие же видят себя красавцами первого сорта. Некоторые из настоящих лапочек могут осознавать, насколько они лапочки, в то время как другие слишком сильно занижают свои моральные характеристики.

Есть и другая проблема в самоосознании мудака: у нас нет окончательного понимания сути мудачества — пока что, по крайней мере. Не существует официального научного термина, который вмещал бы в себя полный спектр обычного применения слова «мудак», подходящего и к парню, который бессовестно подрезает тебя в пробке, и к учителю, который между делом унижает своих учеников, и к сотруднику, который превращает любое совещание в поле битвы.

Наиболее близко к «мудаку», среди различаемых наукой типов личности, находится «темная триада» нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Нарциссы ценят самих себя сильнее, чем окружающих людей, что, явно или неявно, делают и мудаки. И все же, нарциссизм это не совсем мудачество, потому как он также включает в себя стремление быть в центре внимания, что свойственно не всем мудакам. Личности с макиавеллианскими чертами обычно относятся к людям как к инструменту, который они могут использовать для достижения своих собственных целей, что делают и мудаки. И опять-таки, это не совсем мудачество, потому как макиавеллизм включает в себя осознанный цинизм, в то время как мудаки часто не осознают своих корыстных устремлений. Люди с психопатией эгоистичны и бессердечны, как и мудаки, но они также склонны к импульсивным рискованным поступкам, в то время как мудаки могут быть расчетливы и избегать риска.

Другая близкая концепция — концепция засранца, недавно описанная философом Аароном Джеймсом из Калифорнийского университета в Ирвайне. По теории Джеймса, засранцы — это люди, которые позволяют себе наслаждаться особыми преимуществами перед другими людьми как чем-то само собой разумеющимся. Несмотря на то, что это довольно близко к мудачеству, опять же, это не совсем одно и то же. Человек может быть мудаком, демонстрируя высокомерное и оскорбительное поведение, даже если это не позволяет ему получить особого преимущества.

Учитывая такое количество указателей на пути, что же должен сделать потенциальный мудак, заинтересованный в правильной самооценке?

Первый шаг к решению — яснее определиться с тем, что значит быть мудаком. Я полагаю, что мудачество должно стать категорией, достойной отдельного научного исследования. Слово «мудак» — меткое и полезное. Оно охватывает очень реалистичный феномен, который не может быть объяснен никакой другой психологической концепцией. Мудаки — это люди, которые виновны в неспособности оценивать перспективы окружающих, рассматривая их как инструменты, которые нужно использовать или как дураков, с которыми нужно разобраться, а не равных по уму и нравам. Чтобы быть мудаком, нужно быть в своем роде невежественным — не понимающим ценности других, достоинств их идей и планов, пренебрежительным к их желаниям и верованиям, беспощадным к их кажущимся слабостям. Блеск народной мысли, называющей определенных людей мудаками в том, чтобы подчеркнуть нехватку этих качеств.

Мудаки видят мир через очки, которые затеняют личности других людей. Официант в ресторане — не потенциально интересный человек с неповторимой личностью, историей жизни и набором качеств, на которые вы могли бы положиться. Вместо этого он лишь инструмент, подающий вам обед, или придурок, на котором можно выместить злость. Люди, стоящие перед вами в очереди в Starbucks, безличны и незначительны. Стоящим на социальной лестнице ниже вас не хватает ваших талантов, и они заслуживают грязной работы.

Чтобы заострить нашу концепцию мудачества, важно также определить противоположность мудака: лапочку. Может, вы знаете одного-двух таких людей — обычно внимательных к нуждам и желаниям других, чутких к их мыслям и предпочтениям, уступчивых в конфликтных ситуациях и подозревающих, что вина лежит на них, а не на другой стороне. Представьте, что выворачиваете мудацкие очки наизнанку, превращая их в очки-лапочки — очки, которые делают особенно четкими ценность, интересность, важность и неповторимость людей вокруг.

Возможно, нет чистых мудаков или чистых лапочек. Несколько десятилетий психологических исследований подтверждают, что когда доходит до больших, обширных личностных тестов, почти все оказываются неоднородными и подверженными множеству изменчивых факторов. Но где ваше место в спектре от мудака до лапочки, в каких аспектах, ситуациях, с какими людьми? Может, ничто так не определяет ваш нравственный облик так, как градус мудачества. Это ваши базовые манеры по отношению к окружающим людям.

Такое определение поможет нам увидеть два препятствия на пути к осознанию себя как мудака. Первое: как только некто начинает волноваться о собственном мудачестве, оно моментально исчезает. Если вас колет страх и стыд за то, что вы могли некрасиво с кем-то поступить, благодаря этим самым уколам, вы осознаете правомерность интересов и ценностей этого человека, видите его как личность, перед которой у вас есть моральные обязанности, а не как инструмент или придурка. Вы, хотя бы на мгновение, снимаете свои мудацкие очки.

Таким образом, чаще других волнуются о том, что они вели себя как мудаки, как ни странно, именно лапочки — это те, кто подойдут к вам извиняться, краснея от стыда за свое не-такое-уж-и-ужасное поведение. Напротив, нет ничего более чуждого для полного мудака, чем извиняться, краснея от смущения.

Конечно, если вы будете себя успокаивать этой идеей, думать: «Хм, раз уж я волнуюсь о том, что могу быть мудаком, и читаю статью в журнале на эту тему, я могу в самом деле не быть мудаком!» — и отбросите волнения, ваше мудачество потенциально может вернуться на место.

