Мы живем во времена тревог и неопределенности, в мире, полном несправедливости, ненависти и нетерпимости. И неужели нас не должно волновать что-то более серьезное, чем выходки этой девочки-кошки Hello Kitty? Или франшиза про покемонов, которая снова стала популярной в 2019 году после успешного проката фильма про детектива Пикачу в США и Великобритании: у одного только трейлера на YouTube насчитывается более 65 млн просмотров, и цифры растут. Почему так популярны эти смайлики? Почему столько милых логотипов на бесчисленных товарах — от компьютеров и телефонов до оружия и продуктов питания, от детских игрушек и календарей до презервативов и контактных линз?

Скорее всего, увлечение всем милым обосновано стремлением вырваться из враждебного мира в сад невинности, в котором детские качества вызывают желание защитить, приносят удовлетворение и утешение. Это беспомощное, безобидное, обаятельное и уступчивое поведение, а также особая анатомия: неестественно большая голова, выступающий лоб и маленький подбородок, глаза размером с блюдца и неуклюжая походка.

Вполне возможно, что был прав выдающийся австрийский зоолог Конрад Лоренц. В 1943 году он предположил, что наша реакция на такого рода сигналы развилась, чтобы родители обеспечивали потомство необходимыми заботой и уходом. Согласно Лоренцу, те же самые визуальные сигналы могут побуждать нас проявлять заботу так же сильно (а то и еще сильнее), когда мы сталкиваемся с ними в преувеличенной и концентрированной форме: когда видим животных, например, щенков, или умиляемся куклам и плюшевым медведям.

В свою очередь социальные психологи Гэри Шерман и Джонатан Хайдт из Университета Виргинии рассматривают реакцию на милоту как образцовую «этическую эмоцию»: «прямое высвобождение человеческой социальности», которое стимулирует нас расширять круг лиц, на которых распространяется наш альтруизм.

Но если бы милота была связана только со всем очаровательным, невинным и безопасным, если бы наше влечение к ней было мотивировано исключительно инстинктом защищать потомство или поиском легкомысленных и успокаивающих способов отвлечься от каждодневных тревог, она не была бы столь вездесуща. Эти аспекты олицетворяют лишь, скажем так, «няшный» конец спектра милоты. Двигаясь к «жутковатому» концу спектра, мы видим, что «няшные» качества становятся более мрачными, смутными, излучающими слабость. Пример — серия скульптур Джеффа Кунса «Собачка из шарика» (1994-2000), которые могут показаться одновременно мощными (сделаны они из нержавеющей стали) и в то же время беззащитными (они полые, нет лица, рта и глаз). Они выглядят массивными, но беспомощными, знакомыми и незнакомыми, успокаивающе невинными, но и небезопасными, неполноценными и искушенными. Это и утешает нас в мире нервирующей неопределенности, и позволяет этому миру говорить, но беззаботным тоном.

Между хрупкостью и стойкостью, успокоением и тревогой, наивностью и искушенностью стираются границы. Этот слегка пугающий эффект, облеченный в несерьезную и насмешливую форму, и является основой популярности всего милого. 

Но милота — это прежде всего шутливое олицетворение неясности, неопределенности, жути и непрерывной изменчивости, или «становления», которое лежит в основе всего сущего, всего живого и неживого. С учетом постоянно меняющихся стилей изображения и самих объектов, которые представляются нам милыми, она — нечто преходящее, без претензии на долговечность. Доведенная до некоторого предела неопределенность становится угрожающей реальностью. Милота способна сделать ее соблазнительной за счет придания ей тривиальности, очарования и безмятежности. Милота олицетворяет предположение о том, что у жизни нет прочной, однозначной основы, стабильного «бытия». Милота подтверждает мнение философа Мартина Хайдеггера о том, что единственное основание для жизни заключается в принятии ее необоснованности. Именно это милота и мотивирует нас делать посредством намеренной искусственности и преувеличения, которые призваны «свергнуть серьезность» или же избавить серьезные вещи от их серьезности. Эти же черты культурный критик Сьюзен Зонтаг приписывала эстетике кэмпа (в 1960-х годах стиль, который предполагал ориентир на все искусственное, нарочитое, неестественное — прим. Newочём).

Такая «неуловимость», пронизывающая понятие милоты, — своего рода стирание границ между тем, что раньше рассматривалось как отдельные сферы (например, детство и взрослая жизнь). Это качество также отражается в отсутствии четкой половой принадлежности многих милых существ, будь то те же надувные собаки или большинство покемонов. Еще она может выражаться в смешении человеческих и нечеловеческих форм (как, например, в девочке-кошке Hello Kitty) или в неопределенности возраста милых персонажей. Хотя они и могут казаться детьми, иногда поразительно трудно сказать, молодые они или взрослые, как и в случае с инопланетянами, которые по человеческим понятиям могут оказаться и теми, и другими.

Таким образом, милота идеально вписывается в эпоху, которая спокойно пренебрегает такими священными дихотомиями, как «мужское/женское», «сексуальное/несексуальное», «взрослое/детское», «быть/становиться», «преходящее/вечное», «тело/душа», «абсолютное/условное» и даже «хорошее/плохое»; некогда эти понятия формировали идеалы, а теперь считаются более обтекаемыми и не имеющими четких границ.

Более того, будучи возбудителем чувствительности, милота не совместима с современным культом искренности и подлинности, который датируется еще 18 веком и предполагает, что у каждого из нас есть внутреннее подлинное «я» — ну или хотя бы набор убеждений, чувств, побуждений и вкусов, которые идентифицируют нас, которые мы четко знаем и понимаем, как выразить. Милота же не имеет ничего общего с проявлением внутренних особенностей. По крайней мере, в своих наиболее жутких формах она полностью отходит от повсеместной веры в то, что мы можем знать и контролировать, когда мы искренни.

Конечно, влечение к милым персонажам без рта и без пальцев вроде Hello Kitty может выражать стремление человека почувствовать власть. Но милота также может пародировать и дискредитировать власть, играя с чувством собственной важности зрителя: то изображая его главным, то сея неуверенность в том, кто на самом деле «у руля», то заставляя зрителя понять, что капитуляция милого персонажа на самом деле не что иное, как способ заманить его в ловушку, а уже в следующий момент требуя от нас заботы или защиты.

По этой причине милоту можно рассматривать как один из, возможно, очень тривиальных и неуверенных попыток понять, как избавиться от парадигмы власти. Пожалуй, это могло бы объяснить, почему милота смогла захватить популярную культуру в США, Европе и, конечно, Японии, которые со времен Второй мировой войны стремились с переменным успехом уменьшить роль власти в определении модели человеческих отношений, в особенности отношений международных.

По материалам Aeon
Автор: Саймон Мэй

Переводила: Ксения Баженова
Редактировала: Анастасия Железнякова, Александр Иванков

Пришло время разговора. Того самого. Да-да, о сексе. Конечно, в детстве родители, не долго думая, вывалили перед вами груду книг по анатомии. Это засовывают сюда. Вот эти вот странные штуки делают то-то. (Фу!) Вероятно, у вас были какие-то специальные уроки полового воспитания в школе или откровенные дискуссии с врачом. Но есть один пикантный секрет: когда разговор заходит о сексуальной анатомии — непосредственном источнике человеческой цивилизации — в знаниях людей обнаруживается шокирующее количество белых пятен. Да и не только у простых людей. У ученых!

Не забудьте оставить отзыв в iTunes, чтобы принять участие в розыгрыше книги «Идиотский бесценный мозг. Как мы поддаемся на все уловки и хитрости нашего мозга».

На это есть и чисто практическая причина: исследовать сексуальную сферу очень сложно. Даже сейчас, когда сенсоры и магнитные томографы показывают нам, что именно происходит внутри, когда мы занимаемся «этим самым», стерильные лаборатории не становятся уютнее, а процесс изучения тел в их стенах — приятнее. Но основа проблемы лежит в культурной плоскости: до Института Кинси (институт по изучению секса, гендера и репродукции, открытый в 1947 году при университете в Блумингтоне, штат Индиана — прим. Newочём) тема секса оставалась почти повсеместно табуированной. Другими словами, мы часто даже не подозреваем, как многого мы не знаем о наших телах. (Помните невероятный по своей познавательности урок о вагинах от Софии из сериала «Оранжевый — хит сезона»?)

Мы решили признаться в своем невежестве и сделать шаг в сторону исправления. Мы — это парень, изучающий вагинальные глубины, и девушка, познающая науку о пенисах. Анатомических знаний нам потребовалось гораздо больше, чем могут предложить плакаты и памятки в кабинете у гинеколога — мы обратились к нескольким свежим исследованиям, которые переворачивают наше представление о том, что же происходит во время секса. И мы хотим поговорить о них.

Джейсон Кей: Итак, мы исходим из предположения, что ничего не понимаем в сексуальной анатомии — но давай попробуем оценить границы нашего невежества. Можно ли сказать, что мы примерно знаем, как работает пенис, а вот то, что происходит во влагалище, остается для нас гораздо большей загадкой?

Кэти Палмер: Это все очень спорные вопросы. В медицинской литературе спорят даже из-за самых базовых элементов женской анатомии. Есть в Италии одна исследовательская группа, она состоит из отца и дочери, и недавно они сделали публикацию о том, что женский оргазм — это миф, потому, что точки G не существует. Подобные утверждения вызывают огромное количество вопросов.

ДК: То есть большинство согласны с тем, что женский вагинальный оргазм — не миф. Даже если точка G на самом деле и не некое конкретное место, как клитор, например, многие исследования доказали, что стимуляция всего клитуретровагинального комплекса приводит к глубокому оргазму, который ощущается всем телом. По мнению ученых, такого оргазма гораздо сложнее достичь, чем клиторального, который доставляет более поверхностное удовольствие.

КП: Так мило, что ты мне рассказываешь о женских оргазамах.

ДК: Знаешь, тут на меня давят тысячи лет патриархальной традиции. Итак, мужской оргазм прямолинейнее и проще женского, поэтому вызывает гораздо меньше вопросов. Есть белая штука — есть оргазм. Какие тут еще могут быть разночтения, правильно?

КП: Отвратительно! Естественно, я тебе этого так не оставлю: на самом деле с мужским оргазмом не все так просто. Во-первых, «белая штука» — это эякулят, а эякуляция и оргазм — это два отдельных явления. Оргазм происходит в головном мозге и сопровождается огромным выбросом сначала дофамина, затем окситоцина, затем запуском сложных нейромедиаторных механизмов, о которых мы пока понимаем далеко не все. А эякуляция — собственно семяизвержение — напротив, запускается на уровне спинного мозга. Это как рефлекс. Даже если бы мозг никак не был связан с пенисом, как бывает у мужчин с повреждениями спинного мозга, вы все равно могли бы выплеснуть семя. При прохождении определенной точки невозврата у тела уже нет другого выбора, кроме как выстрелить спермой.

