Летом 2015 года Стэн Трански, уже 16 лет отбывающий пожизненное заключение, наконец-то нашел, чем занять себя. В исправительном учреждении Мэрион, среди полей, ферм и проселочных дорог в сельской местности Огайо, Трански стал известен тем, что запустил кампанию по переработке мусора, за что и получил прозвище Мусорщик. Довольно точное описание: лысый и с бородой, Трански иногда работал по 14 часов подряд и за все эти годы отсортировал, по его подсчетам, тонны мусора. Согласно оценке производительности работы заключенных, он хорошо трудился, пусть и иногда принимал рабочие проблемы слишком близко к сердцу.

По сравнению с предыдущим местом заключения Трански, тюрьмой в Лебаноне (округ в штате Пенсильвания, США — прим. Newочём), условия в Мэрион были намного лучше. Государственные инспекторы хвалили руководство Мэрион за «инновационное мышление» и «создание благоприятной атмосферы». Кроме инициативы по переработке мусора, тюрьма запустила образовательные программы и дала заключенным возможность заниматься водными видами спорта, написанием новостей и садоводством.

В 2013 году в Мэрион даже проходило мероприятие TEDx, на котором выступила Пайпер Керман, автор книги «Оранжевый — хит сезона». После она пообщалась с заключенными и персоналом, а также предложила провести в тюрьме уроки писательского мастерства.

Однажды в августе Трански услышал, как по внутренней связи тюрьмы вызывают Рэнди Кентербери. Это был сотрудник внешней некоммерческой организации RET3, которая курировала инициативу по переработке мусора в Мэрион. Трански видел, как людей, с которыми он работал, одного за другим вызывали на непонятные беседы с тюремным руководством и полицией штата. Кто-то пытался найти подвох в программе по переработке мусора.

Вскоре и самого Трански вызвали на допрос в офис государственного следователя. Знает ли он пароль от компьютера Кентербери? Понимает ли, как работает фаервол? Согласен ли пройти детектор лжи? Тюремное руководство отправило Трански в отдаленный О-блок. Через 9 дней ему позвонили из офиса. Работник полиции штата допрашивал его по телефону. «Ты знаешь, Стэн, вся ситуация с компьютерами, ты наверняка в курсе. Их нашли», — сказал полицейский, судя по стенограмме беседы.

На допросе Трански расспрашивали о странном случае контрабанды. Кто-то прятал восстановленные компьютеры в потолке тюремных помещений. Этот некто узнал логин от тюремной сети и получил доступ к внутренним данным учреждения, в том числе к базе данных о заключенных и к способам проникновения в закрытые помещения. Эти компьютеры могли взаимодействовать с внешним миром: с их помощью кто-то расплачивался кредитными картами, используя для этого украденные персональные данные другого заключенного.

Схема распространялась не только на тюрьму Мэрион и некоммерческую организацию, но и на множество банков — все происходило под носом у тюремщиков. Когда следователи описали Трански ситуацию, он сказал, что не может в это поверить. «Это бред какой-то, знаете, этого не может быть», — пробормотал он.

Когда в апреле этого года всем стали известны результаты полицейского расследования, генеральный государственный инспектор сравнил этот инцидент с сериалом «Герои Хогана»: там показаны некомпетентные надзиратели, которых очень легко перехитрить. В этой аналогии есть доля правды: показания заключенных, следователей, персонала, а также письменная корреспонденция и тысячи страниц ранее не опубликованных архивов показали, что вся преступная схема требовала немалой технической подготовки.

Также обнаружилось, что новые образовательные программы, введенные в «прогрессивном исправительном учреждении», дали возможность заключенным получать знания, используемые не только во благо, но и во вред. «Вы же понимаете, что преступники, содержащиеся здесь, намного умнее нашего технического персонала, — заявил один из следователей во время допроса, — в этом вся проблема».

Трански работал в программе переработки мусора с двумя талантливыми коллегами, Скоттом Сприггсом и Адамом Джонстоном. Троица познакомилась, отбывая наказание в тюрьме Лебанона. Джонстон и Сприггс были близкими друзьями. По словам последнего, они попали в тюрьму в 18 лет, в начале двухтысячных: каждый из них был замкнут, оба интересовались компьютерами, даже преступления и сроки у них были похожи.

Обвинения в убийстве и сопутствующих деяниях означали, что они проведут за решеткой несколько десятков лет — а может, и всю оставшуюся жизнь. Трански описывал Джонстона словом «дзен». «Его беспокоило очень мало вещей», — объясняет Стэн.

Джонстон, светловолосый подтянутый мужчина, отбывал наказание за жестокое убийство, связанное с наркотиками, и был большим поклонником чтения: его вкусы не ограничивались рамками одного жанра. Джонстон искал друзей по переписке и в своей анкете на одном из сайтов указал, что любит читать научную фантастику и фэнтези, особенно «Игру престолов». Кроме того, он больше 20 лет играл на гитаре и расширял свои познания в области астрономии и философии. Также Джонстон поддерживал общение со своей матерью, Карен Гальенн.

Гальенн жила в тихом районе на окраине Дейтона, в двух часах езды от тюрьмы Мэрион, и регулярно посещала сына. К 2015 году Джонстон отбывал наказание уже 15 лет, но продолжал регулярно звонить матери, ласково называя ее «женщина». Однажды она рассказывала ему по телефону, как ввязалась в очередной эпизод семейного скандала, на что он ей ответил: «Женщина, опять устраиваешь срач, да?»

Иногда они предавались воспоминаниям: во время одного из звонков Гальенн вспоминала, как однажды наблюдала за тюремным аквариумом. Одна рыбка попыталась сбежать, выпрыгнула из аквариума и беспомощно шлепнулась на пол.

Отбывая наказание в Лебаноне, и Джонстон, и Сприггс приобрели технический опыт. Сприггс проходил курсы по программированию на C и C++. Также он изучал создание баз данных и вручную вводил данные для клиентов вроде Американской федерации труда и Конгресса производительных союзов (они заключали договоры с тюрьмой через посредников). Полученные тогда навыки помогли Сприггсу выполнить заказ для офиса шерифа в Джорджии: нужно было написать программу для автоматического удаления поврежденных звуковых файлов и создать систему поиска изображений.

Хотя оба друга были достаточно талантливы, Джонстон, по словам Сприггса, изучал Visual Basic, несложный для начинающего язык программирования. Со временем Сприггс стал системным администратором тюремной программы и помогал устанавливать новые компьютеры в IT-отделе, что позволило ему стать экспертом еще и по оборудованию.

По заявлению одного из заключенных, Джонстон и Сприггс также вели тайный бизнес: записывали порнографию и видеоигры на украденные компакт-диски, а затем продавали их. (Сприггс это отрицает, а Джонстон не ответил на письма.) В свободное от программирования время друзья готовили или вместе тренировались. Сприггс признается: «Мы оба старались изучать всё, что пригодилось бы, окажись мы когда-нибудь на свободе».

Тюремная администрация придерживается, мягко говоря, неоднозначной позиции в предоставлении заключенным доступа к технологиям, однако сейчас в исправительных учреждениях идут экспериментальные программы по компьютерному обучению и даже по обеспечению ограниченного пользования интернетом.

Согласно докладу Министерства образования за 2015 год, в последнее время подход существенно меняется, особенно в этом отношении выделяется передовая политика штата Огайо. Руководство исправительных учреждений наконец осознало, что компьютер — важнейшее средство в образовании и играет ключевую роль для заключенных, которые хотят начать жизнь с чистого листа после окончания срока. Однако опасения по поводу безопасности по-прежнему сильны.

«Зеленая инициатива» в Мэрион, которая включает занятия садоводством и рыбоводством, служит блистательным примером прогрессивной образовательной программы в тюрьме. Трански заведовал переработкой отходов, Джонстон занимался бухгалтерией, а Сприггс — IT.

«Эта тюрьма — совсем не то, что вы видите по телевидению или в кино, — говорит со сцены конференции TEDx в 2012 году начальник тюрьмы, бывший социальный работник. Он одет просто, в шорты и зеленое поло. — Сотрудники здесь совсем другие. Заключенные тоже». Он объясняет, что пришел в Мэрион, чтобы сделать это учреждение «передовым». По его мнению, если бы высшее руководство возражало, его бы уволили. За последний год тюрьма выполнила 509 000 часов общественно-полезных работ.

Исправительное учреждение сотрудничало с некоммерческими организациями вроде RET3. Под началом ее сотрудников заключенные разбирали старые компьютеры, затем сортировали детали и отправляли их назад. Тем, кто работал в этом проекте, было также поручено отбирать качественные и поддающиеся восстановлению устройства, которые в дальнейшем могли бы быть использованы в Мэрион.

Тем не менее, временами электроника применялась в незаконных целях. Сприггс и Трански признаются, что SD-карты с порнографией каким-то образом попадали в руки заключенных, а затем втайне просматривались на Nintendo Wii. Заключенные владели флешками с развлечениями вроде новых фильмов или порнографии и сдавали эти файлы в аренду. Как-то раз, вспоминает бывший сотрудник, они устроили просмотр «Форсажа» — причем не одной из старых серий фильма, а едва вышедшей в прокат картины.

Хотя микроэкономика Мэрион и впечатляет активностью, собственный черный рынок — обычное явление для тюрем. Однако, как вскоре выяснили следователи, спрятанные в потолке компьютеры существенно превосходили по уровню флешки и компакт-диски.

3 июля 2015 года IT-отдел получил оповещение от недавно установленной системы компьютерной безопасности. Компьютер под логином canterburyrl — он принадлежал Рэнди Кентербери из компании RET3 — превышал свой лимит использования. В последующие дни ситуация становилась все серьезнее. 6 июля сотрудник IT-отдела сообщил руководству: «В пятницу днем я получил 7 оповещений о хакерских атаках пользователя (его логин canterburyrl) и 59 оповещений об обходе блокировки с помощью прокси». Пользователь часами серфил запрещенные учреждением сайты (файлообменники) и пытался обойти обнаружение за счет прокси.

Точное местоположение пользователя, тем не менее, оставалось загадкой, как и его личность. Отказавшийся комментировать эту историю Кентербери был вне подозрений — он даже не работал в пятницу, когда пришло первое оповещение. Но было сложно хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании, прежде чем IT-команда штата, которая после первого оповещения удаленно подключилась к работе, не обнаружила имя ПК: оно содержало в себе сочетание lab9.

Когда имя компьютера стало известно, сотрудник IT-отдела Джин Брэди сразу понял, куда нужно идти. «Во всей тюрьме только на третьем этаже, в компьютерном классе для персонала компьютеры названы так», — сообщил он следователям. Но там было шесть компьютеров, а не девять.

Третий этаж, известный как P3, приобрел особую репутацию в Мэрион. Некоторые называли его «башней из слоновой кости», что могло отсылать как к находившемуся здесь тренировочному залу, так и к изолированности этого этажа. Один чернокожий заключенный рассказал следователям, что на самом деле это место приобрело подобное прозвище, потому что «там, наверху, все были сплошь ровными белыми ребятами».

Брэди все еще не мог точно определить местонахождение нелегального компьютера. Однако вскоре IT-команда обнаружила коммутатор и порт, куда он был подключен. Чтобы найти компьютер, Брэди выбрал аналоговый путь: следовать за проводами.

«Мы обесточили кабель и стали отслеживать его по потолку», — пояснил следователям заключенный, выполнявший эту работу. Сетевой концентратор сплошь состоял из проводов — синих, оранжевых, зеленых, — расположенных в хаотичном порядке. Брэди проследил за линией, уходящей к потолку над шкафчиком в учебном зале. Он приставил лестницу и снял оттуда плитку. Внутри оказался системный блок Dell. Тогда он снял еще.

Пока Брэди сообщал коллегам о находке, лейтенант, протиснувшись на свободное место, сделал пару снимков, чтобы все задокументировать. Несколько заключенных вытащили компьютеры и укатили их. Позже Брэди рассказал следователям, что он и представить не мог, сколько проблем это принесет. «У меня ни разу не щелкнуло, что это может быть местом преступления, пока мы не нашли всё, — признался он. — А через пару дней я понял: “Вот дерьмо”».

Следующие несколько дней тюремщики провели, расхаживая взад-вперед и размышляя, что делать дальше. IT-сотрудник изучал пометки на потолочных компьютерах. Один был из местной районной школы, а второй принадлежал компании неподалеку.

Все продолжалось до 7 августа, пока Стивен Грей, главный советник департамента исправительных учреждений, не был проинформирован о случившемся. «Когда я узнал об этом, я сказал: “Послушайте, возможно, с этим связана какая-то преступная деятельность. Потому что откуда нам знать, чем занимались заключенные”», — прокомментировал он позже. Грей направил уведомление в государственные органы.

«Они, должно быть, шутят!» — подумал генеральный инспектор штата Рэнделл Д. Мейер, когда получил сообщение. Мейер был знаком с исправительным учреждением Мэрион. В 2014 году оно оказалось вовлечено в хитроумную финансовую схему мошенников: были украдены личные данные заключенных. По тому делу Мейер назначил следователя, который работал вместе с полицейским патрулем.

Команда судмедэкспертов прибыла в Мэрион, чтобы проверить оборудование на объекте. Из-за уязвимой сети границы места преступления чрезвычайно расширились. Согласно отчету по одному из рабочих дней, до полуночи было конфисковано более 50 дисков. В конечном счете, после тщательного изучения тюремных компьютеров, следователи изъяли из Мэрион сотни жестких дисков.

Между тем, следователи неделями опрашивали всех, кто мог предоставить хоть толику информации: от заключенных до руководства тюрьмы. Они интересовались, откуда могли появиться компьютеры и кто мог спрятать их в потолке. Несмотря на то, что расследование было довольно масштабным, его исполнение оставляло желать лучшего. Должностные лица подозревали арестантов в сегрегации, но при этом не разделяли их друг с другом: Трански рассказывает, что сидел в одной камере с Джонстоном. В опубликованной сводке следователи объясняли, что направили заключенных в новые помещения, когда «стало очевидным», что те могут договариваться об ответах на допросе. В какой-то момент они опечатали отделения тюрьмы, которые могли содержать доказательства, и уведомили надзирателя о запрете их посещения. Однако начальство все же нарушило приказ: надзиратель пояснил, что потребовались некие документы.

Команда криминалистов обнаружила важнейшую зацепку. В спрятанных в потолке компьютерах было все, что могло потребоваться начинающему хакеру: браузер Tor, приложения для шифрования и даже для отправки спама и взлома электронной почты. Но по-настоящему ценной находкой стала программа для обмена текстовыми сообщениями.

В программе сохранилась беседа между Адамом Джонстоном и Карен Гальенн. В одном из сообщений Гальенн отправила Джонстону адрес, на что тот ответил: «Кажется, это очень близко к твоему дому». Криминалисты также обнаружили заявки на получение кредитных карт на имя Кайла Патрика, заключенного из Огайо.

Следователи изучили записи звонков Гальенн, которые Джонсон совершал, будучи в тюрьме. Объединив это с содержанием компьютеров, они получили картину преступления. Во время одного из звонков Гальенн объясняла, что получила от банка Chase отказ в выдаче карты, так как у заявителя не было хорошей кредитной истории. «Хорошо, я понял, — ответил ей Джонстон, — все решу. Не быстро, но наверняка». Спустя время пришла карта для Кайла Патрика, и Гальенн продиктовала ее номер сыну.

Прохладным ноябрьским днем, спустя четыре месяца после обнаружения компьютеров, следователи направились в дом Гальенн. Полицейские обыскали жилище, изъяли электронику и обнаружили кредитную карту на имя Кайла Патрика. Затем они уселись вместе с Гальенн и Джейсоном, братом Джонстона. Полицейский начал допрос и не церемонился при упоминании Джонстона. «В ходе расследования мы выяснили, что вы непосредственно помогали ему в осуществлении краж, — сказал он Гальенн. — Вы знали об этом?»

Она ответила отказом, пояснив, что Джонстон отправил ей кредитную карту, «пытаясь помочь»:

— Он там продает вещи, у него есть оборудование, гитары, все такое, — объяснила она. — Карта была единственным способом отправить мне немного вырученных денег.

— Все это прекрасно и благородно, — ответил полицейский, — но что насчет имени на карте: Кайл Патрик? Почему бы ему не использовать ваше настоящее имя?

— Он сказал, что лучше не оформлять карту на мое имя.

— И почему же?

Гальенн на секунду замолчала.

Она сказала, что Джонстон не вдавался в подробности. Гальенн отметила, что дала сыну имя соседа и его адрес, который использовался как место доставки почты. Когда пришла карта, она забрала ее оттуда.

— Сын сказал мне только «Не беспокойся об этом». Это все, что он когда-либо говорил. А что я должна была делать, когда он писал мне? Сказать «Не пиши мне больше»? Это же мой сын, в конце концов.

В процессе допроса следователи заходили все дальше.

— Какая самая серьезная причина, по которой у вас были неприятности? — спросил полицейский.

— Ее нет. У меня никогда не было неприятностей.

— Ни одного штрафа?

— Ни одного с тех пор, как мне исполнилось 16.

— Вы знаете, что такое кража личных данных и мошенничество?

— Да, знаю.

— Особенно когда речь идет о финансовых учреждениях?

— Да-да. Я знаю, что это очень плохо.

— Вы бы назвали это уголовным преступлением?

— Вероятно.

— Да. Он уже осужден пожизненно.

— Я знаю.

— Как думаете, вы сможете провести 18 месяцев в Мэрисвилле (город в Огайо, где находится женская тюрьма — прим. Newочём)?

— Я? Нет.

— Сколько вам лет?

— 54.

— Будет довольно сложно просидеть за решеткой полтора года, будучи в возрасте 54 лет, не находите?

Следователи пришли побеседовать с Джонстоном, который тем временем был перемещен на два часа к северо-востоку в исправительное учреждение Графтон, еще один объект тюремной системы Огайо. Но Джонстон отказывался говорить. Он сказал, что перед выдачей показаний он хочет получить «некоторые гарантии» касательно своей матери.

Следователи сказали, что они не могут их дать: она уже привлечена к уголовной ответственности. Когда Джонстон продолжал спрашивать, почему он должен сотрудничать, следователь ссылался на то, что он предал Гальенн.

«Она не могла поверить, — сказал он о матери Джонстона. — Она продолжала говорить: “Он никогда не причинит мне вреда и не подвергнет опасности”. Я говорю: “Мы сидим здесь, Карен. Очевидно, он это сделал. Он недостаточно заботится о том, чтобы защитить вас от опасности”».

Он сказал, что брат Джонстона — «тот, с которым ты так грубо разговариваешь по телефону все время», «кусок дерьма и мусор, по твоим же словам» — сидел там, ошеломленный, но «по крайней мере, ему хватило рассудка, чтобы не вовлекать в это дерьмо маму».

На допросе присутствовал государственный IT-специалист, ответственный за мониторинг сети исправительного отдела. Он сообщил Джонстону, что признание этого преступления положительно повлияет на судьбу Гальенн. «Это как жареная рыба, — сказал он. — Знаешь, как будто у тебя много рыбы, но в тебя уже не лезет, и ты решаешь не есть остальное. Заполни живот прокурора рыбой».

В конце концов Джонстон сломался и признался, хотя чувствовалось, что он сказал не все. Следователи заявили, что, по данным от анонимного источника, он действовал не один, а затем спросили, правда ли это. Джонстон поинтересовался, есть ли у них признание или улики от предполагаемого сообщника. Услышав отрицательный ответ, он сказал им: «Тогда я поднял их», имея в виду компьютеры в потолке.

Схема, которую использовал Джонстон, отличалась своей изобретательностью. Сначала он украл у RET3 некоторые компьютеры, которые Сприггс собрал для тюремного пользования. Когда Рэнди Кентербери незаметно покинул зону P3, Джонстон принес их и подключил к камере удаленного доступа. Он сказал, что «подобрал» пароль Кентербери, наблюдая за тем, как тот небрежно наклонялся и печатал. (Мейер говорит, что, по его мнению, Кентербери мог лично передать пароль, но никаких доказательств этому нет.)

Через удаленный доступ Джонстон проник в сеть тюремного персонала из ближайшего офиса, куда у него уже был пропуск. Никто из служащих, проходивших мимо, и глазом бы не моргнул, если бы заметил его здесь за работой. Джонстон сказал, что украл личную информацию заключенного из внутренней системы под названием DOTS. Эта информация была отредактирована, но он легко мог увидеть код страницы.

Как Джонстон сумел перенести компьютер из RET3 на P3? «На тележке», — рассказал он следователям.

Одна из обязанностей Джонстона в тюрьме включала в себя доставку средств гигиены для раздачи заключенным в зоне утилизации отходов. Чтобы добраться до P3, ему пришлось пройти через «аварийные ворота» — охраняемую зону, где был металлодетектор. Он сказал следователям, что засунул компьютеры в коробки со средствами гигиены.«Это выглядело вполне законно», — дополнил он и махнул рукой.

Трански, по словам Джонстона, он вообще не знал. Когда следователи спросили, участвовал ли в этом Сприггс, заключенный ответил, что им следует обратиться к нему самому. Сприггс отрицал какую-либо причастность. В окончательном государственном отчете он был записан как соучастник, но в офисе генерального инспектора мне позже сообщили, что Сприггс связан только с созданием компьютеров. Сам же он говорит, что не знал, для чего они были использованы.

Мошенничество было лишь частью схемы. Джонстон признался, что использовал функцию восстановления пароля, чтобы украсть другие административные сетевые логины (при этом он отрицал их использование). Он даже печатал свои собственные поддельные пропуска для доступа на объект. Однако Джонстон отметил, что применял их только для ускорения легальной работы.

Заключенный, втянутый в расследование, был уличен во владении флешкой с порно, в скачивании которого сознался Джонстон. Такая схема позволила загружать пиратские фильмы и порно, к которым в тюрьме можно было легко получить доступ. Но хакер был куда амбициознее: он сказал, что планировал обманом оформить возврат налогов, чтобы получить немного денег, но не зашел так далеко. Он не был «экспертом», по его же словам.

«Тем не менее, ты умен, — сказал ему один из следователей. — Очень умен». «Парни, если бы я был действительно умен, я бы не разговаривал с вами здесь и сейчас», — ответил Джонстон.

В августе я приехал к главному инспектору Мейеру в офис — это была высотка напротив администрации города Колумбус. В тот день у него в приемной почти никого не было.

У Мейера квадратная челюсть и коротко стриженные волосы. Если бы вы увидели такое лицо, листая каналы кабельного ТВ и наткнувшись на ток-шоу, то узнали бы в нем законника прежде, чем бы он сказал хоть слово. Мейер подвел меня к окну, и мы посмотрели на здание администрации, круглая крыша которого сверкала на солнце. Инспектор рассказывал, что иногда он принимает у себя иностранных гостей, и, объясняя кем работает, обычно шутит, что в прямом смысле слова «следит» за правительством.

«Никогда не перестаю удивляться», — сказал он, однако признал, что этот случай и реакция на него в СМИ были «довольно необычны». Главный инспектор засомневался: а стоит ли предоставлять пожизненно заключенным доступ к обучающим реабилитационным программам? Какой в этом смысл, если в итоге они не приносят никакой пользы экономике государства?

Последствия не заставили себя долго ждать. Многие работники, имеющие отношение к делу, либо ушли в отставку, либо были смещены со своих постов еще до выхода отчета о расследовании. Надзиратель сменил тюрьму на программу помощи людям с проблемами в развитии.

Кентербери теперь работает в программе по переработке отходов штата. После анализа отчета участникам преступления будут предъявлены обвинения: скорее всего, это будут Джонстон и, возможно, его мать. Мейер объяснил, что обвинения предъявлялись на основании якобы небрежности со стороны сотрудников, но в итоге вряд ли кого-то из них осудят.

В сентябре появилась новая информация, и двое заключенных, с которыми я общался, написали мне об этом по электронной почте. Они слышали, что в Мэрион поймали еще кого-то с незаконными флеш-накопителями — возможно, с программами для взлома. (Администрация тюрьмы никак это не прокомментировала.)

Джонстона, Сприггса и Трански выслали в другие исправительные учреждения. Конечно, перевод из Мэрион стал для Трански большой потерей. Он рассказывает, что когда его первый раз посадили, он общался с плохой компанией и сидел на наркотиках. Он не захотел вдаваться в подробности, но, согласно отчетам, он убил владельца компьютерной фирмы, в которой работал, и это стало частью странной серии преступлений в местной сфере промышленности. Через 10 лет заключения режим смягчили, и Трански перевели в Мэрион.

«Когда я приехал в исправительное учреждение Мэрион, вариантов полезной работы для человека, у которого много времени, практически не было», — писал Трански. В течение шести месяцев он ничем не занимался, а потом начал работать в только что созданной программе по переработке мусора. Он гордился, что о его работе рассказывали в местных новостях.

По словам Трански, он ничего не знал о компьютерах, спрятанных в потолке, хотя подозревал, что намечалось что-то нехорошее; повсюду висели красные флаги с надписью «Ленивые люди, работающие часами напролет». Трански проходил детектор лжи, и ничто не указало на его связь с преступлением. Однако это не особенно помогло: следователи обнаружили, что он пользовался компьютером Кентербери, а это было против правил — даже несмотря на то, что Трански использовал лишь мышку, изредка и под наблюдением.

Раньше программ, подобных тем, что запустили в Мэрион, не существовало. «Более того, не было никаких норм или протоколов, которые могли удовлетворить все наши потребности и с помощью которых можно было бы решить все вопросы и проблемы, — писал мне Трански. — Важно понимать, что «Зеленая инициатива» в Мэрион слишком быстро начала свою деятельность, и служба безопасности не успела предусмотреть все возможные нюансы». Может быть, все произошедшее — это просто неудачное стечение обстоятельств. По мнению Майкла Толберта, исследователя и автора отчета Министерства образования об электронике в тюрьмах, всегда есть риск набить шишек, «когда ты на пороге чего-то нового».

В письме, которым Трански поделился со мной, Джонстон извинялся за всю ту кашу, которую он заварил. «Я знаю, что сломал тебе жизнь, — писал он Стэну. — Прости меня. Когда-нибудь я найду способ все исправить».

Далее в письме Джонстон говорил о будущем. Он предлагал Трански попытаться попасть в исправительное учреждение Графтон, когда режим снова смягчится. Там, как и в Мэрион, есть отличные программы.

Оригинал: The Verge.

Автор: Колин Лехер.

Иллюстрации: Кэм Флойд.

Переводили: Вероника Чупрова, Светлана Писковатскова, Денис Руль, Анна Василенко, Мария Елистратова.

Редактировали: Слава Солнцева, Анна Небольсина, Сергей Разумов, Анастасия Железнякова.

Сегодня наша творческая жизнь имеет доступ к предлингвистическому родовому разуму: богатым образам, эмоциям и ассоциациям.

Воображение — неотъемлемая часть нашего внутреннего мира. Можно даже назвать его «второй вселенной» внутри наших голов. Мы выдумываем животных, которых не существует, и события, которые никогда не происходили; прогоняем в голове истории с альтернативными концовками; представляем себе социальные и моральные утопии; наслаждаемся воображаемым искусством и размышляем одновременно о том, кем могли бы быть, и о том, кем можем стать. Аниматоры вроде Хаяо Миядзаки, Уолта Диснея и сотрудников студии Pixar — виртуозные выдумщики, но они всего лишь создают публичную версию того, что ежедневно происходит у нас в головах. Если бы вы могли увидеть удивительные фантазии обычного пятилетнего ребенка, то «Звездные войны» и «Гарри Поттер» показались бы сдержанными и скучными. Так почему же нам так мало известно о воображении из работ философов, психологов и ученых?

Помимо некоторых загадочных отрывков у Аристотеля и Канта, в философии почти ничего не написано о воображении, а то, что есть, кажется полностью оторванным от «творческого воображения», как его многие называют.

Аристотель описал воображение как способность человека (и большинства животных) производить, хранить и воссоздавать образы, используемые в умственной деятельности. Даже сон подпитывается плодами нашего воображения. Иммануил Кант объяснял воображение как синтезатор чувств и понимания. Хотя между учениями Аристотеля и Канта существует много различий, Кант соглашался, что воображение — это бессознательная синтезирующая способность, которая объединяет чувственные восприятия и связывает их в последовательные представления с универсальными концептуальными аспектами. Воображение — это умственная способность, которая посредничает между частными чувствами (например, «светящиеся синие цвета») и общим концептуальным пониманием (скажем, заявление «голубые „Американские окна“ Марка Шагала прекрасны»). Воображение, по мнению Канта и Аристотеля, — это своего рода познание или, точнее, необходимый «процесс группирования», предваряющий познание. Этот бессознательный процесс подготавливает почву для знания, однако непосредственно знанием он считаться не может, поскольку не является в достаточной степени абстрактным или лингвистическим.

Этот довольно механистический подход к воображению отражен в более поздних вычислительных и модульных теориях ума, согласно которым человеческое мышление комплектуется врожденными процессорами. Американский философ Денис Даттон, например, утверждал в книге «Художественный инстинкт» (The Art Instinct), что пейзажные картины популярны, потому что нам инстинктивно нравятся отдаленные, подходящие для разведки позиции. Такое поведение было присуще нашим предкам, которые оценивали горизонт на предмет угроз и ресурсов. Эта точка зрения — доминирующая в современной эволюционной психологии — кажется очень далекой от творческого воображения художника или даже инженера.

Весьма сухой взгляд философов и когнитивных теоретиков на воображение не удивляет, но и наши повседневные представления о нем не намного лучше. Как и греки, мы по-прежнему представляем наше творчество как музу, которая опускается к нам — своеобразная одержимость или чудесное безумие, которое переполняло Винсента Ван Гога и Джона Леннона, но лишь тонкой струйкой течет в нас. После смерти великого техасского импровизатора Стиви Рэя Вона Эрик Клэптон отдал ему дань уважения, назвав того открытым руслом, через которое просто льется музыка.

Мы так сильно романтизировали творчество, что в головах у нас оно осталось как тайна, покрытая мраком. Мы больше не верим в музу, но это «таинственное» представление все еще не получилось заменить ничем лучшим. Австрийский художник Эрнст Фукс так рассказывал о мистической потере себя, которая сопровождает создание произведения искусства: «В трансе моя рука создает неясное… Нередко я впадаю в транс, когда рисую: мое сознание затмевается, уступая ощущению полета… я делаю то, о чем почти ничего не знаю, будучи в сознании». Этот таинственный взгляд на воображение расплывчат и неясен, но по крайней мере он включает в себя хоть что-то о децентрализованном психологическом состоянии творчества. Психологи, такие как Михай Чиксентмихайи, отмечали этот аспект, описывая (и советуя) состояние, подобное парению, но эта идея оказалась не более чем светской переформулировкой суждения о таинственном происхожении воображения.

Эволюционное мышление предлагает выход из этой путаницы. В соответствии с другими эволюционными теориями человеческого разума, у воображения есть история. Мы должны думать о воображении, как археолог — о месте раскопок, богатом наложенными друг на друга слоями. Они образуются медленно в течение огромных промежутков времени — прерывистый, но сбалансированный процесс, который основывается на том, что мы унаследовали от животных. Чтобы понять это, нам нужно докопаться до осадочного слоя разума. В книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871) Чарльз Дарвин пишет: «Воображение — одна из самых высоких прерогатив человека. Благодаря способности к воображению он объединяет прежние образы и идеи, независимо от воли, и таким образом создает блестящие и оригинальные результаты… Мечтание дает нам лучшее представление об этой силе; как говорит поэт Жан Поль Рихтер: „Фантазия — невольное искусство поэзии“».

В истории развития нашего вида Ричард Клейн, Морис Блох и другие выдающиеся палеоантропологи помещают возникновение воображения на довольно позднюю отметку, спустя тысячи лет после появления современного человека. Частично эта теория отражает мнение о том, что художественные способности — это своего рода эволюционный чизкейк, сладкий десерт, который появился как побочный продукт более серьезных когнитивных приспособлений, таких как язык и логика. Что еще более важно, оно основано на относительно позднем появлении пещерного искусства в период верхнего палеолита (около 38 000 лет назад). Среди археологов принято считать, что воображение развивается поздно, после языка, и наскальная живопись является признаком работы ума, мышления и творчества, как у современного человека.

Вопреки этой теории, я предполагаю, что в правильном понимании воображение — это одна из самых ранних способностей, которую обретает человек, а не эволюционное новшество. В самом деле, язык серьезно повлиял на наше мышление и способы коммуникации. Но «образное мышление» и даже «телесное мышление», должно быть, зародилось в нас на сотни тысяч лет раньше. Мы считываем, храним в себе и извлекаем эмоционально окрашенные образы мира — все это часть нашего наследия как млекопитающих. Все это мы делаем с помощью условных ассоциаций, а не вербального выражения.

Например, львы в саванне обучаются и могут прогнозировать будущее, потому что с опытом у них вырабатываются стойкие ассоциации между чувствами и восприятием. Вероятно, животные используют образы (визуальные, слуховые и обонятельные воспоминания), чтобы ориентироваться на незнакомых территориях и в условиях новых задач. Для древнего человека между стимулом и реакцией образовался своего рода когнитивный провал — разрыв, позволивший человеку давать разные реакции на раздражитель, вместо однообразного, но молниеносного ответа. Для воображения этот разрыв стал решающим: именно он создал внутреннее пространство в нашем сознании. Следующим шагом стало то, что мозг древнего человека начал генерировать собственную информацию, а не просто фиксировать и обрабатывать уже существующую: у нас появилось свое представление о вещах, которых никогда не было, но которые могли бы быть. Следуя этой точке зрения, воображение развилось, по крайней мере, в эпоху плейстоцена, и медленно начало проявляться у наших родственников из вида Homo erectus.

В современной философии представление, как правило, понимается с точки зрения языка. Представление — это внутренняя психическая данность, которая обретает смысл при взаимодействии с внешним миром или в контексте другого значимого опыта (т. е. других представлений, схем и правил). Мое представление собаки — это образ настоящего млекопитающего, существующего в рамках нашего мира, из плоти и крови. Традиционные семантические теории (от эмпиризма и позитивизма до семиологии) предполагали, что основным элементом смысла все же является слово — будь то «собака», «dog», «chien» или «gou». Однако философы, такие как Марк Джонсон из Орегонского университета, бросили вызов этой устоявшейся модели, показав, что существуют глубокие воплощенные метафорические структуры внутри самого языка, и смысл появляется в теле, а не в голове.