Другое типичное препятствие в осознании своего мудачества состоит в неспособности мудака слушать. Возможно, один из самых важных путей к моральному самоосознанию — прислушиваться, будучи неподдельно открытым, к критике вашей морали другими людьми. Мудаку это сделать нелегко. Так как мудак чаще всего не считает других за равных, заслуживающих интеллектуального и морального уважения, он редко принимает конструктивную критику. Зачем принимать всерьез то, что сказал придурок? Зачем взаимодействовать с их критическим мнением о вас? Скорее всего, мудак или не согласится с критикой, контратакует, наговорит ерунды и умчится в бешенстве, или улыбнется и воткнет нож поглубже.

В данном отношении, другие моральные пороки не настолько трудно поддаются осознанию. Нечестность, например, не блокирует понимание человеком обвинений в нечестности. Собственная жадность не особо влияет на способность человека понимать, что кто-то другой, возможно, повел себя как жадина. Но затыкать голос собственной совести — природная способность мудаков.

Если сущность мудачества заключается в том, что они не способны принимать во внимание интересы других людей, это говорит о том, что есть неочевидный путь к самоосознанию: смотреть не на себя, а на других людей. Вместо того, чтобы смотреть в зеркало, отвернитесь от зеркала и обратите внимание на цвета, в которые окрашен остальной мир. Вас окружают дураки и незначительные личности? Люди с плохим вкусом и глупыми желаниями? Скучные, недостойные вашего внимания люди? Люди, которых можно быстро оценить, если применить к ним всю ту же широкую и негативную мерку — придурки, чванливые снобы, пустоголовые тусующиеся дети, самодовольные говнюки, и, куда же без них, мудаки?

Если мир обычно кажется вам именно таким, у меня для вас плохие новости. Кажется, это вымудак. Для большинства людей мир выглядит совсем не так, да и мир на самом деле не такой. У вас искаженное видение. Вы не замечаете индивидуальность окружающих вас людей и их потенциал.

Я обрисовал видение сквозь мудацкие очки довольно утрированно, но его аспекты, как мне кажется, знакомы каждому из нас, за исключением самых безнадежных лапочек (у которых, вообще-то, достаточно своих проблем, так как их очень легко поглощают желания и мнения других людей). Все мы порой ведем себя как мудаки.

Но как часто вы впадаете в мудачество? Раз каждый из нас отчасти мудак, а отчасти лапочка, где находитесь вы в этом спектре? Вы можете, оглядываясь назад, попытаться вспомнить, как часто вы обнаруживали самих себя в мудацких очках. Но, к сожалению, это не тот тип размышлений, в котором люди хороши. Память избирательна: мы стремимся вспомнить или несколько очень ярких ситуаций, или те, которые подтверждают уже имеющуюся точку зрения, или те, которые выставляют нас в лучшем свете (или, среди особенно самокритичных людей, в худшем). Если вы действительно хотите точно измерить уровень вашего мудачества, у меня есть два научных подхода.

Один из них заключается в использовании на себе методов выборки переживаний, которые были впервые разработаны психологами Расселом Хёрлбёртом из Университета Невады в Лас-Вегасе и Михаем Чиксентмихайи, в настоящее время работающим в Университете Клермонт Градуэйт. Поставьте случайный сигнал или любой другой внешний сигнал, и, когда он звучит, отмечайте каким образом вы думали о вещах. Возможно, вы не слишком хороши в оценивании собственного опыта, и, может быть, вы будете склонны к рационализации лести к самим себе, но, хотя бы по прошествии некоторого времени, вы соберете репрезентативный образец.

Второй подход — это попытаться развить в себе что-то вроде безоценочного осознавания: концепции из азиатских медитативных практик. Недавно психолог Эрика Карлсон из Университета Торонто предложила тренировку такого типа осознавания в качестве способа распознания в себе самых сложных в этом плане черт (вроде мудачества) — тех, которые распознать легко, а наблюдать или отчетливо распознать — сложно. Смысл этой практики заключается в том, чтобы как можно менее субъективно относиться к собственному потоку опыта. Предположение Карлсон заключается в том, что если это войдет в привычку, мы сможем получить более широкую и репрезентативную основу для дальнейших суждений о наших личностях.

И хотя эмпирические исследования безоценочного осознавания пока что находятся в зачаточном состоянии, есть доказательства ее связи с самопознанием. Например, Эмбер Эмануэль и ее коллеги из Университета Кент Стейт выяснили, что участники эксперимента, которые, как сообщалось, хорошо умели оценивать свое ментальное состояние, с большей точностью предсказывали свою эмоциональную реакцию на президентские выборы в США. Кристина Хилл и Джон Апдеграф, оба тоже из Университета Кент Стейт, выяснили, что высокая предрасположенность к безоценочному осознанию в людях коррелировала со способностью лучше ориентироваться среди едва различимо разных позитивных и негативных эмоций во время изучения их опыта.

Не знаю, насколько реалистично ожидать, что много людей сколь-нибудь серьезно отнесутся к выборке переживаний или тренингу по безоценочному осознаванию, со вниманием к улучшению самопонимания собственных моральных характеристик, как не знаю и того, насколько успешным подобный тренинг мог бы быть в конечном счете. Позвольте мне закончить более скромным предложением: вспоминайте эту статью иногда в течение дня, когда вы окружены другими людьми — может быть, во время ланча, или на совещании в отделе, или на вечеринке, или на многолюдной площади. Обратите внимание на людей вокруг вас. Они дураки и орудия манипуляции, или же искрятся интересной индивидуальностью? Говоря иначе, отметьте, надеты ли на вас мудацкие очки.

Все мы иногда смотрим через мудацкие очки. Но мы не застряли в таком видении мира. Я полагаю, что только немного рефлексируя на этот счет, мы можем — большинство из нас, хотя бы на мгновение — увидеть, чего лишено подобное восприятие.

И это единственный способ снять мудацкие очки.