ДК: Значит, эякуляция и оргазм у мужчин происходят раздельно (хотя рискну предположить, что в основном они происходят одновременно). Выходит, разница между женщиной и мужчиной не такая уж большая. В дополнение к тому, что реален вагинальный оргазм, так же реальна и женская эякуляция, и это тоже отдельное от оргазма явление. По крайней мере, так утверждает львиная доля современных исследователей секса. Я поговорил с исследовательницей Беверли Уиппл, которая в середине 1980-х многое сделала для популяризации точки G. (Забавный факт: коллеги предлагали назвать эту точку Whipple-Tickle (англ. щекотка Уиппл), но Беверли хватило ума отказаться. Она предпочла назвать ее пятном Грефенберга, или точкой G, в честь ее первооткрывателя.) По словам Уиппл, женский эякулят напоминает водянистое обезжиренное молоко и за один раз его выделяется где-то с чайную ложку. Тут стоит подчеркнуть, что глаголы «выделяется» и «высвобождается» использовать предпочтительнее, чем «исторгается». Уиппл утверждает, что несмотря на всю историческую подозрительность человека в отношении оргазмических выделений, упоминания женской эякуляции можно встретить в документах времен Аристотеля. Хотя тогда ее описывали скорее как некий нектар богов.

Кстати, женская эякуляцию ни в коем случае не стоит путать с феноменом, который называют «сквирт» (англ. брызгать), когда женщина… хотя слово говорит само за себя. 

КП: Погоди, выходит, состав эякулята отличается от обычной женской смазки?

ДК: Так и есть. Но в этом вопросе тоже есть противоречия. Некоторые исследователи просто объединяют почти все виды женских выделений под единым названием «вагинальная гиперлубрикация», то есть как раз смазка, но в большом объеме. Скорее всего, это просто довольно неточное описание. И если с одной стороны спектра жидкостей, выделяемых этим самым местом, у нас моча, то с другой — тот самый «нектар богов». «Сквирт» в таком случае окажется где-то посередине, хотя согласно последним данным исследований, он ближе к моче. По этой теме опубликовано не так много работ, но благодаря французам мы все больше уверены, что жидкость, выделяемая во время сквирта, почти полностью состоит из мочи. Свежее исследование продемонстрировало, что мочевой пузырь женщины заполняется во время секса и затем резко опорожняется (через уретру) во время оргазма. Стоит учесть, что в исследовании принимали участие всего семь женщин, и все участницы отмечали у себя обильные выделения. Может статься, что у всех них просто недержание мочи во время секса.

И тут обязательно нужно добавить: у людей есть уверенность (и во многом она сформировалась благодаря порнографии), что сквиртинг — это некое максимальное выражение женского удовольствия. Реальных подтверждений этой идеи пока нет. На данный момент исследователи готовы согласиться только с тем, что сквиртинг и эякуляция — это отдельные явления. Сквирт — это в основном моча со следовыми количествами секрета предстательной железы (да, у женщин тоже есть простата, также известная как преддверные железы). Эякулят же с биохимической точки зрения — гораздо более сложная жидкость. Ученые находят в ней сладкие на вкус молекулы сахаров.

КП: В сперме тоже есть фруктоза! И выделения целых пяти разных желез, смешивающихся вместе. Также в сперме есть цинк, лимонная кислота и, естественно, сперматозоиды. Меня удивило то, что основной объем жидкости берется из семенных пузырьков, а не из семявыносящих протоков. И еще забавный факт: сперма щелочная, чтобы нейтрализовать кислотность влагалища и не дать суровой среде этого адского отверстия погубить все семя, из которого нужно делать детей.

ДК: А правда, что если есть ананасы, сперма становится лучше на вкус?

КП: Чтооо?

ДК: Проехали.

КП: Ок, давай о другом. Как ты думаешь, какова средняя длина пениса?

ДК: Рискну предположить, что где-то 15 сантиметров.

КП: В расслабленном, эрегированном или растянутом состоянии?

ДК: «Растянутое» — это прямо что-то про средневековые пытки. Предположим, что в эрегированном.

КП: Ага! Завышенные представления, как я и предполагала. А вот если бы ты предварительно сверился с графиком международных средних значений, то выяснил бы: средняя длина члена в состоянии эрекции составляет 12,7 см, в состоянии покоя — 9 см. Что же до растянутого состояния, увы, и эту величину измеряют современные ученые, в среднем она составляет 10 см. (Одно из исследований показало чрезмерно большую длину растянутого состояния, а все потому, что перед измерением пенис оттягивали аж три раза.) Американские цифры оказались чуть выше. Согласно данным свежих исследований, средняя длина эрегированного пениса — около 13 см. Знай наших! Кстати, мужчины часто очень чувствительны ко всему, что касается различий длины пенисов. Доходит до того, что некоторые готовы даже ставить себе протезы.

ДК: Я считаю, что во всем виноват Марк Уолберг (имеются в виду знаменитые финальные кадры из фильма «Ночи в стиле буги» — прим. Newочём). Что интересно, у женщин тоже немало комплексов касательно своей анатомии. Влагалища, как и члены, бывают разных размеров и форм (см. Библиотеку половых губ — скорее всего, эту ссылку не стоит открывать на работе), и женщины тоже делают корректирующие операции. Если же говорить об исправлении реальных проблем, стоит обратить внимание на эректильную дисфункцию. 

КП: Да, но до этого стоит пролить свет на сам механизм эрекции.

ДК: Туда же вроде как просто накачивается кровь?

КП: Все гораздо сложнее. Мое любимое название научной работы по этой теме — «Эректильная гидравлика: максимизация притока и минимизация оттока». Но интересные биологические механизмы вступают в дело еще до того, как к члену приливает кровь. Самая важная для эрекции «деталь» пениса — пещеристое тело, это два губчатых цилиндра, окруженных мышечной тканью.

ДК: И у женщин такие есть. Они расходятся вглубь от клитора. С точки зрения эволюции — тот же самый механизм.

КП: Конечно. Когда мужчины возбуждаются, каскад нервных импульсов поступает из мозга в особые нервные окончания пениса, и начинается выделение нейромедиаторного вещества, оксида азота. Это вещество запускает передаточный механизм, который заставляет расслабиться мышцы, окружающие губчатые цилиндры, и впустить в них кровь. А давление мышц и твердость самого пениса воздействует на венозную сетку и поддерживает эрекцию, не давая крови вытечь обратно.

ДК: Понятно. Казалось бы, что тут может пойти не так?

КП: Очень многое. Эректильная дисфункция может быть вызвана и проблемами мозга, и проблемами тела в целом (например, насколько хорошо кровь снабжается кислородом, вот почему ожирение — один из факторов риска развития эректильной дисфункции), и пениса (если нервные окончания недостаточно чувствительны, чтобы передать сигнал в мозг и запустить процесс возбуждения). Любой из этих факторов может влиять на способность члена к эрекции. Но дисфункция также связана и с самовосприятием: когда мужчина сравнивает свои собственные достижения с рассказами друзей или опытом партнера.

ДК: Я рад, что ты снова упомянула культуру. Мне кажется, дело не в том, что влагалища более таинственные, чем пенисы, но они все равно вызывают гораздо более противоречивые разговоры. Есть ли людям что сказать о пенисе? Несомненно. У него странный вид, с ним рядом всегда болтается множество различного смыслового и символического багажа, включая вековую мужскую агрессию и доминирование. Но у людей, по крайней мере у моих знакомых, никогда ничего не «подгорает» в разговоре о пенисах. Мнения же насчет вагин, напротив, очень разнообразны — от преклонения до вселенского ужаса.

КП: О пенисах гораздо проще говорить в контексте биологии. Мужские особи — позеры, символ их сексуальности все время у прохожих на виду. Некоторые эволюционные биологи даже утверждают, что до изобретения одежды размер пениса увеличивался только для того, чтобы приманивать противоположный пол, а вовсе не для улучшения каких-то функциональных показателей (но кто сейчас верит этим эволюционным биологам, верно?). И да, здесь многое зависит от восприятия других людей. Женщины же, очевидно, не размахивают своей плодовитостью на каждом углу. Вот почему с вагиной связано столько загадок и непонимания.

ДК: И остается вопрос: женщинам сложнее получить оргазм из за физиологических сложностей или из-за культурных? Повторюсь, наука считает, что женского оргазма действительно сложнее достичь, но вполне возможно часть вины можно возложить и на те самые «загадки и непонимание» длиною в жизнь. Но так мы рискуем отойти от науки слишком уж далеко — а она сейчас необходима нам. От нее как-никак зависит будущее человечества — и женщин и мужчин.

По материалам Wired
Авторы: Джейсон Кей и Кэти Палмер

Переводил: Фёдор Гетманов
Редактировала: Анастасия Железнякова

Пока он на работе, она стирает и готовит ужин. Почему итальянцы с удовольствием живут с мамами, даже когда им глубоко за 30?

Когда мне было 20 лет, я жила в Милане. Я стала подозревать своего парня в измене. Мы с Микеле встречались уже несколько месяцев. Он был на 8 лет старше: зрелый,  хорошо образованный и привлекательный. Но каждую пятницу он тратил полтора часа на дорогу до Брешии, чтобы якобы провести выходные с родителями. Я думала, что у него там другая.

И она была. Третьей в наших отношениях стала его мать. Она звала его micino (котенок) и каждую неделю стирала его вещи. По понедельникам Микеле приезжал из Брешии со свежевыглаженными и аккуратно сложенными на заднем сиденье BMW рубашками.

Микеле был mammone — так называют итальянцев, которые во взрослом возрасте остаются психологически и физически зависимыми от своей матери. По данным Евростата за декабрь 2018 года, 72,7 % мужчин от 18 до 34 продолжают жить с матерями, которые о них заботятся. У женщин эта цифра немного ниже — 59,8%, все больше итальянок снимают жилье самостоятельно или с соседями.

Молодые люди живут с родителями как по экономическим, так и культурным соображениям: рынок рабочей силы в Италии страдает от нехватки возможностей карьерного роста, что вызывает стагнацию. Взрослое поколение работает даже после 60, вплоть до самой пенсии. В результате молодые и хорошо образованные итальянцы выполняют работу, которая не соответствует их квалификации.  В 2019 году уровень безработицы  среди молодежи в стране с населением 60 млн человек составлял 31,9%.

В Милане у молодых больше возможностей для трудоустройства, чем в других городах, но стоимость аренды однокомнатной квартиры составляет около $1 000. Так что жизнь с родителями становится практическим решением и позволяет копить деньги на будущее.

Мы поговорили с несколькими матерями и сыновьями из Милана о том, каково им жить вместе. Многие из молодых людей все еще живут в своих детских комнатах, где на стенах висят плакаты, а на полках стоят спортивные кубки и игрушки. Они отчитываются о том, куда ходят по ночам, и рассказывают, когда у них появляются отношения. Некоторым из них немногим больше 20, и они в самом начале карьерного пути, другие работают неполный рабочий день, а кому-то уже 30 с лишним, они амбициозны и заняты своей карьерой. Все они говорят, что рады помочь по дому, убирают посуду в посудомойку (иногда) и даже готовы оплачивать счета (когда-нибудь).

АЛЕССАНДРО И АНТОНЕЛЛА

Антонелла Конте (50) — предприниматель, занимается продажей LED-дисплеев. У нее трое детей: Алессандро (20), Риккардо (18) и Виттория (11). Все живут вместе с ней, мужем и тремя собаками. Алессандро — студент первого курса Университета Инсубрии, изучает коммуникации.

Алессандро: У нас хорошие отношения, но иногда мы препираемся.

Антонелла: Бывают конфликты.

Алессандро: Дома я делаю всего по чуть-чуть: присматриваю за младшей сестрой, а если я обедаю в одиночестве, то потом все убираю и мою посуду. Когда я один, я идеальный сын.