Смысл не основывается на словах, а вытекает из действий, связанных с восприятием или образами. Даже когда наш мозг обрабатывает, казалось бы, нейтральные лексические термины, мы находим для них более глубокую систему моделирования образов. Когда мы слышим, например, слово «танец», наш нейронный двигатель и тактильные системы тоже вовлекаются в работу, потому что мы понимаем язык, «имитируя в сознании то, что бы нам хотелось испытать из описываемого языком», как утверждает ученый-когнитивист Бенджамин Берген в своей книге «Громче слов» (2012). Когда мы слышим «танец», двигательные отделы мозга уже начинают «пританцовывать».

Это исследование серьезным образом повлияло на наше понимание сознания, но для всеобъемлющего понимания воображения нам также необходимо исследовать эволюционный период до появления языка (некий слой долингвистического сознания, к которому, на мой взгляд, все мы до сих пор имеем доступ). Как младенцы, еще не научившиеся говорить, или даже низшие приматы, взрослые люди, например, представляют себе собаку эмоционально, ассоциативно. Если ассоциация окажется милой, то человек приветливо отнесется к собаке, если негативной — он будет стремиться избежать контакта с ней. Представление собаки в восприятии или в памяти будет нагружено чувствами и возможными вариантами действия по отношению к ней. Напротив, более позднее слово «собака» находится на другом, смягченном и скорее абстрактном уровне представления, нейтрализованном эмоциональным и моторным содержанием образа.

В таком случае, воображение — это слой сознания, находящийся над чистым бихевиористским стимулом-и-реакцией, но ниже языковой метафоры и смысла предложения. Наше современное воображение возникло в эту раннюю эпоху образного смысла или образной семантики. Этот исторический момент (вероятно, произошедший в течение раннего плейстоцена, примерно 2 млн лет назад) воспроизводится в процессе нашей сегодняшней творческой деятельности. С помощью этой силы наше сознание может работать «оффлайн», не вступая в непосредственный контакт с потоком восприятия, и способно запустить симуляцию гипотетических виртуальных реальностей.

Наша не распланированная, «воображаемая» жизнь сегодня косвенно имеет доступ к генетическому человеческому сознанию. Целое растущее исследовательское движение — биосемантика — ставит своей целью понимание этой связи, стремится осмыслить бытие человека как взаимодействие социальных приматов, а не только на основе изучения человеческого языка. Как и все высшие приматы, мы, помимо языкового общения, почти наверняка общаемся с помощью чего-то вроде неявного языка тела. Психологи, специализирующиеся на приматах, такие как Луи Барретт, в своем труде «За пределами мозга» (2011), начинают отслеживать сети взаимодействия, которые по ходу развития создают для приматов свой язык телодвижений, служащий в конечном счете для установления подчинения, доминирования, спаривания, союза, обмена едой и так далее. Но и мы тоже используем этото язык тела, причем гораздо больше, чем замечаем за собой. В качестве забавного примера целиком построенного на эмоциях детского общения посмотрите вот это видео о двух малышах-близнецах и о том, как они «говорят».

Наши братья-приматы благодаря развитому мозжечку обладают впечатляющими способностями по определению последовательности моторных действий. У них есть что-то вроде грамматики задач для выполнения сложной цепочки действий, такой как, например, превращение несъедобных растений в пригодные для употребления в пищу. К примеру, гориллы съедают крапиву только после того, как аккуратно ее сорвут и свернут листья особым образом, чтобы не пораниться жгучими волосками. Этот уровень решения проблемы требует более продуманных действий, а также накопления положительного и отрицательного опыта. Такой вид моторной последовательности может быть первой ступенью навыков импровизации и воображения. Возможно, образы и последовательность поведения менялись из-за грамматики задач еще задолго до появления языка. Лишь много позднее мы стали думать посредством лингвистических знаков. Хотя все более и более абстрактные символы (такие как слова) и увеличивали разрыв между представлением, воспроизведением и непосредственным опытом, они создавали и несли в себе смысл благодаря воздействию на древние системы (например, на эмоции) у рассказчиков и слушателей.

Люди с хорошим воображением, будь то музыканты, танцоры, спортсмены или инженеры, напрямую обращаются к смысловому содержанию в его доязыковой форме. Иногда это называют «системой актуального сознания». Она представляет собой вентральный проводящий путь в мозге, который обеспечивает нас эмоциональными и полуинстиктивными решениями внешних проблем. И музыканту-импровизатору, и человеку, разрешающему проблемы с помощью интуиции, нужно подключиться к этой древней вопросно-ответной системе языка жестов и мимики, чтобы хорошо ориентироваться в обществе. Мы совершаем движение и смотрим на реакцию, затем делаем еще одно и наблюдаем. Этот жест мы отклоняем, а тот принимаем. Интуитивные действия в этом случае — не просто аналогия доязыкового общения, а его сущность.

В частности, вопрос и ответ — одна из старейших техник импровизации, так же как и синхронизация музыки и телодвижений, например, в танце. Они представляют собой древние методы укрепления связей внутри сообществ. Эти методы заключены в представлениях, которые показывают и пробуждают эмоции. На простом уровне люди подстраивают свои движения в танце под других, чтобы попадать в такт. На более сложном уровне мы вспоминаем танец позднее и экспериментируем, переделывая его под себя. Такие методы имитации позволяют исследовать множество вариантов действий в рамках социальных и технических правил. В конце концов подобное ограниченное обществом исследование превращается в эксперимент, который все чаще и чаще протекает автономно, перерастая в форму мышления образами, звуками и жестами.

Эмоциональная составляющая такого рода симуляции в реальности очевидна. Ведь нашим родственникам из животного мира для возбуждения требуются химические раздражители и прямое восприятие сексуально привлекательного тела, а людям достаточно помечтать об этом, и инструмент уже готов к действию. Сперва наши предки имитировали других в реальном времени, точно копируя танцы и процесс создания орудий труда. Затем эта имитация стала доступна в автономном режиме (без примера перед глазами), когда достаточно развились память и исполнительные функции.

Вычислительная теория сознания, которая приравнивает мозг к двоичному великолепию поисковика Google, соотносится лишь с языковым мышлением, которое появилось не так давно, но не с более ранней формой образного сознания. Образное мышление опирается на информативные детали, а также на эмоциональные и двигательные ассоциации. Люди зашифровывают образы и жесты и управляют ими, тем самым создавая базу для последующего обозначения чего-либо. Эрик Кандел в книге «Век самопознания» (The Age of Insight), опубликованной в 2012 году, высказывается об этом так:

Возможно, в процессе человеческой эволюции способность выражать себя посредством искусства (на языке образов) предшествовала способности выражать себя посредством устной речи. Как следствие, процессы в мозге, важные для искусства, когда-то были универсальными, но затем на смену им пришла универсальная возможность использовать язык.

Я уверен, что языки образов и телодвижений до сих пор живы внутри нас. Когда наше непоследовательное сознание успокаивается (во время импровизации и другой творческой деятельности), мы можем говорить на них.

Редкий случай, упомянутый в медицинской литературе, показывает, что образное мышление обладает собственной силой независимо от языка. В 1998 году психолог из Кембриджского университета Николас Хамфри описал поразительный случай. Он указывал на удивительные сходства между наскальными рисунками из пещеры Шове и рисунками аутистки Нади, жившей в 20 веке. Случай Нади увеличивает вероятность того, что рисование, которое изобрел далеко не современный человек, могло предшествовать появлению языка.

Надя родилась в 1967 году в английском Ноттингеме. Девочка страдала от серьезного нарушения развития. В возрасте шести лет она все еще не могла говорить, имела сложности с передвижением и общением. Но даже при этих существенных нарушениях Надя могла рисовать рисунки с большой точностью и выразительностью уже в три года. Хамфри поместил детские рисунки Нади рядом с наскальными рисунками из пещеры Шове и заметил поразительное сходство в том, как они передавали животных, например, лошадей и слонов.

Контуры этих существ были удивительно похожи, так же как и их положение. Кроме этого наблюдалось сходство в повторении образов и накладывании их друг на друга. Эти параллели — не загадка и не свидетельство внутреннего представления, а, скорее, показатель того, что человеческое сознание изначально способно точно имитировать. Графическая имитация, как и текстовое описание, — вид знания.

Нельзя полностью доверять единичным данным, но случай Нади должен по крайней мере вызвать вопросы по поводу убеждения, что в позднем палеолите мозг человека был уже современным. Если Наде удавалось так хорошо рисовать при отсутствии лингвистических навыков, тогда существует вероятность, что и 40 тысяч лет назад Homo sapiens были грамотны с точки зрения живописи, но не языка. Более глубокое толкование заключается в том, что Надя умела хорошо рисовать только из-за отсутствия языка и концептов, которые ее не отвлекали. Без них Надя была более восприимчивой, что помогло ей рисовать с большей точностью и выразительностью.

Надя отлично извлекала смысл и без механизма предположений. Наши недалекие предки тоже могли обладать впечатляющим по производительности мозгом, но не заточенным под язык. Возможно, он всегда работал в режиме «воображение». Образное мышление могло развиваться по собственной ветви эволюции параллельно с языком или могло развиться раньше путем естественного отбора, когда выживали те, кто изготавливал орудия труда и украшал стены живописью.

Воображение — вне зависимости от того, графическое или лингвистическое — особенно полезно для эмоционального общения, и, возможно, оно развилось потому, что эмоциональная информация управляет нашими действиями и формирует адаптивное поведение. Мы должны помнить, что воображение само по себе зарождалось как адаптация к враждебному миру среди социальных приматов, поэтому неудивительно, что хороший рассказчик, художник или певец может манипулировать нашей второй, внутренней Вселенной, обращаясь в нашем сознании к образам и событиям, которые несут сильный эмоциональный заряд. Фантазия, которая действительно волнует нас — будь то высокая или низкая культура — обычно тесно переплетается с нашими древними страхами и надеждами. Ассоциативная деятельность актуализированного сознания, расположенного в основном в лимбической системе, служит резервуаром для творческих людей с богатым воображением. Деятели искусства, такие как Эдгар Аллан По, Сальвадор Дали, Эдвард Мунк и Х. Р. Гигер, могут осознанно путешествовать в свои примитивные отделы мозга (неосознанное путешествие — это сумасшествие), а затем воплощать эти бессознательные образы в своих картинах или историях.

Воображение хорошо подходит для ассоциаций с образами, но оно также чрезвычайно полезно в смешанных ассоциациях. Мышление и взаимодействие с образами требует доступа к внутренним представлениям, но художник комбинирует эти образы в неестественные и неожиданные комбинации. Наши очень древние когнитивные способности к свободным ассоциациям переплетаются с более сложными аспектами познания, такими как исполнительная функция и способность смешивать или изменять систематические категории, создавая гибриды образов. Когда мы включаем воображение, то смешиваем картины и предложения, воспоминания и события в реальном времени, звуки, истории и чувства. Это мультимедийный процессор, который проскакивает сквозь коннотации, а не последовательно осмысливается логически. Большая часть этого процесса бессознательна — именно поэтому так сильно укоренилось сравнение с музой — но за этой фазой следует фаза повторного входа, где вольные ассоциации или поток сознания возвращаются под контроль сознания и интегрируются в более осмысленные продукты деятельности мыслителей и художников.

Все загадочное сосредоточилось на этой лишенной влияния эго потоковой фазе воображения, в то время как механика сосредоточена на комбинаторных результатах, созданных в сокрытом мраком аппарате нашего воображения. Каждая из двух моделей отражает один из аспектов воображения, но рассматривая эволюцию разума, мы видим, что эти две модели объединены в деятельность нашего непосредственного сознания.

На ранней фазе процесса эволюции, предположительно, в плиоценовой эпохе (приблизительно 2–5 млн лет назад — прим. Newочём), у нас было что-то вроде рефлективного воображения. В тот период гоминины могли быть ближе к свободным ассоциациям нашего современного воображения. Наши предки, очевидно, могли распознать льва в саванне, но случайные образы львов в памяти также могли непредсказуемо развиваться в повседневной деятельности. Затем, в эпоху плейстоцена, возникло полусознательное воображение, подобное тому, что мы можем испытать в процессе непосредственного акта мышления (до сих пор обнаруживающиеся в творческой импровизации). Мы, например, можем представить, как ритуализированные акты поведения, управляемые шаманами, могли способствовать возникновению образов воображаемых существ (некоторые из которых имели в основе образ льва) через укоренившиеся действия и жесты.

И наконец (в период от верхнего палеолита до голоцена) возникает сознательное воображение, которое собирает ассоциативные продукты из первых двух фаз и подводит их под исполнительный контроль хладнокровной когнитивной деятельности (медленное, логичное обдумывание). Например, «львиный человек» наскальных рисунков в Холенштайн-Штадель в Германии и «зубров» в пещере Габиллу во Франции могут быть древними примерами сознательного комбинирования животных и человеческих фигур в изобразительном искусстве. Гибридизированные или композиционные образы существ представляют собой некоторые из наших ранних культурных проявлений — от наскальной живописи до месопотамской, египетской и ведической мифологий. Подобные нарушения зоологической категории кажутся ранними (и постоянными) маневрами в логике воображения.

Между модульным мышлением и таинственными полетами фантазии лежит скромное царство эволюции. Прежде чем приобрести современное зрение, вам понадобится более простой оптический предшественник, а перед этим вам понадобится светочувствительная ткань. Можно сказать, что эволюция масштабируется начиная с самых базовых элементов. Аналогичным образом, эволюция создала несовершенную способность к воображению еще до того, как язык и культура усложнили ее. Базовая система (в которой преобладают эмоциональные и чувственные ассоциации) все еще существует и лежит в основе нашей психологии. Вы можете углядеть ее проблеск во сне — или же взять в руки музыкальный инструмент, кисть и бумагу — и увидеть мир глазами предков.

Последняя книга Стивена Т. Асмы «Эволюция воображения» (2017), опубликована издательством University of Chicago Press.

Оригинал: Aeon.

Автор: Стивен Т. Асма.

Переводили: Алена Мосягина, Маргарита Коковихина, Варвара Васильева, Денис Руль.

Редактировали: Анна Небольсина, Роман Вшивцев, Илья Силаев.

Кристоферу Найту было всего 20, когда он покинул общество и пропал более чем на четверть века. Менее года он проработал, устанавливая домашние и автомобильные сигнализации близ Бостона, штат Массачусетс, когда внезапно, не уведомив начальника, бросил работу. Он даже не вернул инструменты. Он обналичил свой последний зарплатный чек и покинул город.

Найт никому не сообщил, куда собирается. «Мне было некому сказать. Друзей у меня не было, а к коллегам я интереса не испытывал», — рассказывал Кристофер. Он поехал на юг по восточному побережью Америки, питаясь фастфудом и останавливаясь в дешевых мотелях — «самых дешевых, которые мог найти». Он целыми днями путешествовал в одиночестве, придерживаясь главных дорог, и наблюдал, как мир проносится мимо, пока не обнаружил себя посреди Флориды.

В конце концов он развернулся и поехал на север. Он слушал радио. Рональд Рейган был президентом; только что произошла Чернобыльская катастрофа. Пока он ехал через Джорджию, обе Каролины и Виргинию, осененный неукротимостью юности, опьяненный «радостью вождения», он чувствовал, как идея превращается в план, укрепляясь в непоколебимое намерение. Всю свою жизнь ему было комфортно в одиночестве. Взаимодействие с окружающими часто вызывало фрустрацию. Каждая встреча с другим человеком походила на столкновение.

Он ехал на север, в Мэн, где вырос. В центре штата не так уж много дорог, и он выбрал ту, которая проходила прямо мимо его семейного дома: «Думаю, я хотел в последний раз осмотреться вокруг, попрощаться». Он не остановился. В последний раз он видел родной дом через лобовое стекло своей машины.

Он продолжил путь на север. Скоро он достиг берега крупнейшего в Мэне озера Мусхед, с которого штат начинает становиться по-настоящему захолустным. «Я ехал, пока у меня почти не закончилось топливо. Я свернул на дорогу поменьше. Потом с нее — на дорогу еще меньше, а с последней — на тропу». Он забрался в глухомань настолько далеко, насколько его смогла довезти машина. Найт припарковал машину и бросил ключи на приборную панель. У него были палатка и рюкзак, но не было ни компаса, ни карты. Не понимая, куда он идет, без какой-то определенной цели он ушел в лес.

Почему же двадцатилетний молодой человек решил удалиться от этого мира? В таких действиях можно увидеть что-то от самоубийства. По словам Найта, для остального мира он просто прекратил существовать. Его исчезновение было тяжелым ударом для семьи, ведь они не знали, что же с ним произошло.

Тот факт, что он оставил ключи в машине, был особенно странным. Найта растили с пониманием ценности денег, а машина была самой дорогой его вещью. Почему он не оставил ключи в качестве меры предосторожности? В конце концов, жизнь на природе могла ему и не понравиться.

«Машина была бесполезна. Бензин закончился, а до ближайшей заправки было очень и очень далеко», — отвечал Найт. Кто знает, может, та машина до сих пор ржавеет где-то в лесу. Найт не знает, почему он ушел. Он думал об этом много раз, но так и не нашел четкого ответа. Для него это остается загадкой.

История знает много примеров отшельничества, но есть три основные причины, по которым люди уходят от мира.

Многие делают это по религиозным причинам, для более крепкой духовной связи. И Иисус, и Мухаммед, и Будда каждый провели долгое время наедине с собой перед тем, как представили миру новую религию. В индуизме отшельничество является чем-то вроде здорового этапа взросления любого человека. На сегодняшний день в Индии насчитывается более четырех миллионов странствующих праведников, отринувших все привязанности и живущих на подаяния.

Другие уходят от цивилизации из-за неприязни к тому, чем стал этот мир. Слишком много войн, насилия, преступлений, уничтожения природы и потребительства. Один из первых литературных трудов про уединение, «Дао дэ цзин», был написан в шестом веке до нашей эры в Китае. Его автор, философ Лао-цзы, протестовал против развращенного общества. В «Дао дэ цзин» говорится, что мы можем достичь мудрости не через действия и преследования целей, но через бездействие и отказ от целей как таковых.

Последняя категория — люди, которые стремятся к одиночеству ради творческой свободы, изучения наук или понимания самого себя. Например, Генри Дейвид Торо, отправившийся к Уолденскому пруду в штате Массачусетс, чтобы исследовать «личное море, Атлантический и Тихий океаны своего естества». Английский историк Эдвард Гиббон утверждал, что «уединение — школа гения».

Однако, Найт не подходит ни под одну из этих категорий. Он не был религиозен, не протестовал против общества, не сделал никаких художественных или философских работ. Он не делал фото, не написал ни слова. Ни одна живая душа не знала, где он находился. И для такого его решения не было ни одной четкой причины. Что-то, что он сам не мог четко обозначить, тянуло его прочь от цивилизованного мира подобно гравитации. Его отшельничество — одно из самых длинных в истории. «Я не могу объяснить своих действий. Я ни о чем не думал и не строил планов. Я просто сделал это».

Найт хотел потеряться. Не только для мира, но собственно потеряться в лесах. С собой у него были лишь простейшие туристические принадлежности, немного вещей и еды. Только это, и больше ничего.

Нелегко потеряться полностью. Любой человек с базовыми навыками ориентирования на местности обычно знает, куда он направляется. Благодаря солнцу определить стороны света довольно легко. Найт знал, что движется на юг. Но это было отнюдь не сознательное решение. Его скорее тянуло в том направлении, словно птицу, которой нужно перезимовать: «Это не было продуманной идеей. Скорее, нечто инстинктивное. Животные часто возвращаются на свою родину, а место, где я был рожден, где рос, было в той стороне».

Мэн разделен на ряд длинных, вытянутых с севера на юг долин — геологический шрам, оставленный ледниками. Эти долины разделены цепочками гор с лысыми, истрепанными погодой вершинами. На момент прибытия Найта ложе любой долины представляло собой летний суп из прудов, болот и топей.

«Я держался возвышенностей, но иногда мне приходилось пересекать болота. Довольно скоро я перестал понимать, где именно нахожусь. Мне было все равно. Я продолжал идти. Я был движим уверенностью в своем решении». Найт пробирался все дальше и дальше на юг, по обваливающимся откосам и грязным топям, иногда останавливаясь на несколько дней. Единственной проблемой была еда. Найт был голоден, и он не знал, как себя прокормить. Его уход от мира был удивительной смесью невероятной уверенности и абсолютной непродуманности, что, впрочем, не столь странно для двадцатилетнего. Он словно ушел в поход на выходные и не возвращался четверть века. Найт был неплохим рыболовом и охотником, но он не взял с собой ни удочки, ни ружья. Однако, умирать ему не хотелось. Растительную пищу разыскать было сложно. Леса Мэна широки, но не слишком щедры. Фруктовых деревьев нет. Ягоды с сезоном длиной в одну неделю. Без охоты или рыбалки человек может просто умереть от голода.

Найт пробирался дальше на юг, питаясь очень мало. Он вышел к дороге, и нашел сбитую куропатку. Приготовить ее он никак не мог, так что съел сырой. Совсем не то, что можно было бы назвать здоровой или хотя бы вкусной едой. Он видел несколько домов с садами, но проходил мимо, руководствуясь гордостью и моралью. Нужно справляться самому. Никаких подачек. Он знал, что хорошо, а что плохо, и грань эта была весьма четкой.

Однако, проживи десяток дней без еды, и грань размывается — сложно игнорировать голод. Найт сорвал несколько початков кукурузы в одном саду, выкопал пару картофелин в другом, съел несколько зеленых овощей. Однажды, еще в первые недели, он провел ночь в незанятой хижине. Это было ужасно, и с тех пор он ни разу не ночевал в чьем-то доме, неважно, насколько плохой была погода: «Этот стресс, боязнь быть пойманным — они запрограммировали меня больше так не делать».

Он продолжил свой путь на юг, пробираясь через сады, и, наконец, добрался до того места, где расположение деревьев и птичьи голоса были ему знакомы, а диапазон температур был привычен. Там, на севере, было куда холоднее. Найт не мог с уверенностью сказать, где именно он находился, но он точно знал, он — дома. Оказалось, что, если идти напрямую, он находился меньше чем в 50 километрах от дома, где вырос.

Поначалу Найт всему учился путем проб и ошибок. Ему повезло — он обладал природной способностью находить выход из трудных ситуаций. Все, что он смог сделать, начиная от его брезентового убежища и заканчивая тем, как он сохранял питьевую воду, как он научился передвигаться по лесу, не оставляя следов, — всего этого он добился многократными доработками, понимая, что результаты его труда вовсе не совершенны. Одним из хобби Найта стало возиться со своими изобретениями.

В течение последующих месяцев Найт пробовал обустроить несколько мест в этой местности — он даже жил в сырой норе на берегу реки, — и все безуспешно. Наконец он наткнулся на неприглядный уголок леса с каменистой почвой, где не то что нельзя было встретить туристов-походников, там даже не устраивали бега по пересеченной местности. Это место сразу ему понравилось. Он обнаружил несколько лежащих рядом валунов, а за одним из них — незаметную расщелину, которая вела к чудесной маленькой полянке. «Я сразу понял, что это место просто идеально. Там я и поселился».

И все же чувство голода никуда не пропало. Найт начал понимать, что благодаря только своим усилиям выжить практически невозможно. Нужна помощь. История знает многих отшельников, которые к концу жизни уходили в пустыни, горы или леса — в места, где найти себе пропитание, охотиться крайне трудно. Чтобы прокормиться Отцы-пустынники, христиане-отшельники из Египта, плели корзины из тростника и продавали их. В древнем Китае отшельниками становились шаманы, знахари и прорицатели. Позднее Англию 18 века охватила «мода» на отшельничество. Считалось, что отшельники испускают доброту и мудрость. Так что в газетах начали появляться объявления о вакансиях своего рода декоративных отшельников. Претендент должен был не слишком сильно печься о своей внешности и быть готовым ночевать в пещерах в поместьях аристократов. Работа хорошо оплачивалась и на нее нанимали сотни человек, обычно подписывая с ними семилетний контракт. Некоторые отшельники даже появлялись во время званых ужинов и приветствовали гостей.

Найт же считал, что чья-либо помощь загубит все предприятие. Он хотел быть абсолютно один, стать неконтактным племенем из одного человека.

Найт заметил, что коттеджи, построенные у прудов центрального Мэна, очень слабо охранялись. Окна часто оставляли открытыми, даже тогда, когда хозяев не было дома. Лес представлял собой отличное укрытие, а в мертвый сезон вся область вокруг была практически пуста, оставалось лишь несколько жителей. А недалеко находился летний лагерь с богатыми запасами. Самый простой способ стать охотником-собирателем лежал буквально на поверхности.

Итак, Найт решил воровать.

Для того, чтобы успеть совершить тысячу краж со взломом до поимки, (чуть ли не мировой рекорд), нужны точность и терпение, отвага и удача. Также необходимо обладать пониманием человеческой натуры. «Я выискивал у людей особенности. Они у всех есть», — рассказывал Найт.

Он устраивался на границе леса и скрупулезно изучал привычки семей, живших в коттеджах вдоль берегов. Он наблюдал за их тихими завтраками и ужинами, на которых приглашали гостей, отмечал для себя их посетителей, места их работы, следил за машинами на дороге. Ничто из увиденного не манило его вернуться к прошлой жизни. Его наблюдения были беспристрастными, информативными, точными. Он даже не знал ничьих имен. Все, что ему было нужно — узнать особенности их перемещений: когда они отправлялись за покупками, когда коттеджи пустовали. После этого, по его словам, все в его жизни сводилось к подсчету времени. Самым подходящим временем для кражи была глубокая ночь где-нибудь в середине недели, и хорошо бы, чтобы было облачно, а лучше всего — шел дождь. А идеальным был проливной ливень. Люди предпочитают держаться подальше от леса, когда стоит сырая погода.

И все же на всякий случай Найт не выходил ни на дороги, ни на тропы, никогда не устраивал набегов по пятницам и субботам — их наступление он определял по возрастающему шуму со стороны озер.

Какое-то время он предпочитал выходить из леса при лунном свете, чтобы все было хорошо видно. Позднее, когда он начал подозревать, что полиция активнее занялась его поисками, он решил работать только в безлунные ночи. Найту нравилось добавлять разнообразие в свои методы. Ему не хотелось, чтобы у его вылазок появились свои собственные характерные черты, хотя у него и вошло в привычку появляться только гладко выбритым или с тщательно расчесанной бородой и в чистой одежде, чтобы не выглядеть подозрительно в том случае, если его все-таки заметят.

В программу краж Найта входило по крайней мере 100 коттеджей. Идеальным вариантом было место с большими запасами еды, хозяева которого на выходных отсутствовали. Часто он мог назвать точное количество шагов, которые нужно было пройти, чтобы добраться до определенного домика. Выбрав цель, он бежал, прячась, по лесу. Иногда, если идти было далеко или если ему нужен был баллон пропана или новый матрас, приятнее было добираться на каноэ. Каноэ сложно спрятать, а если его украсть, владелец обратится в полицию. Разумнее было их одалживать, и у Найта был большой выбор, некоторые стояли у озера на козлах, и пользовались ими очень редко.

Найт мог добраться до любого дома, стоящего на берегу самого крупного пруда рядом с его тайным убежищем. «Меня не останавливала перспектива грести часами, вне зависимости от цели предприятия». Если по воде шла сильная рябь, он подпирал каноэ несколькими камнями, чтобы его не унесло. Обычно он держался рядом с берегом, укрытый деревьями, прячась на фоне береговой линии. Но в ненастную погоду он греб прямо через центр пруда — одиночка, спрятавшийся в дожде.

Когда он оказывался около нужного домика, он проверял, нет ли машин на подъездной дорожке и точно ли никого нет внутри. Кража со взломом — рисковое дело, очень легко допустить ошибку. А хотя бы единственная ошибка грозила тем, что обычный мир утащит его назад. Так что он садился в темноте на землю и ждал, ждал, бывало, часами. «Мне нравится темнота», — признался он мне.

Он никогда не рисковал взламывать дом, в котором жили круглогодично. Еще он всегда носил часы, чтобы следить за временем.

Иногда лесные домики были не заперты. В такие было проникнуть проще всего, но вскоре и остальные места стали почти такими же легкодоступными. У Найта были к ним ключи, найденные во время прошлых проникновений. Обычно он хранил ключ к каждому строению под каким-нибудь неприметным булыжником. Ему удалось соорудить десятки таких тайников, и он помнил расположение каждого.

Он стал замечать, что обитатели некоторых хижин оставляли для него бумагу и ручку, намекая на составление списка покупок, а другие предлагали сумки с припасами, висящие на дверной ручке. Но он боялся ловушек и не осмеливался вступать в переписку, даже если речь шла о списке продуктов, поэтому ни к чему не притрагивался, и люди перестали так делать.

В большинстве случаев Найт вскрывал замки на окне или входной двери. Он всегда носил с собой набор для взлома замков, спортивную сумку с целой коллекцией отверток, пластин и напильников, большинство из которых были украдены. Для взлома самого надежного засова ему требовалось совершить лишь аккуратное движение подходящим инструментом. Когда он заканчивал красть, то нередко снова закрывал вскрытое им окно и покидал помещение через входную дверь, по возможности захлопывая ее за собой. Не было причины оставлять место уязвимым для воров.

Когда местные жители вложились в улучшение безопасности, Найт стал приспосабливаться. Он разбирался в работе систем сигнализации благодаря своей единственной работе и применял эти знания для продолжения воровства — отключал системы или вытаскивал карты памяти из камер наблюдения. Ему десятки раз удавалось избежать поимки как полицией, так и простыми гражданами. Места преступления он оставлял настолько чистыми, что даже должностные лица нехотя выражали ему уважение. «Уровень дисциплины, который он демонстрировал при взломе, превышал все наши представления: его передвижения, рекогносцировка, талант в обращении с замками, возможность проникнуть в здание и покинуть его, оставшись незамеченным», — признался один из офицеров полиции.

В отчете о краже со взломом, поданном очередным офицером полиции, особо отмечалась «необычайная аккуратность» картины преступления. Полицейские чувствовали, что отшельник был мастером взлома. Складывалось ощущение, что он хвастается, взламывая замки и совершая незначительные кражи, будто бы играя в некую странную игру.

Найт признавался, что в момент открытия замка и входа в дом на него накатывала горячая волна стыда: «Каждый раз я прекрасно отдавал себе отчет в том, что поступаю плохо. Я совершенно не получал от этого удовольствия». Попав в дом, он передвигался в соответствии с планом, сначала проверяя кухню, а затем делая быстрый осмотр всего дома в поисках полезных вещей, всегда забирая батарейки, в которых он непрерывно нуждался. Он никогда не включал свет, используя лишь небольшой фонарик на металлической цепочке, который носил на шее.

В процессе кражи не было ни момента передышки: «Адреналин зашкаливал, сердечный ритм подскакивал. Поднималось и кровяное давление. Я всегда боялся, когда воровал, и всегда старался сделать дело как можно скорее».

Когда Найт заканчивал осматривать внутреннее пространство дома, он по привычке проверял наполненность баллона с пропаном в газовом гриле. Если тот был полон и рядом был пустой баллон, он заменял им наполненный, создавая видимость того, что гриль вообще не трогали.

Затем он погружал добычу в каноэ, если оно у него было, и греб до ближайшего к его жилищу берега, чтобы разгрузиться. Он возвращал каноэ туда, откуда его взял, разбрасывая в нем сосновые иголки, чтобы лодка не выглядела использованной, а затем тащил награбленное на себе через дремучий лес и скалы, к дому.

Каждый набег приносил Найту припасов приблизительно на две недели, и, возвращаясь в свое лесное жилище, он испытывал глубочайшее чувство покоя: «Вернулся в убежище, получилось».

Найт затруднялся в точности описать, каково было провести такой необъятный промежуток времени в одиночестве. Молчание нельзя описать словами.

«Это непросто. Одиночество дарует что-то ценное. Я не могу отбросить эту идею. Уединение усилило мое восприятие, но в этом есть определенный подвох: когда я применил свое усиленное восприятие на себе, то потерял индивидуальность. Не существовало аудитории, перед которой можно было исполнять свою роль. Не было нужды как-то определять самого себя. Я стал несуществующим», — объяснял он.

Линия, разделяющая его самого и лес, будто бы растворилась, признавался Найт. Его изоляция больше была похожа на слияние: «Все мои желания были отброшены. Я не принадлежал ничему. У меня даже не было имени. Выражаясь романтически, я был абсолютно свободен».

Практически все пытавшиеся описать полное одиночество рассказывали о чём-то подобном. «Я — ничто. Я вижу все», — писал Ральф Уолдо Эмерсон. Лорд Байрон называл это «ощущением бесконечности». Американский мистик Томас Мертон сказал: «Истинное одиночество не ищет себя, но теряет».

Но для заключенных или заложников, которые не выбирали одиночество по своей воле, потеря социальной идентичности может оказаться ужасающим погружением в безумие. Психологи называют такую потерю собственного Я «онтологической незащищенностью». Как писал Эдуард Абби в своей книге «Пустынный отшельник», в хронике двух шестимесячных вахт в качестве лесничего национального парка Арчес в штате Юта, долговременное одиночество «несет в себе риск для всего человеческого». В то время, как в убежище Найта даже не было зеркала, он никогда не скучал. По его словам, он даже не был уверен в точном понимании понятия скуки. «Я никогда не ощущал себя одиноким», — добавил Найт. Он был сфокусирован на завершенности своего собственного существования, а не на отсутствии других людей.

«Если вам нравится уединенность, то вы никогда не ощутите одиночества», — утверждал он.

После 27 лет полной изоляции Найта, наконец, поймали за воровством еды из летнего лагеря у озера. Его осудили за кражу со взломом и воровство и определили в местную тюрьму. Арест вызвал чудовищную сумятицу — в тюрьму приходили посетители и письма, более 500 журналистов запросили интервью. Появилась команда желающих снять документальный фильм. Одна женщина заявила о желании заключить брак.

Всем не терпелось узнать, что же скажет отшельник. Что он понял за время уединения? Есть ли у него для нас совет? На протяжении тысячелетий люди искали возможности поговорить с отшельниками, стремясь получить совет от тех, чья жизнь столь радикально отличалась от их собственной.