Автор: Эрик Швицгебель профессор философии Университета Калифорнии в Роверсайде и автор книг Perplexities of Consciousness и (в соавторстве с Р.Т. Хёрлбуртом) Describing Inner Experience? Proponent Meets Skeptic.
Оригинал: Nautilus.

Перевели: Денис Чуйко, Илья Силаев, Полина Пилюгина и Артём Слободчиков.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Роман Вшивцев и Евгений Урываев.

Операция на мозге началась днем 21 июня 2014 года и продолжалась одиннадцать с половиной часов, растянувшись до карибских предрассветных минут следующего дня. Днем, когда анестезия перестала действовать, в палату вошел нейрохирург, снял свои очки в тонкой оправе и показал перевязанному пациенту. «Как это называется?» — спросил он.

Фил Кеннеди пригляделся к очкам на мгновение. Потом его взгляд поднялся к потолку и передвинулся к телевизору. «Эм… ох… ай… айи», — заикался он.

«Все хорошо, не торопись», — сказал хирург Хоэль Сервантес, стараясь показаться спокойным. Кеннеди опять попытался ответить. Это выглядело так, будто он заставлял свой мозг работать, словно человек с больным горлом, делающий усилие, чтобы проглотить.

Тем временем, в голове хирурга вертелась ужасная мысль: «Я не должен был этого делать».

Когда Кеннеди несколькими днями ранее прилетел в аэропорт города Белиз, он был в здравом уме и доброй памяти. Солидный мужчина 66 лет, выглядевший как авторитетный доктор из телевизора. Ничто в его состоянии не требовало от Сервантеса вскрывать ему череп. Но Кеннеди требовал провести операцию на своем мозге и был готов заплатить 30 тысяч долларов, чтобы его требование выполнили.

Кеннеди и сам когда-то был известным неврологом. В конце 90-ых годов он даже попал в заголовки мировых изданий: ему удалось имплантировать несколько кабельных электродов в мозг парализованного мужчины и научить его управлять курсором компьютера с помощью разума. Кеннеди назвал своего пациента «первым киборгом в мире», а пресса встретила его достижение как первый случай коммуникации человека через систему «мозг-компьютер». С тех пор Кеннеди посвятил свою жизнь мечте о сборке более совершенных киборгов и разработке метода полной оцифровки человеческих мыслей.

Тогда, летом 2014 года, Кеннеди решил, что единственный способ продвинуть этот проект вперед — персонализировать его. Для своего следующего прорыва он установит связь со здоровым человеческим мозгом. Своим.

Так и родилась идея поездки Кеннеди в Белиз. Ныне владелец апельсиновой фермы и бывший владелец ночного клуба, Пол Поутон, отвечал за логистику, а Сервантес — первый уроженец Белиза, ставший нейрохирургом, — орудовал скальпелем. Поутон и Сервантес основали «Quality of Life Surgery» — клинику для медицинского туризма, где занимаются лечением хронических болей и проблем с позвоночником, а также делают абдоминопластику, пластические операцияи на носу, уменьшение «мужской груди» и другие медицинские усовершенствования.

Поначалу процедура, для исполнения которой Кеннеди нанял Сервантеса — имплантация набора электродов из стекла и золота под кору его мозга — проходила вполне хорошо, даже не было сильного кровотечения. Но восстановление пациента было сопряжено с проблемами. Спустя два дня Кеннеди сидел на кровати, когда внезапно его челюсть начала скрежетать и дрожать, а одна рука — трястись. Поутон обеспокоился, что из-за этого приступа Кеннеди может переломать зубы.

Проблемы с речью также продолжались. «Его фразы не несли смысла, — говорил Поутон, — он только извинялся — „простите, простите“ — потому что не мог больше ничего сказать». Кеннеди по-прежнему мог бормотать звуки и несвязные слова, но казалось, он потерял тот клей, который соединил бы их во фразы и предложения. Когда Кеннеди брал ручку и хотел что-то написать, на бумаге небрежно рассыпались случайные буквы.

Первое время Поутон был восхищен тем, что называл «подходом к науке а-ля Индиана Джонс», который он усмотрел в действиях Кеннеди: махнуть в Белиз, нарушить все мыслимые требования исследований, рискуя своим собственным разумом. Однако сейчас Кеннеди сидел перед ним, возможно, запертый в себе. «Я думал, что мы что-то в нем повредили и это на всю жизнь, — рассказывал Поутон. — Что мы наделали?»

Конечно, родившийся в Ирландии американский доктор осознавал риски операции гораздо отчетливее, чем Поутон или Сервантес. В конце концов, Кеннеди изобрел те самые электроды из стекла и золота и курировал их имплантацию четырем-пяти другим людям. Так что вопрос был не в том, что Поутон и Сервантес сделали с Кеннеди, а в том, что Фил Кеннеди сделал с собой сам.

Сколько существуют компьютеры, столько же существуют и люди, пытающиеся найти способ контролировать их с помощью своего разума. В 1963 году ученый из Оксфордского университета сообщил, что понял, как с помощью мозговых волн управлять простым диапроектором. Примерно в то же время Хосе Дельгадо, испанский нейробиолог из Йельского университета, оказался в заголовках газет после грандиозной демонстрации на арене для боя быков в испанской Кордобе. Дельгадо изобрел устройство, которое назвал «стимосивером» — радиоуправляемый имплантат в головном мозге, который подхватывает нейронные сигналы и передает незначительные электроимпульсы в кору. Когда Дельгадо вступил на арену, красной тряпкой он начал раздражать быка, чтобы тот напал. Когда животное приблизилось, ученый нажал на две кнопки на своем радиопередатчике: первой кнопкой он воздействовал на хвостатое ядро мозга быка и замедлил его до полной остановки; второй — развернул его и заставил ускакать в сторону стены.