Антонелла: Он хороший, но ему нужно быть более настойчивым. Ему сложно дается то, что связано с упорным трудом. Он ничего не может делать подолгу из-за низкой психоэмоциональной выносливости. Хотя в жизни упорная работа так же важна, как и природные задатки.

Алессандро: Мне кажется, среди итальянцев больше маменькиных сынков, чем в других странах.

Антонелла: Я смотрю на это позитивно. Всем нам так или иначе нужны границы. Родители не должны слишком волноваться за детей, а дети — слишком зависеть от родителей. Однако сегодняшняя экономическая ситуация не так проста, чтобы каждый мог позволить собственное жилье.

Алессандро: Американцы не любят маменькиных сынков. Они могут уйти из дома и жить где-нибудь под мостом. Если тебе меньше 25, ты учишься и зарабатываешь слишком мало, чтобы комфортно жить одному, что плохого в том, чтобы быть маменькиным сынком? Ты даже не столько mammone, сколько просто живешь вместе с родителями.

Антонелла: К 30 я буду просить его помогать нам с оплатой счетов, если он уже будет зарабатывать. Как только ты получишь первую зарплату, мы посчитаем твою часть платы за коммуналку.

Алессандро: Не волнуйтесь, к 30 у меня будет дом в три раза больше этого.

ЛУКА И ФИОРЕНЦА

Фиоренца Фурлотти (60) — партнер в небольшой торговой компании. Она живет вместе с сыном Лукой Анчиси (32), который работает агентом в Allianz, одной из самых крупных страховых компаний Европы. Родители Луки развелись, когда ему было десять, а отец умер от сердечного приступа в 2007 году.

Лука: Не могу назвать одну конкретную причину, почему я все еще живу с матерью. С экономической точки зрения я не мог позволить себе отдельное жилье до недавних пор, так как только недавно получил штатную позицию.

Фиоренца: Я считаю, что между матерью и сыном, живущими под одной крышей, могут быть независимые партнерские отношения, как у сверстников. Возможно, поэтому Лука не испытывал желания жить отдельно.

Поясню: это не совсем отношения на равных. Партнеры делят обязанности по дому поровну. Лука же не следит за бытом, и это нормально. Даже когда я была замужем, если я приезжала в гости к родителями, мне не надо было помогать. Это был отдых, потому что мама за всем следила сама. У нас примерно то же самое, хоть и с некоторыми отличиями.

Лука: С большими отличиями. Мама вырастила меня почти одна, и я постоянно ей помогал. Она всегда знает, где я или хотя бы с кем.

Фиоренца: Знаю, как же! Меня завтра не будет, потому что я иду гулять. И это взаимно.

Лука: Можешь меня поправить, но я не считаю, что пользуюсь домом как бесплатным отелем, потому что действительно помогаю.

Фиоренца: Помощи немного, особенно в последнее время, пока он готовится к тесту по работе. Я все понимаю и требую меньше. Он больше помогал по дому в студенческие времена, мыл посуду и стирал. Он не может погладить рубашку, но запросто справляется с полотенцами и скатертями. Я пыталась научить элементарным навыкам, так как важно быть самостоятельным независимо от пола.

Лука: Если бы отец остался с нами, я бы не научился и этому. То, что мы были вдвоем с мамой, мне помогло.

СТЕФАНО И ПАОЛА

Паола Каттанео (53) — владелица табачного магазина. Старший сын, Стефано Маэстри (слева сверху, 23), работает HR-консультантом, а младший сын, Симон Маэстри (21), учится на инженера.

Паола: Мы очень похожи. Я вижу в нем себя и хочу, чтобы он избежал моих ошибок.

Стефано: Ненавижу формальности. Я принес тебе кофе на блюдце с кусочками сахара, мне это непривычно. И я бы не обиделся, если бы ты принесла мне просто чашку.

Паола: Я не обращаю внимания на условности; это вопрос поколений. Для тебя я стараюсь изо всех сил, потому что ты для меня гость.

Стефано: Моя мама слишком добродушная.

Паола: Я не жду от сыновей помощи по дому, разве что они могут выгулять собаку. Стефано работает и получает зарплату, поэтому ему нужно платить за свои вещи. Но он не должен покупать продукты и платить по счетам. У него нет обязанностей по дому. Много девушек приходили сюда и оставались ночевать.

Стефано: Только самые важные. Вообще-то всего лишь три!

Паола: Да, твои девушки. Увлечения, не знаю, как ты это называешь, мне все равно. Все они были симпатичными. Не на что жаловаться! Я к ним привязывалась.

Стефано: Она хотела дочь!

Паола: Да, и двух сыновей!

Стефано: Я начал работать год назад и уже кое-что скопил. Я не хочу делить квартиру с кем-то еще, потому что у меня есть эта. Я перееду как только смогу.

Паола: Я хочу, чтобы вы переехали, когда это будет возможным: в приличное место с любимой девушкой. Но вам нужно быть самодостаточными. Я не хочу, чтобы после вы постоянно приносили сюда постирать белье.

ФЕДЕРИКО И РОССЕЛЛА

Федерико Калигарис (30) — финансовый консультант. Свободное время он проводит в пляжном домике родителей, слушая классическую и популярную музыку. Росселла Баргиггиа (64) трудилась в сфере рекламы, но ушла с работы, когда Федерико был маленьким. Федерико — единственный сын Росселлы и ее мужа Альберто, они живут в Милане.

Федерико: Я действительно много работаю. Я могу помочь маме с ужином, сервировкой стола и уборкой, если это вписывается в мое расписание. Я люблю готовить. Но если я прихожу после 9, этим занимается мама.

Росселла: Я стараюсь подавать ужин к его возвращению с работы. Когда я точно знаю, что он придет, готовлю его любимые блюда. Почему нет? Я могу и яблоком обойтись, а для него хочется вкусно готовить.

Федерико: Я очень чистоплотный. Я никогда не оставляю грязное белье на полу. Я не позволяю трогать свои вещи, а забочусь о них сам. Мы с мамой похожи, но все равно ссоримся. Она нервная и стремится все контролировать. Она требует определенных вещей, поведения, как ей хочется, и в детстве я мирился с этим без особых усилий.

Росселла: Я встаю первой. Он начинает свой день чуть позже, уже работая из кровати: общается с людьми  из других часовых поясов или редактирует документы. Я готовлю ему завтрак, и он мчится на работу. Я не увижу его до ужина. Перед уходом прошу его сообщить, когда он вернется, чтобы узнать, будет ли у нас время собраться за столом и пообщаться.

Федерико: Она может разозлиться на меня за то, что я не предупредил о деловом ужине или форс-мажоре, будто это моя вина, хотя это не так. Конечно, если я гуляю с друзьями, на первый раз она меня прощает. Но если я снова забываю ее предупредить, то она злится, ведь это проявление неуважения.

Росселла: Хочется получать максимум из тех 15 минут, что он дома. Молодые люди живут до 30 с родителями, потому что из-за амбициозных карьерных целей не успевают следить за домом. Это обременяет, поэтому матери могут помочь им в долгосрочных стремлениях.

Федерико: Я не понимал реального положения вещей, пока не начал учиться в университете за границей. Возвращение было трудным, в чем-то травматичным, потому что я стал независимым и у меня сложились определенные привычки. От некоторых из них пришлось отказаться, от меня требовали другого поведения, порядка. Это дом родителей, и у них свои правила. Как говорится, в чужой стране жить — чужой обычай любить. Не нравится — переезжай в другую страну.

Я заметил совершенно разное отношение американцев и итальянцев к деньгам. Американцы полагаются на кредиты, а итальянцы концентрируются на сбережениях. Американцы легко накапливают долги. У них другие ценности в отношении проживания с родителями во взрослом возрасте, они осуждают это.

Исторически американская экономика, кроме двух исключений, постоянно росла, поэтому каждое следующее поколение живет лучше предыдущего. Безоблачное завтра. В Европе все иначе.

ЛОРЕНЦО И ЭЛИЗАБЕТ

Лоренцо Малерба (26) занят в индустрии роскоши, в прошлом журналист. Его мать, Элизабет Минвиэлль (57), наполовину француженка. Работала фармацевтом  до рождения второго сына Луки.

Элизабет: Мы оба в детстве учились во французской школе в Милане, и я поняла, что я действительно типичная итальянская мама. Французские мамы намного более гибкие. Они дают детям больше свободы. Они приводят их в детский сад без подготовки, просто оставляя их там. Их дети цепляются за прутья забора и смотрят вслед со слезами на глазах. Конечно, они плачут первое время, но мам это не волнует.

Я готовлю ужин, поэтому хочу знать, придет ли сегодня Лоренцо, но независимо от этого в 8 мы садимся за стол. Дом — не отель. Если приходишь к этому времени, то ужинаешь с нами. Если нет, можешь подогреть оставшееся, пока я смотрю телевизор. Но это мне тоже не нравится. Я заканчиваю запуском посудомойки.

Они с братом должны предупреждать меня, если их не будет дома до 5 или 6 утра, пусть даже в 3 часа ночи, чтобы я смогла спокойно спать. Однажды я ушла спать и проснулась среди ночи в пустом доме, и это меня сильно взволновало.

Лоренцо: Я вечно теряю свои ключи.

Элизабет: Он их часто забывает, поэтому просто звонит в дверь. В следующий раз будет спать на улице.

Лоренцо: Ключи — наш камень преткновения. В прошлый раз мне пришлось звонить в дверь в 2:30, потому что консьержа не было. Я был не в лучшем состоянии.

Элизабет: Иностранцы не понимают ситуации в Италии. Что будет делать 26-летний с зарплатой 1 100 €? Где ему жить?

Лоренцо: Некоторые снимают комнату со сверстниками, но честно говоря, мне лучше дома.

Элизабет: Я действительно не хочу никакой помощи по дому от сына. Это все на мне! Я бросила работу, когда родила второго. Я не работаю, я ничего от них не хочу. Я забочусь о них весь день и ничего не прошу взамен.

Лоренцо: Мой начальник сказал, что жизнь отдельно пойдет мне на пользу.

Элизабет: Интересно, почему? Мой брат, вполне успешный человек, переехал только в 33 года, когда обзавелся семьей. Отец Лоренцо жил с родителями до 29, а после ему повстречалась я. У нас другое воспитание. Во Франции вы предоставлены самим себе уже после выпуска из университета. Конечно, меня бы совсем не устроил неудачник в доме. Но у него есть работа, и я счастлива жить с ним. Мне нравится проводить время с сыновьями.

СТЕФАНО И РОМАНА

Романа Простамо (57) — терапевт, натуропат, практикует китайскую медицину. Стефано Вирджили (27) только что получил степень магистра технических наук.

Романа: Я была буддийской монахиней на протяжении 25 лет. Я разговаривала со своими сыновьями с рождения. Я давала Стефано трогать вещи, объясняла их значение. Конечно, у него своя голова на плечах. Мы оба очень сильные личности, но Стефано практичнее. Я стараюсь видеть взаимосвязи, заглядывая вглубь человека или поведения.

Стефано: Мы ссоримся, но это больше похоже на противостояние, чем на конфликт. Мы во многом похожи, поэтому ругаемся одинаково. Мама одухотворенная, а я приземленней, но она во многом на меня повлияла: я люблю искусство, изучаю японский. И я более рационален.

Романа: Стефано убирается, ухаживает за питомцами, гладит, готовит. Иногда шьет. Благодаря воспитанию он всегда вовлечен в домашние дела. Как семья мы привыкли помогать друг другу. Мой сын много делает. Он начал работать с юности и сам оплачивал обучение в университете.