Глубокую мудрость или хотя бы такую мысль, которая имела бы смысл в кажущемся хаосе жизни, отыскать непросто. Торо писал, что он сократил свое существование до базовых составляющих чтобы получить возможность «жить насыщенно и впитать в себя всю сущность жизни».

Найт, в конце концов, позволил одному журналисту встретиться с ним, и за девять тюремных встреч продолжительностью в один час рассказал ему историю своей жизни — о том, как ему удавалось выжить, и каково ему было жить в одиночестве столь долгий срок.

Несмотря на его обычное нежелание делиться мудростью, однажды, когда Найт находился в особо задумчивом настроении, он решил чуть больше рассказать о выводах, сделанными им за время уединения. Журналист спросил его, приходили ли ему какие-нибудь откровения за время жизни в глуши.

Найт молчал, но спустя некоторое время ответил.

— Всегда нужно высыпаться, — сказал он.

Он открыл рот, словно хотел добавить что-то еще, но так ничего и не сказал. Вот что он уяснил, и это, без всяких сомнений, истина.

Статья представляет собой изложение книги The Stranger in the Woods за авторством Майкла Финкеля.

Оригинал: The Guardian.

Перевели: Денис Чуйко, Илья Силаев, Наташа Очкова и Сергей Пахомов.
Редактировали: Анастасия Железнякова, Анна Небольсина и Артём Слободчиков.

Юмор, который предпочитает молодежь, может быть черным и сюрреалистичным — и абсолютно бессмысленным

На портрете в тонах сепии, выглядящим, как реликвия советской эпохи, изображены нахмурившимися пять фигур в профиль: Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Владимир Ленин, Иосиф Сталин и компьютерная модель хот-дога с зелеными наушниками. Картинка, сделанная пользователем Твиттера @SadTimesDrunk, появилась в социальной сети в середине июля, где и ходила среди обычных пользователей, прежде чем попала в мою ленту. Последний из стоящих не является иконой социализма — это просто сосиска из Снэпчата, танцующая брейк-данс. То, что ее поместили в один ряд с покровителями СССР ничего не значит. Может быть, ничто ничего не значит.

Я не нигилист, но чувство мрачного, приятного абсурдизма часто находит на меня, кажется, как и на многих моих ровесников. Совершить путешествие в мир комизма нового тысячелетия, его рекламы и мемов означает проводить время в иллюзорной вселенной, где идеи крутятся и внезапно исчезают; где петли самореферентных подколов деформируются и искажаются с каждым повторением, выдергиваясь другими пользователями, которые приукрашивают чужую шутку до тех пор, пока не останется ничего от исходного; где любимый детский персонаж Винни Пух в фанатском комиксе отрицает официальную версию теракта 11 сентября в США, а взрослые мужчины в рекламной пародии подтанцовывают под пронзительные ритмы синтезатора, поедая роллы пиццы Totino’s из маленького розового рюкзака. В этом странном мире сюрреалистичного и эксцентричного ужас смешивается с юмором, и у молодежи появляется ниша для игры с эмоциями, которые, кажется, совсем пропадают из обычной жизни. И это предположение о том, что мир не имеет смысла, пугает.

Что касается сомнений в существенном значении мира, у миллениалов есть на них свои причины. Исследования показывают, что традиционные источники «глубинного смысла», такие как религия и институт семьи, имеют меньшее значение для жизни молодых людей, чем для их родителей. Нравственная структура, которую они создавали, была значительно ослаблена и заменена мягкой, лишенной теоретизации тенденцией по отношению к благопристойности — угодничеством, как подметил журналист Том Скокка в 2013 году. Долгоиграющая карьера кажется вне досягаемости: миллениалам втолковали, что нужно поступать в колледж, чтобы потом зарабатывать деньги, но в большинстве случаев они просто набирают долгов и потом подрабатывают где придется в надежде все отдать. Между тем, они не торопятся со свадьбой, рождением детей, покупкой жилья и т.п. Ожидание ощущается как, собственно, ожидание. Миллениалы не работают (71 процент опрошенных признались в этом Институту Гэллапа (институт общественных исследований в США — прим. Newочем)), они потеряли веру в нашу политическую систему (только 19 процентов утверждают, что военные захваты неприемлемы), многие одиноки (57 процентов признались в этом в недавнем исследовании Match.com). Как бы то ни было, миллениалы не строго пессимистичны, но регулярная схватка с чувством пустоты и отчаяния кажется привычным делом для моего поколения.

Мир все еще полон шума: информация является более доступной (и, возможно, в большей степени угнетающе вездесущей), чем когда-либо и также менее надежной; люди выбирают свои факты, и финансируемые бизнесом аналитические центры производят отчеты, неотличимые от жестких данных с одной только разницей — они и мало-мальски не являются правдой. Бренды позиционируют себя как друзья в социальных медиа, особенно для миллениалов, и даже если граница между реальностью и фальшью не стерта, то, кажется, она гораздо меньше, чем когда-то.

Среди этих трендов особенный стиль самовыражения распространен у молодежи. Вместо того, чтобы пытаться возродить значение и смысл, когда они исчезли, этот стиль играет с настроениями и эмоциями нечеткого мира. В каком-то смысле, это цифровое обновление сюрреалистических и абсурдистских жанров искусства и литературы, которые характеризовали бурное начало двадцатого века.

Тим Хайдекер и Эрик Уоренхайм — пара комедиантов, чье творчество входит в зону странности и гротеска, дико колеблется между ужасами и юмором. Они дебютировали на Adult Swim, основном из кабельных блоков программ среди зрителей 18-34 лет, в 2006 году, а этой осенью должны выпустить новый сезон своего сериала «Сказки на ночь Тима и Эрика». Гамма их скетчей варьируется от легкого абсурда до полнейшего сюра, с качеством low-fi, ретро-стилем графики, искаженным звуком и бессвязным монтажом, добавляющим жутких ощущений. В одном из скетчей Тим и Эрик соревнуются в невероятно запутанной рекламе в продаже цен — хороших европейских цен, премиум-цен, цен, сделанных в Америке, невероятно маленьких цен — никаких товаров, только цены. «Порой интереснее жить в этом сюрреалистичном моменте, чем испытывать ужасы реальности», — сказал мне Уоренхайм, ссылаясь на длинные, мучительно некомфортные кадры и сумасшедшие крупные планы в их шоу. В работе Хайдекера и Уоренхайма чувствуется тупой страх, но также присутствует и облегчение, приглашение к насмешке над неловкостью и абсурдом. «Это выражение страха и тревоги, — сказал Уоренхайм, комментируя один из их многочисленных скетчей, освещающих напряженность повседневной жизни. — Я просто чувствую, что мне весело смотреть наше шоу, и что ты перемещаешься в другое измерение с похожими вещами, но они не реальны, так что ты просто расслабляешься… Это приятный сюрреалистичный мир».

Другие шоу, как «Рик и Морти» от Adult Swim и «Конь БоДжек» от Netflix, сняты в том же духе, и, по выражению Эмили Нуссбаум, критика журнала New Yorker, изображают «мрачность и веселье в переполненной сюрреализмом альтернативной реальности». Реклама, ориентированная на молодежь, также следует этому тренду. Достаточно вспомнить рекламный ролик 2012 года, в котором двое подростков неуверенно разговаривают под трибунами. Девушка отрывает «сыпь из Skittles» с зараженного лица собеседника, а затем съедает её. В отличие от субкультурного и наркоманского шоу «Мастера комедии прошлого» (Comedy Masters of Yesteryear) или головокружительно абсурдного юмора «Монти Пайтон», эта разновидность сюрреализма миллениума одновременно мейнстримна и крайне депрессивна — она рассчитана на широкие массы молодежи и апеллирует к чувствам тревоги, провала и страха.

Тем временем, онлайн-культура позволяет большему числу людей принимать участие и вносить свой вклад в бессмысленное, эксцентричное, а порой и зловещее головокружение момента в форме мемов. В самом простом понимании, мемы — это любые единицы культурной информации, распространяемые между группами людей посредством имитации и подверженные небольшим изменениям по мере распространения. Другими словами, искажения — неотъемлемая часть явления, и каждое изменение всё больше отдаляет мем от оригинала, что временами совершенно лишает его какого бы то ни было смысла. К примеру, черные шутки про гориллу по кличке Харамбе из зоопарка Цинциннати превратились в целый жанр шуток, имеющих лишь отдаленное отношение к обезьяне. Для миллениалов мемы формируют фон жизни.

26-летний Адам Даунер работает младшим редактором в Know Your Meme — онлайн энциклопедии, в которой самым старшим сотрудникам, по словам Даунера, не больше 32 лет. Адам проводит дни в поисках мемов в сети, документирует их происхождение и, если возможно, объясняет читателям их значение. С 2008 года сотрудники Know Your Meme зафиксировали около 11 228 мемов и ежедневно добавляют новые в свою базу. По словам Даунера, самым странным мемом на его опыте был «Hey Beter». В меме четыре составляющие: первая — фраза «Hey Beter», созвучная с «Hey Peter» («Эй, Питер»), отсылкой к главному герою мультсериала «Гриффины». Дальнейшее имеет ещё меньше смысла: в одной из итераций Элмо, герой «Улицы Сезам» (в футболке с надписью «поцелуй меня в зад»), зовет Питера и просит его написать «whomst’ve», а затем стреляет в него голубыми лазерами. В конце зрителей просят «подписаться за iPhone 5» (никакого приза нет). «Этот мем был необъяснимо популярен. Мне кажется, он обрел такую популярность благодаря абсолютному отсутствию смысла. Словно стремление на самое дно иронии», — вспоминает Даунер.

Сюрреализм и его анархичный кузен дадаизм — не новы, как и абсурдизм или странности в искусстве. Как писал Альбер Камю в 1942, «абсурд рождается из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира». Абсурд — это стремление найти смысл там, где его просто нет. Сегодня сюрреализм изображает все эти темы с юмором и создает мир эстетики, в котором (выражаясь современным интернет сленгом) «лол, ничто не имеет значения», но всё равно всё может обернуться благополучно.

В конце концов, всё странное — даже чрезмерно странное — не обязательно должно вызывать тревогу. Вспомните рекламу дезодоранта Old Spice, в которой привлекательный мачо на лодке, обращаясь к «дамам», демонстрирует раковину с «двумя билетами на то, что ты любишь», которые мгновенно превращаются в бриллианты в то время, как герой телепортируется на лошадь («Да, я на коне», — невзначай сообщает он 54 миллионам зрителей на YouTube). В своей книге «Странное и жуткое» (The Weird and the Eerie) писатель Марк Фишер указывает на то, что в большинстве случаев «демонстрация гротеска вызывает у зрителей столько же смеха, сколько и возмущения». По его мнению, странное «служит признаком того, что прежние концепции и рамки устарели». Находя игровое пространство для размышления над обычно негативными эмоциями (как ужас и тревога жизни в постсовременном мире), сюрреализм начала века смешивает утешение со стрессом, а легкость с безумием.

Возможно не найти ничего более подходящего для обычной жизни. В июле исследователи из Гарвардского университета сообщили, что им удалось разместить gif-файл в организме живой бактерии за счет внесения изменений в ее ДНК. Для ученых этот маленький успех возвещал серьезный прорыв в сфере генной модификации. Пользователь Твиттера под ником Honkimus Maximus отреагировал на новость созданием мема с героем «Симпсонов» мистером Бернсом, изображенным с глазами навыкате и получающим внутривенную инъекцию мемов. Изображение было подписано заглавными буквами: «СКОРО». Кажется, этот момент уже наступил.

Оригинал: The Washington Post.
Автор: Элизабет Бруниг.

Переводили: Анна Василенко, Маргарита Баранова.
Редактировала: Анна Небольсина.

Видение знаменитой доктрины в новом мире

Победа Дональда Трампа на президентских выборах в 2016 году повлекла за собой переосмысление глобальной роли США в мире — наиболее масштабную переоценку внешней политики с послевоенных времен.

Меня нельзя назвать беспристрастным или независимым наблюдателем. Прошлой осенью я поддержал Хиллари Клинтон и баллотировался на должность ее вице-президента. Мы легко выиграли прямые выборы, но проиграли в самом важном: нам не удалось заручиться поддержкой большинства коллегии выборщиков. По завершении кампании я вернулся в Сенат и присоединился к комиссии, цель которой еще несколько лет назад показалась бы абсолютно сюрреалистичной: анализ оказавшихся успешными усилий российского правительства по вмешательству в президентские выборы в США. В этом деле остается много вопросов, требующих ответов — и они будут найдены.

Но выборы позади, а Трамп вступил в должность. Пока что чрезвычайно трудно определить приоритеты его администрации, но уже сейчас ясно, что избрание Трампа является продолжением по меньшей мере одной тенденции, наблюдающейся с момента распада СССР. Около сорока лет после Второй мировой войны у США была очень четкая концепция внешней политики, пользовавшаяся поддержкой обеих партий. Согласно этой концепции, «Доктрине Трумэна», мир представлял собой биполярную систему, в рамках которой соревновались два блока: социалистический и проамериканский. Однако после распада СССР в 1991 году она потеряла свою жизнеспособность. Несмотря на то, что эта стратегия по-прежнему в чем-то определяет политический курс США, ни одной из последующих администраций не удалось выработать всеобъемлющую концепцию, которая могла бы ее заменить.

Взгляды Трампа на торговлю и роль международных организаций разительно отличаются от убеждений президентов Обамы, Буша и Клинтона. Трамп будет отдавать предпочтение краткосрочным экономическим выгодам в ущерб безопасности и правам человека. Однако, как и его предшественники, Трамп, вероятно, будет проводить реакционный внешнеполитический курс без четкого или хотя бы долгосрочного стратегического видения, которым мог бы поделиться с Конгрессом или с американским народом. У такого подхода есть свои преимущества: теоретически, можно избежать грубых промахов и ненужных эскапад. Однако риски перевешивают мнимые достоинства. Стране — и миру — нужна новая, применимая к 21-му столетию, версия доктрины Трумэна: устойчивая стратегия национальной безопасности, ориентированная на активные действия, а не реакцию на них, и задающая ориентиры для администрации и ее сторонников. Во времена, когда такие страны, как Россия, предпринимают усилия по подрыву демократических институтов других стран, мир нуждается в новой кампании по мирному, но активному продвижению демократических ценностей. США лучше всего подходит на роль лидера этой кампании, и нежелание возглавить ее негативно отразится как на самих США, так и на всем населении планеты.

Планы без стратегии

Как член комитета Сената по вооруженным силам, я имею привилегию поддерживать постоянный контакт с высшими чинами американской армии. В начале 2016 года один из наиболее высокопоставленных офицеров сообщил мне нечто, повергшее меня в шок. «У нас есть оперативные планы, но нет стратегии», — заявил он. И был прав. Его недовольство обнажило фундаментальную проблему, с которой столкнулись США. При всей важности оперативных планов — а наша армия создает их на любой, даже наименее реалистичный случай — стране не хватает комплексной стратегии для реализации взаимодействия и лидерства в современном многоаспектном и сложном мире.

Эта мысль часто приходила мне в голову во время более чем 100-дневной избирательной кампании. В ходе своих агитационных выступлений я часто затрагивал различные аспекты национальной безопасности: Исламское государство, вирус Зика, терроризм, Китай, Россию, Северную Корею, Ближний Восток, кибер-угрозы. На протяжении всей кампании в дебатах доминировали такие темы, как значимость иммиграции, торговля, дипломатия — включая потепление отношений с Китаем и Кубой — и роль таких международных организаций, как НАТО и ООН. Однако каждая из этих проблем рассматривалась вне контекста и в отрыве от остальных факторов. За исключением банальностей типа «Америка прежде всего» никто и не заикался о всеобъемлющей стратегии. Хотя эта проблема часто встречается во время предвыборных кампаний, ситуация не всегда обстояла так плачевно. 70 лет назад лидеры свободного мира в трех речах заложили основы абсолютно другого подхода.

Первую из этих речей произнес Уинстон Черчилль в марте 1946 года. По просьбе президента США Гарри Трумэна бывший (и будущий) премьер-министр Великобритании выступил в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури. Черчилль воспользовался возможностью польстить США, назвав их «мировой сверхдержавой»; вместе с тем он призвал США совмещать их превосходство с «заслуживающим восхищения осознанием своей ответственности за будущее». Предупреждая американцев о формировании военного социалистического блока, лежащего за незримой границей, которую Черчилль окрестил «железным занавесом», он призвал к созданию «всеобъемлющей стратегической концепции», которая определила бы ответные действия США и их союзников. Ее основной задачей, по мнению Черчилля, должна была стать защита мира от войны и тирании.

Годом позже Трумэн попытался воплотить сформулированные Черчиллем принципы в жизнь. В марте 1947 года президент привлек внимание Конгресса США к ситуации в Греции и Турции — им угрожали экстремисты, получавшие поддержку от СССР. США были истощены войной, а на промежуточных выборах 1946 года население выразило недоверие Трумэну и его партии, отдав контроль над обеими палатами Конгресса республиканцам. Однако Трумэн не дрогнул. В своей речи он рассказал об опасностях, грозящих Анкаре и Афинам, и отметил, что ни одна другая страна не располагает ресурсами, чтобы помочь им. А ситуация не терпела отлагательств. Трумэн заявил: «Я полагаю, что Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению. Я полагаю, что мы должны помочь в освобождении народов, чтобы они сами могли решать свою судьбу».

Несколько месяцев спустя, в июне 1947 года, госсекретарь США Джордж Маршалл выступил с третьей речью, в которой он постарался описать формировавшуюся стратегию. В напутственной речи выпускникам Гарварда Маршалл, командующий американской армией в годы Второй мировой войны, предложил США оказать помощь в восстановлении Европы. План — у которого, как проницательно предположил Трумэн, было больше шансов получить одобрение Конгресса, если назвать его именем героя войны — заключался в том, чтобы использовать экономическую помощь как средство поддержания стабильности и снижения советского влияния в Европе и позже в Японии. Конгресс одобрил инициативу, и вскоре США начали оказывать помощь Греции и Турции, а затем и ряду их соседей.

Так родилась великая стратегия. В последующие четыре десятилетия США будут проводить откровенно интервенционистский внешнеполитический курс. Они будут стремиться избежать угрозы войны, сдерживать распространение коммунизма и способствовать свободе — как и гласят идеалы западной демократии. США стремились прежде всего задействовать международные организации, однако, как ведущая демократия мира, они считали себя вправе действовать самостоятельно, возникни в том необходимость.

Тот факт, что доктрине Трумэна удалось просуществовать столько лет, не означает, что она была идеальна. Не будь ее — и США, возможно, не вмешались бы в войну между Францией и ее колониями в Юго-Восточной Азии — войну, которая позже стала известна как Вьетнамская. Возможно, США не стали бы вмешиваться во внутреннюю политику и способствовать свержению демократически избранных правительств Ирана, Гватемалы, Конго и Чили. США не попытались бы вторгнуться на Кубу в первые месяцы работы администрации Кеннеди. Слишком часто в попытке устранить реальную или надуманную угрозу советского влияния США поддерживали авторитарные режимы — превращая идею, направленную на распространение лучших ценностей, в стратегию по сдерживанию своего противника. И, как справедливо отметил президент Эйзенхауэр, доктрина заложила традицию отдавать предпочтение силовому решению проблем, что привело к перекосу в финансировании и отнимало у казны деньги, которые можно было потратить на решение внутренних проблем страны.

Однако, несмотря на все недостатки, у США все эти годы по крайней мере была стратегия — программа, определявшая военную концепцию страны, ее бюджет, дипломатию, вопросы оказания гуманитарной помощи и участия в деятельности международных организаций, программа, оказавшая влияние на многие внутриполитические инициативы. Если судить по ее же критериям, доктрина была успешно реализована: США доминировали в мире всю вторую половину 20-го столетия, а не выдержавший конкуренции СССР в конечном счете распался. Однако, когда это произошло, США внезапно обнаружили, что их внешняя политика лишилась своей основополагающей задачи — и ей пришлось ограничиться практичным ситуативным подходом, который реализовывался страной еще до Второй мировой войны. Здесь следует сказать пару слов об осторожном прагматизме в международных отношениях. К примеру, администрация Джорджа Буша-старшего продемонстрировала преимущества этого подхода в 1990-1991 гг., когда, вытеснив иракцев из Кувейта, воздержалась от свержения режима Саддама Хусейна. Не основывающийся на какой-либо доктрине прагматизм также присущ американской ментальности. Американцы — очень практичные люди: мы подозрительно относимся к теориям и предпочитаем опираться на здравый смысл в решении проблем.

Но у ситуативного метода также есть и недостатки. Он слишком часто носит реакционный характер. Он не позволяет ни союзникам, ни врагам, ни самому американскому народу строить предположения о дальнейших шагах правительства. А это, в свою очередь, ведет к непоследовательности. К примеру, в 90-е США вмешались в ситуацию на Балканах, чтобы предотвратить геноцид, но отказались делать то же самое в Руанде. Сегодня многие считают, что разница заключалась в том, что жизни африканцев ценились меньше европейских. Ужасающая мысль. После совершенной «Аль-Каидой» атаки 11 сентября 2001 года администрация Дж. Буша попыталась выработать новую миссию США: «глобальная война с террором». В последующие годы эта миссия привела страну к участию в ряде вооруженных конфликтов: в Афганистане, Ираке, подконтрольных племенам районах Пакистана, Сирии, Северной Африке, на Африканском Роге и Аравийском полуострове.

Хотя терроризм остается основной — скорее всего, основной — угрозой безопасности в наше время, уже к концу второго срока Буша стало очевидно, что этот вопрос не может определять всю внешнюю политику США. Отчасти в этом виноват коллективный стыд за позорную войну в Ираке, раздутую из несуществующей угрозы ядерного оружия. Но на более глубинном уровне военный ответ на неясные действия негосударственных акторов просто-напросто не мог описать или оформить все многочисленные способы взаимодействия США с остальным миром.

К началу президентства Обамы внешняя политика США снова вступила в неясную и не подчиненную какой-либо стратегии фазу. С 2008 года страна пыталась найти ответ на сложнейшие внешнеполитические вопросы — сохранять ли военное присутствие в Ираке или Афганистане? вторгаться ли в Ливию и Сирию? переключиться ли на Азию? ответить ли на российское вторжение в Украину? заключать ли новые договоры и торговые соглашения? — не имея четкой руководящей доктрины. Пока США продолжают разбираться с этими и еще более сложными вопросами, другим странам приходится прикладывать много усилий, чтобы предугадать их дальнейшие действия и способы борьбы с новыми кризисами. Недавние выборы лишь усугубили опасения.

Я активно поддерживал Обаму и в целом разделял его инициативы в сфере внешней политики. Активизировав поиски Усамы бен Ладена, он смог устранить организатора террористических атак 11 сентября 2001 года. Ему удалось оживить американскую дипломатию: нормализовались отношения с Кубой, заключено международное соглашение по иранской ядерной программе, подписаны Парижские соглашения по климату. На его счету и удачное посредничество в завершении гражданской войне в Колумбии. Стремление Обамы проводить самодостаточную внешнюю политику, продолжая при этом играть по правилам мирового порядка и продвигать демократические ценности, было разумным.

Однако подозрительность Обамы по отношению к масштабным стратегиям принесла немало проблем. Как-то раз он сказал, что его политика национальной безопасности суммируется фразой «не делай глупостей» (хотя он использовал выражение посильнее), и эта острота позволила больше узнать о его прагматичном и не подчиненном идеологии подходе. Возможно, стране удалось избежать многих неудачных решений именно благодаря желанию Обамы не натворить глупостей. Однако иногда именно это желание становилось оправданием, чтобы не предпринимать шаги, которые было бы глупо не делать. Я убежден, что нежелание администрации Обамы вмешаться в события в Сирии на раннем этапе конфликта негативно отразятся на США в будущем — как и нежелание администрации Клинтона помочь предотвратить геноцид в Руанде влияет на нас сегодня. А отсутствие ясной стратегии вылилось в апатичный ответ на российские кибератаки и беспрецедентное вмешательство в президентские выборы.

Пока не представляется вероятным, что администрация Трампа сможет выработать собственную стратегию. Трамп вовсю расхваливает преимущества непредсказуемости. Его обещания «Америка прежде всего» напоминают изоляционистский курс довоенного периода. А глубокие идеологические разногласия среди высших военных чинов, советников по национальной безопасности и внешней политике повышают вероятность того, что администрация и дальше будет справляться с проблемами, руководствуясь ситуативным принципом.

Этот подход — разработка оперативных планов при отсутствии стратегии — вполне может помочь стране избежать глупых поступков. Но, если Вашингтон будет продолжать в том же духе, страна упустит возможность укрепить свое лидерство и вызовет смятение в мире, который по-прежнему расценивает США как лидера.

Трехполярный мир

Так как же США следует проводить свою внешнюю политику? Призывать к выработке всеобъемлющей стратегии может каждый. Проблема в том, что современный мир намного сложнее, чем тот, в котором жили Черчилль, Трумэн и Маршалл. Учитывая, насколько рассредоточенной и зависящей от внешних факторов стала власть, стоит задаться вопросом, возможно ли на сегодняшний день создать комплексную стратегию национальной безопасности.

Я думаю, да. Однако перед тем как вдаваться в детали, нужно отметить еще один важный момент. Доктрина Трумэна была создана президентом-демократом, которому удалось заручиться поддержкой подконтрольного республиканцам Конгресса. Для того чтобы новая стратегия национальной безопасности была успешно утверждена, также потребуется поддержка обеих партий — поскольку Конгресс, помимо других прерогатив, располагает исключительным правом объявлять войну.

Учитывая вышеперечисленное, становится ясно, что стратегия должна снова быть предложена президентом, который по конституции располагает широкими полномочиями в сфере разработки и исполнения внешней политики. Отдельные сенаторы и конгрессмены могут помочь в создании стратегии; также придется привлечь «мозговые центры», ученых, военных, дипломатов, зарубежных союзников, журналистов и граждан. Однако на сегодняшний день Конгресс — не желавший голосовать за участие в войне с ИГ, ратифицировать важные договоры, утверждать послов и других дипломатических представителей (по крайней мере, в период президентства Обамы) и подозрительно относящийся к торговым соглашениям и таким международным организациям, как Экспортно-импортный банк — не заинтересован в утверждении глобального лидерства США. Кроме того, большинство остальных наций привыкли к традициям сильной исполнительной власти и ожидают того же от американского президента. Поэтому никакая более-менее долгосрочная стратегия не может быть реализована без волеизъявления верховного главнокомандующего.

Разработка новой всеобъемлющей доктрины должна начаться с того же вопроса, которым в конце 1940-х задавались Черчилль, Трумэн и Маршалл: как распределена власть в мире? Сегодня миропорядок стал намного сложнее, чем в период Холодной войны, когда система международных отношений определялась противостоянием между возглавляемым США демократически-капиталистическим блоком и социалистическим лагерем под руководством СССР. Международный капитал стал более рассредоточенным, а разрыв между странами существенно сократился. К концу Второй мировой войны США обладали как военным, так и экономическим превосходством. Сегодня же, несмотря на то, что США по-прежнему на всех углах кричат о своем лидерстве, перед страной встали такие проблемы, как высокий суверенный долг, вынуждающий сократить финансирование международной помощи развитию, дипломатии и военные расходы. Эти обстоятельства ограничивают возможности США и выбор вариантов действий.

Второе отличие от времен Трумэна заключается в повышении степени взаимосвязанности. Сегодня благодаря возможностям передвигаться между странами, достижениям в сфере связи, обмену информацией, развитию технологий, иммиграции и торговле народы планеты взаимодействуют как никогда интенсивно. А установившаяся после Второй мировой войны система международных норм, правил и организаций — система, в становлении которой сыграли значительную роль США — еще больше стирает границы между странами. В целом, взаимосвязанность — это позитивное явление, но и тут встречаются свои недостатки. Установление более тесных связей между национальным рынками означает, что финансовые проблемы одной страны — как, например, долговой кризис Греции — в большей степени отражаются на других государствах, включая США, чем несколько десятилетий назад. Иммиграция обеспечивает приток талантливых людей в США, но она также заставляет задуматься о безопасности. Развитие торговли подразумевает рост числа рабочих мест, связанных с экспортом, однако в то же время происходит сокращение рабочих мест в областях, где иностранная рабочая сила обходится дешевле.

Третье различие между эпохой Трумэна и современностью заключается в беспрецедентном росте влияния негосударственных акторов — от террористических групп и криминальных синдикатов до международных негосударственных организаций и транснационального бизнеса. Многие из этих сил руководствуются наилучшими побуждениями. Однако их способность прибегать к насилию и избегать ответственности перед законом пагубна и дестабилизирует мировой порядок. Рост влияния негосударственных акторов подрывает Вестфальский порядок, созданный в середине 1660-х годов и базировавшийся на идее о том, что сила — особенно военная — должна применяться исключительно государствами и только в согласованных пределах. Сегодня мир уже не биполярен, как это было при Трумэне. Он трехполярен: теперь влияние распределяется между демократическими государствами, авторитарными странами и негосударственными акторами. Современная доктрина национальной безопасности США должна исходить из этой концепции и учитывать интересы каждой группы отдельно.

Начнем с демократических государств, бесчисленные разновидности которых в изобилии существуют по всей планете. Американские политики обычно проводят большую часть времени, разбираясь с проблемными участками, и не уделяют особого внимания демократическим странам, полагая, что те могут справиться самостоятельно. Но эта беспечность таит в себе угрозу. Западные демократии борются с антисемитизмом и другими формами межконфессиональной вражды. Европа пережила тяжелейший налоговый кризис, который лишь усугубится с выходом Великобритании из Европейского союза. Страны, стремящиеся добиться большей степени демократии, как, например, Украина, подвергаются воздействию со стороны своих авторитарных соседей, а в других, как Тунис, происходят теракты. К тому же демократические государства повсеместно сталкиваются с фундаментальными вопросами об отношении к иммиграции и национальной идентичности, что часто приводит к необходимости принимать сложные решения с целью сбалансировать безопасность и индивидуальную свободу. Существует риск, что перечисленные проблемы будут способствовать трансформации демократических режимов в более авторитарные, поскольку их паникующие лидеры ограничивают индивидуальные свободы в отчаянной попытке контролировать ситуацию.

Таким образом, любая новая стратегия национальной безопасности США должна включать в себя основанные на сотрудничестве, а не на подчинении, способы укрепления существующих демократических режимов. США могут справиться с этой задачей, демонстрируя на собственном примере, как демократические институты помогают делу процветания, миру и счастью. Чем лучше будет ситуация в США, тем в большей мере их пример будет вдохновлять остальные государства совершенствовать свой строй.

Авторитарные государства на сегодняшний день являются второй по значимости политической силой. Как и современные демократические государства, авторитарные режимы значительно отличаются друг от друга. Некоторые авторитарные страны, начали процесс демократизации некоторых сфер общественной жизни — к примеру, Вьетнам, где наблюдается повышение степени участия населения в деятельности местного правительства (в то время как некоторые демократии начинают проявлять авторитарные тенденции).

США должны умело способствовать тому, чтобы эти страны подтвердили свою приверженность демократическим ценностям, миролюбивым отношениям с другими государствами и интеграции в глобальные структуры. Оказание воздействия на авторитарные государства требует другой тактики, которая каждый раз будет зависеть от конкретной ситуации. Иногда США придется сотрудничать, иногда — соперничать, а порой вступать в прямую конфронтацию. Отношения США с Китаем и Россией наглядно демонстрируют сложность этого подхода. Вашингтон соревнуется с Москвой и Пекином во многих сферах, от торговли до изменения климата. Так и должно быть. Взаимодействие углубляет понимание США этих режимов. Это не гарантирует успех, но отказ взаимодействовать почти всегда гарантирует поражение.

Разумеется, не всегда сотрудничество с такими государствами, как Китай и Россия является верным подходом. Но США приходится также соревноваться с ними — к примеру, создавая военные и торговые союзы с их обеспокоенными соседями. А иногда Вашингтону приходится вступать в прямое противостояние с Москвой и Пекином: например, по вопросу о правах человека, сооружения Китаем искусственных островов в Южно-Китайском море или агрессивных действий России на востоке Украины или где-либо еще.

Наконец, последний центр сосредоточения политических сил — негосударственные акторы. Многие из них — компании и негосударственные учреждения — помогают объединять людей по всему миру. Таким организациям следует оказывать поддержку. Однако группировки, прибегающие к насилию для осуществления своих целей, должны быть повержены. Борьба с ними — ключевое направление, по которому велось и продолжает вестись сотрудничество между США и авторитарными государствами. Все страны, которые придерживаются убеждения, что военная сила может применяться исключительно суверенными государствами — или их международными коалициями — а не негосударственными организациями, должны сотрудничать, чтобы уничтожить все проявления экстремизма. Поэтому Трамп прав, когда заявляет, что США должны сотрудничать с Россией в борьбе с такими группировками, как ИГ. Хотя есть немало причин сомневаться в искренности российских намерений в других областях взаимодействия, борьба с террористическими организациями на протяжении долгого времени была ключевым приоритетом Российской Федерации, и было бы бессмысленно не сотрудничать с ними в этом направлении.

Террористы — не единственные негосударственные акторы, которые используют свой особенный статус, чтобы избежать ответственности перед законом и юридических ограничений. Говоря об ExxonMobil, Ли Рэймонд, на тот момент занимавший пост генерального директора компании, заявил: «Я не американская компания, и в принятии решений я не руководствуюсь интересами США». С одной стороны кажется, что корпорации, стремящиеся уйти от налогов, существенно отличаются от международных наркокартелей. Однако и те, и другие схожим образом пользуются возросшей мобильностью капитала и активизировавшимися миграционными потоками. Так, США и другим государствам нужно объединить усилия по уничтожению лазеек, позволяющих этим организациям аккумулировать экономическую мощь, избегая необходимости отчитываться перед какой-либо национальной судебной системой.