Дельгадо мечтал использовать эти электроды, чтобы подсоединиться к человеческим мыслям: читать их, править, улучшать. «Человечество находится на пороге поворотного момента в эволюции. Мы близки к тому, чтобы иметь возможность конструировать наши собственные когнитивные процессы, — сообщил он газете New York Times в 1970 году, после попыток имплантировать свои электроды душевнобольным. — Вопрос лишь в том, каких людей мы, в идеале, хотим сконструировать?»

Прорыв Кеннеди состоял в том, что он поместил мозг в электрод.

Неудивительно, что работа Дельгадо заставила многих понервничать. И в последующие годы его программа заглохла, столкнувшись с противоречиями, недостаточно профинансированная и загнанная в угол сложностями человеческого мозга, не так легко поддающимися взлому, как предполагал Дельгадо.

Тем временем, ученые с более скромными планами, которые просто-напросто намеревались расшифровать мозговые сигналы, а не ухватить цивилизацию за нейроны, продолжали помещать кабели в головы лабораторных животных. К 80-м годам нейробиологи открыли, что, если использовать имплантат для записи сигналов от группы клеток, скажем, в двигательной коре головного мозга обезьяны, и потом усреднить их электроразряды, то можно вычислить куда обезьяна собирается передвинуть свою конечность — находка, которую многие восприняли как первый серьезный шаг в сторону разработки управляемых разумом протезов для людей.

Но традиционные электродные имплантаты, использованные в большинстве таких исследований, обладали одним большим недостатком — сигналы, которые они улавливали, были откровенно нестабильны. Поскольку среда головного мозга подобна желе, ипульсы клеток иногда выходили за пределы возможности записи или же клетки умирали от травмы, нанесенной столкновением с острым куском металла. В конечном итоге, электроды могли так завязнуть в окружающих поврежденных тканях, что их сигналы полностью угасали.

Прорыв Фила Кеннеди — тот, что позже определит его карьеру в нейробиологии и в конечном счете приведет к операционному столу в Белизе — начался с метода решения этой базовой проблемы биоинженерии. Его идея: воткнуть электрод в мозг так, чтобы электрод надежно зацепился внутри. Чтобы это осуществить, он поместил кончики золотой проволоки с тефлоновым покрытием внутрь пустого стеклянного конуса. В это же небольшое пространство он вставил другой необходимый компонент — тонкий слой тканей седалищного нерва. Эта частица биоматериала будет служить для опыления окружающей нервной ткани, притягивая микроскопические ручки локальных клеток так, чтобы они окутали конус. Вместо того, чтобы зарывать голую проволоку в кору, Кеннеди «упрашивал» нервные клетки обвиться вокруг имплантата, закрепляя его на место как решетку, окутанную плющом (при работе с людьми вместо тканей седалищного нерва он использовал химический коктейль, стимулирующий рост нейронов).

Дизайн стеклянного конуса предполагает невероятное преимущество. Он позволяет исследователям оставлять эти датчики в голове пациента надолго. Вместо поимки отрывков мозговой активности во время единичных сессий в лаборатории, они могут настроиться на саундтреки электрического щебетания головного мозга длиною в жизнь.

Кеннеди назвал свое изобретение «нейротрофическим электродом». Вскоре после того как он его придумал, он покинул университетский пост в Технологическом университете Джорджии и основал биотехническую компанию «Neural Signals». В 1996 году, после нескольких лет проведения тестов на животных, «Neural Signals» получила разрешение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) имплантировать конусные электроды Кеннеди людям, как возможный выход для пациентов, потерявших возможность двигаться или говорить. И в 1998 году Кеннеди и его коллега-медик, Рой Бэкей, нейрохирург из университета Эмори, взялись за пациента, который превратит их в научных звезд.

Пятидесятидвухлетний строитель и ветеран войны во Вьетнаме Джонни Рэй перенес ишемический инсульт. Из-за полученных повреждения он остался подключен к аппарату искусственного дыхания, прикованный к кровати и с параличом всего тела, способный лишь подергивать мышцами лица и плечом. Он мог отвечать на простые вопросы, мигая дважды вместо «да» и один раз вместо «нет».

Так как мозг мистера Рэя не был способен передавать сигналы в мускулы, Кеннеди попробовал подключить его голову к электродам, чтобы позволить ему общаться. Кеннеди и Бэкей расположили электроды в первичной двигательной коре головного мозга Рэя — отрезке ткани, отвечающем за основные произвольные движения (они нашли идеальное место для подключения, первым делом поместив Рея в аппарат для МРТ и попросив его представить, что он двигает рукой, после чего поместили имплантат в место, которое было наиболее ярким на снимках МРТ). Как только конусы были на месте, Кеннеди присоединил их к радиопередатчику, имплантированному на верхушке черепа Рэя, прямо под его скальпом.

Кеннеди работал с Реем три раза в неделю, пытаясь расшифровать волны, исходящие из двигательных зон коры его головного мозга, чтобы затем преобразовать их в движения. Со временем Рей научился модулировать сигналы своего имплантата только посредством мысли. Когда Кеннеди присоединил его к компьютеру, он мог использовать эти модуляции, чтобы контролировать курсор на экране (пусть даже только по линии слева направо). Потом он дергал плечом, чтобы кликнуть мышью. С помощью этой установки Рей мог выбирать буквы из экранной клавиатуры и очень медленно писать слова по буквам.

«Это новейшие технологии, сродни технике „Звездных войн“», — рассказывал Бакай своим коллегам-нейрохирургам в октябре 1998 года. Через несколько недель Кеннеди представил их результаты на ежегодной конференции Общества нейронауки (Society for Neuroscience). Этого было достаточно, чтобы невероятная история Джонни Рея — когда-то парализованного, а теперь печатающего силой мысли — попала в газеты всего мира. В тот декабрь Бакай и Кеннеди были приглашены на шоу «Доброе утро, Америка». В январе 1999 года новости об их эксперименте появились в The Washington Post. Статья начиналась так: «Когда врач и изобретатель Филип Р. Кеннеди готовит парализованного человека к работе на компьютере силой мысли, быстро начинает казаться, что в этой палате происходит нечто, имеющее историческое значение, и что Кеннеди может стать новым Александром Беллом».