Стефано: Я понимал, что теряю, особенно когда мне нужно было работать по выходным, пока мои приятели гуляли или учились. Это было возможностью помочь себе и заработать денег. Я понял важность денег и упорного труда, без которых не обойтись. Думаю, что это помогло мне найти работу на следующий же день после выпуска.

Романа: Проблема Италии заключается в том, что качество жизни сильно зависит от зарплаты. Некоторые решения давят на молодых людей. У них нет возможности стать независимыми. В Италии очень много денег уходит на учебу, которая не сразу окупается работой, особенно на начальных позициях.

Стефано: Я хочу жить отдельно ради чувства ответственности. В молодости хочется сбежать, чтобы делать, что хочется. Сейчас я понимаю, что мое желание вызвано взрослением, а не жаждой свободы. Жить отдельно значит расти, и это другой рост.

Романа: В последней поездке в США я заметила отсутствие привязанности к детям. Многие родители ведут себя обособлено. С одной стороны, дети вступают в мир без лишней суеты, но тут есть подводные камни. Я видела предоставленных самим себе подростков, по крайней мере в вопросе привязанности, и это может их побудить искать удовлетворения в другом месте.

Стефано: Многие ребята моего возраста в Италии, которых финансово не поддерживает семья, живут в похожей ситуации: они ждут возможности переехать, пока не найдут хорошую работу. Я не хочу переезжать, я хочу сбежать.

По материалам Topic
Автор: Анжелика Фрей

Переводили: Екатерина Егина, Анна Махонина
Редактировала:Анастасия Железнякова

Но есть и хорошие новости: интернет может помочь нам избавиться от этих чувств и создать новые узы солидарности, говорит теоретик СМИ Дуглас Рашкофф.

Однажды, после лекции в Беркли в 1960-х годах, психолог отвечал на вопросы слушателей. Со своего места встала молодая женщина и сказала, что она осознает глубокую связь между людьми и коллективной ответственностью, которую мы все разделяем, но не знает, что делать дальше. Психолог ответил: «Ищите таких же, как и вы».

Как нам сегодня «найти таких же», а точнее, найти людей, с которыми мы можем общаться ближе? Мы можем попытаться низвергнуть все устои, государственные структуры, а также разделяющие нас особенности мировосприятия, чтобы восстановить межличностные отношения, которые делают нас полноценными людьми. Но несмотря на то, что противостоять внешним методам социального разделения довольно просто, справиться с внутренними преградами на пути ко всеобщему объединению гораздо сложнее. Все они так или иначе связаны с чувством стыда.

Социальное согласие о сокрытии своего дохода или его отсутствии меньше защищает чувства друг друга, чем власть нашего начальства.

Например, нас с раннего возраста приучают не говорить о деньгах. Мы не разглашаем размеры своих зарплат и объемы сбережений — это темы столь же глубоко личные, как и записи в наших медицинских картах. Так повелось еще со времен бывших крестьян. Когда аристократия осознала, что больше не может опережать крепнущий средний класс, она стала искать неденежные методы демонстрации высокого общественного положения, такие как благородство происхождения. Аристократы больше не могли позволить себе одеваться в роскошные наряды или украшать дома на манер новоявленных буржуа, а потому стремились к более скромной эстетике. Так благородство обязывало скрывать свой достаток, а не выставлять его напоказ.

До сих пор невежливо спрашивать человека о том, сколько денег он зарабатывает. В определенных ситуациях мы смущаемся, если зарабатываем слишком мало; в других нам стыдно, если мы получаем слишком много. Но в целом, соглашаясь скрывать размеры дохода или же его полное отсутствие, работники не защищают свои чувства, но охраняют интересы начальства.

Так, босс повышает вам зарплату до тех пор, пока вы никому об этом не расскажете. Иначе остальные будут просить того же. Если вы соглашаетесь хранить тайну, вы оказываетесь в сговоре с руководством и становитесь похожи на обиженного ребенка, которого успокаивают леденцами, покупая его молчание. Подкуп создает узы, скрепленные стыдом. Они могут быть разорваны только тогда, когда заложник ситуации найдет того, кому можно доверить свой секрет — часто это люди, перенесшие то же самое. Мы обретаем настоящую силу, когда, заручившись поддержкой целой группы единомышленников, готовы вслух заявить о надругательствах руководства.

Аналогично сила профсоюзов заключается не только в коллективных переговорах, но и в чуткости работников по отношению друг к другу, что является одной из основополагающих черт коллектива. Общение между сотрудниками помогает избежать ситуаций, когда члены коллектива по задумке руководства конкурируют по самым незначительным поводам. Вот почему приложения такси и курьерской доставки не поддерживают функции коммуникации между сотрудниками. Общение работников способствует их единению, а в сплоченном коллективе гораздо выше риск проявления всеобщей неудовлетворенности.

Вещи становятся нормальными, когда их перестаешь стыдиться.

Религии, секты, правительства и социальные сети используют схожие приемы для контроля участников: они собирают сокровенные тайны, данные о сексуальных наклонностях или проблемах самоидентификации и угрожают использовать эту информацию против своих членов. Некоторые секты используют детекторы лжи, чтобы выведать самые постыдные секреты своих последователей. Этот технический прием является современной версией исповеди, которую церковь использовала для того, чтобы шантажировать богатых или стыдить малоимущих прихожан. Долгожданное развитие интерсекционального подхода к гендерному и расовому многообразию и инвалидности бросает вызов социальным программам, направленным на стигматизацию различий.

Единство внутри коллектива укрепляется, а соблюдение правил становится более строгим, если члены коллектива порицают тех, кто отклоняется от нормы или не соответствует устоявшимся порядкам. Студенческие братства заставляют новобранцев проходить постыдные вступительные испытания подобно тому, как набожные лицемеры усмиряют своих последователей безропотным послушанием. В интересах общества похожие приемы могут использовать руководства школ для борьбы с буллингом или экологи для порицания предприятий, загрязняющих окружающую среду. Но проблема в том, что люди и учреждения, склонные к деструктивному поведению, не так уязвимы для стыда. Задиры гордятся своими выходками, а корпорации не испытывают эмоций.

К общественному порицанию чутки только те, кто не скрывает своей человеческой натуры, поэтому стыд — контрпродуктивный способ сближения людей. Коллективы должны основываться на общих надеждах, потребностях, сильных сторонах и уязвимостях. Интернет с его отчасти нарочитой открытостью создает возможности для разрушения организационной роли стыда и создания новых, прежде невозможных уз единства. Неслучайно именно цифровая культура привела нас к однополым бракам и легализации марихуаны. Поступки становятся обычными, когда их перестаешь стыдиться.

Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма, кооперации и жертвенности, повышается способность к совместному труду.

Как только мы избавимся от стыда, мы будем вольны в полной мере ощутить заветное, но маловероятное безумие человеческого существования. Мы будем достаточно уверены в себе, чтобы покинуть неприступность компьютерной имитации и погрузиться в хаос социальной близости. Мы перестанем восхищаться степенью детализации виртуального мира или реалистичностью мимики робота и откроем свое сознание для дуновения ветра или касаний возлюбленных. Мы сменим головокружение «зловещей долины» на восторженный трепет.

Состояние трепета может быть вершиной человеческого опыта — это лежит за пределами противоречий. Если особая задача человека — осознавать этот мир, можем ли мы представить нечто более человеческое, чем потрясенное воображение?Когда мы любуемся пейзажем, открывающимся с горной вершины, наблюдаем за рождением ребенка, смотрим на звезды в ночном небе, или шествуем на торжественном параде вместе с многотысячной толпой, в нас исчезает чувство обособленности и непричастности. Нам кажется, что мы сторонний наблюдатель и часть чего-то большего одновременно. Так проявляется то, что трудно принять, но невозможно отрицать — связь силы и покорности, сознания и понимания.

Психологи считают, что состояние восторга может подавлять стресс, апатию и периоды безразличия или повышенного внимания к себе. Восхищение помогает людям действовать с глубоким осознанием смысла и цели, перенося фокус их внимания с личных на общественные интересы. Эксперименты показали, что после нескольких секунд восторженного состояния у некоторых людей возрастает чувство альтруизма и жертвенности, повышается способность к совместному труду. Факты говорят о том, что трепет заставляет людей чувствовать себя частью чего-то большего, делает их менее самовлюбленными и более чуткими к потребностям окружающих.

К сожалению, сейчас не так много возможностей почувствовать настоящее восхищение. Люди реже выбираются в походы или на природу, за яркими огнями ночного города не разглядишь звезд, а желающих участвовать в творческой и культурной деятельности все меньше. Уроки живописи на открытом воздухе уступили курсам подготовки к стандартизированным тестам, необходимым для оценки школ. Да и шкалы для измерения восхищения не существует.

Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Как и любое другое предельное состояние, восторг может быть использован. Фильмы пестрят спецэффектами и сценами грандиозных масштабов, чтобы возбудить ощущение изумления в определенном моменте сюжета. Для увеселения своих приверженцев диктаторы затевают огромные митинги, но всячески избегают аргументированных дебатов. Даже торговые центры стремятся провоцировать восхищение высокими потолками и огромными фонтанами.

На доли секунды состояние трепета обостряет чувства и очищает разум, делая его более открытым. Это помогает человеку принимать новую информацию, но в то же время делает его податливым для манипуляций. Однажды уязвленные подобной уловкой, мы дважды подумаем, прежде чем открыться этому чувству снова. Мы начинаем бояться восхищаться, а потому все новое принимаем цинично и неприветливо.

Однако несмотря на то, что над чувством исступленного восхищения могут надругаться, мы не должны отказываться от его облагораживающего потенциала. Существует разница между реальным трепетом и управляемым возбуждением — такая же как между странником, пораженным раздольем Большого Каньона и одним из многотысячной армии фанатиков на митинге националистов. Поддельное возбуждение не объединяет; оно превращает нас в потребителей или идейных приверженцев. Мы теряем общность, каждый по отдельности воображая собственные отношения с Великим Вождем.

С другой стороны, истинное восхищение навещает, когда его не ждешь. Оно не имеет цели, плана, личности; у него нет ни временных рамок, ни врага, которого нужно победить. Подлинный трепет вечный, безграничный, безраздельный. Он напоминает о том, что мы все принадлежим единому целому — если бы только мы могли удержать это осознание.

По материалам Ideas.TED за авторством Дугласа Рашкоффа

Переводила: Екатерина Егина
Редактировали:Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Аммон Банди, возглавлявший протесты фермеров в Орегоне, в ноябре прошлого года выступил с трогательным заявлением. Он записал обращение на своей странице в Facebook, в котором назвал слишком резкими высказывания Дональда Трампа в адрес каравана мигрантов на границе с Мексикой. «Может, не все они преступники, — сказал Банди. — Что если кто-то из них приехал сюда из нужды?»

Банди не говорил, что всецело не согласен с Трампом. Он лишь попросил его сторонников поставить себя на место «отцов, матерей и детей, которые бежали от насилия». Банди призывал жить в мире, основанном на принципах эмпатии — такие призывы можно услышать в зоне боевых действий или на пасхальной службе в церкви. Однако реакция подписчиков была столь яростной, что через несколько дней Банди решил удалить свою страницу на Facebook.