От «незаменимой» к «образцовой»

Первым шагом на пути к созданию стратегии поведения в трехполярном мире должен стать отказ от убежденности в том, что США — это «незаменимая нация». В 1940-е годы, когда эта концепция была озвучена Черчиллем и Трумэном, она представляла собой констатацию факта и оставалась таковой в 1990-е, когда о ней говорила Мадлен Олбрайт. Но на сегодняшний день эта идея больше не описывает положение США в мире. Набирают силу новые государства. Рост влияния — это позитивный феномен, и США следует выработать стратегию по включению этой тенденции в концепцию, которая позволит извлечь выгоду как американцам, так и всему миру.

Слишком часто в прошлом идея об американской исключительности трансформировалась из заслуженной гордости за американские достижения в убежденность, что на США не распространяются обязательные для всех правила. Когда с 1950-х по 1980-е годы СССР сотрудничал с Кубой и предоставлял военную поддержку группам повстанцев в Западном полушарии, США справедливо расценили подобное поведение как угрозу — и отреагировали на нее соответственно. Но тогда почему же Вашингтон не смог предвидеть, как Россия отреагирует на произошедшее в период президентства Клинтона и Буша расширение НАТО на территории бывших советских республик? И с какой стати американские власти удивились, когда Китай счел «поворот»Обамы к Азии угрозой и в ответ ужесточил свою военную политику?

Любовь Вашингтона к постоянным напоминаниям, кто должен (а кто нет) быть примером другим странам, тоже зачастую оказывается контрпродуктивной. За последние годы американское правительство в разное время публично заявляло, что Саддам Хусейн, Хосни Мубарак, Муаммар Каддафи и Башар аль-Асад должны покинуть посты лидеров своих стран; дважды это привело к войне — в Ираке и Ливии — с целью смены режима. Авторизованный Трампом ракетный удар по позициям войск сирийского правительства может оказаться предвестником очередной такой войны.

Из-за этих заявлений и развязанных Штатами конфликтов авторитарным государствам становится все легче отмахиваться от справедливой критики США в отношении проводимой ими политики, заявляя, что те лишь хотят устроить переворот в их странах. Поэтому мы должны обличать любые нарушения вне зависимости от того, когда и где они были совершены, а также использовать соответствующий инструментарий — санкции, резолюции Совета Безопасности ООН, разбирательство в Международном уголовном суде или международные вооруженные силы — чтобы наказать нарушителей международных норм. Однако США, несмотря на заслуженную злость в отношении попыток российского президента Владимира Путина повлиять на результаты президентских выборов, не имеют права решать, кто должен возглавлять ту или иную страну.

Вместо того, чтобы заявлять о своей незаменимости, США должны попытаться сохранить свою позицию первой демократии мира. Таким образом стране удастся поставить на первое место потребности своих граждан и продемонстрировать убедительный пример, свидетельствующий о превосходстве демократических ценностей над авторитаризмом или экстремизмом.

Эти ценности не настолько очевидны, как при Трумэне. Авторитарные правительства, например, российское, используют пропаганду и активный подлог, чтобы создать впечатление, что демократические режимы не могут эффективно управлять страной. И слишком часто демократические правительства дают повод верить этим утверждениям: не могут защитить самих себя или эффективно справляться с проблемами иммиграции и защиты прав человека.

К счастью, если США решат снова демонстрировать пример, у нас будет замечательная основа. С тех пор, как Томас Джефферсон поставил равенство во главу своего списка «очевидных» истин в Декларации независимости, страна последовательно занималась увеличением степени участия граждан в управлении. В последнее десятилетие в США многое происходило впервые, включая избрание первого президента — представителя этнического меньшинства, назначение первого судьи Верховного суда испанского происхождения, а также выдвижение кандидатуры женщины на пост президента от одной из основных партий страны. Право служить в войсках было распространено на всех, кто отвечает соответствующим требованиям, вне зависимости от их гендера или сексуальной ориентации. Право на использование услуг здравоохранения получили десятки миллионов людей со скромными доходами, а представители ЛГБТ-сообщества теперь имеют право вступать в брак.

Несмотря на то, что резкая риторика во время предвыборной кампании и сами результаты выборов грозят свести на нет некоторые из этих достижений, история показывает, что подобное противодействие никогда не может полностью уничтожить существенные проявления прогресса — а зачастую и наоборот, мотивирует борцов за равенство активизировать свои усилия. В самом деле, недавний всплеск гражданской активности и участившиеся акции мирного протеста демонстрируют справедливость этого утверждения.

Существует множество сфер, в которых пример США по-прежнему сильны. Ведущую позицию среди них занимает американская культура инноваций и предпринимательства, поощряемая верховенством права, защитой интеллектуальной собственности, сильными учреждениями высшего образования, поддержкой талантов иммигрантов, а также готовностью примириться с неудачами и всегда дать второй шанс. По мере того, как Китай и Индия продолжают демонстрировать высокие темпы роста, становится очевидным, что США не смогут всегда оставаться самой большой экономикой мира. Однако я не вижу причин, по которым наша страна должна перестать быть наиболее инновационной экономикой планеты.

Конечно, статус образцовой демократии также требует готовности к самокритике. Выборы должны пробудить американцев от их самодовольства, напомнить о по-прежнему существующем неравномерном распределении коммерческого успеха в зависимости от географического расположения компании и расовой принадлежности ее владельца, экстранизкое число случаев, когда женщин избирали на должности федерального уровня, а также шокирующе низкий уровень явки на выборы (даже в важнейших для их исхода штатах) — все эти факторы свидетельствуют о том, что работы еще очень много.

Еще один ключевой способ восстановить статус США как образцовой демократии — оказывать поддержку демократическим режимам. Совместно со своими союзниками Вашингтон должен создать новую, не связанную с военными альянсами наподобие НАТО глобальную инициативу по продвижению демократии, которая будет повсеместно распространять и подчеркивать ценности демократии. Подобный проект мог бы напоминать расширенную Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) или Демократическое сообщество. Он носил бы глобальный характер — напоминал об успехе демократии на всех континентах, а не только в Северной Америке и Европе. Он был бы сконцентрирован на распространении лучших тактик повышения эффективности демократических институтов. Сегодня демократия нуждается в защитниках. Если США откажутся от этой роли, весьма вероятно, что демократическая модель существенно потеряет в привлекательности.

Рычаги воздействия

Первостепенная задача американских вооруженных сил — защищать страну. Для того чтобы успешно осуществлять эту миссию, необходимо как располагать соответствующим потенциалом, так и обладать решимостью. Потенциал американской армии — квалификация солдат и уровень вооружения — остается превосходным. Однако нарушения в функционировании Конгресса сводят на нет эти преимущества, не только усложняя процедуру финансирования армии и перевооружения, но и делая ее все менее предсказуемой. Юридические уловки, как, к примеру, секвестр бюджета, резолюции о продолжении финансирования и зарубежные чрезвычайные операции — часть проблемы, и Конгресс должен прекратить пользоваться ими.

В той же степени проблематична нехватка решимости со стороны правительства. Российское вмешательство в президентские выборы 2016 года было удачным только потому, что они не побоялись попытаться это сделать. Неспособность Вашингтона разработать четкую стратегию обороны в сфере киберпространства и замешательство относительно в устранении атаки запомнятся как моменты позора в истории национальной обороны. Чтобы лучше защищать себя в будущем, США нужно дать понять своим потенциальным противникам: лучше не связывайтесь с нами. А чтобы этот посыл восприняли всерьез, нужно подкрепить его демонстрацией быстро реагирующей и внушительной силы. Отсутствие таковой придает смелости врагам США и заставляет союзников начать сомневаться, придут ли США на помощь в случае необходимости.

Я не вижу никаких причин, почему США должны перестать быть самой передовой экономикой мира.

Вторая задача американской армии, которая с каждым днем приобретает все большую значимость — помогать в обеспечении безопасности странам, пытающимся защитить себя. На предпринимаемые США усилия по обучению иностранных военных как за рубежом, так и на американской территории уходит лишь малая часть военного бюджета. Однако использование американских ресурсов при создании оборонного потенциала других государств параллельно с поощрением соблюдения таких принципов, как гражданский контроль над военной активностью и недопустимость пыток — одна из лучших инвестиций, которую могут сделать США. Возможно, у нас больше нет ресурсов или желания оставаться защитниками всего мира, но я все еще считаю, что мы лучше всех создаем эффективный военный потенциал, поэтому надо защищать свое превосходство в этой сфере и применять его в диалоге с другими демократиями.

На протяжении веков США также наращивали свое влияние, выступая в роли создателя свода правил, а не создателей империй. Судя по всему, администрация Трампа не планирует продолжать эту традицию, хотя и американцы, и прочие нации извлекли немалую пользу из 70 лет непрерывной деятельности США по выработке международных стандартов. Несмотря на то, что президент справедливо поднял важные вопросы относительно будущего ООН, НАТО и ряда торговых соглашений, и хотя деятельность этих организаций действительно следует пересмотреть и активизировать, было бы неразумно выходить из их состава или уступить свойственные США ведущие позиции. Борьба с глобальными угрозами вроде ИГ требует сотрудничества и скоординированности. Уменьшение роли международных площадок, предназначенных для обеспечения этой координации, сделает США слабее.

Переходя к торговле, следует отметить, что стремительный прогресс в логистике и связи гарантирует ее развитие в последующие годы. Большая часть спроса на товары и услуги будет исходить не из США. Штаты захотят получить доступ на эти рынки. Тогда зачем отказываться от участия в разработке правил, которые должны обеспечивать этот самый доступ? Трамп прав, говоря, что плохая торговая сделка — хуже, чем никакой сделки. Неспособность Вашингтона эффективно обеспечивать выполнение правил существующих соглашений и недостаточная поддержка американских рабочих, чья жизнь существенно пострадала вследствие глобализации и автоматизации производства, отвратила общественное мнение от международных соглашений. Однако решение этой проблемы лежит в создании новых, более эффективных правил, а не в отказе от любых соглашений или от своей роли создателя правил.

США также должны сохранить лидирующие позиции в гуманитарной сфере. Каждый раз, когда в мире происходят кризисы — от цунами в Тихом океане до вспышки эпидемии Эболы в Африке — люди обращаются за помощью к США. Конечно, подобная практика может показаться тяжелым грузом, однако в то же время это и причина для гордости: обращения за помощью демонстрируют, что люди повсюду знают, что у США есть не только возможности, но и желание помогать.

Проводимая гуманитарная работа превосходит усилия соответствующих подразделений Госдепа, Пентагона, Агентства США по международному развитию и прочих государственных органов. Американцы также оказывают содействие повсеместному росту и развитию негосударственных организаций. А все большее количество американских корпораций начинает оказывать гуманитарную помощь, чтобы улучшить свои позиции на новых рынках. Однако роль центрального правительства остается первостепенной. В настоящий момент мы тратим менее 1% годового бюджета на международную помощь развитию, однако эти инвестиции — говоря о безопасности и имидже страны — окупаются сторицей. Так что выполнение заявленного администрацией в проекте бюджета на 2018 год решения сократить финансирование дипломатии и международной помощи развитию стало бы огромной ошибкой.

Наконец, в процессе выработки новой стратегии для XXI века США нужно исправить одну долгосрочную тенденцию. Со времен рождения страны наши политики мыслят в парадигме «Восток-Запад». Мы сосредоточили внимание на Европе, Японии, СССР, Ближнем Востоке, Китае, Юго-Восточной Азии и России, но забыли о Юге. В частности, мы редко вспоминали об Америке, а когда вспоминали — будь то доктрина Монро или борьба с коммунистическими режимами в период Холодной войны — мы стремились изолировать нежелательные элементы, чтобы они не смогли наращивать свое влияние в Западном полушарии, а не на расположенных там государствах.

Это должно измениться. США нужно выработать «общеамериканскую» стратегию национальной безопасности, которая будет концентрироваться на Северной, Центральной и Южной Америке. Она не должна быть «исключительно американской», не должна ограничивать отношения США с демократическими режимами в других частях планеты. Однако США следует переосмыслить свои приоритеты. У 35 американских государств есть существенные культурные сходства, а их совокупное население превышает 1 млрд человек. Благодаря соглашению о прекращении огня в Колумбии, достигнутого при посредничестве США, впервые в истории во всем полушарии нет активных военных конфликтов. В этом регионе также расположены два из трех основных торговых партнера США, Канада и Мексика, и связи с этими и остальными американскими странами останутся чрезвычайно важными для нашей экономики. Кроме того, усилия по нормализации отношений с Кубой устранили многолетнее препятствие на пути к улучшению отношений с остальными латиноамериканскими государствами.

Несмотря на достигнутый прогресс, американцы не должны забывать, что сохраняющиеся в регионе проблемы — нищета, насилие, наркотрафик, политическая нестабильность — могут влиять и непосредственно влияют на США. Исторически сложилось, что США обращали внимание на юг исключительно во времена кризисов и, когда проблемы получали свое решение, быстро переключались обратно на Европу и Азию. Ведущие американские дипломаты проводят мало времени в этом полушарии, а центральное правительство недостаточно финансирует деятельность южного командования ВВС США. Другие страны заметили этот недостаток внимания и активно им пользуются. Как недавно сказал мне президент одного латиноамериканского государства: «Мы предпочитаем сотрудничать с США и американскими компаниями из-за нашей близости — в плане языка, культуры, истории, иммиграции. Но вы редко обращаете на нас внимание, а вот от Китая нет отбоя. Поэтому мы больше сотрудничаем с ним».

Активизация сотрудничества с американскими государствами принесет нам ряд преимуществ. США смогут соревноваться с гигантскими экономиками Китая и Индии. Сближение за счет совместных проектов в сфере коммерции, образования, обороны и разведки благотворно скажется на безопасности. И эти усилия не понесут за собой никаких рисков, если действовать аккуратно. Существенная часть проблем в отношениях с Китаем и Россией вызвана тем, что они обеспокоены активностью США в их сфере влияния. Повышение заинтересованности США в американских государствах не вызовет такого же беспокойства. Учитывая наложенные бюджетом ограничения, из-за которых США не сможет аккумулировать международное влияние, следует задуматься о том, насколько выгоднее будет сконцентрировать свои усилия на более близких государствах.

Величие в доброте

Причины впечатляющего лидерства США в XX веке следует искать во второй половине 1860-х годов, когда упразднение рабства и воссоединение нации после Гражданской войны позволили стране обратить взор на происходящее за рубежом. К 1890 году экономика США стала крупнейшей в мире. В период президентства Рузвельта американская армия стала намного сильнее, а при президенте Вильсоне страна вмешалась в бессмысленную и разрушительную войну, таким образом заявив о себе как о многообещающем стороннике международного мира и стабильности. Всего два десятилетия спустя США сыграли решающую роль в поражении немецкого и японского фашизма. Затем мы приняли участие в создании послевоенного миропорядка, норм, правил и организаций, приносящих пользу людям по всему миру. И возглавляли коалицию государств, успешно противостоявших советскому блоку.

Этот быстрый экскурс в историю позволяет понять, почему, несмотря на все совершенные США ошибки и вызываемую нами зависть, столь многие государства по-прежнему хотят, чтобы США сохранили свои лидерские позиции. Мне постоянно говорят об этом, когда я посещаю другие страны и встречаюсь с их лидерами. Они знают, что, хотя интересы США всегда остаются для нас на первом месте, наша уникальная комбинация ресурсов и принципов делает нас лучшими специалистами по решению наиболее тяжелых гуманитарных проблем. Желание получить помощь от США остается самым важным компонентом «американской мощи».

10 августа 2010 года эсминец ВМС США «Джон С. Маккейн» прибыл в бухту Да Нанг по случаю 15-й годовщины нормализации отношений между США и Вьетнамом. Я запомнил этот грандиозный и очень эмоциональный момент: вьетнамское военное командование приветствовало американский боевой корабль, названный в честь отца и дедушки моего коллеги по Сенату Джона Маккейна — бывшего морского летчика, более пяти лет находившегося во вьетнамском плену. В ходе Вьетнамской войны прошибло около 60 тысяч американцев и от 1,5 до 3 миллионов вьетнамцев. Однако теперь Ханой заинтересован в углублении военного и экономического сотрудничества со своим бывшим врагом, поскольку он понимает, что лишь так Вьетнам сможет обеспечить свою безопасность и улучшить качество жизни своих граждан.

Сейчас — после одного из наиболее горьких поражений на выборах в современной истории США — самое время, чтобы американцы вспомнили об этой истории и о том, насколько значимой остается роль США в мире. Ключевой вопрос, стоящий сейчас перед страной, заключается в том, как поступить со своим влиянием. Можно продолжить идти по пути реакции и даже отказаться от части своих обязательств перед союзниками и международными организациями, в создании которых мы принимали участие. Или же мы можем начать разработку новой стратегии взаимодействия с миром с позиции ведущей демократии. Американцы должны признать уникальные достоинства своей страны, не впадая в паранойю или ненужное самовосхваление. Именно это удалось сделать Трумэну и Конгрессу 70 лет назад, в период, когда сотрудничество между двумя партиями казалось чем-то невероятным. Так что у нас нет оправданий, почему мы не можем сделать то же самое.

Оригинал: Foreign Affairs.
Автор: Тим Кейн.

Переводила: Влада Ольшанская.
Редактировали: Анна Небольсина, Кирилл Казаков, Настя Железнякова.

29 августа 2017

Каково это — быть старым

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни.

Каково это — быть старым? Не человеком средних лет, не пожилым, но представителем самой быстрорастущей группы населения: людей позднего пожилого возраста, от 85 лет и старше? Этот вопрос занимает меня уже пару лет, и я хотела написать роман о таком человеке. Нам хорошо знакомо понятие «старение населения», но меня действительно заинтересовало то, что средняя продолжительность жизни в Великобритании (как и во многих развитых странах Запада) каждый день увеличивается более чем на пять часов. Сейчас мне немного за 30 и я, скорее всего, доживу до поздней старости. Насколько сложнее тогда станет моя жизнь?

Однажды все пошло не так. Мой главный герой превратился в стереотипного старика: раздражительный, не разбирающийся в компьютерах и постоянно причитающий о жене, которая болеет маразмом. Не желая оставлять его таким несчастным, я решила придумать для него новую симпатию — эксцентричную старушку. Она решительна, полна энергии, любит носить фиолетовые тюрбаны и раздает брошюры о безопасном сексе.

Иными словами, я смоделировала своих персонажей по двум стереотипным представлениям о пожилом человеке: дряхлый, подавленный пенсионер и вечно молодой чудак. Один авторитетный для меня автор после прочтения чернового варианта спросил: «А что еще можно о них сказать кроме того, что они старики?» Это сильно меня расстроило, я ушла в себя, начала задаваться вопросами, на которые нужно было ответить уже давно, прежде чем начинать роман.

Первый из них: почему это я решила, что могу реалистично описать старческий возраст? Ведь мне с большим трудом удается представить себе внутренние переживания человека другого пола, национальности или социального статуса. Возможно, я предположила, что если какой-нибудь человек преклонных лет прочитает мою книгу, то будет просто благодарен за то, что кто-то заинтересовался его жизнью. Он будет очень рад и простит мне все стереотипы.

Сложность в том, что старость, в отличие от многих других переживаний воображаемых героев, рано или поздно коснется каждого из нас. К примеру, я могу себе представить, каково быть мужчиной, но никогда не буду знать этого наверняка. Сара Фалкус, профессор литературоведения, однажды так писала о работе Салли Чиверс:

«Наше отношение к возрасту меняется чаще, чем отношение к любому другому субъективному переживанию… потому что все мы рано или поздно стареем»

Допустим, мои предположения подтвердятся и когда я состарюсь, моими ровесниками окажутся либо хмурые и раздражительные, либо веселые и чудаковатые бабушки и дедушки. Но это ведь не значит, что сейчас мне следует показывать их именно такими. Разумеется, преклонный возраст можно описать хорошо или плохо, все зависит от автора. Тем не менее здесь вас вряд ли обвинят в шаблонности, отчасти потому что «знающие люди» — те, кому за 85 — не имеют никакого культурного влияния.

Стереотипы о пожилых людях, положительные или негативные, очень вредны. Так считает Линн Сегал, автор статьи «Out of Time: The Pleasures and the Perils of Ageing» (Время на исходе: радости и риски старения, 2013). Она заявляет, что «главная проблема таких людей не сам возраст, а эйджизм — дискриминация по возрасту». Невозможно сформировать свое личное восприятие старения, когда нас «старит культура», если говорить словами «критика возраста» Маргарет Морганрос Жиллет, написавшей книгу «Aged by Culture» (Состаренные культурой, 2004). По ее убеждению, есть только две общепринятые интерпретации старения: как прогресс или как упадок. То же самое утверждает и Сегал, противница «радикальной неопределенности»:

«Мы вынуждены либо горевать, либо радоваться старению вместо того, чтобы просто принять это как часть нашей жизни»

Старость представить сложно, потому что не существует ее общепризнанного определения. Обычно с возрастом меняется представление о границах, разделяющих этапы нашей жизни. В 2009 г. в США проводили опрос с целью выяснить, как американцы воспринимают старение. Тогда оказалось, что молодые люди (между 19 и 29 годами) считают, что старость наступает в 60 лет. Для людей среднего возраста она приходит в 70, для тех, кто старше 65 лет — в 74 года. Когда мы становимся старше, то чувствуем себя моложе, чем есть на самом деле: почти половина опрошенных старше 50-ти заявляли, что чувствуют себя по меньшей мере на 10 лет моложе. Для тех, кому 65 лет и больше, эта разница увеличивалась до 19 лет.

Исследователи также обнаружили, что существует «большая разница между тем, как воспринимают старость молодые, люди среднего возраста, и тем, что говорят о себе пожилые американцы». Молодежь преувеличивает «отрицательные последствия» старения (потеря памяти, болезни, отсутствие половой жизни), но пожилые люди не ощущают преимуществ старости (больше времени на путешествия, хобби, волонтерство) в той мере, в какой их описывают представители первой группы.
Подобные различия в восприятии между поколениями достаточно велики и устойчивы. Симона де Бовуар в своем исчерпывающем трактате «Старость» (опубликованном в 1970 г., когда ей исполнилось 62 года) писала: «Мы с большим трудом воспринимаем преклонный возраст, потому что считаем это чем-то чужеродным». Барбара Майерхофф, антрополог, сняла документальный фильм «In Her Time» («В её времена») про общество пожилых калифорнийцев. Когда ей было 40 с небольшим, она верила, что «если бы не было стариков, то все мы были жестокими и несчастными. Знакомство с ними помогает нам лучше узнать себя».

Что еще интереснее, все мы переживаем старость по-разному. Как высказывалась Жермен Грир: «Каждый стареет по-своему». Поэтесса Флёр Эдкок, которой исполнился 81 год, говорит:

«Молодым сложно осознать это огромное разнообразие возможностей и настроений, им трудно нас разгадать»

Каждый из нас личность и часть определенного общества, а те черты, которые объединяют пожилых людей, часто преувеличиваются. Британской писательнице Пенелопе Лайвли 82 года, и она пишет, что у людей такого возраста «нет ничего общего кроме количества прожитых лет, исторического контекста и множества болезней». И в то же время добавляет, что старение — это самая обычная вещь и не стоит вести себя так, будто никто вас не понимает.

Актриса Джульет Стивенсон, которой скоро 60, недавно отметила, что со временем жизнь становится все интереснее и сложнее, но роли, которые тебе предлагают, становятся проще. То же можно сказать о том, как мало хороших ролей достается пожилым персонажам в литературе. Лайвли считает, что люди чаще всего представляют себе пожилого человека «либо божьим одуванчиком, либо ворчливым, раздражительным грубияном». По ее словам, в художественной литературе стереотипы — обычное явление, и, по всей вероятности, литература несет ответственность за такое типичное представление о старости. Немногим авторам удается его изменить.

Я начала осознавать, что, создавая образ бойкой старушки в своем романе, я идеализировала тот тип пожилого человека, который «идет по пути прогресса», и не исключено, что именно такой мне хочется быть в старости. В то время я вспоминала знаменитое стихотворение Дженни Джозеф «Предупреждение». В нем говорится, как молодая женщина мечтает о старости, когда можно делать все, что захочется, и не нужно быть сдержанной и серьезной. Я никогда не была бунтаркой, так почему же мне кажется, что в пожилом возрасте у меня вдруг возникнет желание «сбросить оковы приличия»?

Социологическая литература о том, какой была жизнь в 70-е, 80-е и 90-е доказывает: то, какими мы будем в старости сильно зависит от того, какими мы были в молодости. Нам нравится идея того, что личность человека с возрастом не меняется и порой бывает очень сложно осознавать свое старение. Например, когда З.Фрейду было 63 года, он увидел в поезде пожилого джентльмена и с ужасом понял, что это его отражение, а британский биолог Льюис Уолперт с грустью говорил: «Как я 17-летний смог так скоро стать 81-летним?» Однако это доказывает нашу способность сохранять дружеские отношение с молодой версией себя. «Живи легко и плавно», как в стихотворении Стенли Кьюнитца. Он точно знал, что имеет в виду: звание поэта-лауреата США (официальный поэт Библиотеки конгресса США, — прим. Newочём) ему присвоили в возрасте 95 лет.

Я представляла себе, что старость — это логичное завершение жизненного пути, время привести свои дела в порядок. Тогда я не учла тот факт, что пожилым людям не чужд беспорядок, не говоря уже о случайностях, капризах и неудачах. Логичное завершение может быть характерно для литературы, но в жизни все по-другому. Как пишет Хелен Смолл в своей работе «The Long Life», где изучается явление старости в психологии и литературе:

«только отказавшись воспринимать свою жизнь как законченный рассказ <…> можно избежать того, что она будет похожа на трагедию»

Лайвли рассказывает о том, как прожитые годы воспринимаются в старости: «Писатель во мне (так же, как и читатель) стремится найти форму, структуру рассказа, развязку, основную мысль, мораль. Все, что у меня есть — набор разных эпизодов. Одни мне нравятся, другие нет, нарушается хронология, нет никакой структуры». Читая рассказы из сборника «Каменная подстилка» Маргарет Этвуд (сейчас ей 75), я начала задумываться о том, какой буду в старости. Как отметил один критик, истории Энтвуд изображают «ненависть, которую человек может копить в себе годами». Многие из ее персонажей предпочитают месть примирению.

Среди людей своего возраста я не единственная, кто попадается в ловушку стереотипного мышления. Одна моя подруга, которая учится на медицинском факультете, недавно выбрала специальность — гериатрия (область медицины, посвященная лечению людей пожилого и старческого возраста — прим. Newочём) и как-то раз ее спросили, почему. Она ответила: «Потому что мне нравятся старики. Я люблю слушать их рассказы, мне интересно, что они могут поведать о мире». Тогда один из ее друзей сказал: «Что за ерунда, старики — это точно такие же люди, их отличает только количество прожитых лет». Моя подруга старательно изучала гериатрию, но поняла, что у нее сложилось идеализированное представление о пожилых людях. Тогда она сказала мне: «В конце концов, они тоже могут быть невыносимыми, грубыми, неблагодарными». Это повлияло на работу с пациентами, нужно было постоянно преодолевать инстинктивное стремление сочувствовать тем, кто старше. В этом она солидарна с Кейт Росситер, которая в своей научной работе говорит о преимуществе «этической ответственности» над состраданием в медицинской практике. Как говорила моя подруга, «в сочувствии есть что-то нехорошее, ведь оно строится на предположении, что мы можем каким-то образом сравнивать с собой другого человека. Вежливая и разумная сдержанность — основа грамотного подхода к лечению».

Литературный критик Франк Кэмроуд писал, что «молодые люди решительно ничего не знают о преклонном возрасте и все их попытки разъяснить что-либо проводятся вслепую». Возможно, поэтому многие молодые творцы часто следуют по одному пути: мы часто склонны изображать преклонные годы как одно большое, забавное, исполненное мудрости приключение, как в фильме «Старые ворчуны» или в романе (а позднее и фильме) «Сто лет и чемодан денег в придачу» (один критик решил объединить такие фильмы в жанр «пожилые люди уморительно себя ведут»). Другая крайность — это психологическая драма, которую можно назвать «пожилые люди ужасно себя ведут». Сюда отнесем такие романы,как «Ферма», «Элизабет пропала». Фильмы «Айрис», «Железная леди» тоже подпадают под эту категорию. Как утверждает Салли Чиверс в фильме «The Silvering Screen: Old Age and Disability in Cinema» (Голубой экран: старики и инвалиды в кинематографе, 2011), «в понимании общественности <…> преклонный возраст всегда будет сопровождаться характерными представлениями об ограниченных возможностях».

Конечно, есть исключения, и их достаточно много. Линн Сегал предупреждает о негативном влиянии стереотипов о старости. Она восхищается работой Джулиана Барнса. По ее мнению, несмотря на молодость писателя, он обладает необыкновенной способностью изображать людей преклонного возраста. Может быть, этим он обязан своей «танатофобии», о которой упоминалось в его мемуарах под названием «Нечего бояться» (опубликованных, когда писателю исполнилось 62 года); смерть для него страшнее старости. То же можно сказать и о героях его романов, например «Глядя на солнце» (на момент публикации автору было 40). Персонажи-старики, по мнению Сегал, «абсолютно спокойно относятся к своему возрасту». Таким же образом Барнсу удается изобразить безразличие многих пожилых людей к смерти; как писала Лайвли,

«многие из нас, выходя на финишную прямую, слишком заняты грузом прожитых лет и не тратят время на ожидание последней черты»

Шотландская писательница Мьюриел Спарк также получила много хороших отзывов от писателей преклонных лет. Среди них Лайвли и ее приятель, английский романист Пол Бейли. Они уверены, что Спарк удалось достоверно представить внутренний мир пожилого человека. Ей был всего 41 год, когда был опубликован роман «Memento Mori». Это черная комедия о том, как в дом престарелых поступали телефонные звонки, и неизвестный голос зловеще объявлял: «помните, от смерти не уйдешь». Лайвли ценит этот роман за «компанию ярких персонажей, убедительно старых, страдающих от непонятных болезней, озабоченных только своим прошлым». В.С. Притчетт во вступлении к изданию «Memento Mori» 1964 года похвалил Спарк за «раскрытие предмета, который в обществе избегают упоминать, — человеческой старости».

Более свежим примером является дебютный роман 37-летней австралийской писательницы Фионы Макфарлейн «Ночной гость», опубликованный в 2013 году. Главный герой романа, Рут, страдает слабоумием, но несмотря на это и благодаря доброте сиделки, способна видеть окружающую красоту и получать удовольствие — например, при половом контакте — но, в то же время, она в равной степени наслаждается и страдает от воспоминаний о своем необычном прошлом. Она не испытывает радости, но и не боится. Макфарлейн признается, что во время написания романа она представляла Рут, как «75-летнего человека, который объединяет в себе годы опыта, воспоминания, мнения, предрассудки, принятые решения и желания».

Но зачем искать описания старости у молодых писателей, когда вместо этого мне следует изучить истории непосредственно пожилых людей? Я не имею в виду богатый выбор трудов авторов среднего возраста, которые, как правило, пишут больше о страхе старения, чем о самой старости (например, романы Мартина Эмиса или поэзия Элиота). Я говорю о произведениях, написанных авторами старше семидесяти пяти лет.

Я начала думать, что помимо широко известных примеров, как Сол Беллоу (чей последний роман «Равельштейн» был опубликован, когда ему было 85), Томас Манн (умерший в возрасте восьмидесяти лет и утверждавший, что старость — это лучшее время, чтобы стать писателем), Мэй Сартон (так называемый «американский поэт-лауреат старения», который умер в 83) и Джон Апдайк (скончавшийся в 76 и в своем заключительном сборнике рассказов написавший: «Дожив до восьмидесяти лет, я иногда вижу себя со стороны как человека, которого я знаю, но не особенно близко»), выбор довольно скудный. После публикации «Равельштейна», биограф Сола Беллоу размышлял: «Какие еще великие писатели сделали что-нибудь подобное в восемьдесят лет?»

Фрэнк Кермод подытожил эту проблему:

«Те, кто действительно познал старость, скорее всего, мертвы или очень устали, или просто не хотят обсуждать это с умными молодыми собеседниками»

К примеру, Филип Рот, которому сейчас восемьдесят два, решил уйти из литературы в семьдесят восемь, после публикации цикла романов «Немезис», признавшись в интервью о романе: «Я больше не хочу читать, не хочу писать, даже не хочу говорить об этом… Я устал от всей этой работы. Сейчас я на другом этапе жизни».

Но если копнуть глубже, открываются другие перспективы, появляются иные мнения. Выбранные мной примеры, которые могут показаться своеобразными и отобранными ради красного словца, — это пожилые писатели, все старше семидесяти пяти, но до сих пор способные ясно мыслить. Тем не менее их взгляд на старость, возможно, сможет развеять некоторые заблуждения и фантазии людей вроде меня, еще не дошедших до этого этапа жизни. Каждый из следующих трех авторов жив и по-прежнему публикует большое количество произведений, они были достаточно любезны и согласились ответить на несколько моих вопросов по электронной почте.

Первый из них — 78-летний британский писатель Пол Бейли, который опубликовал свой первый роман «В Иерусалиме» в тридцать лет. Произведение позволяет узнать больше об обществе пожилых людей. Главная героиня, Фэйт, — женщина за семьдесят, которую Бейли, по его словам, целенаправленно не сделал «симпатичной или милой», так как не хотел, чтобы она вызывала жалость. «Я не могу начать рассказывать вам, как в то время смотрели свысока на пожилых людей и насколько стереотипно их воспринимали: было модно их третировать», — признался он мне. Критики задавались вопросом, почему молодой человек собирается писать о стариках в своей первой работе, но Бейли признается, что он черпал вдохновение из двух других дебютных романов молодых писателей, в которых также описывается старость: «Ярмарка в богадельне» Апдайка (1959) и «Старые парни» Уильяма Тревора (1964). Бейли уверен, что его взгляд на старость был основан на реальном опыте и наблюдениях, так как его родители были уже в возрасте, когда он родился, и Бейли воспитывался пожилой супружеской парой. «Я вырос среди людей, которые были уже в годах, так что старость никогда не была для меня
неприятным сюрпризом», — признается он. «Я никогда не считал, что пенсионеры как-то отличаются».

Он вспоминает уроки пантомимы, которые посещал, когда учился актерскому мастерству в центральной школе Лондона в середине пятидесятых годов.