После своего успеха с Джонни Реем казалось, что Кеннеди находился на пороге крупного открытия. Но когда они с Бакаем поместили имплантаты в мозг еще двух парализованных пациентов в 1999 и 2002, их случаи не продвинули проект дальше. (Разрез у одного пациента не закрылся, и имплантат пришлось достать; а болезнь другого пациента прогрессировала так быстро, что записи Кеннеди оказались бесполезными.) Сам Рей умер от мозговой аневризмы осенью 2002 года.

Тем временем в других лабораториях добились результатов с протезами, контролируемыми мозгом, но они использовали другое оборудование — обычно это были небольшие пластины, площадью около 2 мм2, с десятками оголенных проводов, соединенных с мозгом. В условиях войны форматов в области небольших нейронных имплантатов, конусообразные стеклянные электроды Кеннеди все сильнее походили на Betamax (здесь — формат кодирования и записи видео на магнитную ленту, вытесненный VHS — прим. Newoчём): это была жизнеспособная, многообещающая технология, которая просто не прижилась.

Не только оборудование отделило Кеннеди от других ученых, работающих над интерфейсами «мозг-компьютер». Большинство его коллег сосредоточились на одном виде протеза, контролируемого мозгом, разработку которого финансировал Пентагон с помощью DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency — агентство Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в вооруженных силах — прим. Newочём): имплантат помогал пациенту (или раненому ветерану войны) использовать протезированные части тела. К 2003 году в лаборатории Университета штата Аризона поместили набор имплантатов в мозг обезьяны, что позволило животному поднести ко рту кусочек апельсина с помощью роботизированной руки, контролируемой мозгом. Спустя несколько лет исследователи Брауновского университета сообщили, что два парализованных пациента научились использовать имплантаты, чтобы контролировать роботизированные руки с такой точностью, что один из них смог отпить кофе из бутылки.

Но роботизированные руки интересовали Кеннеди меньше, чем человеческий голос. Мысленный курсор Рэя показал, что парализованные пациенты могли делиться своими мыслями с помощью компьютера, даже если эти мысли просачивались, как смола, тремя буквами за минуту. Что если Кеннеди смог бы сконструировать интерфейс «мозг-компьютер», из которого сгенерированная речь лилась бы так же плавно, как речь здорового человека?

Во многом Кеннеди бросил вызов более серьезному испытанию. Человеческая речь намного сложнее любого движения какой-либо части тела. То, что представляется нам обычным действием — формулирование слов — требует скоординированного сокращения и расслабления более ста разных мышц: от диафрагмы до языка и губ. Чтобы сконструировать такой работающий речевой протез, каким его представлял себе Кеннеди, ученый должен был придумать способ для чтения всех сложноорганизованных комбинаций речевых звуков по сигналам, передаваемым группой электродов.

Поэтому в 2004 году Кеннеди попробовал кое-что новое, поместив свои имплантаты в мозг последнего парализованного пациента, молодого человека по имени Эрик Рэмси, который попал в автомобильную аварию и пострадал от инсульта ствола головного мозга, который был и у Джонни Рэя. На этот раз Кеннеди и Бакай не поместили конусообразные электроды в часть двигательной зоны коры головного мозга, отвечающей за руки и кисти. Они протолкнули свои провода дальше в глубину тканей головного мозга, которые прикрывают стороны мозга как повязка. В глубине этой области находятся нейроны, отправляющие сигналы мышцам губ, челюсти, языка и гортани. Вот куда Рэмси поместили имплантат, на глубину 6 мм.

Используя это устройство, Кеннеди научил Рэмси произносить простые гласные с помощью синтезирующего устройства. Но Кеннеди никак не мог узнать, что на самом деле чувствует Рэмси или что именно происходит в его голове. Рэмси мог отвечать на вопросы, требующие ответа «да-нет», двигая глазами вверх или вниз, но этот метод вскоре дал сбой, потому что у Рэмси были проблемы с глазами. У Кеннеди также не было возможности подтвердить свои испытания с речью. Он просил Рэмси представлять слова, пока он записывал сигналы, исходящие из его мозга, но Кеннеди, разумеется, никак не мог узнать, «произносил» ли Рэмси на самом деле слова в тишине.

Здоровье Рэмси подводило, как и электроника для имплантата в его голове. Со временем пострадала и исследовательская программа Кеннеди: его гранты не обновлялись; он был вынужден распустить своих инженеров и лабораторных техников; его партнер, Бакай, умер. Теперь Кеннеди работал один или с временными помощниками, которых он нанимал. (Он все еще проводил рабочие часы за лечением пациентов в своей неврологической клинике.) Он был уверен, что сделает еще одно открытие, если только найдет еще одного пациента — в идеале кого-то, кто мог говорить вслух, по крайней мере, поначалу. Тестируя свой имплантат, допустим, на пациенте с нейродегенеративным заболеванием, вроде бокового амиотрофического склероза, на ранних стадиях Кеннеди получил бы шанс записать сигналы от нейронов во время речи человека. Так он смог бы увидеть соответствия между каждым отдельным звуком и нейронным сигналом. У него было бы время усовершенствовать свой речевой протез — улучшить его алгоритм для расшифровки мозговой активности.

Но прежде чем Кеннеди смог найти такого пациента, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration) отозвало свое разрешение на его имплантаты. По новым правилам, если он не сможет продемонстрировать, что они безопасны и стерильны, — требование само по себе нуждающееся в финансировании, которого у него не было, — ему будет запрещено использовать свои электроды на людях.