В прежние времена слова Банди могли бы найти сочувствие. Однако он не учел того ключевого перелома в американской культуре, за которым с опаской наблюдали социологи на протяжении последнего десятилетия. Американцы перестают ценить эмпатию в особенности из-за ее нарочитой нравоучительности (подумай о ближнем).

Мое детство пришлось на 1970-е годы, и тогда об эмпатии твердили на каждом углу. Термин появился в 1908 году; после Второй мировой войны социологи и психологи, движимые в основном страхом, принялись все более настойчиво проталкивать его в мировую культуру. В те времена человечество стояло перед выбором: либо мы перебьем друг друга ядерным оружием, либо научимся друг друга понимать. В начальной школе, которая отнюдь не отличалась передовыми воззрениями, мы писали письма воображаемым русским друзьям, чтобы научиться открывать сердца своим врагам.

И не только врагам. Борцам за гражданские права идея тоже понравилась. Социолог и активист Кеннет Кларк шутливо предлагал прописать политикам «эмпатию в таблетках», чтобы те принимали верные решения.

Он надеялся, что люди, обладающие властью и привилегиями, однажды научатся понимать тех, кто находится в менее завидном положении не из жалости, скрывающейся за фразой ноблес оближ (с фр. положение обязывает — прим. Newочём), а по-настоящему, изнутри. Современный человек должен обладать эмпатией, и понимание другого должно быть превыше страха.

Однако более десяти лет назад люди, и в особенности молодые, начали сомневаться в эмпатии. Одной из первых это заметила Сара Конрат, доцент в университете Индианы. С конца 1960-х годов ученые изучали уровень эмпатии у молодых людей: они наблюдали за их реакцией на утверждения вроде «меня не интересуют чужие проблемы» или «перед тем, как критиковать кого-то, я попытаюсь поставить себя на его место».

Конрат собрала результаты исследований последних десятилетий и обнаружила очевидную закономерность. Начиная с 2000-х годов, уровень эмпатии стал падать. Все больше студентов отвечали, что чужие проблемы их не касаются и они не обязаны ставить себя на место других. Конрат удалось установить, что к 2009 году молодые люди стали в среднем на 40% менее чуткими к окружающим, чем представители моего поколения — на 40%!

Странно осознавать, что эмпатия — естественная черта человеческой натуры — столь непостоянна и может скакать вверх и вниз, как индекс потребительского доверия. Но случилось так, что студенты усомнились в том, чему меня учили еще в начальной школе.

Они рассуждали так: зачем ставить себя на место другого человека, особенно того, кто может причинить вред? На самом деле отказ сопереживать другому обрел положительную ценность, стал возможностью выразить собственную позицию

Например, когда жена белого националиста Ричарда Спенсера рассказала изданию BuzzFeed, что муж ее бил, от приверженцев левых взглядов посыпались комментарии: «Почему мы должны переживать, что пострадала какая-то там женщина, которая вышла замуж за чертова расиста? На всех сочувствия не хватит». (Спенсер в суде отрицал все обвинения.)

Новые принципы эмпатии таковы: держи ее при себе — сочувствие не для твоих «врагов», а для тех, кто, по твоему мнению, больше всего его заслуживает. Сопереживать можно только тем, кто на твоей стороне. Сочувствовать чужакам практически недопустимо.

Оказалось, что тренд избирательной эмпатии обладает мощной силой.

Последние 20 лет психологи и неврологи изучали, как на самом деле работает эмпатия: что происходит в сердце и в мозге, когда мы даже не задумываемся об этом. Ученым удалось выяснить, что «один из самых сильных триггеров человеческой эмпатии — наблюдение за двумя сторонами конфликта». Так это объяснил Фриц Брейтот, исследователь эмпатии, профессор в университете Индианы. «Как только человек выбирает сторону, он принимает ее точку зрения. Это может привести к очень сильной эмпатии или, наоборот, обострить неприязнь того, что вы видите только с одной стороны и не желаете увидеть с другой».

Примеры такого рода появляются в новостях ежедневно: слушания по делу выдвинутого на пост Верховного судьи Бретта Кавано, которого обвинили в сексуальных домогательствах, отчаянные поиски денег на строительство стены на границе с Мексикой, поведение режиссера Спайка Ли на Оскаре, доклад генпрокурора США Уильяма Барра по результатам расследования о связях Трампа с Россией, министр внутренней безопасности США Кирстен Нильсен — так вплоть до каждого третьего поста в Twitter.

Ученые, изучающие эмпатию, отметили сложность задачи, которую ставили перед моим поколением — сопереживать людям, которые не похожи на вас, а особенно тем, кто вам не нравится. Но когда исследователи моделировали конфликтную ситуацию, испытуемых захлестывало сочувствие к собственной команде. Это стало наглядной иллюстрацией того, как на самом деле работает эмпатия. Например, мы считаем, что террористы абсолютно бесчувственны к страданиям других людей. Но Брейтот и его коллеги полагают, что в этом случае имеет место «переизбыток эмпатии. Террористы сопереживают страданиям своих людей».

Брейтот назвал свою новую книгу «Темные стороны эмпатии» (The Dark Sides of Empathy), потому что иногда она совсем не похожа на ту универсальную эмпатию, которой меня обучали в школе. Есть алгоритм, по которому сочувствие пробуждается естественным образом: болевые центры в вашем мозгу активизируются, когда вы видите страдания других людей. Но в мире в целом эмпатия все чаще воспринимается скорее как приверженность племенному строю или как способ настоять на своей точке зрения, не считаясь с чужой.

Брейтот обеспокоен тем, что избирательная эмпатия распространяется как вирус и укореняет разногласия между людьми. «Если мы ему поддадимся , — объясняет он, — то можно будет забыть о гражданском обществе. Можно будет забыть о демократии. Если мы продолжим обострять социальные и культурные различия между нами, этот вирус окрепнет настолько, что начнет представлять опасность».

Мы не можем как прежде считать эмпатию чем-то безобидным, потому что теперь мы понимаем, как она работает. Мы также не можем совсем отказаться от нее, потому что «эмпатия на 90% определяет нашу жизнь, — поясняет Брейтот. — Без эмпатии мы будем одиноки».

В своей книге Брейтот предлагает оригинальное решение: отказаться от представления о том, что мы проявляем эмпатию, когда бескорыстно помогаем нуждающимся. «Наша эмпатия — это способ помочь самим себе», — считает он. Мы можем научиться видеть мир глазами ребенка-мигранта, повстанца или русского друга по переписке, чтобы расширить границы собственного восприятия, обогатить свой разум. Это эгоистичная эмпатия, далекая от идеалов праведности. Но лучше жить так, чем в полном одиночестве.

По материалам NPR за авторством Ханны Росин

Переводила: Екатерина Кузнецова
Редактировали:Дмитрий Пятаков, Анастасия Железнякова

Эксперимент, восстановивший клеточную функцию в мозге свиней спустя несколько часов после их смерти, может способствовать прогрессу в нейробиологических исследованиях.

Одно из двух юридических определений смерти гласит, что это необратимое прекращение мозговой активности, или «смерть мозга». (Согласно второму определению, смерть — это прекращение дыхания и кровообращения.) Широко распространено мнение, что сразу после смерти клетки мозга необратимо разрушаются. Но в апреле в журнале Nature было опубликовано поразительное исследование. Оно свидетельствует, что даже спустя несколько часов после смерти функционирование мозга может быть в достаточной степени сохранено или восстановлено. Группа исследователей из Йельской школы медицины смогла вернуть часть функций мозга свиней, забитых четырьмя часами ранее, и поддерживать эти функции на протяжении еще шести часов.

Решение провести исследование было обусловлено тем, что клетки можно забрать из уже мертвого мозга и сохранить для исследования клеточных культур. Нейробиолог и руководитель группы Ненад Сестан объяснил на брифинге: «Если мы можем изучать клетки в чашке Петри, то получится ли исследовать в полноценном мозге?». Система, разработанная Сестаном и его коллегами, называется BrainEx и состоит из трех элементов: компьютеризированной системы насосов, фильтров и емкостей; заменителя крови, не содержащего клеток, но способного переносить кислород и компоненты, защищающие клетки; и хирургической операции, которая все это связывает.

Исследователи сравнили мозги, активность которых они поддерживали с помощью BrainEx с теми, в которые была введена инертная жидкость или которые не были подключены к аппарату, оценивающему динамику их состояния. Система уменьшила количество мертвых клеток, сохранила анатомическую целостность и восстановила кровообращение, метаболизм и некоторые клеточные функции. Ученым даже удалось вызвать воспалительные реакции иммунных клеток глии, введя молекулу, которая имитирует бактериальную инфекцию. Результаты показывают, что клетки мозга гораздо более устойчивы к повреждениям, вызванным прекращением кровообращения и, как следствие, к лишению кислорода (ишемии), чем считалось ранее. «Мы не думали, что сможем так хорошо восстановить функции клеток», — поделился Сестан с журналистами.

Эксперимент может поспособствовать созданию нового метода изучения мозга. Исследование спонсировал Национальный институт здравоохранения США в рамках программы BRAIN (англ. Brain Research through Advancing Innovative Neurotechnologies — исследование мозга через развитие инновационных нейротехнологий). «Это настоящий прорыв в изучении мозга. Этот новый инструмент убирает разрыв между нейробиологией и клиническими исследованиями, — сказала Андреа Бекель-Митченер, руководитель программы. — Теперь у нас есть доступ к экспериментам, которые не проводились раньше, и мы намерены исследовать процессы обращения жидкостей в мозге, метаболизма клеток и составить схему связей между нейронами».

Недавние открытия могут повлиять на наше представление о смерти мозга. «Ученым и врачам вбито в голову, что спустя пару минут пути назад нет; уже сейчас это можно опровергнуть», — утверждает Маделин Ланкастер, эксперт из Кембриджского университета. Она занимается исследованием органоидов мозга (т.н. мини-мозгов, формирующихся из стволовых клеток) и не участвовала в исследовании. «В краткосрочной перспективе наибольший потенциал состоит в том, чтобы изменить наше представление о смерти и тщательнее изучить людей, находящихся на грани смерти мозга, чтобы понять, как можно вернуть их к жизни». Отсрочка смерти мозга имеет и другие последствия — органы человека будут позже становиться доступными для трансплантации другим, как обсуждалось в комментарии к статье в Nature. Один из плюсов в краткосрочной перспективе — возможность больше узнать об ишемии. «Мы надеемся, что сможем лучше понять, как клетки мозга реагируют на остановку кровообращения, и можем ли мы вмешаться и спасти их, — сообщил Сестан. — В случае успеха мы сможем разработать более эффективные методы лечения инсультов и других заболеваний, ведущих к смерти клеток мозга».

В долгосрочной перспективе эта система может дать возможность тщательно исследовать связи мозга, функции нейронных связей и протекание болезней. Что-то можно узнать уже сейчас, изучив срезы мозга, органоиды и мертвый мозг, но у новой системы как минимум два преимущества. Во-первых, неповрежденный мозг дает уникальную возможность изучить схемы связей между нейронами. «Если ситуация такова, что нужно знать состояние всего органа, то система вроде BRAIN определенно дает преимущество, — поясняет Ланкастер. — Если нейронные связи в какой-то степени функционируют, то взглянуть на неповрежденную систему будет действительно полезно». Во-вторых, изучая мертвый мозг, мы лишь наблюдаем его дискретное состояние в определенный момент, что не дает полной картины о течении болезни. Например, считается, что нейродегенеративные болезни, как Альцгеймер, развиваются, распространяя токсичные белки в мозге. «В этом случае можно попробовать ввести прион-протеин или бета-амилоид и посмотреть, как они будут распространяться, — говорит Ланкастер. — Возможность наблюдения в реальном времени сыграет ключевую роль в понимании болезни».