«Нам приходилось изображать пожилых людей. Большинство студентов считали, что достаточно согнуться и шаркать ногами. Никто из знакомых мне пожилых людей не передвигался таким образом, особенно моя грозная бабушка. Это было жалкой пародией», — рассказывает Бейли

Он считает, что сейчас немногое изменилось. «Я встречаю много сентиментального мусора, написанного о „бедственном положении пожилых людей“», — писал он в предисловии к статье в Guardian, в которой выбрал топ-десять произведений о старости (он хвалит работы Исаака Башевис Зингера, Элис Манро и Стефана Цвейга, среди комментариев читателей к статье также можно найти хорошие рекомендации). И сентиментальность может быть губительной. В интервью журналу «Paris Review» лауреат Нобелевской премии Кэндзабуро Оэ, которому сейчас 80 лет, упоминает предостережение Фланнери О’Коннор:

«Она сказала, что сентиментальность — это позиция, при которой вы не говорите правды. Жалеть людей с ограниченными способностями — это то же самое, что скрывать их»

Бейли признался мне, что, по его мнению, некоторые из лучших описаний пожилых людей «можно найти в книгах и пьесах, которые не описывают старение намеренно. При этом он ссылается на мемуары Сергея Аксакова, Максима Горького, Льва Толстого, а также на труды Бальзака, Пруста, Тургенева, Диккенса и Элиота, где «старики появляются и исчезают» — например, «нежный портрет» престарелого родителя Уэммика в «Больших надеждах».

В 2011 году Бейли опубликовал роман «Одиссея Чапмена», главный герой которого, пожилой мужчина, лежит в больнице, где его навещают реальные и воображаемые люди: любовницы, мертвые родители, персонажи книг. Бейли вдохновлялся своими длительными пребываниями в больницах, он наслаждался ими «немного извращенным образом, как человек, который ест на завтрак овсянку с анчоусами» благодаря интересным людям, которых там встретил. Хотя роман и повествует о старости, он признается, что чувствовал себя моложе в процессе написания. Бейли помог мне определить, что пошло не так в моей воображаемой попытке, когда заявил: «Я никогда, никогда не думал, что боролся с „проблемой“ старости. Это никогда не было проблемой для меня. Это просто еще один этап жизни».

Второй автор, который поделился своими мыслями со мной — Флёр Эдкок. Если поэзия, как писал Оден, «может быть определена как ясное выражение смешанных чувств», то это как раз подходит для описания смешанных чувств пожилых людей к старости. Уроженка Новой Зеландии, британская поэтесса Флёр Эдкок опубликовала дебютный сборник, когда ей было тридцать. Сейчас ей восемьдесят один. Как и Лайвли, она признается, что для нее старость началась в семьдесят лет, когда она тяжело заболела, хотя

«более честным, но менее удовлетворительным ответом может быть то, что это постепенный процесс, во время которого возраст отступает и наступает непредсказуемо на протяжении многих лет»

Эдкок помнит, как было необычно чувствовать это на восьмом десятке жизни, когда она пережила Йейтса, умершего в возрасте 73 лет, которого считала «тем самым старым поэтом».

В своем недавнем сборнике «Стеклянные крылья» (2013) она рисует крайне шокирующую картину старости. Ее престарелые герои разбираются в новых технологиях, но используют их в своих целях. В «Match Girl» рассказчик спрашивает у своей младшей сестры:

Но как кто-то моложе меня может
Страдать от остеопороза
И искать в Интернете лекарства от некроза?

В «Заметках выпускницы» рассказчик сожалеет о старых школьных друзьях, которые либо умерли, либо страдают слабоумием, а затем переносится в настоящее:

Выцвело фото. Но Мэри и я
В скайпе сидим живые
Картинка цветна и движений полна:
В сепию не превратилась.

В «Госпоже Болдуин» рассказчик описывает «приглушенный» укол зависти каждый раз, когда слышит, что кому-то диагностировали рак. В стихотворении «Секс с мертвецами» она вспоминает прошлых любовников:

Глаза умерших смотрят вглубь тебя
И ты рукой охватываешь ствол,
Что плотью был когда-то, а теперь
Лишь пепел — распыленный химикат.

Эдкок уже давно знакома с Дженни Джозеф, автором «Внимания», и признается, что та была «сыта по горло» своим знаменитым стихотворением, написанным в те времена, когда она еще была молодой девушкой и представляла себе старость («Когда я постарею, я буду носить пурпурный/С красной шляпой, которая мне не идет»). Джозеф теперь за 80, но она до сих пор пишет стихи. Ее недавнее стихотворение «Терпеливый старый калека» великолепно контрастирует с бушующим тоном более раннего «Предупреждения», заканчивающегося строками: «Я проклинаю мир, что ошибся во мне, и это больно/Но знай/Это несоответствие — лучшее, что мы можем сделать».

Третий писатель, с которым я беседовала, — восьмидесятидвухлетняя Пенелопа Лайвли, которая выпустила дебютную книгу в 37лет и, будучи молодой, также часто изображала пожилых персонажей в своих произведениях (например, в «Лунном тигре», за которого она получила Букеровскую премию в 1989 году). В ее последнем романе «Как это все начиналось» (2011) описывается цепочка случайных, но важных событий в жизни людей, вызванная переломом бедра главной героини, пожилой женщины. В настоящее время Лайвли работает над серией коротких рассказов, во многих из которых есть и пожилые персонажи.

Лайвли также делится своим опытом пожилого человека в мемуарах «Аммониты и прыгающая рыба: жизнь во времени», выпущенных в 2013 году. Это не традиционные воспоминания, а размышления о старости и памяти. Она гордится своим правом говорить о таких вещах.

«Одно из немногих преимуществ возраста заключается в том, что вы можете говорить об этом с некоторым авторитетом. Вы переживаете это сейчас и знаете, что происходит вокруг», — пишет она, а также подчеркивает важность призвания — «наш опыт неизвестен для большинства людей, мы — пионеры»

Лайвли нравится та анонимность, что старость дала ей. Она позволяет «свободно делать то, что писатели делают в любом случае, — слушать и смотреть, но с небольшим чувством того, что она — внимательный путешественник во времени».

Пенелопа Лайвли — одна из первых настоящих антропологов старости: как участник, так и наблюдатель. Её поведение может показаться почти невообразимым для молодых: например, она не завидует нам и все такая же любознательная, как и раньше; не скучает по путешествиям или отпускам; привыкла к физической боли; у нее до сих пор есть «потребности и жадность» (мюсли с йогуртом из овечьего молока, ежедневная «доза» чтения), но ее более «корыстные» желания исчезли. Самое удивительное, что Лайвли настаивает на том, что старость — это не какое-то «бледное место» и что она еще способна к «почти роскошному восприятию мира».

Для меня это противоречие в терминах звучит одновременно и замечательно, и страшно. Но, возможно, именно эта двусмысленность, по ее мнению, является причиной «редкости запоминающихся и успешных трудов о старости… Это опасная зона для многих романистов». Она выделяет книгу Кингсли Эмиса «Конец» за отказ от стереотипов о пожилом возрасте, при этом называя ее «забавной книгой с мрачным подтекстом», а также трилогию Джейн Гардем (она начала писать, когда ей было уже за семьдесят, и закончила недавно, будучи уже восьмидесятилетней женщиной) Old Filth («Старые мрази»), The Man in the Wooden Hat («Человек в деревянной шляпе») и Last Friends («Последние друзья»).

Лайвли надеется, что люди будут больше интересоваться старостью, и полагает, что молодежь считает старость «более интересной, нежели пугающей», в частности, по той причине, что сейчас эта группа населения «гораздо более приспособлена, чем… пожилые люди в прошлом. Мы изменились, и частичка нас может оставаться в 1950 году, но наше мировоззрение многое почерпнуло из 2015». «Разрыв между поколениями уменьшается, чего не было, когда я была молодой», — признается она. Но когда я спросила ее о моральных обязательствах молодых авторов при изображении старости, она ответила:

«Вы, как писатель, должны задуматься: „Способно ли мое воображение совершить квантовый скачок?“. Если вы сомневаетесь, то не стоит начинать. Стереотипы — это, своего рода, литературное оскорбление»

На вопрос, в чем, по ее мнению, она ошибалась в молодости, когда писала про пожилых людей, Лайвли заявила, что тогда не была в состоянии представить себе не такие заметные физические аспекты старости: постоянная боль от различных форм артрита, медленное ухудшение зрения и слуха и «небольшая неустойчивость», потери равновесия, «которые были бы пугающими, если наступили внезапно, но, поскольку это случилось постепенно, вы привыкли». «Вместе с пожилой героиней „Лунного тигра“ (написанного, когда Лайвли было уже за 50), Клавдией, я погрузилась в проблему… сделав акцент на ее разуме, а не теле — она умирает в больнице, но про это не так много сказано — вы знаете только ее мысли и воспоминания». Она считает, что имеет на это право, однако образ мышления Клавдии в старости такой же, как в молодости; это ее собственный опыт старения.

Почему литература о старости имеет такое значение? Лучше всего на этот вопрос, пожалуй, ответил ​Джон Холлидей, редактор сборника стихотворений на тему старости «Не приноси мне кресло-качалку» (название взято из стихотворения Майи Анжелу): «Кто принимает решения, когда дело доходит до старения?» По мнению Холлидея, это сила поэзии, которая предлагает нам «свежий взгляд» на старость, что очень важно. «У литературы есть потенциал, чтобы дать нам тексты, в которых „жизненный опыт постепенно накапливается, как по спирали, в рассказ, который редко сводится только к возрасту», — соглашается с ним Линн Сигал, а Сара Фолкус пишет: «Литература не просто отражает и изображает социум, наоборот, она является его частью и участвует в формировании общества».

Со своей стороны, я не уверена, что вернусь к своей повести. Сейчас это для меня способ похвастаться: посмотрите на меня, такая молодая и трудится, воображая старость! Кажется, я предпочитаю смотреть и изучать, как произведения о «наступлении старости» продолжают увеличиваться в количестве и качестве, и внимательно прислушиваться к художникам, у которых, как говорит Джулиан Барнс, в силу преклонного возраста «достаточно уверенности, чтобы изъясняться просто». Забудьте романы воспитания. Мы стоим на пороге эпохи «романов о старости» (термин ввела литературовед Барбара Фрей Ваксман).

Куда бы я ни посмотрела, я натыкаюсь на новые произведения, написанные пожилыми людьми, личные и творческие мнения многих субкультур о старости, и мне стыдно, что я раньше не обращала внимания на эти труды. Мой список книг к прочтению теперь включает в себя: рассказы 96-летнего Эмира Хамфриса, поздние работы Дорис Лессинг, Чинуа Ачебе и Шеймаса Хини, поэзию Элейн Файнштейн, Дэнни Абса, Морин Даффи и Рут Фейнлайт, новый роман 73-летнего Эрика Йонга «Страх смерти», произведения Уильяма Тревора, Дэвида Лоджа, Кента Харуфа, Тони Моррисона и Кэндзабуро Оэ, мемуары Вивиан Горник, Роджера Энджелла и Дианы Этилл. Это великолепная возможность, чтобы познакомиться с новым опытом человека — долгой жизнью, описанной пожилыми людьми, теми, кто стали мудрее с возрастом. И как сказала ныне покойная поэтесса Эдриан Рич: «В год, когда мне стукнуло 80, страх и красота во мне достигли гармонии».

Автор: Серидуэн Дови.
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Наташа Живова, Аман Акмергенов.
Редактировали: Анна Небольсина, Евгений Урываев, Артём Слободчиков.

Летом прошлого года, уже пять месяцев как выйдя из тюрьмы, Альберт Вудфокс отправился в Гарлем. Именно там в 1969 году, в свои последние недели на свободе, он познакомился с членами Партии черных пантер. Он был заворожен тем, как они говорили и двигались. «Я всегда ощущал, даже находясь среди самых уверенных в себе черных, что страх вот-вот одолеет их. А тут я впервые встретил черных, которые не боялись», — рассказал мне Вудфокс.

На той неделе Вудфокс планировал пойти на собрание членов Нью-Йоркского отделения Партии, но его арестовали за ограбление. Вместо этого он основал отделение Партии в государственной тюрьме Луизианы — в «Анголе» (названа в честь страны, выходцами которой являются рабы, работавшие на плантации, находившейся здесь ранее — прим. Newочём), где он провел более 40 лет в одиночной камере — дольше, чем любой другой заключенный в истории Америки. Его и двух других «Черных пантер», которые провели в одиночной камере в общей сложности более ста лет, стали называть «Ангольская Тройка».

69-летний Вудфокс прогуливался по бульвару Малькольма Икса с тремя бывшими «Пантерами»: со своим лучшим другом Робертом Кингом, членом «Ангольской тройки», а также с Атно Смитом и Б. Дж. Джонсоном — членами местных отделений Партии. Он видел Смита и Джонсона впервые, поэтому разговор не особо ладился и был очень сдержанным: они говорили о джентрификации, Джеки Уилсоне и о типах сахарного диабета, которым все они болели. Вудфокс сдержан, скромен и по своему темпераменту не склонен к драматизированию. Когда он говорил о себе, его голос был ровен. На следующий день он должен был выступить перед комиссией по одиночному заключению, и его эта перспектива не радовала. «Я начинаю сильно нервничать, когда мне задают вопрос, на который я не могу ответить. Например: „Каково это — чувствовать себя свободным?“», — рассказывает он. «Откуда, по-вашему, я должен знать, каково это быть свободным?» Он придумал дежурный ответ на этот вопрос: «Спросите через 20 лет».

Они дошли до театра «Аполло», и Джонсон сказал остальным встать под козырек у входа, чтобы их сфотографировать. Они посмотрели трезвым взглядом в камеру и сжали кулаки в фирменном жесте «Black Power». У Вудфокса были мешки под глазами и глубокая складка между бровями, а седая уже «афро» была взъерошена.

На бульваре Мартина Лютера Кинга они рассматривали сувениры, футболки и украшения, лежащие на прилавках вдоль тротуара. «Black Lives Matter! (Жизни черных имеют значение — прим. Newoчём)», — выкрикивал один торговец. «У нас есть такие футболки, по 10 долларов!»

Вудфокс прошел было мимо, но остановился и повернул назад. «Дай мне вот эту», — сказал он продавцу и протянул ему десятидолларовую купюру. «Надену ее завтра», — объяснил он остальным.

Внезапно настроение у всех стало лучше. Теперь и остальным захотелось что-нибудь купить. Джонсон присматривался к парфюмам и остановился на склянке «Голубого Нила» стоимостью в три доллара, а Кинг и Смит решались на покупку своих собственных футболок с надписью «Black Lives Matter».

Затем Джонсон вел их еще четыре квартала на юг, к первоначальной штаб-квартире нью-йоркского отделения Партии, на месте которой теперь находится магазинчик шаговой доступности «Jenny’s Food Corp». Несколько пожилых мужчин сидели и курили за столиком перед магазином.

— Со мной тут настоящие «Пантеры», — сказал Джонсон этим мужчинам.
— Правда? — спросил один из них, вставая и откладывая сигарету.
— Ну хватит, хватит, — пытался уйти от такого внимания Вудфокс.
— А можно с вами сфотографироваться? — спросил другой.

Четыре «Пантеры» встали перед магазином, недалеко от щита, рекламирующего горячую овсянку. Вудфокс держал в одной руке пластиковый пакет со своей новой футболкой, а другую поднял, сжав в кулак. Мужчины, сидевшие за столиком, встали позади них, тоже сжав руки в кулаки.

— Это брат Альберт Вудфокс. Он дольше всех в истории Америки пробыл в одиночном заключении, — стал рассказывать Джонсон.

Один из этих людей сказал, что он тоже сидел в одиночке.

— А я еще думал, что это я долго пробыл в этой коробке. Но сейчас, кажется, мне стоит прикусить язык.
— Одного дня там уже достаточно, — ответил Кинг.

Когда Вудфокс был ребенком и жил в Новом Орлеане, то зарабатывал следующим образом: он крал цветы с надгробий и продавал их тем, кто шел на похороны. Он был старшим из шести детей, вырос в районе Тримей — одном из первых районов Юга, где поселились освобожденные рабы. Он помнит, как стоял на автобусной остановке со своей матерью, когда ему было 12 лет, и пытался понять, зачем она загородила его спиной, как будто пряча, когда полицейская машина проезжала мимо. «Она очень боялась белых. Мы все знали, что у них была неограниченная власть над нами».

В 1962 году, когда Вудфоксу было 15 лет, его арестовали за махинацию с парковками: он и его друзья брали деньги с водителей якобы на защиту их машин. Спустя два года он сел в тюрьму за то, что вел украденную машину. Тогда же от него забеременела его девушка. Своей новорожденной дочери Бренде он уделял мало внимания. Он гордился славой мошенника. «Меня называли Фокс („Лис“). Все знали, что с Фоксом шутки плохи», — вспоминает он.

Когда Вудфоксу было 18 лет, его арестовали за ограбление бара и приговорили к пятидесяти годам тюремного заключения. После оглашения приговора он вырубил двух заместителей шерифа на первом этаже здания суда и бежал на Манхэттэн. По прошествии всего нескольких дней, за которые он познакомился с «Пантерами» в Гарлеме и уже хотел пригласить на свидание нескольких женщин, состоящих в Партии и казавшихся ему самыми собранными женщинами из всех, кого он встречал, один букмекер обвинил его в попытке ограбления. «Помню, как думал: „Что с тобой не так? Ты не сможешь остаться на свободе“. Я думал, что дело во мне, что со мной что-то не так», — рассказывает Вудфокс.

Его экстрадировали в Новый Орлеан и поместили на этаж «Пантер» окружной тюрьмы. Восемнадцать членов Партии черных пантер, ожидавших суда по делу о перестрелке с полицией, посещали курсы по политике, экономике, социологии и истории рабства. Их окна были закрыты стальными пластинами, чтобы они не могли общаться с заключенными других ярусов. «Они думали, что разделяют нас, но куда бы мы ни шли, эта заразная болезнь под названием „организация“ брала верх», — рассказывает Малик Рахим, министр обороны новоорлеанского отделения Партии. Они разделили на фрагменты книгу Франца Фанона «Проклятьем заклейменные», чтобы каждый заключенный мог изучить одну главу и рассказать о ней остальным.

Партия черных пантер, образованная через год после убийства Малькольма Икс, была разочарована поступательным подходом к движению за гражданские права чернокожих. Один из основателей Партии Хьюи Ньютон заявил, что черным надоело петь «We Shall Overcome» («Мы все преодолеем», американская песня протеста — прим. Newочём): «Единственный способ все преодолеть — это применять законную власть». «Пантеры» увидели прямую связь между вооруженным вмешательством Америки за границей — во Вьетнаме, Латинской Америке и Африке — и тем, что лидер Партии Элдридж Кливер называл «подневольность негров внутри страны». По его словам, черные жили в «колонии в своей родной стране», загнанные во второсортное жилье, школы и работающие на низкооплачиваемой работе. В гетто «Пантеры» следили за полицией, которую они считали войсками оккупации. Когда полицейский допрашивал черного, «Пантеры» выходили из своих машин и следили за их разговором, доставая заряженные пистолеты.

Джон Эдгар Гувер назвал эту группировку «величайшей угрозой внутренней безопасности страны» и, в рамках программы контрразведки, приказал ФБР ликвидировать ее деятельность. Однако большая часть работы Партии была направлена на обеспечение коммунальными и социальными услугами тех районов, которыми пренебрегало государство. Вооружившись лозунгом «Дожить до революции» (Survival Pending Revolution), «Пантеры» открыли центры для обследования людей на предмет серповидноклеточной анемии, организовали дезинфекцию от насекомых и сбор отходов, а также раздавали бесплатные завтраки детям, которые во время еды изучали историю черных. Первой пунктом программы «Пантер», состоявшей из десяти тезисов, было следующее: «Мы хотим, чтобы у нас была власть определять судьбу нашего сообщества».

Вудфокс сказал, что Партия помогла ему «увидеть свою сущность». Ему казалось, что у него кружится голова, когда он использует язык, которым «Пантеры» учили его выражать свое недовольство. Он осознал, что был частью люмпен-пролетариата — введенный Марксом термин, обозначающий «воров и уголовных элементов, живущих на окраинах общества».

Ко времени своего суда, в 1971 году, Вудфокс был убежден, что у него есть моральное право на побег. Утром, в день суда, он и три другие «Пантеры», находившиеся в зале ожидания для подсудимых, стали петь:

Бери в руки пушку,
Возьми копов на мушку.
Мусорам всего мира
Удержать не по силам
Партию Черных Пантер!

Полицейские били их и распыляли слезоточивый газ. Когда Вудфокса вызвали в зал суда, его лицо горело и было в ссадинах. Его лодыжки и запястья были прикованы цепями к металлическому ремню на поясе. Он повернулся к тем, кто сидел в зале суда, и потряс своими цепями: «Я хочу, чтобы вы все увидели, что эти расистские фашистские свиньи сделали со мной».

Вудфокса отправили в «Анголу», самую большую тюрьму строгого режима в Америке. На месте этой тюрьмы, расположенной на земельном участке площадью в 7285 гектаров и с трех сторон окруженной рекой Миссисипи, раньше была хлопковая плантация и рабовладельческая фирма, названная в честь африканской страны — поставщика рабов. После Гражданской войны бывший генерал конфедератов приобрел эту плантацию и нанял заключенных, большинство из которых были черными, среди них были даже дети от семи лет, для работы в «Анголе», снижая таким образом дефицит рабочей силы, возникший из-за Эмансипации. Штат купил плантацию в 1901 году, но заключенные продолжали спать в бывших хижинах рабов и работали семь дней в неделю, возделывая сахарный тростник и хлопок.

Когда Вудфокс приехал в эту тюрьму, черные и белые заключенные жили отдельно в постройках из шлакоблока, а столовая была разделена деревянной перегородкой, чтобы не допускать малейшего контакта двух рас. Все надзиратели в «Анголе» были белыми. Вудфокс и двое других заключенных, с которыми он познакомился в окружной тюрьме Нового Орлеана, запросили разрешение у Центрального комитета «Пантер», находящегося в Окленде, на организацию отделения Партии в «Анголе» — оно стало единственным официальным отделением Партии, основанным на территории тюрьмы. Новые «Пантеры» призывали остальных заключенных, собиравших урожай за два цента в час, работать медленнее.

«Был у них такой типичный загон альфа-самцов: они намеренно работали быстро, чтобы показать остальным, насколько они мужики, а мы объясняли им, что все, чего они этим добьются — это перейдут на другое поле», — рассказывает Вудфокс

Несколько раз в неделю группа из примерно пятидесяти человек притворялась, что играет в футбол, а на самом деле они обсуждали, как им вести себя в качестве революционеров. Вудфокс, который теперь называл себя «диалектическим материалистом», кратко излагал то, что узнал из списка тридцати обязательных к прочтению книг Партии (среди авторов которых были Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа, Майкл Харрингтон и Маркус Гарви). Заключенные, знавшие Вудфокса еще в Новом Орлеане, где тот заработал себе репутацию мошенника, поначалу думали, будто он снова проворачивает какую-то аферу.

Ангола была самой опасной тюрьмой Юга. По словам редактора тюремной газеты «The Angolite», четверть заключенных жила в рабской зависимости: их насиловали, продавали и обменивали, они приносили доход своим владельцам, а также тюремным надзирателям, которым платили, чтобы они закрывали глаза на все это. «Пантеры» организовали Отряд против насилия, который сопровождал новых заключенных до их камер. «Мы объясняли им, кто мы такие и что мы защитим их», — рассказывает Рональд Эйлсуорт, член этого отряда. Их оружием были биты и ножи, изготовленные из сельскохозяйственного оборудования, а в качестве щитов использовались каталоги товаров и подносы.

Вудфокса вдохновило восстание 1971 года в «Аттике», и он чувствовал связь с движением заключенных, многие из которых были Пантерами и призывали к реформам. Комитет Маккея, изучавший ситуацию в «Аттике», сообщил, что «многие заключенные стали считать себя „политическими заключенными“ несмотря на то, что были осуждены за преступления, не имевшие политического мотива или значимости. Они утверждали, что ответственность за их поступки лежит не на них, а на обществе, которому не удалось обеспечить их достойным жильем, равными возможностями для получения образования и равными правами для жизни в Америке».

Вудфокс занял схожую позицию. В интервью для Angolite он сказал: «Я всегда считал себя политическим заключенным. Не в том смысле, что я сижу за политическое преступление, но в том, что я оказался здесь из-за политической системы, которая игнорировала меня как индивида и гражданина своей страны».

17 апреля 1972 года Брент Миллер, 23-летний надзиратель Анголы, только что женившийся, получил 32 ножевых ранения в черной общей камере. Он и его невеста, Тини, выросли на территории тюрьмы, в поселении для трехсот семей, работавших в «Анголе». Отец Миллера заведовал свинофермой; брат охранял парадные ворота; тесть управлял сахарной фабрикой. К. Мюррей Хендерсон, начальник тюрьмы, описывал Миллеров как «одну из моих любимых семей в «Анголе». Это была сплоченная семья, ребята вместе сочиняли музыку, у них была хорошая группа, они выступали на танцах».

Тело Миллера нашли у кровати Иезекии Брауна, черного заключенного, приговоренного к смерти за изнасилование. Изначально Браун сказал, что ничего не знает об этом убийстве. Четыре дня спустя Хендерсон пообещал помиловать Брауна, если тот «раскроет дело». Браун назвал четырех тюремных активистов из Нового Орлеана: Вудфокса, Германа Уоллеса (харизматичного, ученого вида мужчину лет 30-и из числа основателей Новоорлеанского отделения партии), Честера Джексона и Гилберта Монтегу. Браун сказал, что пил кофе с Миллером, когда четверо Пантер вбежали в камеру, усадили Миллера на кровать Брауна и зарезали его. (Глава тюремной охраны позже признался жене начальника тюрьмы, что Браун был из тех, «кого можно заставить говорить, что нужно».)

Четырех подозреваемых и еще около двадцати чернокожих мужчин, тоже зарекомендовавших себя как активистов, перевезли в фургоне в отделение длительной строгой изоляции «Анголы», под названием «Closed Cell Restricted» (далее C.C.R. — прим. Newoчём). По версии «Черной Пантеры», партийной газеты, их протащили по коридору ночью, и два ряда надзирателей били их бейсбольными битами, железными трубами и ручками кирок. Один из заключенных сообщил газете, что «тех, кого не забили до полусмерти, заставили сидеть смирно, пока двое, трое, четверо мусоров рвали их волосы во все стороны».

Спустя две недели после смерти Миллера этих четверых осудили за убийство. На месте преступления было достаточно улик, и ни одна не указывала на их вину. Кровавый отпечаток пальца возле тела Миллера не совпадал с их отпечатками.

В ходе подготовки к суду Новоорлеанское отделение Пантер сформировало группу поддержки обвиняемых, Комитет Ангольских Братьев. Их главной по финансам была информатор ФБР, Джилл Шафер, которая вместе с мужем Гарри получала 9 тысяч долларов в год за внедрение в радикальные организации в рамках проекта Cointelpro. Внося раздор между участниками Комитета, Шафер саботировала попытки комитета собрать деньги на адвоката.

На процессе по делу Вудфокса все присяжные были белыми. Прокурор, Джон Синкфилд, представил их так: «Простые люди, такие же, как мы с вами». Хотя двое заключенных сообщили, что во время преступления они завтракали вместе с Вудфоксом, присяжные совещались менее часа и в итоге признали его виновным. Год спустя Уоллеса также приговорила полностью белая коллегия присяжных (Джексон стал свидетелем обвинения, а Монтегу оправдали, потому что тюремные документы доказывали, что на момент преступления он был в лазарете). После процессов начальник тюрьмы добился помилования и освобождения Иезекии Брауна, оплатив кампанию за его помилование из средств тюрьмы.

Вудфокс и Уоллес, приговоренные к пожизненному заключению без права на помилование, вернулись в Closed Cell Restricted и были размещены в камерах площадью 1,8 на 2,7 м. Более пяти лет они из них не выходили.

Вудфокс позволял себе плакать, только когда все остальные на его этаже спали. Его младший брат, Майкл, посещавший тюрьму каждый месяц, сказал, что Вудфокс больше не позволял себе удовольствия вспоминать об их детстве. Вудфокс сидел в наручниках и кандалах, говорил через тяжелую проволочную сетку. «Он не может позволить себе выражать боль, — говорил мне Майкл, — чувствует, что должен быть завоевателем, лидером, примером для остальных. Он не хочет, чтобы люди знали о его слабостях».

Вудфокс и Уоллес вскоре сблизились с еще одним из Пантер, Робертом Кингом, также сидевшем в C.C.R и обвиняемом в убийстве другого заключенного. Они считали, что его тоже подставили из-за связей с Партией. Все трое росли в семьях без отца, в Новом Орлеане; видели отцов лишь несколько раз в жизни или не видели их вовсе; не закончили школу, потому что не видели в этом смысла; были арестованы за мелкие преступления — и Уоллеса, и Вудфокса задерживали за нарушение законов Джима Кроу, например, за то, что они стояли слишком близко к какому-нибудь зданию без разрешения его владельца — и попали в Анголу за ограбления. Все они познакомились с Партией в тюрьме, ее учение стало для них большим откровением. До этого, вспоминает Кинг,

«у меня было такое отношение к жизни, словно она мне больше ничего не могла предложить, да и взять у меня ничего не могла, потому что у меня ничего и не было. Мне казалось, что я уже все повидал, и случись мне на следующий день помереть — что ж, так тому и быть»

Вудфокс сказал: «Наши побуждения и мысли были так похожи, что страшно становилось».

В C.C.R им разрешалось покидать камеры на час в день, чтобы в одиночку прогуляться по этажу. Во время своего свободного часа Вудфокс, Кинг и Уоллес проводили занятия для других заключенных, выдавая им листы с уроками по математике и грамматике. Вудфокс давал им сутки, чтобы выучить списки слов — «капитализм», «империализм», «феодализм», «буржуазия», — а на следующий день проверял учеников.

Гэри Тайлер, афроамериканец, заключенный в C.C.R, сказал, что в результате этих занятий он стал считать себя политзаключенным. В 17 лет Тайлера приговорили к смерти, когда присяжные сочли его виновным в убийстве белого одноклассника, выступающего против десегрегации школы (один из федеральных судей назвал процесс над Тайлером 1975 года «в корне несправедливым»; все свидетели в конце концов отказались от своих показаний). Вудфокс, Уоллес и Кинг проводили с Тайлером уроки чтения и давали ему радикальные газеты, например «Дай отпор! Газета революционной бригады» и «Последний призыв», основанную Луисом Фарраханом. «Эти ребята смогли разложить по полочкам политические мотивы в моей ситуации — систему образования в школах, почему черные школы плохо финансировались, — рассказал мне Тайлер. — Иногда я на них злился, потому что они вели себя так, будто были мне отцами. Они не давали мне рисковать».

Кенни Уитмор, еще один заключенный C.C.R, сказал, что Вудфоксу «нужно было стать профессором». Вудфокс велел Уитмору перестать читать «мусорные сутенерские книжонки», городские криминальные романы, в которых унижались черные женщины, и прочитать «Сына Америки» Ричарда Райта. Уитмор рассказывает: «Блин, я все читал и читал. А потом посмотрел в зеркало и увидел там Биггера Томаса (главный герой книги — прим. Newoчём). Я стал постепенно осознавать, кто я такой, понимать, что я черный, и нахожусь на дне мира».

Прочитав о системе рабского труда, Вудфокс рассказал заключенным C.C.R, что владельцы южных плантаций осматривали задние проходы рабов, которых хотели купить на аукционе. Он сказал, что эта процедура напоминала то, что им приходилось делать, когда они выходили из камер: им приказывали раздеться, поднять гениталии, задирая ноги, наклониться и кашлять, раздвинув ягодицы. Вудфокс, Уоллес и Кинг распространили среди заключенных на этаже письма, в которых описывался план сопротивления. В назначенный день почти все заключенные отказались проходить процедуру обыска. Некоторых надзиратели избили так сильно, что пострадавшим понадобилась госпитализация.

Эти трое старались бороться со своими желаниями. Никто из них не курил, не пил ни кофе, ни чай. «Если я чувствую, что у меня развивается привычка или даже какое-то расстройство, я ищу в себе духовную силу», — сообщил Уоллес психологу. «Чем больше ешь, тем больше организм требует еды, — писал он другу. — Со сном то же самое — по большей части потребность ментальная». Уоллесу не нравилось просить надзирателей каждое утро включать свет, поэтому он его не выключал, закрываясь на время сна блокнотом — спал он меньше трех часов.

В 1978 году, когда в C.C.R открыли небольшую спортплощадку на открытом воздухе, куда заключенные могли выходить на несколько часов в неделю, трое друзей бегали там босиком, даже когда земля замерзала. «Нам нужно было убедить себя в том, что обыденность не имеет к нам отношения, — сказал мне Вудфокс. — Мы хотели, чтобы охрана думала, будто имеет дело со сверхлюдьми». Это также стало стратегией адаптации в той ситуации. «Прежде чем у меня что-то отберут, я сам отбираю это у себя».

Вудфокс по нескольку часов в день составлял письма друзьям по переписке, многие из которых тоже были известны как политические заключенные — например, Леонард Пелтиер и Мумия Абу-Джамал. Он сказал, что «был уверен — люди, наши братья и сестры на воле, восстанут и организуются ради нас». Но Партия раскололась: Хьюи Ньютон считал, что партия должна заниматься общественной работой, а Элдридж Кливер настаивал на ведении городской партизанской борьбы. К 1982 году Партия развалилась. Беды Ангольской тройки были забыты.

Но трое друзей, поддерживавших связь друг с другом с помощью письменных и устных сообщений, передаваемых через соседние камеры, продолжили считать себя Пантерами. Уоллес описал принципы Партии как «незыблемую умственную защиту», «ключ к умственной стабильности каждого из нас». Их часто выделяли из общей массы как достаточно важных людей, чтобы им мстить, и это помогало им сохранять самооценку. Один из надзирателей признал в интервью жене Хендерсона, Энн Батлер, писавшей книги о местном фольклоре, что однажды он собрал «нормальную такую толпу» надзирателей C.C.R с пистолетами и газовым гранатометом. Он дополнил, что «все принялись спорить о том, кому достанется Вудфокс и Уоллес».