Но амбиции Кеннеди никуда не делись, скорее наоборот, их стало больше. Осенью 2012 года он опубликовал научно-фантастический роман «2051», в котором рассказывалась история Альфы, пионера в области нейронных электродов, как и Кеннеди, имевшего ирландские корни и прожившего 107 лет в роли поборника и образца своей собственной технологии: мозга, вживленного в 60-сантиметрового робота, обладающего всеми жизненно важными функциями. Этот роман представлял своего рода макет мечты Кеннеди: его электроды будут не просто инструментом общения для парализованных пациентов, а станут важной составляющей развитого кибернетического будущего, в котором человек будет жить как сознание в металлической оболочке.

К моменту публикации романа Кеннеди знал, каким должен быть его следующий шаг. Человек, ставший знаменитым благодаря имплантированию первого интерфейса «мозг-компьютер» в человеческий мозг, еще раз сделает то, чего до него не делал никто. У него не оставалось другого выбора. «Черт побери, я сделаю это на себе», — подумал он.

Спустя несколько дней после операции в Белизе Поутон нанес Кеннеди один из своих ежедневных визитов в постоялый двор, где тот приходил в себя — в ослепительно-белую виллу в квартале от Карибского моря. Выздоровление Кеннеди шло медленно: чем упорнее он пытался говорить, тем хуже ему это удавалось. И как выяснилось, никто со всей страны не собирался вызволить его из рук Поутона и Сервантеса. Когда Поутон позвонил невесте Кеннеди и сообщил ей об осложнениях, она не выразила особого сочувствия: «Я пыталась его остановить, но он меня не слушал».

Однако именно во время этой встречи состояние Кеннеди улучшилось. Это был жаркий день, и Поутон принес ему лаймовый сок. Когда они вдвоем вышли в сад, Кеннеди запрокинул голову и удовлетворенно вздохнул. «Хорошо», — произнес он, глотнув.

Исследователь в роли подопытного кролика

В 2014 году Фил Кеннеди заплатил нейрохирургу в Белизе за операцию по внедрению нескольких электродов в свой мозг и установке набора электронных компонентов под кожу черепа. Дома Кеннеди использовал эту систему для записи сигналов собственного мозга в серии экспериментов, длившихся несколько месяцев. Его цель: расшифровать нейрокод человеческой речи.

После этого Кеннеди все еще с трудом подбирал названия предметам — он мог смотреть на карандаш и называть его ручкой — но его речь стала более беглой. Как только Сервантес понял, что его клиент уже на полпути к выздоровлению, он позволил ему вернуться домой. Его первоначальные опасения насчет непоправимого ущерба, нанесенном Кеннеди, не оправдались. Потеря речи, которую на короткий период испытал его пациент, была лишь симптомом постоперационного мозгового отека. Теперь, когда все было под контролем, с ним ничего уже не могло случиться.

Несколькими днями позже, когда Кеннеди вернулся на работу и снова принимал пациентов, о его приключениях в Центральной Америке свидетельствовали лишь кое-какие проблемы с произношением и бритая перевязанная голова, которую он иногда прикрывал разноцветной белизской шляпой. В течение следующих нескольких месяцев он принимал лекарства против приступов и ждал, пока в трехконусных электродах внутри его черепа вырастут новые нейроны.

Позднее в октябре того же года Кеннеди полетел обратно в Белиз на вторую операцию, в этот раз для присоединения электрокатушки и радиопередатчика к проводам, торчащим из его мозга. Операция прошла успешно, хотя и Поутона, и Сервантеса поразили компоненты, которые Кеннеди хотел затолкать себе под кожу. «Меня слегка удивили их большие размеры», — сказал Поутон. Электроника выглядела громоздко и старомодно. Поутон, в свободное время мастерящий дронов, был поражен тем, что кто-то вшивал себе в голову такие механизмы: «И я такой, “Мужик, ты что, не слышал про микроэлектронику?”».

Кеннеди приступил к фазе сбора данных для своего великого эксперимента, как только вернулся из Белиза во второй раз. В неделю перед Днем благодарения он пошел в свою лабораторию и подключил к полиграфу магнитную катушку и приемник. Затем он стал записывать свою мозговую активность, проговаривая вслух и про себя разные фразы, вроде «мне кажется, ей весело в зоопарке» и «радуясь работе, мальчик говорит вау», одновременно нажимая на кнопку, чтобы синхронизировать слова с записями нейронной активности прибора подобно тому, как «хлопушка» режиссера помогает синхронизировать картинку и звук.

В течение следующих семи недель Кеннеди обычно принимал пациентов с 8:00 до 15:30, а вечером после работы пробегался по своим собственным тестовым опросникам. В лабораторных записях он указан как «Участник PK», будто бы в целях анонимности. Судя по этим записям, он ходил в лабораторию даже на День благодарения и в канун Рождества.

Эксперимент длился не так долго, как ему бы хотелось. Разрез в коже черепа так до конца и не затянулся из-за выпирающей электроники. Продержав имплантат у себя в голове всего 88 дней, Кеннеди снова лег под нож. Но на этот раз он не стал лететь в Белиз: операция с целью охраны его здоровья не требовала одобрения FDA и покрывалась стандартной страховкой.

Тринадцатого января 2015 года местный хирург вскрыл кожу на черепе Кеннеди, перерезал провода, торчащие из мозга, и удалил катушку и передатчик. Он не пытался найти в коре концы трех конусообразных электродов. Для Кеннеди безопаснее было до конца жизни оставить их на месте, в ткани его головного мозга.

Нет слов!

Да, коммуникация напрямую через мозговые волны возможна. Но она невероятно медленная. Другие альтернативы речи работают быстрее.