В работе команда исследователей учитывала этические нормы еще на этапе планирования. Самый главный вопрос — может ли реанимированный мозг проявлять признаки наличия сознания? Ученые намеренно пытались избежать даже отдаленной вероятности возвращения сознания и были готовы понизить температуру и ввести препараты для наркоза, если такие признаки появятся. Они постоянно отслеживали электрические сигналы с поверхности головного мозга. «Я абсолютно уверен, что в реанимированном мозге не было ни намека на сознание», — заявил Кристоф Кох из Института головного мозга им. Аллена в Сиэтле, ведущий исследователь нейробиологии сознания. По его словам, не было ни одного признака, который можно было бы отнести к состоянию сна или сознанию. «Только ровная линия, что значит его полное отсутствие».

Но отсутствие электрических сигналов активности мозга может быть связано с тем, что раствор содержал блокаторы нейронной активности. Исследователи включили их в состав раствора, чтобы максимизировать восстановление клеток. Активному мозгу потребовалось бы гораздо больше энергии, и только само по себе подключение к аппарату могло нанести вред нейронам (этот феномен называется эксайтотоксичность). Исследователи взяли образец ткани и увидели, что отдельные нейроны все еще могли подавать электрические сигналы активности, но для этого при подготовке образцов к записи электрофизиологических показателей обязательно нужно было смыть раствор.

Но что бы случилось, если бы блокаторы не использовались? «Мы не можем быть в чем-то уверены, так как мы не проводили эти эксперименты», — сказал Стефан Даниэль, соавтор исследования. Если в будущем такие эксперименты приблизят мозг к состоянию сознания, это вызовет дискуссии о том, когда можно начинать считать его действительно мертвым. Эти соображения отдельно рассматривается в статье, написанной в соавторстве с биоэтиком Нитой Фарахани, членом рабочей группы по биоэтике в программе BRAIN, которая помогала исследователям на ранней стадии.

Команда также обратилась в Институциональный комитет по уходу и содержанию животных, расположенный в Йеле, и им ответили, что исследования не нарушали законы о защите животных. Очевидно, свиньи были уже мертвы: исследователи получили мозг со скотобойни, специально для исследований свиней не убивали. В любом случае такие законы не относятся к животным, выращенным на убой.

В дальнейшем исследование необходимо повторить в других лабораториях, которым придется вникнуть в тонкости управления системой. Команда хочет установить, как долго можно продержать мозг свиньи в таком состоянии. Стадия, где его заполняли раствором, продлилась только шесть часов: мозги, не подключенные к BrainEx, слишком сильно изменились, и проведение сравнительного анализа стало невозможным.

Если функционирование мозга можно сохранить в течение длительного времени и исследователи вместо восстановления клеток займутся возвращением электрических сигналов активности, они окажутся на нерегулируемой этической территории. «Сначала необходимо ответить на некоторые вопросы, — уверена Фарахани. — Возможно ли в принципе добиться активности на электроэнцефалограмме? Если да, то в какой степени? Какие последствия это будет иметь для исследований животных и людей?». Ответы на эти вопросы могут создать для мертвых тканей отдельную этическую категорию. «Более серьезное восстановление создает другой моральный статус, и, как следствие, наше отношение тоже должно быть другим, — рассуждает Фарахани. — Самый безопасный подход в этой ситуации — действовать в соответствии со схожими законами, которые применимы в экспериментах на животных». Сначала исследования такого рода проводят на грызунах, убирая вещества, блокирующие электрическую активность мозга. Если обнаружится что-то близкое к сознанию, нам понадобятся новые этические законы. «В этот момент нужно думать о подопытном как о живом существе и минимизировать боль и стресс животного, — говорит Фарахани. — Сейчас проблема заключается в том, что ткань, которую мы исследуем, уже не мертва. Но и не жива тоже».

По материалам The Scientific American за авторством Саймона Мэкина

Переводила: Ирина Черняева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Им трудно заразиться и мы знаем, как его лечить. Но почему тогда общество до сих пор презирает и наказывает людей за то, что они больны ВИЧ?

Все мы знаем, как выглядит ВИЧ-преступник. Это Зденек Пфайфер, чешский «распространитель ВИЧ», который намеренно заражал своих гомосексуальных партнеров. Это Дарилл Роу, британский парикмахер, заразивший пятерых мужчин и утверждавший, что он был «пронизан» ВИЧ. При этом он намеренно портил презервативы во время секса, а одной из жертв даже сказал: «Ну все, я тебя заразил. Сдохни. Теперь и ты инфицирован». ВИЧ-преступник — это Валентино Таллуто, бухгалтер из Рима, который знакомился с женщинами онлайн, занимался с ними сексом и уходил, оставляя их с инфекцией. Это коварный безответственный злодей из дешевой прессы, как правило, мужчина, у которого десятки несчастных зараженных партнеров. Он занимается сексом со всеми подряд, потому что хочет причинить страдания окружающим. Мы знаем этих монстров, стремящихся заразить как можно больше людей.

В 2006 году Лесли Флэггс познакомилась с мужчиной на курсах изучения Библии. Ей было чуть больше сорока лет, она жила в Су-Сити в Айове и была ВИЧ-положительной. Он же впоследствии оказался токсичным партнером, регулярно применяющим физическую силу. Мужчина пригрозил сказать, что  она намеренно заразила его ВИЧ, если женщина позвонит в полицию. Она туда так и не обратилась, но это сделали их соседи. На основании закона 709с штата Айова она получила 25 лет условно и 4 года административного надзора, а также попала на 10 лет в список сексуальных преступников после того, как этот самый партнер заявил, что она скрыла факт наличия у нее ВИЧ. Флэггс, жертва домашнего насилия, стала ВИЧ-преступницей. В 2009 году Ник Роудс из того же штата Айова был приговорен к 25 годам тюремного заключения за сокрытие положительного ВИЧ-статуса от своего партнера. В том же году Роберт Саттл признал свою вину и пошел на сделку со следствием после того, как его бывшая девушка подала на него заявление о сокрытии положительного ВИЧ-статуса. Последующие полгода он провел в Луизианской тюрьме.

У Флэггс, Роудса и Саттла есть кое-что общее, помимо ВИЧ, или вируса иммунодефицита человека — они никого не заражали. Никто не пострадал. Но никого и не надо заражать, чтобы стать ВИЧ-преступником. В период с 2013 по 2015 год в России были арестованы, привлечены к уголовной ответственности и осуждены за связанные с ВИЧ преступления по меньшей мере 115 человек. Все они попадали под широкий спектр обвинений, включающий сокрытие (когда человек не сообщает своему партнеру о факте наличия у него ВИЧ), подвергание риску (когда ВИЧ-положительный ставит чью-то жизнь под угрозу в результате сексуального контакта или употребления наркотиков) или заражение инфекцией (непосредственная передача вируса). В США к тюремному заключению приговорили 104 человека, в Италии — минимум шесть, в Австралии и Германии — по пять. В период с 2015 по 2017 год в Беларуси было заведено 128 уголовных дел по статье 157 УК РБ, считающейся самой жестокой статьей в мире о людях с ВИЧ-статусом, поскольку в ней содержится наказание за заражение кого-либо по легкомыслию или с «косвенным умыслом». В Юте максимальное наказание, которое могут получить ВИЧ-отрицательные люди за занятие проституцией или использование соответствующих услуг — это ограничение свободы на срок до 6 месяцев. Однако ВИЧ-положительного человека, осужденного по тем же статьям, считают преступником и могут отправить в тюрьму на срок до 5 лет независимо от того, заразил он кого-то или нет.

В 2016 году Всемирная Организация Здравоохранения (ВОЗ) подсчитала, что 46% всех государств мира обеспечивают своих граждан бесплатными антиретровирусными препаратами (АРВ). Если человек с ВИЧ принимает их, он становится незаразным. АРВ снижает уровень вируса в организме до такой степени, что стандартный тест его не фиксирует, а риск заражения составляет шанс «научно эквивалентный нулю», согласно авторам огромного исследования PARTNER-2. Однако это знаменательное медицинское достижение никак не учитывается в законах очень многих государств. В США 11 штатов считают преступлением передачу ВИЧ через плевки и укусы, несмотря на то, что передать вирус таким образом практически невозможно.

В 2018 году научные знания о ВИЧ и законы, разработанные для ограничения его распространения, противоречат друг другу. Взять хотя бы тот факт, что наличие вируса до сих пор может считаться преступлением в тех странах, где большинство ВИЧ-положительных могут жить обычной жизнью с нулевой вероятностью заражения окружающих. В чем дело?

«Стигма» — слово, появившееся в Древней Греции, когда люди начали выделять рабов из общей массы, клеймя их и рисуя на них цветные точки. Стигма создает границу, разделяющую «их» и «нас». И хотя «мы» и «они» постоянно меняются, стигмы существуют до сих пор. Как правило, стигма заметна окружающим, но не всегда. Я встречала женщин и девушек из Непала, которых заставляли жить в неотапливаемых сараях во время месячных. Это табу незаметно для окружающих, и хоть оно никак не помечает человека (если не считать изоляцию), оно сравнимо по силе со стигматизацией. Табу, стигма, чистота и грязь — все эти понятия связаны с разграничением людей в попытке сохранить правильное население в безопасности.

Как писала американская писательница Сьюзен Зонтаг в книге «СПИД и его метафоры» (1989), самыми страшными эпидемиями всегда считались те, которые выделяли и уродовали людей. Они становились чумой: «Люди больше всего боятся тех болезней, которые не просто убивают, а превращают организм во что-то отталкивающее, как в случае с проказой, сифилисом, холерой и даже раком (в воображении многих людей). Поэтому вышеперечисленные болезни идеально подходят под описание „чумы“». Когда люди отделяют своих от чужих, им не до логики: некоторые из самых ужасающих болезней вовсе не смертельны, и ими тяжело заразиться. Еще один ингредиент, помогающий закрепить стигму на человеке — это секс, ведь стигматизировать гораздо проще, если человека есть за что винить. Вспомните сифилитиков и прокаженных, которых считали аморальными извращенцами. (Считалось, что проказа тоже передается половым путем, хотя это не так.) Стигмой отмечается грязь, чистота остается в безопасности. Сохраняется порядок.

«Абсолютной грязи не бывает: она видна ее носителю, — писала британский антрополог Мэри Дуглас в книге „Чистота и опасность“ (1966). — Наши представления о болезнях также не объясняют всех особенностей нашего поведения, касающегося мытья или избегания грязи. Грязь восстает против порядка. Устранение ее — это не негативное действие, а позитивное стремление организовать окружающий мир». Чистота и табу — две стороны одной системы организации порядка.