Двадцать лет у Вудфокса не было адвоката. Тройка сама обучилась уголовному и гражданскому праву. В 1991 году Кинг написал записку по делу Вудфокса, где утверждал, что его заключение неконституционно, поскольку коллегия присяжных, как и все прочие в истории Сейнт Франсисвилля, состояла только из мужчин. Судья согласился и отменил решение о заключении Вудфокса. Однако прежде чем его выпустили, он снова был заключен под стражу. Среди присяжных была Энн Батлер. Она посвятила этому делу часть своей книги, где описала, как Ангольские Пантеры оставили «свой кровавый след в истории». Она сказала, что попросила об освобождении от этой обязанности, но адвокат настоял на ее участии (позже начальник тюрьмы пять раз выстрелил в нее после ссоры и почти ее убил, за что был приговорен к 50 годам тюрьмы.)

Процесс проводился в Эмит-сити, городке, в котором жили многие надзиратели Анголы. Адвокат Вудфокса, предоставленный государством и много пивший в обеденные перерывы, не просил штат проверить кровавый отпечаток, не узнал об особом отношении к Иезекийи Брауну. Вместо этого центральным аспектом дела была воинственность Вудфокса, хотя его взгляды смягчились. Когда обвинитель, Джули Каллен, спросила Вудфокса, считает ли он до сих пор, что был вправе сбежать из зала суда, он ответил отрицательно. «Я боялся, — сказал он. — Я был молод. И боялся».

Каллен настаивала, что политические взгляды Вудфокса были «диаметрально противоположны» ненасильственному подходу Мартина Лютера Кинга.

«Нет, не были», — отвечал Вудфокс.

«Все разговоры про революцию и кровопролитие, смерть, жертвы, — говорила она, имея в виду его письмо 1973 года. — Вы не сторонник всего этого? Вы жертва?»

«Ну, я думаю, что я жертва расизма в этой стране, — ответил он. — Да — с самого своего рождения».

Когда Каллен спросила Вудфокса, является ли он все еще политически активным, он ответил, что старается научить заключенных на своем этаже чувствовать «гордость, уважение к себе, достоинство, видеть, что изменить мир — в первую очередь изменить себя».

«Это да или нет?» — перебила Каллен.

«Это да», — ответил Вудфокс.

Он был признан виновным и снова приговорен к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение. «Некоторые считают новый приговор указанием покончить с собой», — писал он своему другу.

Во время судебного процесса и в течение двух лет, ему предшествовавших, Вудфокс был среди обычных заключенных в окружной тюрьме Эмит-сити, где ему не сделали ни одного замечания за нарушение распорядка. Когда он вернулся в Анголу, социальный работник отметил, что «надзиратели не докладывали о каких-либо проблемах с поведением данного заключенного». Тем не менее, его посадили в одиночную камеру.

Социальные работники, время от времени ходившие по этажу, описывали Вудфокса как «почтительного», «положительного», «готового сотрудничать» и «аккуратного». Кинга характеризовали как «дружелюбного», «спокойного» и «вежливого». Когда Уоллес пожаловался, что его держат в одиночной камере уже около трех десятков лет, социальный работник отметил, что тот «не выглядел подавленным», а его настроение «соответствовало ситуации».

Каждые 90 дней в конце этажа Вудфокса проходило заседание Комитета по строгому заключению. В наручниках и кандалах он представал перед двумя членами комитета для короткой беседы. У них были документы с историей его поведения, но они туда редко заглядывали. Он часто сообщал офицерам, что не нарушал распорядка уже много лет. Однажды сочувствовавший ему член комиссии сказал: «Слушай, ну это же сверху идет. Мы не можем тебя выпустить, ты же знаешь».

Заключенные C.C.R, убившие других заключенных или пытавшиеся сбежать — один даже похитил начальника тюрьмы, угрожая ему ножом, — в конце концов вышли на свободу. Но Вудфокс, Уоллес и Кинг остались в тюрьме. Краткие решения Комитета по строгому заключению в отношении этих троих всегда содержали одно и то же объяснение: «Такова природа первоначальной причины строгого заключения».

Берл Кейн, служивший начальником тюрьмы с 1995 по прошлый год, в показаниях признался, что Вудфокс казался «примерным заключенным». Но, оговорился Кейн, «я все еще уверен, что он все равно пытается следовать идеям Черных пантер». Ему не нравилось, что Вудфокс «сидел за прошлое». Заместитель начальника, Кэти Фонтенот, сказала, что этих троих нужно оставить в строгом заключении, потому что «они крайне влиятельны среди заключенных».

Гэри Тайлер, которого в итоге выпустили из C.C.R и поместили среди обычных заключенных Анголы, сказал мне: «С прошествием времени для меня становился невозможным даже контакт с этими ребятами. Начальник их будто стеной отгородил. Их считали тюремными париями, неприкасаемыми».

Вудфокс часто просыпался, задыхаясь. Ему снилось, будто стены камеры сдавливают его до смерти. Это началось на следующий день после похорон его матери, в 1994 году. Он собирался пойти на похороны — заключенным Анголы разрешают посещать похороны ближайших родственников — но в последний момент просьбу отклонили. Три года он спал сидя, потому что в вертикальном положении меньше паниковал.

«Нужно столько сил, чтобы, понимаете, вернуть стены на их нормальное место, — сказал он психологу. — Однажды мне просто не хватит сил. Я не смогу раздвинуть эти стены»

В 2000 году три Пантеры подали иск, утверждая, что 28 лет одиночного заключения — наказание, несоразмерное преступлению. Подготовительную работу по делу провел студент-юрист, Скотт Флеминг, начавший изучать судебные записи в 1999 году после того как получил письмо от Уоллеса, который написал всем адвокатам и активистам, чьи адреса смог найти. Флеминг знал соседа дочери Аниты Роддик, основательницы Body Shop (известный косметический бренд из Великобритании — прим. Newочём) — узнав о деле, она навестила Вудфокса в тюрьме. После Роддик решила оплатить адвокатов для них троих.

Джордж Кендалл, один из новых адвокатов, считал, что «часть дела будет состоять в том, чтобы понять, каково психическое состояние этих ребят». Но их выдержка подверглась такому же пристальному изучению психологов, как и их страдания. Нанятый по этим делам специалист Стюарт Грассиан, изучающий воздействие одиночного заключения, писал: «Я никогда не сталкивался со столь сложной, даже экстремальной ситуацией, как ситуация трех истцов этого дела».

Даже психолог со стороны штата, Джоэл Двоскин, был впечатлен выносливостью этих мужчин. Он писал, что Вудфокс «держит себя с молчаливым достоинством, столь же достойно отстаивает свои права». Когда Двоскин спросил Вудфокса, принимал ли он препараты для борьбы с тревожностью, Вудфокс ответил, что сдерживал проблему «с помощью концентрации и силы воли».

Другому психологу, Крэйгу Хэйти, он сказал что его пугало, сколь успешно ему удалось «адаптироваться к страданию». «Часть меня погибла, — сказал Вудфокс. — Пришлось ею пожертвовать, чтобы выжить».

Вудфокс верил, что его сильной стороной была способность прятать «то, что творилось в глубине моей души», и разговоры с психологами привели его в смятение. В конце разговора с Грассианом он сказал: «Когда вы уйдете, у меня будет всего несколько минут, чтобы вернуть на место рубежи душевной защиты. Это самое болезненное, самое мучительное, что я могу себе представить».

Он поддерживал сам себя при помощи жесткого графика, который требовал по меньшей мере два часа ежедневных тренировок. В девяностых у него завязались романтические отношения по переписке, и после он перестал пытаться устроить личную жизнь в заключении. «Из книг я знал, что революционеры должны быть свободны от шовинистских взглядов», — сказал Вудфокс. Профессор социологии в Университете Юго-Восточной Луизианы Ребекка Хенсли, которая многие годы вела переписку с Вудфоксом, призналась, что когда она выразила свои романтические чувства к Альфреду, он деликатно их отверг. Он посоветовал ей прочитать книгу «Жена заключенного», которая рассказывала о боли «тюремных» отношений.

В 2001 году приговор по делу Кинга был отменен — после того, как свидетели обвинения признались, что солгали, и отказались от своих показаний. Кингу сказали, что если он признает себя виновным по оставшейся части обвинений, то будет освобожден немедленно. Но, по словам Вудфокса, Кинг очень сомневался в своем решении. Между заключенными были своего рода товарищество, любовь. Кинг чувствовал, что ему будет не хватать остальных.

И вот 59-летний жилистый Кинг вышел из C.C.R. на парковку «Анголы». Вместе с бывшей «пантерой» Марион Браун он снял жилье в небольшой квартире в Новом Орлеане, и после редко из нее выходил. Он не мог спать более часа за раз. Со слов Браун, «Кинг был наполнен страхом, подозрениями и теориями заговора». Стоило ей что-то передвинуть, Кинг тут же думал, что кто-то проник в квартиру.

Заключенные из «Анголы» часто звонили ему за счет абонента, и хотя у Кинга не было источников дохода, он не отказывался за них платить. По наблюдениям Грассиана, который встретился с Кингом, когда тот был на свободе, бывший заключенный «кажется, каким-то образом ощущает, что ни он сам, ни Марион не смогут вести хоть какое-то подобие нормальной жизни, пока его друзья не окажутся на свободе. Он посвящает почти всю свою энергию и полностью концентрируется на разговорах и мыслях о двух друзьях, оставшихся в „Анголе“».

Вскоре после освобождения Кинг вернулся в «Анголу», чтобы встретиться с Роем Холлингсвортом, заключенным зоны C.C.R., считающим себя обязанным «Ангольской Тройке» за свое моральное пробуждение. Однажды Холлингсворт собирался изнасиловать молодого заключенного и разбить ему голову, а Кинг позвал его из своей камеры и попросил на минуту задуматься о том, что он собирается сделать. Когда Кинг появился в C.C.R., к нему подошли пять охранников и отменили встречу. Ему было велено больше никогда не возвращаться.

Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал, что ожидал — Кинг вернется к своим «революционным делам», если Вудфокс и Уоллес когда-нибудь выйдут на свободу. По мнению Кейна, Кинг только и ждет, когда они освободятся, чтобы воссоединиться и продолжить с того момента, где они остановились.

В 2008 году председатель Судебного Комитета Палаты Представителей Джон Коньерс и представитель от штата Луизиана Седрик Ричард ознакомились с информацией о многолетнем заключении Вудфокса и Уоллеса, а после встретились с ними в C.C.R. Позже Ричард сообщил прессе, что «огромное количество улик» указывает на невиновность Вудфокса и Уоллеса. Вдова Брента Миллера, Тини Роджерс, тоже начала ставить под сомнение доказательства обвинения, после того как молодой следователь Билли Майзелл наладил с ней дружеские отношения и составил схему несоответствий в показаниях свидетелей обвинения. Роджерс отправила Ричмонду письмо, в котором говорилось, как шокирована она была, узнав, что не было предпринято ни единой попытки выяснить, кому принадлежал отпечаток пальца, что являлось бы очень простым делом.

Реакция штата была удивительно решительной. После того, как дело было освещено в СМИ по всей стране, на NPR (National Public Radio, Национальное Общественное Радио — крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США — прим. Newочём) и в Mother Jones (Известный прогрессивный журнал, который пишет статьи о политике, окружающей среде, правах человека и культуре — прим. Newочём), управление общественной информации Департамента Исполнения наказаний штата Луизиана установило систему уведомлений Google Alert, и оповещало администрацию «Анголы» каждый раз, когда имена заключенных появлялись в новостях. Генеральный прокурор Луизианы Бадди Колдуэлл, занимающий пост с 2008 года, так высказался о Вудфоксе: «Я против его освобождения всеми фибрами души». Он и изначальный обвинитель по делу, Джон Синкфилд, были друзьями с начальной школы, — Колдуэлл назначил его на второй по важности пост в своей администрации.

Колдуэлл запросил записи около 700 телефонных разговоров Уоллеса и Вудфокса, включая разговоры с адвокатами. Под присягой начальник тюрьмы Кейн сказал: «Можно сказать, что нам было интересно, как далеко они зайдут… какие правила они готовы нарушить».

Следователи прослушали все разговоры и обнаружили, что в интервью, которое Вудфокс дал проекту «Тюремное Радио», он заявил, что до сих пор живет по принципам Партии черных пантер. В наказание Вудфоксу запретили выходить из камеры. Вскоре начальник тюрьмы Кейн решил, что больше не хочет, чтобы Вудфокс и Уоллес находились в его тюрьме. «Я устал от „Ангольской Тройки“», — признался он. Мужчин перевели в другие тюрьмы в разных концах штата, но они по-прежнему содержались в одиночных камерах. «Если я хотя бы на секунду позволю себе эмоционально соприкоснуться с окружающей меня реальностью, то сойду с ума!» — писал Вудфокс одному из друзей.

Когда психолог Крейг Хейни навестил этих двоих на новых местах, он был поражен, как они постарели. «Их разлука оказалась разрушительной, — сказал он мне. — Между ними была тесная связь, которая помогала им жить». Вудфокс сказал Хейни, что «потерял ко всему интерес». Его снова подвергали обыскам с раздеванием до шести раз в день. Арестанты в соседних камерах были психически нездоровы и большую часть времени кричали. Его сводил с ума затхлый запах их дыхания.

В «Анголе» Вудфокс и Уоллес считали себя кем-то вроде «деревенских старост», но в новых тюрьмах заключенные относились к ним как к обычным преступникам. Уоллес сказал Хейни, что ему казалось, будто он достигает своего «предела». Его голос надломился, он казался неуверенным и робким. Он думал, что с его сердцем что-то не в порядке, со слезами говорил: «Я не могу с этим бороться».

Уоллес потерял больше 20 килограмм. Он жаловался на боли в животе, которые врачи в тюрьме связывали с грибковой инфекцией. «При пальпации никаких образований не обнаружено — осмотр ограничен и проводился на тюремном стуле», — написал врач в заключении в июне 2013 года. Через пять дней нанятый адвокатами Уоллеса врач обнаружил в его брюшной полости 8-сантиметровую шишку. Был поставлен диагноз рака печени. Уоллес тогда сказал Хейни: «Бóльшую часть жизни со мной обращались как с собакой, видимо и умру я, как собака».

Рак быстро распространился на его кости и мозг. В письмах Уоллес называл себя «солдатом» и тщательно вырисовывал пантер. Он любил сокращение «ЧБСП» — что бы сделали Пантеры? Его подруга, Анджела Аллен-Белл, не понимала его преданности. «Ты отдал всю свою жизнь Партии, — говорила она ему. — Почему же они теперь не помогают тебе, когда ты болен и нуждаешься в их помощи?» Он ответил так: «Я шел не к людям — я шел в Партию. Партия изменила мое сознание, и больше она мне ничего не должна». Другая подруга, Джеки Саммел, сказала, что преданность Уоллеса и Вудфокса Партии напоминала ей «японских военных пилотов, которых нашли через 30 после войны на Филиппинских островах, и они все еще сражались».

В сентябре 2013 года Уоллес дал показания по своему гражданскому делу из постели в тюремном лазарете. Он не ел несколько дней и получал большие дозы опиата фентанила. Предоставленный штатом адвокат попросил переноса дачи показаний, потому что Уоллеса мучила рвота, но он сказал ему: «Давайте. Давайте сюда ваши вопросы». Он мог сказать разом лишь несколько слов за раз. Нахождение в одиночной камере на протяжении 41 года привело его к «состоянию, в котором я с трудом могу собраться с мыслями». Он поджал губы и будто сдерживал слезы. «Это как машина для убийства», — сказал он.

— Вы на смертном одре, вы это понимаете? — спросил Уоллеса один из адвокатов.
— Да, — ответил он.
— Вы можете с чистой совестью сказать, готовясь предстать перед создателем, что не убивали Брента Миллера?
— Да.

Пять дней спустя федеральный судья ответил на ходатайство Уоллеса об указе habeas corpus, лежавшее в суде уже много лет. Судья отменил решение о заключении и приказал его выпустить.

На закате Уоллеса погрузили в машину скорой помощи и увезли в Новый Орлеан, к другу, жившему неподалеку от места, где он рос. Родственники и друзья, собрались вокруг его постели — некоторых Уоллес не видел сорок лет. Один из друзей прочитал ему последнюю главу «Души на льду» Элдриджа Кливера. Другой поднес к его носу цветы.

На второй день свободы Уоллеса штат собрал присяжных, которые вновь обвинили его в убийстве Миллера. Уоллесу об этом не сказали. Он умер на следующий день. По его воле похороны начались цитатой Франца Фанона: «Если смерть — царство свободы, то через смерть я сбегаю на волю».

Вудфокс не мог смириться с тем, что Уоллес, которого он описывал как «часть своего сердца», стал «предком» — так Пантеры называли мертвых. «Мы всегда верили, что переживем все», — сказал он. Вудвокс не мог больше отгонять мысль о том, что его ждет похожая судьба:

«Все эти годы и годы учебы, дисциплины, особого поведения — все для того, чтобы умереть в тюрьме»

Через год после смерти Уоллеса обвинительный приговор Вудфокса был снова отменен, ввиду факта расовой дискриминации при отборе состава большого жюри (присяжные заседатели, решающие вопрос о предании обвиняемого суду или прекращении производства его дела — прим. Newочём). Штат выдал новый ордер на арест и в феврале 2015 года созвал большое жюри, чтобы привлечь Вудфокса в качестве обвиняемого в третий раз. Дидри Говард, 61-летняя стоматолог-гигиенист из Сейнт Франсисвилля, исполняла роль старшины женщин-присяжных. По ее словам, прокурор объяснил, что дело необходимо «прокрутить» еще раз по ряду формальностей. «Нам сказали, что нужно просто расставить все точки над „i“ », — вспоминает она.

Судебный следователь был врачом Дидри; окружной прокурор работал недалеко от ее дома и одолжил ей навес для встреч ее библейского кружка. Начальник тюрьмы Хендерсон был ее соседом. Миллеры владели рестораном, в котором Говард иногда бывала; она чувствовала, что ее долг перед ними — держать Вудфокса за решеткой. По ее словам, прокурор делал упор на то, что Партия черных пантер предавалась «грабежам и изнасилованиям». Она подписала обвинительный акт. «Нас самом деле, там не о чем было размышлять», — призналась она.

Лежа в постели той ночью, Дидри осознала, что распорядилась жизнью человека, раздумывая меньше, чем при покупке холодильника. Она едва ли помнила его имя. Через день после вынесения обвинительного приговора Вудфокс был переведен в Центр предварительного заключения прихода Уэст-Фелисиана, который находился в трех кварталах от дома Дидри. Однажды вечером, укладываясь спать, она услышала сирену скорой помощи. Из окна своей спальни она видела, как автомобиль направляется в сторону тюрьмы. Из газет Говард знала, что у Вудфокса были проблемы с сердцем и почками, диабет и гепатит С. Прямо в пижаме она села в автомобиль и направилась вслед за машиной скорой помощи. Дидри пыталась увидеть, был ли человек на носилках Вудфоксом, но не смогла рассмотреть его лица.

Три месяца спустя Говард послала письмо судье, который вел предыдущие слушания. «Я совершила ужасную ошибку», — говорилось в нем. Дидри также написала судье, который руководил заседанием ее большого жюри, что после исследования дела она поняла — важнейшие детали от нее утаивали. «Я чувствую, что мной воспользовались и попрали мою честь», — писала она. В еще одном письме она умоляла Бадди Колдуэлла остановить судебное преследование. Не получив ответа, Говард обратилась губернатору Бобби Джиндлу, за которого голосовала. «Это наихудшая человеческая трагедия, с которой я когда-либо сталкивалась», — писала она.

В апреле 2015 года Дидри со своей сестрой Донной поехали в церковь в Батон-Руж на молитвенную службу за Вудфокса, чтобы отметить его сороковой год в одиночном заключении. Они остались в машине, а когда приехали брат Вудфокса с остальными сторонниками, нагнулись, чтобы никто не увидел их лица.

В конце 2015 года Бадди Колдуэлл проиграл выборы и не удержал свой пост, и Дидри Говард прислала новому генеральному прокурору Джеффу Ландри более ста страниц писем, которые она написала прокурорам и судьям, связанным с делом. «Выполнение функций присяжного заседателя было ужасающим опытом», — признавалась она. И хотя уже много лет люди боролись против решения по делу, казалось, что впервые хоть кого-то в Сейнт Франсисвилле это действительно беспокоило.

Ландри предложил освободить Вудфокса, если тот признает вину в непредумышленном убийстве. Годами Вудфокс мечтал, как выйдет из зала суда, оправданный присяжными, но адвокаты уговаривали его избежать суда. Несмотря на просьбы сменить место, дело должно было рассматриваться в приходе Уэст-Фелисиана, где на сенатских выборах 1990 года лидер Ку-Клукс-Клана Дэвид Дюк получил 75% голосов белого населения.

Когда Вудфокс раздумывал над этим предложением, его 52-летняя дочь Бренда наткнулась на одного из его друзей детства в Новом Орлеане. Вудфокс не видел Бренду почти 20 лет. Этот друг сфотографировал ее и отправил фото Вудфоксу, чтобы подтвердить, что эта женщина — его дочь. После Бренда навестила его в тюрьме с сыном и двумя внуками.

«До этого момента во мне была постоянная борьба, — сказал мне Вудфокс. — Я всегда говорил другим, что они должны быть готовы пожертвовать всем, даже своей жизнью. Если я соглашусь на признание вины, не буду ли я лицемером?»

Брат Вудфокса Майкл пересказал ему свой разговор с Брендой. «Она плакала и говорила, что у нее нет папы, — сказал Вудфокс. — Я вам не могу передать всю ту боль, которую я испытал, услышав это». Он решил, что признание будет оправданной мерой.

У Вудфокса была неделя на подготовку к освобождению. Он годами составлял воображаемые бюджеты, определяя, сколько он сможет потратить на еду, учитывая плату за жилье и удобства. Сорок лет, по его словам, он «жил в абстракции». Он говорил себе: «Я справлюсь — надо только быть готовым». Он десятилетиями пересматривал и правил свои списки того, что сделать после освобождения: прийти на могилы матери и сестры, заново научиться водить, посетить Йосемитский национальный парк, «быть терпеливым».

19 февраля 2016 года, в свой 69-й день рождения, Вудфокс упаковал свои вещи в мусорные мешки и положил в картонную коробку около сотни писем. Он надел широкие черные брюки и черную кожанку, которую ему прислал вышедший на свободу ангольский заключенный.

Только выйдя на улицу он поверил, что его в самом деле освободили. Это был теплый, ясный, солнечный день. Он прищурился и взялся за край своей куртки. Когда он подошел к воротам, он поднял кулак и сдержанно улыбнулся горстке своих сторонников.

Майкл провел его к своей машине, синему Корвету. Вудфокс ходил, шаркая, будто на его ногах все еще были кандалы. Закусив губу, Майкл со слезами на глазах усадил брата на пассажирское сиденье и показал, как пристегивать ремень.

Тем вечером Вудфокс и Роберт Кинг пошли на вечеринку в честь Вудфокса в культурном центре Аше в Новом Орлеане. Люди то и дело хлопали Вудфокса по плечу, и его это пугало. Он привык стеречь дверь в камеру перед собой и не беспокоиться, что кто-то может напасть на него сзади. Кинг чувствовал, что Вудфоксу неуютно, и держался рядом с ним, сопровождая его по залу. Вудфокс смотрел в пол. На его лице застыла извиняющаяся улыбка.

На вечеринке были люди, которых он не видел сорок лет. Он думал, что они все еще будут смотреть на него как на «мелкого преступника, вредившего собственному району». Большинство его сторонников в последние годы были белыми, и он беспокоился, что черное сообщество сочтет его фальшивкой. К концу вечера старый друг пригласил его на сцену и дал микрофон. Вудфокс подтянул штаны, которые оказались слишком широки, и взялся за застежку своей куртки. «Я в этом деле немного новичок, — сказал он. — Я надеюсь, вы понимаете, что мне пришлось пройти через ужасные испытания. Мне нужно время, чтобы освоиться и не выглядеть дураком».

Друг передал микрофон Роберту Кингу. Тот пожал плечами. Речь его была расслабленная и будто блуждающая. «Ну, что я тут могу сказать?» Он указал на Вудфокса. «Это твой вечер, брат».

«Мой вечер — это и твой вечер тоже», — тихо ответил Вудфокс, глядя на свои кроссовки.

Диджей включил для Вудфокса песню Стиви Уандера «Happy Birthday». Тот кивнул и вскинул руку в «черном» приветствии.

Вудфокс планировал пожить месяц в палатке в лесу, разглядывая небо — провести что-то вроде обряда очищения. После того, как ему годами приходилось слушать разговоры людей с самими собой, он отчаянно хотел побыть в одиночестве на своих собственных условиях. Однако когда его выпустили, у него появилось ощущение, что в этом нет особой необходимости. Свой первый месяц на свободе он провел в доме друга в Новом Орлеане, принимая гостей. Обычно он сидел в розовом кресле в тюремных серых штанах и резиновых тапочках, которые ему купил брат. По его словам, ему было «тяжело поддерживать разговор». Он часто предупреждал своих новых знакомых: «Я не очень хорошо умею, что называется, „болтать“».

Он боялся, что его семья подумает, что он бросил их, но его дочь Бренда стала регулярно его навещать. Она излучала вокруг себя ауру непоколебимого спокойствия, как будто ее устраивало тихо сидеть на диване, наблюдая за отцом с другими. Она часто приводила своих шумных внуков. Ее десятилетняя внучка Михаэла любила танцевать под песни, загруженные на новый айфон Вудфокса, который ему подарил детектив, работавший над его делом. Вудфокс кивал головой в такт музыке и иногда говорил: «Хе-хе». Бренда говорила Михаэле: «Твой прадедушка — тихий человек. Тихий, но смертельно опасный. Не путай его молчаливость со слабостью».

Вудфокс обнаружил, что обычный день дома, заключавшийся в передвижении между кухней, туалетом и гостиной, предусматривал больше шагов, чем весь его режим в тюрьме. Он был потрясен большим количеством вариантов. «Мне надо заняться разработкой новой техники заполнения времени. Я пытаюсь найти правильный баланс управления своей свободой», — рассказал он мне через три недели после того, как его выпустили.

Ходил он медленно, с такой напряженной концентрацией, что даже не замечал, когда кто-то звал его. Шаги его были нетвердыми. «Казалось, что он очень нервничал и был не уверен в себе. Никогда не видела Альберта таким», — рассказала его подруга Аллен-Белл. Тереза Шоатц, дочь Расселла «Марун» Шоатц, члена Партии черных пантер, который был в одиночном заключении 28 лет в Пенсильвании, говорила, что Вудфокс казался ей «кротким и замкнутым. Он не смотрел в глаза. Он просто говорил, не поднимая головы: „Спасибо за поддержку“. По его лицу нельзя было сказать, что он счастлив».

Годами ранее Вудфокс говорил, что если его когда-нибудь выпустят, он даст волю маленькому человеку внутри себя и позволит ему самозабвенно прыгать от счастья. Но он не ощущал этого чувства самозабвения. Ему было стыдно, что его признали виновным в чем-то.

«Я научился с этим жить, но до сих пор не смирился. Я все еще жалею об этом. Неважно, с какой стороны на это смотреть: я не защищал то, во что верил. Я это действительно чувствую»

Спустя месяц жизни в Новом Орлеане Вудфокс переехал в свободную комнату в доме Майкла в Хьюстоне. Над своей кроватью он приклеил фотографию, где он с Уоллесом в «Анголе», и положил несколько значков Партии на комод. «Не люблю, когда в комнате много вещей», — объяснил он.

Майкл рассказал, что иногда проходит мимо комнаты Вудфокса и видит, как он лежит на кровати, сложа руки на груди, и не спит. Майкл убеждал его: «Ты должен говорить себе: „Я свободен. Я не обязан здесь сидеть“».

Вудфокс обнаружил, что ему намного спокойнее находиться среди людей, если Кинг рядом. На одном семейном застолье в пригороде Нового Орлеана его родственники собрались на кухне двоюродного родственника, а они с Кингом сидели за столиком в гараже. Вудфокс сидел спиной к гаражной двери и ковырялся вилкой в небольшой тарелке салата с яйцом. Он почти всегда не доедал до конца. Иногда мог не есть весь день, пока до него не доходило, что он чувствует пустоту в желудке не просто так.

Кинг заверил Вудфокса, что у него тоже особое отношение к еде.

— Мне надо есть по частям. Если я съем все сразу, у меня пропадет аппетит.
— Да, я малоежка, — ответил Вудфокс.

Кузен Вудфокса пригласил несколько человек, поддерживающих их — Вудфокс и Кинг назвали их «Семья Ангольской Тройки» — в том числе Дидри Говард. Она и ее сестра-близнец Донна сидели вместе с ними в гараже. Они были одинаково одеты: босоножки на черной платформе, гофрированные рубашки с воротником, золотые серьги-подвески, а волосы были собраны во французский конский хвост одинаковыми заколками.

Вудфокс спросил Дидри, не перестали ли люди Сейнт Франсисвилля считать его виновным. «Мне не хватило духу сказать ему, что наше сообщество все еще считает его убийцей», — призналась она позже.

Через два месяца после освобождения Вудфокса они с Кингом вне суда уладили соглашение по своему иску против государства. В соглашении было установлено, что Управление исправительных учреждений в Луизиане должно пересмотреть систему помещения заключенных в одиночную камеру и более осмысленно подходить к статусу таких заключенных.

Получив небольшую сумму от соглашения, Вудфокс и Кинг, который переехал в Остин после того, как его дом был разрушен ураганом «Катрина», решили купить себе дома в Новом Орлеане. Вудфокс посмотрел десять домов, прежде чем остановить свой выбор на доме стоимостью примерно в $70 000 в Восточном Новом Орлеане, в районе низших слоев среднего класса. Он до конца не знал, почему ему понравился этот дом — внутри было темно, и ему бы хотелось задний двор побольше.

Аллен-Белл изучила частоту звонков в 911 в этом районе и попыталась отговорить его.

— Это не то место, где ты сможешь спокойно ходить по улице, — сказала она ему по телефону.
— Даже если было 900 звонков в 911, мне все равно. Я покупаю этот дом.
— Почему?
— Почему? Потому что хочу, вот почему.

Она рассказала ему, что эти звонки касались серьезных преступлений: вооруженное ограбление, похищение, изнасилование.

— И что? — спросил Вудфокс.

Через несколько дней после этого разговора Вудфокс оформил покупку. Бренда отвезла его в офис к риелтору, находящийся во многоэтажке, для подписи документов. Она уже какое-то время назад стала возить его на все его встречи. Он любил говорить людям: «Я теперь отец».

Они на два часа опоздали на встречу с риелтором, жизнерадостной блондинке. «Мы попали в пробку», — сказал ей Вудфокс небрежно. Для процесса подписи документов нужны были два свидетеля, и риэлтор попросила меня быть первой. Несмотря на то, что Бренда стояла рядом со мной, риэлтор попросила быть вторым свидетелем другую белую женщину, работавшую за столом. Вудфокс подписал документы, а потом — мы.

Позже я спросила Вудфокса, не показалось ли ему странным, что риэлтор проигнорировала Бренду. Он сказал, что решил, что это была ошибка, не стоящая внимания.

«Я не трачу много времени на поиски расизма. Если кто-то выразит его открыто, то я устрою этому человеку разнос. Думаю, у меня для этого хватит слов и философских обоснований»

За несколько недель до этого водитель такси потребовал, чтобы они с Кингом заплатили за поездку до того, как приедут к месту назначения. Оскорбившись, Вудфокс сказал, что его первым инстинктом было выйти из машины, но вместо этого они с Кингом передали деньги, а в конце поездки дали водителю крупные чаевые — чтобы он осознал свою вину, сказали они.

У Вудфокса еще не было ключей от дома, но он хотел показать его Бренде. Мы припарковались перед домом: это был длинный одноэтажный дом из кирпича с пологой крышей и решетками на окнах фасада, с широкой террасой и газоном, на котором было шесть невысоких пальм и несколько хилых кустов. Территория была огорожена забором из проволочной сетки. Вудфокс упомянул несколько моментов, которые ему нравились в этом районе — например, большинство людей вовремя стригли свой газон — но он признался, что на самом деле все это не имело значения: «Если честно, я просто хотел жить рядом со своей семьей».

Бренда увидела, что на главной панели машины растаял шоколад. Следующие десять минут они с Вудфоксом вытирали его салфетками, после чего собрались уезжать.

«Пока-пока, дом», — произнес Вудфокс.

Летом Вудфокс почувствовал, что к нему возвращается, как он сказал, его «уличная походка». У него появилось едкое чувство юмора. Но и усталость его росла. Он выступал с речами о правах заключенных на собраниях в Питтсбурге, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Батон-Руже. «Мне кажется, это мой долг, потому что когда я был на месте нынешних заключенных, я задавался вопросом, почему никто не выступает в нашу защиту», — сказал он мне. Его друг Кенни Уитмор, все еще пребывающий в Анголе, сказал: «Когда Вудфокса освободили, он забрал с собой часть меня. Теперь этот старик движется вперед полным ходом».

В начале августа Вудфокс полетел в Нью-Йорк, чтобы получить награду от Национальной гильдии юристов — ассоциации прогрессивных юристов и активистов — на ежегодном собрании этой организации. Под серый пиджак он надел футболку с надписью «Я Герман Уоллес». На сцене он объявил, что хочет почтить своего «товарища и хорошего друга». Он протянул руку в сторону Кинга, сидевшего в третьем ряду, но из-за эмоций не смог вымолвить его имени. Вудфокс поджал губы и замолчал, собираясь с силами. «Я надеюсь, что мое присутствие здесь — свидетельство духовной силы и твердости человека», — сказал он.

После речи Вудфокс и Кинг направились в ложу на втором этаже юридического факультета, где продавались значки, футболки и плакаты с надписью «Свободу Ангольской тройке!» Вудфокс расписался на нескольких плакатах, написав ровными заглавными буквами: «Я СВОБОДЕН! АЛЬБЕРТ ВУДФОКС». Люди постоянно подходили к нему и просили сделать селфи. Один из них сказал: «Находиться с вами в одной комнате просто потрясающе». Другой вторил: «Очень воодушевляющая речь!» На большинство комплиментов Вудфокс отвечал: «Хорошо».