Лаборатория Кеннеди расположена в озелененном бизнес-парке в пригороде Атланты, в желтом дощатом доме. Дощечка на видном месте гласит о том, что в корпусе B расположена Лаборатория нейронных сигналов. Одним майским днем 2015 года я встретился там с Кеннеди. Он был одет в твидовый пиджак и галстук в синюю крапинку, а волосы его были аккуратно уложены и причесаны назад так, что на его левом виске виднелось небольшое углубление. «Это когда он устанавливал туда электронику, — пояснил Кеннеди с едва заметным ирландским акцентом — Отводящий механизм задел нерв, который шел к моей височной мышце. Я не могу поднять эту бровь». В самом деле, я заметил, что после операции его красивое лицо стало асимметричным.

Кеннеди соглашается показать мне видеозапись своей первой операции в Белизе, хранящуюся на старомодном компакт-диске. Пока я морально готовлюсь увидеть оголенный мозг человека, стоящего рядом со мной, Кеннеди вставляет диск в компьютер, работающий на Windows 95. Он реагирует ужасным скрежетом, как будто кто-то медленно точит нож.

Диск очень долго грузится — так долго, что мы успеваем поговорить о весьма необычном плане исследования Кеннеди. Он говорит:

«Ученые должны действовать по отдельности. Нельзя заниматься наукой целыми комиссиями»

Когда он продолжает говорить о том, что США тоже были созданы личностями, а не комиссиями, привод начинает шуметь как телега, катящаяся с каменистой горки: тах-тарах, тах-тарах. «Давай уже, машина! — прерывает свою мысль Кеннеди, нетерпеливо щелкая по значкам на экране. — Господи Боже, я же просто вставил диск!»

«Я думаю, якобы ужасная опасность операций мозга сильно преувеличена, — продолжает Кеннеди. — Нейрохирургия не так уж сложна». Тах-тарах, тах-тарах, тах-тарах. «Если тебе нужно что-то сделать для науки, просто делай это и не слушай скептиков». Наконец видеоплеер открывается и показывает череп Кеннеди с кожей, отодвинутой в сторону зажимами. Скрежет привода сменяется странным визгливым звуком металла, впивающегося в кость. «О, так они все еще сверлят мою головушку», — говорит он, когда на экране начинает разворачиваться его трепанация.

«Просто помогать пациентам на жизнеобеспечении и паралитикам — одно дело, но на этом мы не останавливаемся, — рассказывает Кеннеди, переходя к более масштабной картине. — Первым делом мы должны восстановить речь. Следующая цель — восстановление движения, и много людей работают над этим — все в итоге получится, им просто нужны более совершенные электроды. И третья цель — начать совершенствовать нормальных людей».

Он перематывает видео вперед, к следующему отрезку, где мы видим его обнаженный мозг — блестящий участок ткани с кровяными сосудами, покрывающими его сверху. Сервантес втыкает электрод в нервное желе Кеннеди и начинает тянуть провод. То и дело рука в голубой перчатке касается коры губкой, чтобы остановить струйку крови.

«Твой мозг станет бесконечно мощнее, чем наши нынешние мозги, — продолжает Кеннеди, пока его мозг пульсирует на экране. — Мы будем извлекать мозги и подсоединять их к маленьким компьютерам, которые все будут делать за нас, и мозги продолжат жить».

«Вы этого ждете?», — спрашиваю я.

«Пф, ну еще бы, — отвечает он. — Так мы эволюционируем».

Сидя в кабинете Кеннеди и глядя на его старый монитор, я не уверен, что согласен с ним. Технология будто всегда находит новые и все более успешные способы нас разочаровать, даже становясь все более продвинутой каждый год. Мой смартфон может составлять слова и предложения из моих неловких скольжений пальцами. Но я все равно проклинаю его за ошибки. (Будь ты проклята, автокоррекция!) Я знаю, что на горизонте нас ждет техника куда лучше, чем трясущийся компьютер Кеннеди, его громоздкая электроника и мой телефон Google Nexus 5. Но захотят ли люди доверять ей свой мозг?

На экране Сервантес втыкает еще один провод в мозг Кеннеди. «Хирург на самом деле очень хорош, золотые руки», — сказал Кеннеди, когда мы только начали смотреть видео. Но теперь он отвлекается от нашей беседы об эволюции и отдает приказы экрану, как спортивный фанат перед телевизором. «Он не должен входить под таким углом, — поясняет он мне и снова поворачивается к компьютеру. — Дави сильнее! Хорошо, так хватит, так хватит. Больше не дави!»

В наши дни инвазивные имплантаты для мозга устаревают. Главные спонсоры исследований нейропротезирования предпочитают толстые слои электродов 8х8 или 16х16, накладываемые на обнаженную мозговую ткань. Этот метод, называемый электрокортикографией или ЭКоГ, обеспечивает более смазанную и импрессионистичную картину активности, чем метод Кеннеди: вместо того, чтобы изучать отдельные нейроны, он изучает общую их картину — или, если угодно, общее мнение — по сотне тысяч нейронов за раз.

Сторонники ЭКоГ уверяют, что следы этой картины могут дать компьютеру достаточно данных, чтобы расшифровать намерения мозга — даже слова и слоги, которые человек намерен озвучить. Смазанность этих данных может даже оказаться полезной: не обязательно обращать внимание на одного фальшивящего скрипача, когда для движения голосовых связок, губ и языка требуется целая симфония нейронов. Также слой ЭКоГ может очень долго оставаться под черепом без вреда для носителя, возможно, даже дольше конусных электродов Кеннеди. «Мы точно не знаем предельного срока, но он наверняка измеряется годами или даже десятилетиями», — утверждает Эдвард Чанг, хирург и неврофизиолог из Университета Сан-Франциско, который стал одним из ведущих специалистов в своей области и начал работу над собственным речевым протезом.