У ВИЧ/СПИД есть все необходимое, чтобы считаться современной чумой. Западные люди считают, что болезнь пришла откуда угодно, только не с запада (из Африки), как это было с холерой (из Азии) и проказой (от Бога), поэтому они могут смело винить во всем иностранцев. Кроме того, ВИЧ поражал узкие слои населения — мужчин-гомосексуалов, наркоманов и людей, занимающихся проституцией — которые можно было обвинить в распутстве. Болезнь также оставляет видимую стигму в виде сарком Катоши и изможденного организма. Все это, в совокупности с тем, как легко винить инфицированных, привело к тому, что стигматизация распространилась, а ее методы стали более грязными: так, американский консерватор Уильям Бакли предлагал наносить специальные татуировки на гомосексуалов. В 1970-ых и 1980-ых годах в Великобритании на домах больных гемофилией, заразившихся ВИЧ в результате переливания крови, появлялись граффити «спидозные мрази», а дети больных регулярно подвергались издевательствам. Травля помогала людям спрятаться от своего страха.

Мэри Мэллон — повар ирландского происхождения, работавшая в Нью-Йорке в начале 20 века. Врачи подтвердили, что она была здоровым носителем туберкулеза, но несмотря на это, продолжала работать поваром и заражать таким образом посетителей. Люди, жившие неподалеку от заведения, где она работала, всегда хорошо к ней относились, но после того, как о ее «преступлениях» стало известно общественности (в конечном итоге была подтверждена ее связь с 51 случаем заражения туберкулезом и тремя смертями), газеты начали публиковать рисунки, на которых изображалось, как она бросает человеческие черепа на сковороду, и называть ее «ходячей фабрикой брюшного тифа». И хотя было множество здоровых носителей тифа, которые привели к гораздо большему количеству смертей, чем она, только Тифозная Мэри получила свое ужасное прозвище, и только Тифозная Мэри была осуждена на пожизненное заключение в тюрьме. Будучи неприветливой эмигранткой из рабочего класса, она идеально подходила на роль козла отпущения.

Самый известный из тех, кто повторил ее судьбу — это «нулевой пациент» Гаэтан Дюга, бортпроводник из Канады, который вел беспорядочную половую жизнь. Он был осужден за то, что принес ВИЧ в «цивилизованный мир». После тщательного эпидемиологического расследования Дюга был оправдан, но только не в сознании общественности.

Но затем вирус совершил непростительный поступок и распространился среди всех слоев населения. А раз больше нельзя перекладывать вину на какую-либо узкую группу людей, то боятся должен каждый.

Не так давно журналисты ВВС выложили несколько серий старых информационных роликов, которые они описали как «короткие фильмы ужасов, одобренные государством». В основном ролики датируются 1970-ми и 80-ми годами. Я запомнила каждый фильм, потому что они действительно очень страшные. Пожалуй, страх был разумным способом изменить поведение людей тридцать лет назад, и это сработало. Безликая фигура в зловещем одеянии монаха — Дух темноты и одинокой воды — смотрит, как дети падают в водоемы и ямы. Горящий фрисби, застрявший в проводах. Если вы застали те времена и у вас был телевизор, эти образы вызвали у вас немедленную реакцию — ту самую, которую и добивались авторы — страх. Мы много чего боимся: воды, неизвестной опасности, электрических опор, ядерного гриба. Однако есть еще один информационный ролик, который BBC не включили в свою подборку, и именно он пугал сильнее всего.

Любой британец, смотревший телевизор в 1986 году, помнит ту социальную рекламу с могильной плитой. Тревожная музыка и пугающее лязганье. Зловещая черно-серая цветовая гамма. Извергающийся вулкан, обрушивающиеся камни, чьи-то руки, вырезающие слово «СПИД» на темной плите. Текст читал Джон Херт, мрачным баритоном предупреждая об опасности, которая нам угрожала. Все могли заразиться — и мужчины, и женщины. «До сих пор болезнь встречалась в небольших группах населения, но она распространяется». Звучит призыв не умирать от невежества, из тумана появляется могильная плита, с грохотом падает обратно, и затем на землю опускается букет белых лилий и информационная брошюра правительства. Кто-то загрузил это видео на YouTube с описанием: «В восьмидесятые всех до усрачки пугал этот информационный фильм». Его критиковали за чрезмерное нагнетание страха. На самом деле создатели изначально хотели начать социальную рекламу с воя сирен ядерной тревоги, но премьер-министр Маргарет Тэтчер решила, что это будет слишком. Как в 2017 году сказал один из членов съемочной группы Малкольм Гаскин в интервью The Guardian: «Думаю, если бы мы продолжили в том же духе, все бы запаниковали».

СПИД — страшилка моего поколения. Я до сих пор его боюсь, потому что сработала пропаганда. Но другие — нет. Сегодня эта реклама с надгробием забыта, как и то, что ВИЧ до сих пор является угрозой, но, как правило, только в бедных странах или группах высокого риска (заключенные, осуждаемые обществом гомосексуалы на Ближнем Востоке, гетеросексуальные женщины, зараженные партнерами). Спросите любого молодого человека или девушку во многих странах, включая мою, беспокоятся ли они по поводу распространения СПИДа. Их ответ будет отрицательным. Вирусологи говорят, что студенты воспринимают лекции по ВИЧ как занятия по истории.

Исследователи СПИДа заявляют о выходе на плато. Сейчас все гораздо лучше: меньше детей заражаются, меньше людей умирают (10 лет назад за год умирало почти 2 млн, сейчас — меньше 1 млн). Я думаю, что мы находимся на развилке, а не на плато. ВИЧ все еще убивает, но теперь он снова убивает «других». Болезнь чаще всего встречается среди гетеросексуальных женщин, и почти все они из развивающихся стран. Молодежь, которая считает, что ВИЧ остался в прошлом, может подумать, что 36,9 млн ВИЧ-положительных живут где-то далеко. Неведение делает болезнь невидимой не хуже антиретровирусной терапии.

В 2017 году правительство США изменило адрес сайта СПИД.gov на ВИЧ.gov, что отражает низкую смертность от СПИДа среди американцев. (Это не относится к гомосексуальным афроамериканцам в США, половина которых при сохранении нынешних показателей будет заражена.) Большинство стран ослабило ограничения на въезд ВИЧ-положительных людей, хотя могут возникнуть проблемы на границе Бахрейна (который депортирует всех, кто болен ВИЧ), Ирана (каждый, кто остается в стране более чем на 3 месяца, должен быть ВИЧ-отрицательным), Ирака (требует от каждого, кто приезжает больше, чем на 10 дней, сдавать анализ и депортирует всех ВИЧ-положительных) и нескольких других странах.

В США отменили ограничения на въезд в 2010 году спустя 14 лет после разработки ВААРТ (высокоактивной антиретровирусной терапии). Согласно глобальной базе данных о поездках зараженных ВИЧ лиц, ВИЧ-положительные могут въезжать в США «на общих основаниях», а программа безвизового въезда в США больше не относит ВИЧ к инфекционным заболеваниям. Что странно, так как это не правда. ВИЧ — заразная болезнь и передается из-за безответственных действий людей, таких как незащищенный половой акт или употребление наркотиков. Люди не перестали и никогда не перестанут делать это. Изменение правил, инициированное Центром по контролю и профилактике заболеваний США, дало более точную формулировку. В рекомендациях терапевтам по поводу того, на какие заболевания проверять иммигрантов и беженцев, написано, что ВИЧ больше не является «инфекционным заболеванием, представляющим опасность для населения».

В мире 46% зараженных имеют доступ к антиретровирусной терапии: принимая препараты АРВ, пациенты могут подавить болезнь до такой степени, что ее невозможно обнаружить в анализах, и обеспечить нормальную продолжительность жизни. Вирус снова рассматривается как эпидемия уязвимых слоев населения: наркоманов, гомосексуалов и других. ВИЧ не встречается среди нас. Не среди нормальных людей. И тут порицание возобновляется. Граффити на тему СПИДа сейчас можно встретить разве что в неблагополучных районах. И мы решаем проблемы, набрасываясь на нарушителей спокойствия и изолируя тех, кто напоминает нам о существовании ВИЧ. Если раньше клеймение выражалось оскорбительными граффити, то сейчас оно приняло форму беспристрастного (и несправедливого) правосудия.

Проблемы начались со случая Райана Уайта. В 1990 году Конгресс США выпустил акт, названный по фамилии подростка, которого вышвырнули из школы из-за того, что тот был носителем ВИЧ, и который в том же году умер от СПИДа. Акт был нацелен на увеличение финансовой помощи ВИЧ-положительным с низким уровнем дохода, но в то же время требовал от штатов, чтобы их законодательство позволяло преследовать людей, подвергающих других опасности инфицирования, и тех, кто кого-то заразил. Раньше подвергнуть кого-то риску заразиться было равносильно передаче вируса. Сейчас вирусологи знают, что на самом деле ВИЧ довольно сложно получить. Существуют другие, более устойчивые к внешней среде вирусы, чем этот, который передается только через определенные жидкости организма и не передается воздушно-капельным путем, через сидения унитаза и поцелуи.

Но в 72 странах действуют специальные законы, касающиеся сокрытия ВИЧ-статуса, создания риска заразиться или передаче вируса, и в 61 стране они применяются. Сотни человек отбывают срок не за то, что они кого-то инфицировали, а из-за разрыва отношений, ссор и обид. В Шотландии раньше преследовали людей за создание опасности заразиться ВИЧ, а также за передачу вируса; в Англии и Уэльсе — только за безответственное поведение, которое привело к заражению. ВИЧ используется как оружие, но не теми, кто является его носителем.

Возьмем другую переменную. ВПЧ, или вирус папилломы человека. Он вызывает рак анального прохода, шейки матки и прямой кишки. В Великобритании у 3 тысяч женщин ежегодно диагностируют рак шейки матки. Это самый часто встречающийся вид рака среди женщин в возрасте до 35 лет, и почти все случаи вызваны вирусом папилломы человека. Он передается половым путем, чаще всего через вагинальный, оральный или анальный секс. Звучит знакомо? Никто в Британии никогда не был привлечен к ответственности за передачу ВПЧ, несмотря на то, что в Соединенном Королевстве почти тысяча женщин в год умирает от рака шейки матки.

Дело не в самой болезни, которая скрывается за аббревиатурой, а в том, какой слой населения ее переносит. Как писала Дуглас в 1966 году, чтобы понять правила чистоты, нужно посмотреть, кого они исключают. Подставьте «здоровье» вместо чистоты. Нарушители с ВИЧ загрязняют основное население. Они — грязь, которая угрожает порядку, или, по крайней мере, сегодняшнее воплощение угрозы. Чтобы сохранить дом в чистоте и отгородиться от опасности, их нужно держать подальше. Люди всегда так поступали, когда встречались с необъяснимой угрозой. Сейчас ВИЧ хорошо изучен, но не побежден. В ЮАР, где 7 млн человек живут с ВИЧ несмотря на то, что в стране десятилетиями был доступ к бесплатным лекарствам, ВИЧ-положительные подростки прекращают принимать препараты из-за побочных эффектов, вследствие чего повышается устойчивость вируса. Они не могут позволить себе более дорогие препараты второго или третьего поколения. Эксперты серьезно обеспокоены возможной второй волной эпидемии.

Мы должны остерегаться не ВИЧ-положительных, а силы этого вируса. Взять под контроль вирус не значит его победить. Но вместо этого мы выбрали жертвой тех, на кого проще всего напасть, а жестокие приговоры являются лишь подтверждением наших страхов, которые стоило забыть, как только появилась антиретровирусная терапия. Законы используются для наказания тех, кто напоминает, что ВИЧ/СПИД не побежден. В некоторых культурах для лечения обращаются к шаманам, применяют амулеты, зелья. Однажды я в ужасе наблюдала за непальским целителем, хлеставшим по лицу девушку и требовавшим, чтобы дьявол покинул ее тело. Вряд ли малярия от этого прошла.