Женщина, недавно вышедшая из тюрьмы, попыталась ему посочувствовать. «Выходить на свободу очень страшно», — сказала она Вудфоксу. На ней были антиварикозные чулки, а в руке — пластиковый пакет с десятками тюбиков зубной пасты. «Я вот только что купил дом в Новом Орлеане», — сообщил он ей. Потом ему будто стало стыдно за то, что это прозвучало так просто. «Я стараюсь не слишком огорчаться», — добавил он и указал на Кинга: «К счастью, у меня есть пример для подражания».

Хотя прошлой ночью он так нервничал, что не смог уснуть, Вудфокс до двух часов ночи ходил с юристами и активистами по барам. У него был рабочий подход к неформальному общению. Он не пил и будто никого не оценивал. Самое скептичное, что я от него слышал — это употребленный в чей-то адрес эпитет «чудаковатый». Ему трудно было говорить кому-то «нет». Хотя он надеялся в конце концов найти себе спутницу жизни, он не думал, что сможет посвятить этому достаточно времени.

«Ну то есть, я не против отношений, — сказал он мне, — но сейчас это для меня не главное. Я знаю, что интерес ко мне и моим злоключениям угаснет, так что я стараюсь сделать как можно больше полезного, пока люди в этом заинтересованы»

Через два дня после выступления мы с Вудфоксом и Кингом завтракали в их отеле в Гринвич-Вилледж. На конференции Вудфоксу казалось что из него делают мифологического персонажа, и ему было от этого неуютно. «Все эти люди, давно вовлеченные в общественную борьбу, хотят пожать мне руку. А я на уровне эмоций не понимаю, что в этом всем такого. Иногда мне просто кажется, будто нет ничего особенного в том, чтобы пережить 41 год одиночного заключения». Я спросила, не может ли это быть механизмом приспособления, и он ответил: «Да почти все, что я делал последние 44 года — своего рода механизм приспособления».

Он сказал, что в начале двухтысячных заключенные стали ему говорить: «Спасибо, что не дал им себя сломить». Только тогда он понял, что совершил что-то необычное, сохранив разум.

Кинг ел тост с джемом и вспоминал один из своих первых протестов в C.C.R., когда Пантеры уговорили заключенных отказывать в полном обыске. Через несколько дней Кинг понял, что заключенных били так жестоко, что они могли умереть, и он написал Вудфоксу письмо, в котором рекомендовал прекратить протест. «Человек создает принципы, — писал он. — Принципы не должны убивать человека».

Кинг откусил тост. Он будто впервые за много лет раздумывал над этим решением. «Я думаю, что в конечном счете мы приняли верное решение», — сказал он.

«Это и было правильное решение», — подтвердил Вудфокс.

«То есть я мог бы пожертвовать жизнью, и меня бы забили до смерти, — продолжил Кинг. — И что бы я после себя оставил? Никто бы не знал, за что меня убили». Он с улыбкой откинулся на спинку стула. «Я так рад, что мы приняли это решение, так рад, что мы так решили».

В октябре, через восемь месяцев после освобождения, Вудфокс сдал водительский экзамен штата Луизиана на 90%. Он купил Dodge Charger и впервые за 47 лет сел за руль. «Я просто достал телефон, ввел адрес брата в GPS, и через 10 минут припарковался у его дома».

Через несколько дней после получения прав Вудфокс полетел в Окленд на пятнадцатую встречу бывших членов Партии черных пантер. Передовица The Panther Post, газеты ассоциации бывших Пантер, гласила: «С огромной радостью приветствуем нашего товарища Альберта Вудфокса в обществе, от которого его оторвали силой».

Где-то двести изначальных членов Партии проводили обсуждения и заседания в Оклендском музее Калифорнии. Ночью многие из них пошли в джаз-клуб Geoffrey’s Inner Circle в центре Окленда. Через танцплощадку выстроилась очередь к макаронам с сыром, жареной рыбе и капусте. В очереди стояли мужчины и женщины с помягчевшими животами, в брюках, подтянутых выше нужного, в ботинках на липучках или кедах поверх носков. Некоторые ходили с палочками. «Не хочу звучать высокомерно, — сказал мне Вудфокс, — но мне кажется, что я поживее, чем некоторые из них». Он заказал в баре апельсиновый сок и сел за стол в стороне, наблюдая за публикой. В конце концов они с Кингом переместились на танцплощадку. Вудфокс с момента выхода на свободу танцевал всего несколько раз: движения его были медленными, спокойными и как будто мягкими. В них не было ничего лишнего.

Беседы сами перешли на тему полицейской жестокости. «Тем меньше перемен, ничего не меняется», — сказал Вудфокс, когда кто-то описал ему убийства со стороны полицейских. Вудфокс быстро перешел к делу: «Нам нужно защитить Black Lives Matter так, как мы не смогли защитить Партию черных пантер». Позже он мне сказал: «Не могу выразить словами, как я ими горжусь». Его самым большим разочарованием на свободе стало то, как мало окружающий мир изменился. «Все та же старушка Америка».

Когда люди представлялись Вудфоксу, они часто ему говорили, что занимали в партии центральную роль. «Я коренной оклендец, вступил в 1967, через 4 месяца после основания Партии», — заявил один. «Я единственный изначальный член партии с именем «Хьюи» кроме Хьюи Ньютона», — сказал он, хотя позже признался, что Хьюи — его второе имя. Бывший член партии, торгующий историческими артефактами — рабскими кандалами, балахонами Ку-клукс-клана, газетами противников рабства — сказал Вудфоксу, что он был одним из основателей Партии, которая образовалась в Бриджпорте, штат Коннектикут. Вудфокс его выслушал молча со слегка вопросительным взглядом. Затем он извинился и ушел.

«Вот что я вам скажу — мне уже пятнадцатый раз рассказывают, что Партия образовалась в том или другом городе», — сказал он мне.

Много лет Вудфокс считал, что «Пантеры» — не от мира сего: бесстрашные и безупречные; но к своему удивлению, он стал замечать, что они могли быть и обычными людьми: «Я начинаю понимать, что это обычные люди, ставшие необычными из-за определенных обстоятельств». Его друг Б. Дж. Дженнингс, один из бывших помощников Хьюи Ньютона, сказал мне, что Вудфокс смог выжить, потому что «если ты стоишь на принципах Партии черных пантер, то в тебе просыпается сила. Это как когда люди читают Библию, верят каждому слову и твердо на этом стоят, чтобы освободиться».

Когда Вудфокса выпустили, он сказал мне, что хочет написать книгу, где будет задаваться вопрос «Почему Партия?» К моменту встречи бывших членов он уже оставил мысли о какой-то сложной теории. «Благодаря Партии я узнал, что чего-то стою как человек. Как можно объяснить то, что у тебя в сердце, в разуме, в душе?»

Вудфокс и Кинг уже говорили о «пятнадцатом», как они называли это собрание, на протяжении нескольких месяцев, но когда я спросила Вудфокса, нравятся ли ему подобные мероприятия, он покачал головой и закряхтел. «Мне нравится быть одному», — ответил он. Тем не менее, он продолжал звать гостей в свой новый дом в Новом Орлеане и рассказывал им о своих обновках: о стиральной и сушильной машинах, о холодильнике с ячейками для льда, об электрической плите, о кожаном диване, о двух комплектах спальной мебели со шкафами и зеркалами. Дом обставляла его дочь, и он был в восторге от ее способности взять дело в свои руки и найти самый выгодный вариант. «У меня хватка так себе», — признается он.

Он планировал переехать в дом сразу после семидесятого дня рождения, в феврале, и потом надеялся перестать ездить по стране. «Так надо. Я не могу продолжать этим заниматься. Ну то есть я могу, но лучше не буду». Он спал всего несколько часов в сутки. Иногда он внезапно просыпался от ощущения, будто что-то давит на него. Все четыре стены будто были в нескольких сантиметрах от его лица. Ему было так тесно, что он снимал с себя всю одежду. Его успокаивала ходьба — четыре шага вперед, четыре шага назад. Он пользовался этой техникой десятилетиями. Через четыре-пять минут, стены возвращались на место. «Я могу только походить, и оно проходит. Бывает. А потом все приходит в норму».

Автор: Рейчел Авив — штатный журналист The New Yorker. Лауреат премии Скриппса Говарда 2016 года за материал об убитых полицией под названием «Ваш сын погиб».
Оригинал: The New Yorker.

Перевели: Кирилл Козловский, Екатерина Евдокимова и Юрий Гаевский.
Редактировали: Артём Слободчиков, Кирилл Казаков, Анна Небольсина и Сергей Разумов.

Операция на мозге началась днем 21 июня 2014 года и продолжалась одиннадцать с половиной часов, растянувшись до карибских предрассветных минут следующего дня. Днем, когда анестезия перестала действовать, в палату вошел нейрохирург, снял свои очки в тонкой оправе и показал перевязанному пациенту. «Как это называется?» — спросил он.

Фил Кеннеди пригляделся к очкам на мгновение. Потом его взгляд поднялся к потолку и передвинулся к телевизору. «Эм… ох… ай… айи», — заикался он.

«Все хорошо, не торопись», — сказал хирург Хоэль Сервантес, стараясь показаться спокойным. Кеннеди опять попытался ответить. Это выглядело так, будто он заставлял свой мозг работать, словно человек с больным горлом, делающий усилие, чтобы проглотить.

Тем временем, в голове хирурга вертелась ужасная мысль: «Я не должен был этого делать».

Когда Кеннеди несколькими днями ранее прилетел в аэропорт города Белиз, он был в здравом уме и доброй памяти. Солидный мужчина 66 лет, выглядевший как авторитетный доктор из телевизора. Ничто в его состоянии не требовало от Сервантеса вскрывать ему череп. Но Кеннеди требовал провести операцию на своем мозге и был готов заплатить 30 тысяч долларов, чтобы его требование выполнили.

Кеннеди и сам когда-то был известным неврологом. В конце 90-ых годов он даже попал в заголовки мировых изданий: ему удалось имплантировать несколько кабельных электродов в мозг парализованного мужчины и научить его управлять курсором компьютера с помощью разума. Кеннеди назвал своего пациента «первым киборгом в мире», а пресса встретила его достижение как первый случай коммуникации человека через систему «мозг-компьютер». С тех пор Кеннеди посвятил свою жизнь мечте о сборке более совершенных киборгов и разработке метода полной оцифровки человеческих мыслей.

Тогда, летом 2014 года, Кеннеди решил, что единственный способ продвинуть этот проект вперед — персонализировать его. Для своего следующего прорыва он установит связь со здоровым человеческим мозгом. Своим.

Так и родилась идея поездки Кеннеди в Белиз. Ныне владелец апельсиновой фермы и бывший владелец ночного клуба, Пол Поутон, отвечал за логистику, а Сервантес — первый уроженец Белиза, ставший нейрохирургом, — орудовал скальпелем. Поутон и Сервантес основали «Quality of Life Surgery» — клинику для медицинского туризма, где занимаются лечением хронических болей и проблем с позвоночником, а также делают абдоминопластику, пластические операцияи на носу, уменьшение «мужской груди» и другие медицинские усовершенствования.

Поначалу процедура, для исполнения которой Кеннеди нанял Сервантеса — имплантация набора электродов из стекла и золота под кору его мозга — проходила вполне хорошо, даже не было сильного кровотечения. Но восстановление пациента было сопряжено с проблемами. Спустя два дня Кеннеди сидел на кровати, когда внезапно его челюсть начала скрежетать и дрожать, а одна рука — трястись. Поутон обеспокоился, что из-за этого приступа Кеннеди может переломать зубы.

Проблемы с речью также продолжались. «Его фразы не несли смысла, — говорил Поутон, — он только извинялся — „простите, простите“ — потому что не мог больше ничего сказать». Кеннеди по-прежнему мог бормотать звуки и несвязные слова, но казалось, он потерял тот клей, который соединил бы их во фразы и предложения. Когда Кеннеди брал ручку и хотел что-то написать, на бумаге небрежно рассыпались случайные буквы.

Первое время Поутон был восхищен тем, что называл «подходом к науке а-ля Индиана Джонс», который он усмотрел в действиях Кеннеди: махнуть в Белиз, нарушить все мыслимые требования исследований, рискуя своим собственным разумом. Однако сейчас Кеннеди сидел перед ним, возможно, запертый в себе. «Я думал, что мы что-то в нем повредили и это на всю жизнь, — рассказывал Поутон. — Что мы наделали?»

Конечно, родившийся в Ирландии американский доктор осознавал риски операции гораздо отчетливее, чем Поутон или Сервантес. В конце концов, Кеннеди изобрел те самые электроды из стекла и золота и курировал их имплантацию четырем-пяти другим людям. Так что вопрос был не в том, что Поутон и Сервантес сделали с Кеннеди, а в том, что Фил Кеннеди сделал с собой сам.

Сколько существуют компьютеры, столько же существуют и люди, пытающиеся найти способ контролировать их с помощью своего разума. В 1963 году ученый из Оксфордского университета сообщил, что понял, как с помощью мозговых волн управлять простым диапроектором. Примерно в то же время Хосе Дельгадо, испанский нейробиолог из Йельского университета, оказался в заголовках газет после грандиозной демонстрации на арене для боя быков в испанской Кордобе. Дельгадо изобрел устройство, которое назвал «стимосивером» — радиоуправляемый имплантат в головном мозге, который подхватывает нейронные сигналы и передает незначительные электроимпульсы в кору. Когда Дельгадо вступил на арену, красной тряпкой он начал раздражать быка, чтобы тот напал. Когда животное приблизилось, ученый нажал на две кнопки на своем радиопередатчике: первой кнопкой он воздействовал на хвостатое ядро мозга быка и замедлил его до полной остановки; второй — развернул его и заставил ускакать в сторону стены.

Дельгадо мечтал использовать эти электроды, чтобы подсоединиться к человеческим мыслям: читать их, править, улучшать. «Человечество находится на пороге поворотного момента в эволюции. Мы близки к тому, чтобы иметь возможность конструировать наши собственные когнитивные процессы, — сообщил он газете New York Times в 1970 году, после попыток имплантировать свои электроды душевнобольным. — Вопрос лишь в том, каких людей мы, в идеале, хотим сконструировать?»

Прорыв Кеннеди состоял в том, что он поместил мозг в электрод.

Неудивительно, что работа Дельгадо заставила многих понервничать. И в последующие годы его программа заглохла, столкнувшись с противоречиями, недостаточно профинансированная и загнанная в угол сложностями человеческого мозга, не так легко поддающимися взлому, как предполагал Дельгадо.

Тем временем, ученые с более скромными планами, которые просто-напросто намеревались расшифровать мозговые сигналы, а не ухватить цивилизацию за нейроны, продолжали помещать кабели в головы лабораторных животных. К 80-м годам нейробиологи открыли, что, если использовать имплантат для записи сигналов от группы клеток, скажем, в двигательной коре головного мозга обезьяны, и потом усреднить их электроразряды, то можно вычислить куда обезьяна собирается передвинуть свою конечность — находка, которую многие восприняли как первый серьезный шаг в сторону разработки управляемых разумом протезов для людей.

Но традиционные электродные имплантаты, использованные в большинстве таких исследований, обладали одним большим недостатком — сигналы, которые они улавливали, были откровенно нестабильны. Поскольку среда головного мозга подобна желе, ипульсы клеток иногда выходили за пределы возможности записи или же клетки умирали от травмы, нанесенной столкновением с острым куском металла. В конечном итоге, электроды могли так завязнуть в окружающих поврежденных тканях, что их сигналы полностью угасали.

Прорыв Фила Кеннеди — тот, что позже определит его карьеру в нейробиологии и в конечном счете приведет к операционному столу в Белизе — начался с метода решения этой базовой проблемы биоинженерии. Его идея: воткнуть электрод в мозг так, чтобы электрод надежно зацепился внутри. Чтобы это осуществить, он поместил кончики золотой проволоки с тефлоновым покрытием внутрь пустого стеклянного конуса. В это же небольшое пространство он вставил другой необходимый компонент — тонкий слой тканей седалищного нерва. Эта частица биоматериала будет служить для опыления окружающей нервной ткани, притягивая микроскопические ручки локальных клеток так, чтобы они окутали конус. Вместо того, чтобы зарывать голую проволоку в кору, Кеннеди «упрашивал» нервные клетки обвиться вокруг имплантата, закрепляя его на место как решетку, окутанную плющом (при работе с людьми вместо тканей седалищного нерва он использовал химический коктейль, стимулирующий рост нейронов).

Дизайн стеклянного конуса предполагает невероятное преимущество. Он позволяет исследователям оставлять эти датчики в голове пациента надолго. Вместо поимки отрывков мозговой активности во время единичных сессий в лаборатории, они могут настроиться на саундтреки электрического щебетания головного мозга длиною в жизнь.

Кеннеди назвал свое изобретение «нейротрофическим электродом». Вскоре после того как он его придумал, он покинул университетский пост в Технологическом университете Джорджии и основал биотехническую компанию «Neural Signals». В 1996 году, после нескольких лет проведения тестов на животных, «Neural Signals» получила разрешение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) имплантировать конусные электроды Кеннеди людям, как возможный выход для пациентов, потерявших возможность двигаться или говорить. И в 1998 году Кеннеди и его коллега-медик, Рой Бэкей, нейрохирург из университета Эмори, взялись за пациента, который превратит их в научных звезд.

Пятидесятидвухлетний строитель и ветеран войны во Вьетнаме Джонни Рэй перенес ишемический инсульт. Из-за полученных повреждения он остался подключен к аппарату искусственного дыхания, прикованный к кровати и с параличом всего тела, способный лишь подергивать мышцами лица и плечом. Он мог отвечать на простые вопросы, мигая дважды вместо «да» и один раз вместо «нет».

Так как мозг мистера Рэя не был способен передавать сигналы в мускулы, Кеннеди попробовал подключить его голову к электродам, чтобы позволить ему общаться. Кеннеди и Бэкей расположили электроды в первичной двигательной коре головного мозга Рэя — отрезке ткани, отвечающем за основные произвольные движения (они нашли идеальное место для подключения, первым делом поместив Рея в аппарат для МРТ и попросив его представить, что он двигает рукой, после чего поместили имплантат в место, которое было наиболее ярким на снимках МРТ). Как только конусы были на месте, Кеннеди присоединил их к радиопередатчику, имплантированному на верхушке черепа Рэя, прямо под его скальпом.

Кеннеди работал с Реем три раза в неделю, пытаясь расшифровать волны, исходящие из двигательных зон коры его головного мозга, чтобы затем преобразовать их в движения. Со временем Рей научился модулировать сигналы своего имплантата только посредством мысли. Когда Кеннеди присоединил его к компьютеру, он мог использовать эти модуляции, чтобы контролировать курсор на экране (пусть даже только по линии слева направо). Потом он дергал плечом, чтобы кликнуть мышью. С помощью этой установки Рей мог выбирать буквы из экранной клавиатуры и очень медленно писать слова по буквам.

«Это новейшие технологии, сродни технике „Звездных войн“», — рассказывал Бакай своим коллегам-нейрохирургам в октябре 1998 года. Через несколько недель Кеннеди представил их результаты на ежегодной конференции Общества нейронауки (Society for Neuroscience). Этого было достаточно, чтобы невероятная история Джонни Рея — когда-то парализованного, а теперь печатающего силой мысли — попала в газеты всего мира. В тот декабрь Бакай и Кеннеди были приглашены на шоу «Доброе утро, Америка». В январе 1999 года новости об их эксперименте появились в The Washington Post. Статья начиналась так: «Когда врач и изобретатель Филип Р. Кеннеди готовит парализованного человека к работе на компьютере силой мысли, быстро начинает казаться, что в этой палате происходит нечто, имеющее историческое значение, и что Кеннеди может стать новым Александром Беллом».

После своего успеха с Джонни Реем казалось, что Кеннеди находился на пороге крупного открытия. Но когда они с Бакаем поместили имплантаты в мозг еще двух парализованных пациентов в 1999 и 2002, их случаи не продвинули проект дальше. (Разрез у одного пациента не закрылся, и имплантат пришлось достать; а болезнь другого пациента прогрессировала так быстро, что записи Кеннеди оказались бесполезными.) Сам Рей умер от мозговой аневризмы осенью 2002 года.

Тем временем в других лабораториях добились результатов с протезами, контролируемыми мозгом, но они использовали другое оборудование — обычно это были небольшие пластины, площадью около 2 мм2, с десятками оголенных проводов, соединенных с мозгом. В условиях войны форматов в области небольших нейронных имплантатов, конусообразные стеклянные электроды Кеннеди все сильнее походили на Betamax (здесь — формат кодирования и записи видео на магнитную ленту, вытесненный VHS — прим. Newoчём): это была жизнеспособная, многообещающая технология, которая просто не прижилась.

Не только оборудование отделило Кеннеди от других ученых, работающих над интерфейсами «мозг-компьютер». Большинство его коллег сосредоточились на одном виде протеза, контролируемого мозгом, разработку которого финансировал Пентагон с помощью DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency — агентство Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в вооруженных силах — прим. Newочём): имплантат помогал пациенту (или раненому ветерану войны) использовать протезированные части тела. К 2003 году в лаборатории Университета штата Аризона поместили набор имплантатов в мозг обезьяны, что позволило животному поднести ко рту кусочек апельсина с помощью роботизированной руки, контролируемой мозгом. Спустя несколько лет исследователи Брауновского университета сообщили, что два парализованных пациента научились использовать имплантаты, чтобы контролировать роботизированные руки с такой точностью, что один из них смог отпить кофе из бутылки.

Но роботизированные руки интересовали Кеннеди меньше, чем человеческий голос. Мысленный курсор Рэя показал, что парализованные пациенты могли делиться своими мыслями с помощью компьютера, даже если эти мысли просачивались, как смола, тремя буквами за минуту. Что если Кеннеди смог бы сконструировать интерфейс «мозг-компьютер», из которого сгенерированная речь лилась бы так же плавно, как речь здорового человека?

Во многом Кеннеди бросил вызов более серьезному испытанию. Человеческая речь намного сложнее любого движения какой-либо части тела. То, что представляется нам обычным действием — формулирование слов — требует скоординированного сокращения и расслабления более ста разных мышц: от диафрагмы до языка и губ. Чтобы сконструировать такой работающий речевой протез, каким его представлял себе Кеннеди, ученый должен был придумать способ для чтения всех сложноорганизованных комбинаций речевых звуков по сигналам, передаваемым группой электродов.

Поэтому в 2004 году Кеннеди попробовал кое-что новое, поместив свои имплантаты в мозг последнего парализованного пациента, молодого человека по имени Эрик Рэмси, который попал в автомобильную аварию и пострадал от инсульта ствола головного мозга, который был и у Джонни Рэя. На этот раз Кеннеди и Бакай не поместили конусообразные электроды в часть двигательной зоны коры головного мозга, отвечающей за руки и кисти. Они протолкнули свои провода дальше в глубину тканей головного мозга, которые прикрывают стороны мозга как повязка. В глубине этой области находятся нейроны, отправляющие сигналы мышцам губ, челюсти, языка и гортани. Вот куда Рэмси поместили имплантат, на глубину 6 мм.

Используя это устройство, Кеннеди научил Рэмси произносить простые гласные с помощью синтезирующего устройства. Но Кеннеди никак не мог узнать, что на самом деле чувствует Рэмси или что именно происходит в его голове. Рэмси мог отвечать на вопросы, требующие ответа «да-нет», двигая глазами вверх или вниз, но этот метод вскоре дал сбой, потому что у Рэмси были проблемы с глазами. У Кеннеди также не было возможности подтвердить свои испытания с речью. Он просил Рэмси представлять слова, пока он записывал сигналы, исходящие из его мозга, но Кеннеди, разумеется, никак не мог узнать, «произносил» ли Рэмси на самом деле слова в тишине.

Здоровье Рэмси подводило, как и электроника для имплантата в его голове. Со временем пострадала и исследовательская программа Кеннеди: его гранты не обновлялись; он был вынужден распустить своих инженеров и лабораторных техников; его партнер, Бакай, умер. Теперь Кеннеди работал один или с временными помощниками, которых он нанимал. (Он все еще проводил рабочие часы за лечением пациентов в своей неврологической клинике.) Он был уверен, что сделает еще одно открытие, если только найдет еще одного пациента — в идеале кого-то, кто мог говорить вслух, по крайней мере, поначалу. Тестируя свой имплантат, допустим, на пациенте с нейродегенеративным заболеванием, вроде бокового амиотрофического склероза, на ранних стадиях Кеннеди получил бы шанс записать сигналы от нейронов во время речи человека. Так он смог бы увидеть соответствия между каждым отдельным звуком и нейронным сигналом. У него было бы время усовершенствовать свой речевой протез — улучшить его алгоритм для расшифровки мозговой активности.

Но прежде чем Кеннеди смог найти такого пациента, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration) отозвало свое разрешение на его имплантаты. По новым правилам, если он не сможет продемонстрировать, что они безопасны и стерильны, — требование само по себе нуждающееся в финансировании, которого у него не было, — ему будет запрещено использовать свои электроды на людях.

Но амбиции Кеннеди никуда не делись, скорее наоборот, их стало больше. Осенью 2012 года он опубликовал научно-фантастический роман «2051», в котором рассказывалась история Альфы, пионера в области нейронных электродов, как и Кеннеди, имевшего ирландские корни и прожившего 107 лет в роли поборника и образца своей собственной технологии: мозга, вживленного в 60-сантиметрового робота, обладающего всеми жизненно важными функциями. Этот роман представлял своего рода макет мечты Кеннеди: его электроды будут не просто инструментом общения для парализованных пациентов, а станут важной составляющей развитого кибернетического будущего, в котором человек будет жить как сознание в металлической оболочке.

К моменту публикации романа Кеннеди знал, каким должен быть его следующий шаг. Человек, ставший знаменитым благодаря имплантированию первого интерфейса «мозг-компьютер» в человеческий мозг, еще раз сделает то, чего до него не делал никто. У него не оставалось другого выбора. «Черт побери, я сделаю это на себе», — подумал он.

Спустя несколько дней после операции в Белизе Поутон нанес Кеннеди один из своих ежедневных визитов в постоялый двор, где тот приходил в себя — в ослепительно-белую виллу в квартале от Карибского моря. Выздоровление Кеннеди шло медленно: чем упорнее он пытался говорить, тем хуже ему это удавалось. И как выяснилось, никто со всей страны не собирался вызволить его из рук Поутона и Сервантеса. Когда Поутон позвонил невесте Кеннеди и сообщил ей об осложнениях, она не выразила особого сочувствия: «Я пыталась его остановить, но он меня не слушал».

Однако именно во время этой встречи состояние Кеннеди улучшилось. Это был жаркий день, и Поутон принес ему лаймовый сок. Когда они вдвоем вышли в сад, Кеннеди запрокинул голову и удовлетворенно вздохнул. «Хорошо», — произнес он, глотнув.

Исследователь в роли подопытного кролика

В 2014 году Фил Кеннеди заплатил нейрохирургу в Белизе за операцию по внедрению нескольких электродов в свой мозг и установке набора электронных компонентов под кожу черепа. Дома Кеннеди использовал эту систему для записи сигналов собственного мозга в серии экспериментов, длившихся несколько месяцев. Его цель: расшифровать нейрокод человеческой речи.

После этого Кеннеди все еще с трудом подбирал названия предметам — он мог смотреть на карандаш и называть его ручкой — но его речь стала более беглой. Как только Сервантес понял, что его клиент уже на полпути к выздоровлению, он позволил ему вернуться домой. Его первоначальные опасения насчет непоправимого ущерба, нанесенном Кеннеди, не оправдались. Потеря речи, которую на короткий период испытал его пациент, была лишь симптомом постоперационного мозгового отека. Теперь, когда все было под контролем, с ним ничего уже не могло случиться.

Несколькими днями позже, когда Кеннеди вернулся на работу и снова принимал пациентов, о его приключениях в Центральной Америке свидетельствовали лишь кое-какие проблемы с произношением и бритая перевязанная голова, которую он иногда прикрывал разноцветной белизской шляпой. В течение следующих нескольких месяцев он принимал лекарства против приступов и ждал, пока в трехконусных электродах внутри его черепа вырастут новые нейроны.

Позднее в октябре того же года Кеннеди полетел обратно в Белиз на вторую операцию, в этот раз для присоединения электрокатушки и радиопередатчика к проводам, торчащим из его мозга. Операция прошла успешно, хотя и Поутона, и Сервантеса поразили компоненты, которые Кеннеди хотел затолкать себе под кожу. «Меня слегка удивили их большие размеры», — сказал Поутон. Электроника выглядела громоздко и старомодно. Поутон, в свободное время мастерящий дронов, был поражен тем, что кто-то вшивал себе в голову такие механизмы: «И я такой, “Мужик, ты что, не слышал про микроэлектронику?”».

Кеннеди приступил к фазе сбора данных для своего великого эксперимента, как только вернулся из Белиза во второй раз. В неделю перед Днем благодарения он пошел в свою лабораторию и подключил к полиграфу магнитную катушку и приемник. Затем он стал записывать свою мозговую активность, проговаривая вслух и про себя разные фразы, вроде «мне кажется, ей весело в зоопарке» и «радуясь работе, мальчик говорит вау», одновременно нажимая на кнопку, чтобы синхронизировать слова с записями нейронной активности прибора подобно тому, как «хлопушка» режиссера помогает синхронизировать картинку и звук.

В течение следующих семи недель Кеннеди обычно принимал пациентов с 8:00 до 15:30, а вечером после работы пробегался по своим собственным тестовым опросникам. В лабораторных записях он указан как «Участник PK», будто бы в целях анонимности. Судя по этим записям, он ходил в лабораторию даже на День благодарения и в канун Рождества.

Эксперимент длился не так долго, как ему бы хотелось. Разрез в коже черепа так до конца и не затянулся из-за выпирающей электроники. Продержав имплантат у себя в голове всего 88 дней, Кеннеди снова лег под нож. Но на этот раз он не стал лететь в Белиз: операция с целью охраны его здоровья не требовала одобрения FDA и покрывалась стандартной страховкой.

Тринадцатого января 2015 года местный хирург вскрыл кожу на черепе Кеннеди, перерезал провода, торчащие из мозга, и удалил катушку и передатчик. Он не пытался найти в коре концы трех конусообразных электродов. Для Кеннеди безопаснее было до конца жизни оставить их на месте, в ткани его головного мозга.

Нет слов!

Да, коммуникация напрямую через мозговые волны возможна. Но она невероятно медленная. Другие альтернативы речи работают быстрее.

Лаборатория Кеннеди расположена в озелененном бизнес-парке в пригороде Атланты, в желтом дощатом доме. Дощечка на видном месте гласит о том, что в корпусе B расположена Лаборатория нейронных сигналов. Одним майским днем 2015 года я встретился там с Кеннеди. Он был одет в твидовый пиджак и галстук в синюю крапинку, а волосы его были аккуратно уложены и причесаны назад так, что на его левом виске виднелось небольшое углубление. «Это когда он устанавливал туда электронику, — пояснил Кеннеди с едва заметным ирландским акцентом — Отводящий механизм задел нерв, который шел к моей височной мышце. Я не могу поднять эту бровь». В самом деле, я заметил, что после операции его красивое лицо стало асимметричным.

Кеннеди соглашается показать мне видеозапись своей первой операции в Белизе, хранящуюся на старомодном компакт-диске. Пока я морально готовлюсь увидеть оголенный мозг человека, стоящего рядом со мной, Кеннеди вставляет диск в компьютер, работающий на Windows 95. Он реагирует ужасным скрежетом, как будто кто-то медленно точит нож.

Диск очень долго грузится — так долго, что мы успеваем поговорить о весьма необычном плане исследования Кеннеди. Он говорит:

«Ученые должны действовать по отдельности. Нельзя заниматься наукой целыми комиссиями»

Когда он продолжает говорить о том, что США тоже были созданы личностями, а не комиссиями, привод начинает шуметь как телега, катящаяся с каменистой горки: тах-тарах, тах-тарах. «Давай уже, машина! — прерывает свою мысль Кеннеди, нетерпеливо щелкая по значкам на экране. — Господи Боже, я же просто вставил диск!»

«Я думаю, якобы ужасная опасность операций мозга сильно преувеличена, — продолжает Кеннеди. — Нейрохирургия не так уж сложна». Тах-тарах, тах-тарах, тах-тарах. «Если тебе нужно что-то сделать для науки, просто делай это и не слушай скептиков». Наконец видеоплеер открывается и показывает череп Кеннеди с кожей, отодвинутой в сторону зажимами. Скрежет привода сменяется странным визгливым звуком металла, впивающегося в кость. «О, так они все еще сверлят мою головушку», — говорит он, когда на экране начинает разворачиваться его трепанация.

«Просто помогать пациентам на жизнеобеспечении и паралитикам — одно дело, но на этом мы не останавливаемся, — рассказывает Кеннеди, переходя к более масштабной картине. — Первым делом мы должны восстановить речь. Следующая цель — восстановление движения, и много людей работают над этим — все в итоге получится, им просто нужны более совершенные электроды. И третья цель — начать совершенствовать нормальных людей».

Он перематывает видео вперед, к следующему отрезку, где мы видим его обнаженный мозг — блестящий участок ткани с кровяными сосудами, покрывающими его сверху. Сервантес втыкает электрод в нервное желе Кеннеди и начинает тянуть провод. То и дело рука в голубой перчатке касается коры губкой, чтобы остановить струйку крови.

«Твой мозг станет бесконечно мощнее, чем наши нынешние мозги, — продолжает Кеннеди, пока его мозг пульсирует на экране. — Мы будем извлекать мозги и подсоединять их к маленьким компьютерам, которые все будут делать за нас, и мозги продолжат жить».

«Вы этого ждете?», — спрашиваю я.

«Пф, ну еще бы, — отвечает он. — Так мы эволюционируем».

Сидя в кабинете Кеннеди и глядя на его старый монитор, я не уверен, что согласен с ним. Технология будто всегда находит новые и все более успешные способы нас разочаровать, даже становясь все более продвинутой каждый год. Мой смартфон может составлять слова и предложения из моих неловких скольжений пальцами. Но я все равно проклинаю его за ошибки. (Будь ты проклята, автокоррекция!) Я знаю, что на горизонте нас ждет техника куда лучше, чем трясущийся компьютер Кеннеди, его громоздкая электроника и мой телефон Google Nexus 5. Но захотят ли люди доверять ей свой мозг?