Прошлым летом, пока Кеннеди собирал данные для презентации на собрании Общества нейронауки, другая лаборатория опубликовала новую процедуру по использованию компьютеров и черепных имплантатов для расшифровки человеческой речи. Она была разработана в Центре Уотсворда, Нью-Йорк, под названием «От мозга к тексту», в сотрудничестве с учеными из Германии и Албанского Медицинского Центра, и ее протестировали на семи страдающих эпилепсией пациентах с имплантированными слоями ЭКоГ. Каждого пациента попросили зачитать вслух отрывки из Геттисбергской речи, стишок о Шалтае-Болтае, часть инаугурационной речи Джона Кеннеди и анонимного фанфика по ТВ-шоу «Зачарованные», пока их мозговая активность записывалась. Потом ученые использовали следы от ЭКоГ, чтобы перевести нейронные данные в звуки речи и передать их языковой модели прогнозирования, — оборудованию, чей принцип работы немного схож с технологией распознавания речи в ваших телефонах — которая могла определять слова на основе того, что было сказано ранее.

Что самое удивительное, система вроде как сработала. Компьютер выдал фрагменты текста, которые были очень близки к Шалтаю-Болтаю, фанфику про Зачарованных и прочим трудам. «Мы установили контакт», — заявил Гервин Шальк, эксперт по ЭКоГ и соавтор исследования. — «Мы показали, что система воссоздавала речь не только по воле случая». Работа над ранними речевыми протезами показала, что отдельные гласные и согласные могли быть выявлены в мозгу; теперь же группа Шалька доказала возможность — пусть с трудом и высокой вероятностью ошибок — перехода от чтения мозговой активности к полным предложениям.

Но даже Шальк признает, что это было в лучшем случае проверкой концепции. По его словам, пройдет много времени, прежде чем кто-либо начнет передавать компьютеру сложившиеся мысли — и еще больше времени, прежде чем кто-то увидит в этом реальную пользу. Шальк советует сравнить это с оборудованием для распознавания речи, которым пользовалались десятилетиями. «В 1980 оно было точным где-то на 80%, и 80% процентов — это довольно заметное достижение с точки зрения инженерии. Но оно бесполезно в реальном мире. Я все еще не пользуюсь Siri, потому что она недостаточно хороша».

В то же время, существуют куда более простые и функциональные способы помочь людям с речевыми проблемами. Если пациент способен пошевелить пальцем, он может отбивать сообщения морзянкой. Если пациентка способна двигать глазами, она может пользоваться приложением для отслеживания движения глаз на смартфоне. «Эти способы до ужаса дешевы», — объясняет Шальк. — «И вы хотите заменить один из них мозговым имплантатом за 10.000$ с расплывчатыми шансами на успех?»

Я пытаюсь совместить эту идею со всеми потрясающими демонстрациями киборгов, которые годами мелькали в СМИ — с людьми, пьющими кофе благодаря механическим рукам и получающими мозговые имплантаты в Белизе. Будущее всегда казалось на расстоянии вытянутой руки, как и полвека назад, когда Хосе Дельгадо вышел на арену. Вскоре мы все станем мозгами в компьютерах, вскоре наши мысли и чувства будут загружаться в Интернет, вскоре состояния нашей психики будут общими и анализируемыми. Мы уже можем рассмотреть очертания этого пугающего и манящего места на горизонте — но чем ближе мы к нему, тем более отдаленным оно кажется.

К примеру, Кеннеди устал от этого парадокса Зенона в прогрессе человечества; у него не хватает терпения плестись за будущим. Поэтому он неистово стремится вперед — чтобы подготовить нас к миру «2051», который для Дельгадо был совсем за углом.

Когда Кеннеди наконец представил данные своего исследования себя, — сначала на майском симпозиуме в Университете Эмори, а потом на конференции Общества нейронауки в октябре — некоторые из его коллег неуверенно выказывали поддержку. По словам Чанга, взяв риск на себя, работая в одиночку и на собственные деньги, Кеннеди сумел создать уникальную запись языка в мозгу: «Это очень ценный набор данных, вне зависимости от того, откроет ли он секрет речевых протезов. Это поистине удивительное событие». Другие его коллеги были заинтригованы, хоть и несколько озадачены: в области, постоянно ограниченной этическими барьерами, человек, которого они знали годами и любили, предпринял дерзкий и неожиданный шаг, чтобы приблизить исследования мозга к их предназначению. И все же прочие ученые были в ужасе. Как сказал сам Кеннеди: «Кто-то счел меня безумцем, кто-то — храбрецом».

В Джорджии я спросил у Кеннеди, повторил бы он эксперимент еще раз. «На себе?» — уточнил он. — «Нет, мне не стоит этого повторять. На одном и том же полушарии, по крайней мере». Постукивает себя по черепу, который все еще скрывает конусообраные электроды. Затем, словно взбудораженный идеей подсоединения имплантатов к другому полушарию, он начинает строить планы на создание новых электродов и более сложных имплантатов, на получение одобрения FDA для продолжения работы, на поиск грантов, чтобы за все заплатить.

«Нет, мне не стоит делать этого на другом полушарии», — в конце концов, говорит он. — «У меня все равно нет для этого оборудования. Задайте мне этот вопрос, когда оно будет готово. Вот что я вынес из проведенного с Кеннеди времени и из его нечеткого ответа — не всегда можно распланировать маршрут дороги в будущее. Иногда нужно сначала построить саму дорогу.

Автор: Дэниэл Энберг.
Оригинал: Wired.

Перевели: Александр Поздеев, Кирилл Козловский, Георгий Лешкашели, Екатерина Евдокимова.
Редактировали: Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков, Дмитрий Грушин.