На экране Сервантес втыкает еще один провод в мозг Кеннеди. «Хирург на самом деле очень хорош, золотые руки», — сказал Кеннеди, когда мы только начали смотреть видео. Но теперь он отвлекается от нашей беседы об эволюции и отдает приказы экрану, как спортивный фанат перед телевизором. «Он не должен входить под таким углом, — поясняет он мне и снова поворачивается к компьютеру. — Дави сильнее! Хорошо, так хватит, так хватит. Больше не дави!»

В наши дни инвазивные имплантаты для мозга устаревают. Главные спонсоры исследований нейропротезирования предпочитают толстые слои электродов 8х8 или 16х16, накладываемые на обнаженную мозговую ткань. Этот метод, называемый электрокортикографией или ЭКоГ, обеспечивает более смазанную и импрессионистичную картину активности, чем метод Кеннеди: вместо того, чтобы изучать отдельные нейроны, он изучает общую их картину — или, если угодно, общее мнение — по сотне тысяч нейронов за раз.

Сторонники ЭКоГ уверяют, что следы этой картины могут дать компьютеру достаточно данных, чтобы расшифровать намерения мозга — даже слова и слоги, которые человек намерен озвучить. Смазанность этих данных может даже оказаться полезной: не обязательно обращать внимание на одного фальшивящего скрипача, когда для движения голосовых связок, губ и языка требуется целая симфония нейронов. Также слой ЭКоГ может очень долго оставаться под черепом без вреда для носителя, возможно, даже дольше конусных электродов Кеннеди. «Мы точно не знаем предельного срока, но он наверняка измеряется годами или даже десятилетиями», — утверждает Эдвард Чанг, хирург и неврофизиолог из Университета Сан-Франциско, который стал одним из ведущих специалистов в своей области и начал работу над собственным речевым протезом.

Прошлым летом, пока Кеннеди собирал данные для презентации на собрании Общества нейронауки, другая лаборатория опубликовала новую процедуру по использованию компьютеров и черепных имплантатов для расшифровки человеческой речи. Она была разработана в Центре Уотсворда, Нью-Йорк, под названием «От мозга к тексту», в сотрудничестве с учеными из Германии и Албанского Медицинского Центра, и ее протестировали на семи страдающих эпилепсией пациентах с имплантированными слоями ЭКоГ. Каждого пациента попросили зачитать вслух отрывки из Геттисбергской речи, стишок о Шалтае-Болтае, часть инаугурационной речи Джона Кеннеди и анонимного фанфика по ТВ-шоу «Зачарованные», пока их мозговая активность записывалась. Потом ученые использовали следы от ЭКоГ, чтобы перевести нейронные данные в звуки речи и передать их языковой модели прогнозирования, — оборудованию, чей принцип работы немного схож с технологией распознавания речи в ваших телефонах — которая могла определять слова на основе того, что было сказано ранее.

Что самое удивительное, система вроде как сработала. Компьютер выдал фрагменты текста, которые были очень близки к Шалтаю-Болтаю, фанфику про Зачарованных и прочим трудам. «Мы установили контакт», — заявил Гервин Шальк, эксперт по ЭКоГ и соавтор исследования. — «Мы показали, что система воссоздавала речь не только по воле случая». Работа над ранними речевыми протезами показала, что отдельные гласные и согласные могли быть выявлены в мозгу; теперь же группа Шалька доказала возможность — пусть с трудом и высокой вероятностью ошибок — перехода от чтения мозговой активности к полным предложениям.

Но даже Шальк признает, что это было в лучшем случае проверкой концепции. По его словам, пройдет много времени, прежде чем кто-либо начнет передавать компьютеру сложившиеся мысли — и еще больше времени, прежде чем кто-то увидит в этом реальную пользу. Шальк советует сравнить это с оборудованием для распознавания речи, которым пользовалались десятилетиями. «В 1980 оно было точным где-то на 80%, и 80% процентов — это довольно заметное достижение с точки зрения инженерии. Но оно бесполезно в реальном мире. Я все еще не пользуюсь Siri, потому что она недостаточно хороша».

В то же время, существуют куда более простые и функциональные способы помочь людям с речевыми проблемами. Если пациент способен пошевелить пальцем, он может отбивать сообщения морзянкой. Если пациентка способна двигать глазами, она может пользоваться приложением для отслеживания движения глаз на смартфоне. «Эти способы до ужаса дешевы», — объясняет Шальк. — «И вы хотите заменить один из них мозговым имплантатом за 10.000$ с расплывчатыми шансами на успех?»

Я пытаюсь совместить эту идею со всеми потрясающими демонстрациями киборгов, которые годами мелькали в СМИ — с людьми, пьющими кофе благодаря механическим рукам и получающими мозговые имплантаты в Белизе. Будущее всегда казалось на расстоянии вытянутой руки, как и полвека назад, когда Хосе Дельгадо вышел на арену. Вскоре мы все станем мозгами в компьютерах, вскоре наши мысли и чувства будут загружаться в Интернет, вскоре состояния нашей психики будут общими и анализируемыми. Мы уже можем рассмотреть очертания этого пугающего и манящего места на горизонте — но чем ближе мы к нему, тем более отдаленным оно кажется.

К примеру, Кеннеди устал от этого парадокса Зенона в прогрессе человечества; у него не хватает терпения плестись за будущим. Поэтому он неистово стремится вперед — чтобы подготовить нас к миру «2051», который для Дельгадо был совсем за углом.

Когда Кеннеди наконец представил данные своего исследования себя, — сначала на майском симпозиуме в Университете Эмори, а потом на конференции Общества нейронауки в октябре — некоторые из его коллег неуверенно выказывали поддержку. По словам Чанга, взяв риск на себя, работая в одиночку и на собственные деньги, Кеннеди сумел создать уникальную запись языка в мозгу: «Это очень ценный набор данных, вне зависимости от того, откроет ли он секрет речевых протезов. Это поистине удивительное событие». Другие его коллеги были заинтригованы, хоть и несколько озадачены: в области, постоянно ограниченной этическими барьерами, человек, которого они знали годами и любили, предпринял дерзкий и неожиданный шаг, чтобы приблизить исследования мозга к их предназначению. И все же прочие ученые были в ужасе. Как сказал сам Кеннеди: «Кто-то счел меня безумцем, кто-то — храбрецом».

В Джорджии я спросил у Кеннеди, повторил бы он эксперимент еще раз. «На себе?» — уточнил он. — «Нет, мне не стоит этого повторять. На одном и том же полушарии, по крайней мере». Постукивает себя по черепу, который все еще скрывает конусообраные электроды. Затем, словно взбудораженный идеей подсоединения имплантатов к другому полушарию, он начинает строить планы на создание новых электродов и более сложных имплантатов, на получение одобрения FDA для продолжения работы, на поиск грантов, чтобы за все заплатить.

«Нет, мне не стоит делать этого на другом полушарии», — в конце концов, говорит он. — «У меня все равно нет для этого оборудования. Задайте мне этот вопрос, когда оно будет готово. Вот что я вынес из проведенного с Кеннеди времени и из его нечеткого ответа — не всегда можно распланировать маршрут дороги в будущее. Иногда нужно сначала построить саму дорогу.

Автор: Дэниэл Энберг.
Оригинал: Wired.

Перевели: Александр Поздеев, Кирилл Козловский, Георгий Лешкашели, Екатерина Евдокимова.
Редактировали: Анна Небольсина, Поликарп Никифоров, Артём Слободчиков, Дмитрий Грушин.

То утро началось так же, как и череда предыдущих: мой колли Гус отважно пытался поднять меня с постели. Отважно, но безуспешно: максимум, на что я была способна — быстро моргнуть глазами и перевернуться на другой бок. Моя собака, скорее всего, намеревалась меня разбудить, но я хотела отложить неминуемое начало дня настолько, насколько это было возможно.

Моя работа журналистом-фрилансером была в-я-л-о-й. Дни без особой работы выливались в недели, и где-то по пути начали закрадываться ужасающие негативные мысли. Вот что такое провал, подумала я. Я была убеждена, что растрачу свои скромные сбережения в считанные дни и разорюсь настолько, что не смогу даже покормить собаку или оплатить счета. Хоть до этого времени, осмелюсь сказать, дела и шли постоянно в гору, я все равно была уверена, что всякий мой успех был чистой удачей, и что она от меня отвернется.

К счастью, я больше так не думаю. Несколько моих идей были приняты, и это зажгло во мне уверенность. Я почувствовала, что я сама себе — лучший психолог. Но даже несмотря на то, что положение вещей изменилось, случаются моменты, когда меня охватывает тревога касательно будущего моей карьеры фрилансера. Эта работа предполагает изоляцию и одиночество — как выяснилось, с этим достаточно часто сталкиваются люди в моей ситуации.

В научной работе, опубликованной в журнале Work and Stress в 2005 году, команда исследователей изучила отчеты о здоровье, предоставленные самими фрилансерами, используя несбалансированную модель «усилие — вознаграждение» (по существу, научно подтверждаемый анализ выгод и затрат). Разработанная в 1996 году соавтором исследования Йоганнесом Зигристом, старшим профессором Дюссельдорфского университета, модель принимала во внимание внешние и внутренние факторы. В первом исследовании авторы фиксировали внешние данные — запросы клиентов и компенсацию, в то время как Зигрист изучал трудовую обязательность фрилансеров, характеризующуюся «неспособностью отлынивать от работы, непрерывными размышлениями о ней днем и ночью».

Результаты, полученные командой ученых, были тревожными. Ведущий автор Михаэль Эртель, исследователь Федерального института безопасности и гигиены труда Германии, объясняет, что о плохом состоянии здоровья сообщили 37% немецких фрилансеров-респондентов: «Исследование также выявило более специфическую картину проблем со здоровьем у фрилансеров: хроническое напряжение и сниженную способность к отдыху как результат долгих часов работы в условиях непредсказуемой рабочей нагрузки».

Последующие научные публикации продолжают дополнять полученные результаты. В апреле 2017 года швейцарские исследователи изучили душевное здоровье людей, работающих в условиях «не по найму»; ученые идентифицировали высокую небезопасность труда и финансовые трудности как наиболее частые стресс-факторы и объяснили ими «нарушения сна, симптомы депрессии, широкое использование антидепрессантов и „презентеизм“». Последний термин используют для описания ситуаций, когда работники продолжают трудиться, несмотря на болезнь или иные факторы, дающие право на перерыв.

Как человека, пережившего тревогу и депрессию еще до того, как начал работать на фрилансе, меня в определенной степени устроили результаты исследования (по крайней мере я знала, что я такая не одна), но они также заставили меня задуматься, не была ли я слишком наивна. В конце концов, я добровольно выбрала тип работы, подразумевающий опасность для душевного здоровья, предрасполагающий к проблемам. Да, независимость и автономия оказались именно такими, как я их себе представляла, но стоят ли они того, чтобы я рисковала быть в постоянном напряжении? Может быть, моя история означает, что я просто однозначно не подхожу для столь жесткой работы, несмотря на мою любовь к ней. После разговора с другими фрилансерами, однако, я выяснила, что никогда еще не была так далека от правды — на этом поле полно людей вроде меня, борющихся с психическими недугами прошлого, как и тех, кто попал в эту ловушку из-за рабочих требований.

33-летняя Кэти Нэйв Фриман из Бруклина борется с тревожностью и приступами депрессии всю свою жизнь, но когда приближается дедлайн, ей становится еще хуже: «Мне невыносимо страшно разочаровать других людей; целыми ночами я напряженно думаю, как же мне разобраться с делами». Ее переживания связаны с презентеизмом, о котором говорил Зигрист: «Недавно я ездил в отпуск и все время был занят работой. Я укладывал дочку спать и снова возвращался к работе. Я всегда виновато себя чувствую, когда занят чем-то другим — кажется, будто я должен работать».

26-летняя Кейт Морган из Пенсильвании тоже считает, что полноценный отпуск для нее — несбыточная мечта: «Я всегда на работе. Даже в путешествии я думаю, как заработать на этом. У меня из головы не выходят истории, которые я могу написать». Она часто замечает за собой склонность забирать домой журналы из отелей в надежде, что они когда-нибудь пригодятся ей в работе.

Также Морган сталкивается с «кризисом идей», и работа в одиночку его только усугубляет: «Мне нужно получать идеи от других людей, обратную связь, поэтому мне очень сложно работать одной». Конечно, в эру цифровых технологий легко найти онлайн-источники общения, но даже у них есть свои недостатки. «С одной стороны, все эти люди сталкиваются с одним и тем же, но с другой стороны, там так много новостей об успехах разных писателей. Иногда мне сложно быть с ними на равных», — рассказывает Морган.

Но мешать могут и собственные успехи. «Иногда, после множества отличных, хорошо принятых читателями статей, мне начинают мешать мои же завышенные ожидания, — рассказывает Юлиана Энрайт, 32-летняя писательница из Миннеаполиса. — Если я не написала что-то такого же качества или даже лучше, я недостаточно хорошо постаралась».

В прошлом году Энрайт поставили диагноз: высокая тревожность и депрессия. Ей непросто понять, как ее работа влияет на эмоциональное состояние. «Когда я работаю, есть только ноутбук и мои идеи. Я не знаю, усугубляет ли работа мою депрессию и тревогу или она высвобождает некую энергию, и мне становится легче», — объясняет она.

29-летняя Алида Карлсон из Миннеаполиса тоже сталкивается с проблемами в творчестве. «С точки зрения психического здоровья, у меня биполярное расстройство. Мне несколько раз ставили такой диагноз, но я считаю, что это нечто большее — я просто могу испытывать весь спектр эмоций, даже самые крайние его части. Если бы не эта возможность, я не знаю, как бы я делала свою работу. С другой стороны, это бремя — переживать все эти взлеты и падения, работая фрилансером. Эта сфера сама по себе полна крайностей», — поясняет она.

Предполагается, что доля экономики свободного заработка удвоится в следующие четыре года — число американцев, работающих сдельно, к 2021 году составит 9,2 миллиона. Таким образом, все больше и больше людей будут трудиться в условиях, ведущих к проблемам с ментальным здоровьем. По мнению Эртель, общество и государство обязано сделать так, чтобы сдельная экономика была и эффективна, и не наносила ущерб здоровью.

Зигрист сформулировал это так: «В целом это незаметная профессия — большинство фрилансеров работает в одиночку. Нет никакой отлаженной системы помощи в трудной ситуации. Мне кажется, нужна какая-то организация, в которую фрилансеры могли бы обратиться за помощью или советом в критической ситуации — не важно, связана эта ситуация с работой или нет».

Автор: Синнамон Янцер.
Оригинал: Science Of Us.

Переводили: Маргарита Баранова, Вероника Чупрова.
Редактировали: Анна Небольсина, Анастасия Железнякова.

В наших обыденных представлениях о моральной ответственности есть одно противоречие. Давайте изучим его на двух примерах. Наш первый персонаж, Убийца, после вечеринки садится за руль пьяным и едет домой. В какой-то момент его заносит, и он сбивает насмерть пешехода, который шел по тротуару. Наш второй персонаж, Просто Лихач, по всем параметрам совпадает с Убийцей, но, когда его заносит, он никого не сбивает, потому что на тротуаре в тот момент нет пешеходов. Вся разница между Убийцей и Просто Лихачом в везении.

Заслуживает ли Убийца большего осуждения (возмущения, негодования), чем Просто Лихач? Или Убийцу и Просто Лихача нужно порицать одинаково? Нам хочется ответить «да» на оба вопроса. Давайте подумаем, почему.

С одной стороны, мы считаем, что Убийца виноват больше, чем Просто Лихач, потому что только действия Убийцы повлекли за собой смерть пешехода. У нас есть веские основания утверждать, что если человек может предвидеть негативные последствия своих действий, то он заслуживает большего осуждения, и смерть пешехода из-за пьяной езды за рулем — как раз такое последствие. Хоть они и одинаково виноваты в пьяном вождении, Убийца в целом виноват больше, потому что только моральный риск Убийцы привел к печальному исходу.

С другой стороны, мы считаем, что Убийца и Просто Лихач должны быть в равной степени виновны, потому что вся разница между ними в везении, а везение, по мнению большинства, не может влиять на положительную или отрицательную оценку человека. Было бы нечестно в большей степени осуждать Убийцу только за то, что с ним случилось, потому что моральная оценка зависит от поступков человека, а не от того, что с ним происходит. Так что вина их должна быть одинаковой.

Вкратце, наш здравый смысл в области моральной ответственности ведет к противоречию: Убийца и Просто Лихач заслуживают и не заслуживают равной степени возмущения и порицания. Если говорить более общо, наш здравый смысл в области моральной ответственности ведет нас к парадоксальному заключению, что случайность исхода может и не может влиять на степень похвалы и осуждения, которую заслуживает человек.

Тем не менее, этот досадный парадокс еще глубже. Очевидно, удача воздействует на исход действий, но менее очевидным образом она также влияет, как я продемонстрирую дальше, и на сами действия.

Растяпа, наш третий персонаж, во всем похож на Убийцу и Просто Лихача. Они все напиваются и решают сесть за руль ночью, и все они на автопилоте направляются к своим автомобилям. Растяпа идет к машине немного не так, как остальные, спотыкается о кочку на газоне и роняет ключи от машины в сточную канаву. Растяпа вынужден вызывать такси, чтобы добраться до дома. Конечно, то, как именно каждый из них пойдет к машине — вопрос случая, потому что они понятия не имеют об относительном качестве тропинок к машинам. Если бы Растяпа не пошел по неровной тропе и не споткнулся, потеряв ключи, он бы поехал пьяным точно так же, как Убийца и Просто Лихач.

Курослеп (человек, страдающий «куриной слепотой» — расстройством, при котором затрудняется или пропадает способность видеть в сумерках — прим. Newочём), наш четвертый персонаж, обладает по большей части теми же качествами и воззрениями, что и Убийца, Просто Лихач и Растяпа. Он отличается от них преимущественно тем, что отвратительно видит в темноте, и этот недостаток повлиял на его характер таким образом, что водить ночью для него вообще не вариант. Когда Курослеп выпивает вечером, мысль о том, чтобы сесть за руль, даже не приходит ему в голову. Конечно, его ужасное ночное зрение — дело случая, как и хорошее зрение остальных. Если бы Курослеп лучше видел в темноте (и если бы он все так же не имел ничего против пьяной езды), мы можем предположить, что он сел бы за руль пьяным, как и Убийца, Просто Лихач и Растяпа.

Противоречие в основе нашей мысли распространяется на этих новых персонажей. С одной стороны, мы считаем, что случай влияет на степень вины всех четверых. Мы считаем, что Убийца и Просто Лихач больше виноваты, чем Растяпа, потому что они ведут машину пьяными, а Растяпа нет. Мы также считаем, что Убийца, Просто Лихач и Растяпа в какой-то мере виноваты, а Курослеп — нет, потому что он поехал на такси. Другими словами, мы считаем, что случай влияет на степень вины каждого из них.

С другой стороны, мы считаем, что случай не может влиять на то, в какой мере допустимо хулить Убийцу, Просто Лихача, Растяпу и Курослепа, и думаем, что все четверо заслуживают одинакового осуждения. Различия между ними от них самих не зависят: местонахождение пешехода, запинка о неровную поверхность в темноте, плохое ночное зрение. Но все они сели бы за руль пьяными, будь они в одинаковых обстоятельствах и в одинаковом состоянии. Так что и виноваты они все одинаково.

Некоторые философы уверены, что обе стороны обозначенного мной противоречия нельзя отрицать, и считают его парадоксом. Большинство философов, однако, не довольствуются парадоксами. И, как можно было ожидать, многие из них пытались как-то сгладить это противоречие в нашем мышлении. Некоторые из предложенных решений — чистые. Они либо позволяют случаю влиять на моральную ответственность всех четверых, либо не позволяют. Другие решения — смешанные, потому что они позволяют случаю влиять на моральную ответственность одних, но не других персонажей.

Скептический ответ — это чистое решение, не дающее случаю влиять на моральную ответственность всех четверых; любая случайность должна быть исключена из моральной оценки. Но случай определяет то, какие мы (вспомним Курослепа), что мы делаем (Растяпа) и какие последствия имеют наши действия (Убийца и Просто Лихач). Так что, поскольку случай исключен из моральной оценки, но от него зависит все, чем мы являемся и что мы делаем, в моральном плане никто и ни за что ответственности не несет.

Скептический ответ — это, по сути, пиррова победа. Мы будто выигрываем битву, принеся в жертву почти все, ради чего мы сражались. В конце концов, чистое решение противоречит нашему осознанию себя как морально ответственных акторов. Оно требует практического пересмотра похвалы и порицания на уровне индивида и практического пересмотра вознаграждения и наказания на уровне руководящих органов. Значит, стоит изучить, могут ли другие ответы разрешить парадокс, не перечеркивая то, что для нас важно.

Личностный ответ гласит, что люди удостаиваются похвалы или становятся виновными исключительно из-за их черт характера. Согласно этому подходу, Убийца, Просто Лихач и Растяпа одинаково виноваты, поскольку у каждого из них есть отличительная черта, подтолкнувшая сесть за руль подшофе. Причем результат их действий — собьют ли они пешехода или успешно доберутся до места назначения — не уменьшит их вины. С Курослепом, конечно, все по-другому: он не стал бы даже думать о том, чтобы сесть за руль пьяным, поскольку никогда не водит в темное время суток, а пьет только по вечерам. Поэтому тут его не в чем винить. Таким образом, можно сказать, что личностный ответ дает смешанное представление о степени виновности наших героев. Так, его сторонники отказываются учитывать факторы удачи и обстоятельств в случае с Убийцей, Просто Лихачом и Растяпой, но, в то же время, не исключают компонент удачи из дела Курослепа, что спасает его от позора.

Однако серьезным недостатком личностного ответа остается присущее ему допущение: когда люди действуют не в соответствии со своими установками, о них нельзя судить категориями похвалы или порицания. Тем не менее, на интуитивном уровне многие из нас полагают, что люди несут моральную ответственность за, по крайней мере, некоторые из нетипичных для них поступков. Кроме того, в рамках личностного подхода невозможно хвалить или возлагать вину на незнакомцев, поскольку мы не можем знать многое об их личностных качествах. И все же, большинство людей полагает, что незнакомцев вполне можно хвалить за достойные деяния или винить в совершенных ими проступках. Учитывая перечисленные трудности, давайте рассмотрим следующий подход.

Если удача может определять степень моральной ответственности за совершенные действия, то она в той же мере может влиять на их последствия.

Практичный ответ гласит, что люди в основе своей заслуживают похвалы или несут вину только за то, что они действительно совершили. Согласно этому подходу, удача нисколько не влияет на определение степени вины Убийцы или Просто Лихача, потому что они совершают идентичные действия. Однако счастливый случай все же играет свою роль: он предопределяет разную степень моральной ответственности для Убийцы и Просто Лихача с одной стороны и Растяпы с Курослепом — с другой, поскольку в силу удачно сложившихся обстоятельств и состояния водителя эти двое в той же ситуации поступили не так, как их менее везучие товарищи. Таким образом, практичный ответ — также смешанное решение, исключающее фактор удачи из механизма определения степени чьей-то вины, но принимающее во внимание удачно сложившиеся обстоятельства и состояние человека.

Хотя практичный ответ и кажется мне наиболее приемлемым из всех перечисленных подходов, я все-таки убежден в его нестабильности. В конце концов, если удача может определять моральную ответственность за совершенные действия, мы имеем все основания полагать, что тот же фактор везения может влиять и на их последствия. В нашем случае, тот факт, что Просто Лихач оказывается более виноватым, нежели Растяпа (хотя вся разница между ними сводится к компоненту удачи), позволяет прийти к выводу, что Убийца заслуживает большего порицания, нежели Просто Лихач, несмотря на то, что единственное различие между ними также сводится к фактору везения. Так что давайте перейдем к заключительному ответу.

Ответ моральной удачи подразумевает, что иногда удачные результаты того или иного поступка, его обстоятельства и состояние человека, совершившего его, определяют степень похвалы или порицания. Согласно этому подходу, Убийца виновен в большей мере, чем Просто Лихач, поскольку только действия Убийцы привели к гибели пешехода; Просто Лихач, в свою очередь, виноват больше, чем Растяпа, потому что из них двоих лишь Просто Лихач оказывается за рулем в нетрезвом виде; наконец, Растяпа виноват больше, чем Курослеп, потому что из них двоих только Растяпа собирался вести машину, находясь подшофе. Учитывая сложности скептического, личностного и практичного ответов, мы можем прийти к предварительному выводу, что именно ответ моральной удачи является единственным верным. Но если он — самый логичный, то почему мы вообще задумываемся над такими вещами? Чем можно объяснить нашу бессознательную уверенность в том, что, к примеру, Убийца и Просто Лихач несут одинаковую вину, если, согласно моральному подходу, один из них все-таки виновен больше?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует четко различать два вида общепринятых моральных оценок, которые мы зачастую объединяем в один: речь идет, в частности, в разнице между виной за то, что кто-то совершил плохой поступок и тем, что этот кто-то — плохой человек. Что делает людей плохими или хорошими? Вполне вероятно, что нравственные качества личности определяются ее характером и сознательно предпринятыми, самостоятельными действиями. Таким образом, Убийца и Просто Лихач ничем не отличаются друг от друга в личностном плане, поскольку они оба сознательно делают один и тот же выбор. Более того, раз на то пошло, нет никакой разницы и между Убийцей, Просто Лихачом и Растяпой, поскольку при менее удачных обстоятельствах Растяпа принял бы то же самое решение, что и двое других (Курослеп же существенно отличается от всей троицы — он обладает другим типом личности, что доказывает неприемлемость идеи вести машину пьяным ночью: он никогда не водит ночью, потому что позволяет себе выпить только в это время суток).

Разница между тем, чтобы нести вину за последствия, и тем, что ты плохой человек, приводит к созданию своеобразной иерархии. Убийца не обязательно хуже Просто Лихача, но это не значит, что они виноваты в равной степени, поскольку вина определяется не только личностными качествами человека. Следуя этой логике, хотя Просто Лихач ничем не хуже Растяпы, это не значит, что они заслуживают одинакового порицания.

Плохой человек или хороший — зависит от его характера; вина же за то или иное событие определяется ответственностью за то, что он сотворил. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, давайте рассмотрим пример Мне-сегодня-на-работу. Он обладает теми же моральными качествами, что и Убийца, Просто Лихач и Растяпа, так что, отправься он на вечеринку, он поступил бы так же, как и они. Но тем вечером его вызвали на работу, и на вечеринке он так и не появился. Возможно, Мне-сегодня-на-работу и не виноват ни в каком инциденте, связанном с вождением в нетрезвом виде, но по набору нравственных качеств он не отличается от Убийцы, Просто Лихача и Растяпы.

Отделив вину за конкретные действия и их результаты от претензий личностного характера, мы понимаем, как оказались в этой запутанной ситуации.

Выбор правильного ответа на поставленную проблему моральной ответственности колоссальным образом влияет на дилемму похвалы и порицания в наших отношениях с другими людьми, нравственный аспект уголовного законодательства и мораль Страшного суда, если таковой действительно существует.

Однако, какой бы из трех описанных здесь ответов (или, возможно, другой, ускользнувший от нашего внимания) ни оказался единственным верным, мы все можем извлечь урок о роли удачи, морали и нравственной смиренности.

Одно из определений гордости основывается на утверждении, что мы создаем себя сами. Нравственная гордость может заставить нас чувствовать превосходство над другими и чаще придираться к ним, поскольку убежденность в том, что каждый создает себя сам, подразумевает, что отрицательные качества человека — целиком и полностью его заслуга. По той же причине из-за нравственной гордости человек может потерять способность сопереживать людям с трудным прошлым (к примеру, перенесшими эмоциональные травмы в юном возрасте), столкнувшимися с необходимостью принимать непростые в моральном плане решения (например, под воздействием социального давления в нацистской Германии) или не имевшим образца, чтобы сформировать собственную модель поведения.

Однако наши размышления об Убийце, Просто Лихаче, Растяпе, Курослепе и Мне-сегодня-на-работу должны избавить нас от иллюзии, что мы создаем себя сами. Наша жизнь не исключительно, но в огромной степени определяется удачей. Признание того факта, что мы не можем контролировать абсолютно все аспекты своего существования, поможет нам оценить роль других в нашем нравственном становлении и, возможно, что важнее, проявлять сочувствие и понимание в отношении тех, кому не повезло. В конце концов, сложись все по-другому, мы могли бы оказаться на их месте.

Автор: Роберт Хартман.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Кирилл Козловский, Влада Ольшанская.
Редактировали: Настя Железнякова и Анна Небольсина.

Новейшее исследование показывает, что система строгой отчетности может заставлять школы направлять в младшие классы учителей, показывающих наихудшие результаты.

В отличие от старшей школы, в детском саду, первом и втором классах чаще всего отсутствует система ответственных испытаний — однако в эти годы ставки на будущее развитие учеников так же высоки.

Это означает, что появилась серьезная проблема: школы направляют своих наименее эффективных учителей на работу с младшеклассниками. И в исследовании говорится, что именно давление школьных систем отчетности становится причиной этого.

«Примеры влияния обучения в начальных классах на дальнейшие достижения предполагают, что система, в которой неэффективные учителя концентрируются в младшей школе, может столкнуться с серьезными нежелательными последствиями», — пишут авторы исследования Деметра Калогридес и Сюзанна Лоэб из Стэнфорда и Джейсон Гриссом из института Вандербильта.

Их научная статья появилась очень своевременно. Каждый из 50 штатов находится в процессе создания новых систем, по которым школы будут отчитываться об успеваемости учеников. И в этой работе как раз показывается значение таких систем — как позитивное, так и негативное.

В статье, опубликованной в июле в American Educational Research Journal (Американский журнал исследований в области образования — прим. Newочём) рассматривается состояние школ с 2003 по 2014 год в четвертом по размерам округе страны — Майами-Дэйд. В тот период во Флориде действовали строгие правила отчетности, включавшие выставление школам оценок в соответствии с их успехами (такие меры продвигались как национальная модель бывшим губернатором Флориды Джебом Бушем и его кабинетом по реформам национального образования, где ранее работала Бетси Девос, нынешний секретарь по образованию).

Трио исследователей предположило, что раз во Флориде сосредотачиваются на успеваемости в определенных классах и по определенным предметам — обычно на оценках десятиклассников по математике и английскому языку — то менее эффективных учителей будут выдавливать на другие должности, такие как преподаватель младших классов или социальных наук.

Именно это они и обнаружили.

В частности, учителя начальной школы, которые хорошо показали себя в улучшении тестовых результатов, оказывались преподающими у 3–6 классов, в то время как их менее эффективных коллег переключали на учеников помладше.

Хотя школы выставляли себя в более выгодном свете, ученикам от этого лучше не становилось. В исследовании как раз показано, что когда на должность учителя младших классов заступал педагог, переведенный от детей постарше, это приводило к понижению академических достижений, что прослеживалось как минимум до третьего класса.

Воздействие было скромным по масштабу, и также учителя-новички сравнивались со своими более опытными коллегами.

Ученые признают, что исследование ограничено территориальным фактором: оно проводилось только в одном округе, пусть и очень большом. Тем не менее, результаты схожи с данными прошлых лет по Северной Каролине и Флориде, а представители окружных властей отметили, что отреагировали бы на вызванное тестами давление подобным образом.

«Раньше, когда тестирование проходили только ученики с 3 по 12 класс, мы определяли наименее эффективных учителей на работу во второй класс, — поясняла ранее в этом году Шэрон Гриффин, ответственная за школьное образование в округе Шелби штата Мемфис. — Мы больше не можем позволить себе так делать. Такой отбор негативно сказывается на третьеклассниках, и позже нам приходится сталкиваться с тем, что ученики, переходящие в третий класс, испытывают такие трудности, что их успеваемость так и не повышается».

Хотя проведенное во Флориде исследование и не выявляет неопровержимой связи между переходом учителей из класса в класс и принятой в штате системой подотчетности, становится очевидно, что она каким-то образом влияет на этот процесс.

К примеру, эта закономерность четче прослеживается в школах с наиболее низким рейтингом, которым необходимо повысить свои показатели. Она также проявляется в учебных заведениях, директоры которых обладают большим контролем в сфере принятия решений по подбору персонала, что соответствует идее о распределении учителей руководством школ с оглядкой на контролирующие органы.

Предшествовавший анализ стратегий наподобие федерального закона «Внимание каждому ребенку», согласно которому школы с низкими результатами экзаменов могут подвергнуться санкциям, выявил как достоинства, так и недостатки этого подхода. С одной стороны, подотчетность может повысить средние результаты второстепенных экзаменов и способствовать улучшению уровня образования; проведенное в Флориде исследование выявило ряд положительных факторов. С другой стороны, на важнейших экзаменах часто отмечаются факты списывания, натаскивания на формат и отстранения учеников, чьи прогнозируемые результаты могут испортить статистику.

Так как же округам избежать незапланированных последствий в отношении юных учеников, отмеченных в исследовании, проведенном в Майами-Дейд?

Решением может стать введение тестов в третьем классе как промежуточной оценки образования, полученного в детском саду и двух первых классах. Исследователи обычно заявляют, что нацеленность на постепенный прогресс выступает лучшим показателем эффективности школы, чем успеваемость ученика. Однако система, в значительной мере основанная на улучшении показателей, могла бы придать учебным заведениям стимул понизить требования к ученикам начальных классов.

«Результаты этого исследования убедительно свидетельствуют в пользу того, что пора перестать игнорировать начальные классы», — заявил Гриссом, также отметив, что штаты должны активизировать усилия по непосредственной оценке успеваемости младших школьников.

Однако доцент Университета Южной Каролины Морган Поликофф занимает более скептическую позицию в отношении этого подхода.

«Не то чтобы все штаты собираются вдруг взять и ввести тестирование для второклассников, так что у учебных заведений и округов всегда будет эта возможность (ну, или они думают, что всегда), — заявил он в электронном письме Chalkbeat. — Думаю, контроль за успеваемостью и его формы всегда будут представлять особые трудности в начальных классах».

Автор: Мэтт Барнум.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Денис Чуйко, Влада Ольшанская.
Редактировали: Настя Железнякова и Анна Небольсина.