Клеймение неизбежно, оно с корнями уходит в прошлое и адаптируется, чтобы держать «грязь» на расстоянии. Это следствие страха, и не стоит ожидать, что люди смогут побороть это явление, перестав бояться. Но сейчас мы боимся людей с необнаруживаемым и непередающимся вирусом, хотя они не причиняют вреда другим. Чересчур жесткие законы о ВИЧ — такой же пережиток прошлого, как куклы-вуду и амулеты.

«Изгнать этот страх из души и потемки рассеять, — писал римский поэт Лукреций в „О природе вещей“, — должны не солнца лучи и не света сиянье дневного, но природа сама своим видом и внутренним строем».

В 2017 году Калифорния смягчила законы по ВИЧ, приравняв осознанное создание опасности ВИЧ-инфицирования к административному правонарушению, сократив тюремный срок с нескольких лет до шести месяцев. Таким образом, за подвергание риску заразиться ВИЧ дается такое же наказание, как и за создание опасности заражения другими инфекционными болезнями. Штаты Иллинойс и Айова также смягчили законодательство. Даже Беларусь объявила об изменении 157 статьи и пересмотре дел о судебном преследовании женщин, чьи партнеры знали о возможности инфицирования и согласились на близкий контакт. Законы о ВИЧ непродуманные. Но что хуже, криминализация болезни вынуждает людей молчать о своем диагнозе и отбивает желание сдавать анализы: если ты не знаешь, что болен, то тебя не будут преследовать за сокрытие ВИЧ-статуса.

Я не считаю, что можно оправдать человека, говорящего бывшему «Сдохни. Ты теперь заражен». Но я считаю, что намерение причинить вред должно быть доказано. И если человек представляет угрозу, его должны судить. В противном случае устаревшие уголовные законы должны соответствовать уровню развития науки, и мы должны протестовать, если это не так, как это делают движение Sero Project и HIV Justice Network. Если мы будем бездействовать и смиримся с тем, что в тюрьме находятся люди с ВИЧ, которые никого не заразили, а может, и не могли заразить, даже если бы попытались, тогда мы ничем не лучше того непальского целителя, а наши законы не далеко ушли от его суеверий.

По материалам Aeon
Автор: Роуз Джордж

Переводили: Андрей Зубов, Ирина Черняева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Двенадцать отважных женщин не побоялись морозов и белых медведей, чтобы добраться до вершины мира. Эта экспедиция стала сближающим опытом, а еще предоставила уникальную возможность изучить реакцию женского организма на экстремальные условия.

Мариам Хамидаддин с трудом забралась в палатку. Она тряслась от холода. Подруги по команде сразу поняли, что ей нужно согреться, поэтому стали топить лед на примусе, чтобы сварить горячий суп.

Сняв перчатки, Хамидаддин заметила, что верхние фаланги ее пальцев от здоровой кожи отделяла линия: хрестоматийный пример обморожения.

Участница экспедиции Наташа Бришки едва совладала с собой, когда сняла перчатки. «Я посмотрела на свои пальцы и увидела четкую линию, — вспоминает она. — Я подумала: „О господи“». Ей удалось вычленить в памяти тот момент, когда холод пробрался в ее пальцы, но она не вспомнила ни секунды, когда бы от него особенно страдала. «Я совсем не чувствовала холода, — говорит она. — То есть ты мерзнешь постоянно, но в этом нет ничего особенного». Еще бы: при -37,7 градусах по Цельсию даже после краткого пребывания на холоде можно обморозить кожу. Если зажигать плиту, возиться с застрявшей молнией или подтирать зад голыми руками, можно заработать обморожение всего за несколько минут.

И лечиться будет непросто. Бришки и еще 10 участниц команды шли на лыжах по морскому льду на 89 градусах северной широты, направляясь к Северному полюсу. Для Женской евро-арабской экспедиции к Северному полюсу глава этой миссии, Фелисити Астон, провела тщательный отбор участниц. Они разрешили ученым следить за показателями своих жизненно важных функций, чтобы узнать больше об воздействии холода на женский организм. Женщины приехали со всех уголков Европы и Ближнего Востока: из Катара, Швеции, Омана, Исландии, Франции, России, Саудовской Аравии, Словении, Кувейта, Великобритании и с Кипра. Их возраст — от 28 до 50 лет.

Интересы Астон не были исключительно научными: она надеялась, что общая цель — дойти до Северного полюса — сплотит европейских и арабских женщин и поможет им глубже понимать культуры друг друга. Незадолго до начала экспедиции Ида Ольсон рассказала BBC, что за время подготовительных походов смогла понять, почему женщины на Ближнем Востоке прячут волосы под платком:: «Мне всегда казалось, что мужчины принуждают женщин носить хиджаб. Но девочки-мусульманки из нашей команды убедили меня в обратном: им самим так хочется, их никто не заставляет. Это меня поразило».

Астон также хотелось показать девушкам и женщинам, что не нужно быть супергероиней, чтобы достичь сложной цели. Среди членов группы были участницы ультрамарафона и гиды по дикой местности, но были и те, кто записались в экспедицию, не умея ходить на лыжах.

Шел первый день экспедиции. Он слился с предыдущим, который начался 40 часов и 885 км назад, в Лонгйире — самом северном поселении в мире. Оно расположено на архипелаге Шпицберген и служит базой для большинства экспедиций на Северный полюс. Утром накануне экспедиции планы путешественниц выглядели смутно: они не знали, когда смогут начать поход. Однако уже к вечеру, отужинав котлетами из лосятины и жареной картошкой, женщины договорились дождаться ближайшего вертолета в местном аэропорту, чтобы направиться в лагерь Барнео.

Барнео (не следует путать с Борнео — островом Малайского архипелага в юго-восточной Азии, третьим по величине островом в мире — прим. Newочём) — дрейфующий ледовый лагерь, который принадлежит Русскому географическому обществу. Каждый год в конце марта владельцы Барнео выбирают подходящую льдину в районе 89 градуса северной широты, возводят на ней дюжину отапливаемых палаток и сооружают взлетно-посадочные полосы. Около трех недель в году Барнео принимает туристов, лыжников и полярников, которые отправляются в пешие и лыжные походы к Северному полюсу или добираются туда на вертолетах.

Команду ожидал долгий ночной перелет, поэтому все пытались отдохнуть перед дорогой в аэропорт. Однако волнение было настолько велико, что даже вздремнуть никому не удалось. В 11 часов вечера экспедицию на двух микроавтобусах доставили в специально оборудованный ангар неподалеку от местного аэропорта. Время перед посадкой в вертолет участницы экспедиции проводили по-разному: кто-то звонил своим родным и близким, кто-то делал селфи. После очередного круга слезных прощаний женщины отправились на Барнео.

Барнео дрейфует, поэтому его координаты изменчивы. Русский грузовой вертолет Ми-8 доставил участниц экспедиции на 89 градус северной широты. Добраться до полюса группа намеревалась на лыжах. Несмотря на ночной перелет, в 6 часов утра женщины снарядились в путь. Каждой приходилось тянуть сани-волокуши, груженые сорокакилограммовой кладью: едой и экипировкой, без которых невозможно выжить в условиях вечной мерзлоты. За грядущую неделю женщины намеревались достичь Северного полюса, преодолев порядка 80 км ледяной пустыни.

Первый день выдался изнурительным. Ночью полярницы едва отдохнули, а сорокаградусный мороз Арктики стал настоящим испытанием после щадящих -14°C в Лонгйире. Участницы экспедиции тянули громоздкие сани, и команда долго силилась найти подходящую для всех скорость ходьбы: самые медленные плелись в хвосте, а быстрые — то и дело ожидая отстающих — топтались на месте, пытаясь согреться.

Женщины знали, что лучше держаться вместе — белые медведи опасаются кучных групп. Идти приходилось быстро: маршрут экспедиции пролегал по дрейфующей льдине, и каждый миг промедления мог отдалить участниц от заветной цели. Под действием адреналина в первый день команда преодолела целых 10 км.

Тело человека тяжело переносит подобные испытания. Чтобы привыкнуть к чрезвычайно низким температурам, организм запускает целую вереницу защитных механизмов: сердцебиение учащается, чтобы сохранить тепло, кровеносные сосуды сокращаются — в результате артериальное давление понижается, а конечности острее воспринимают холод. Во время адаптации к низким температурам активно сжигаются калории. Физический труд (например, многодневная лыжная ходьба) ускоряет этот процесс и может вызвать острый дефицит питательных веществ.

Участницы экспедиции испытывали интенсивное эмоциональное напряжение: страх подвести команду, риск обморожения, опасность набрести на белых медведей — все это вкупе с физическими нагрузками спровоцировало резкий скачок гормона стресса кортизола. Не стоит забывать, что у самого Северного полюса солнце никогда не садится за горизонт, но беспрестанно кружит над головой. Это сбивает естественные биологические часы организма, нарушает режим сна; показатели кортизола и сахара в крови существенно меняются. Такие физиологические реакции были желанной целью исследователей.

В течение первого дня похода беспорядочные мысли роились в голове Наташи Бришки: она думала о том, как держать лыжный шаг, а после беспокоилась, как бы не отморозить пальцы. Все это время целый комплект устройств фиксировал ее жизненные показатели (идентичные комплекты носили все участницы экспедиции). На правом запястье — несуразный аппарат, похожий на кнопочный калькулятор: он измерял пульс и качество сна. На левом — круглая пластинка термометра, закрепленная напульсником.

В ее бюстгальтере был встроен еще один термометр, на талии был повязан бандаж с акселерометром, который подсчитывал количество шагов, а микроигольный пластырь на левом предплечье измерял уровень сахара в крови. Тем утром Бришки собрала в пластиковую пробирку слюну — ее образцы помогут определить текущий уровень кортизола в организме — и заполнила психологический опросник. В дальнейшем, обработав имеющиеся показатели, ученые смогут составить физиологическую историю каждой путешественницы.

За одиннадцать дней до начала экспедиции Бришки не бороздит полярные льды, а мирно лежит на лабораторной кушетке. Вот уже полчаса на ее лице покоится кислородная маска. Бришки дышит ровно, но из-за пластикового респиратора каждый вдох звучит гулко. Похоже на дыхание Дарта Вейдера. Маска подключена к портативному аппарату, который анализирует уровень потребления кислорода в спокойном состоянии. В конце процедуры машина напечатает отчет-стенограмму с подробнейшей поминутной детализацией. Однако до тех пор Бришки велели расслабиться. Ей настрого запретили шевелиться, разговаривать, кашлять, читать и спать.

Что было непросто, учитывая ранний час. На часах — 7:30 утра, а пятеро участниц экспедиции, включая Бришки, спросонья приковыляли в клинику города Лонгйир для планового медицинского осмотра.

У дверей главного холла клиники гостей приветствует чучело белого медведя — расхожее украшение местных вестибюлей. Старшая медсестра приглашает членов экспедиции пройти в ординаторскую напротив операционной. Лонгйир — скромный городишко на 2000 жителей, поэтому операционная большей частью простаивает. «Однако, — поясняет медсестра, — порой приходится оперировать экстренных пациентов или проводить стандартную вазэктомию».

«Плевать вам придется немало, но это лучше, чем мочиться в пробирку посреди Северного полюса», — утешает будущих полярниц научный координатор экспедиции Одри Бергуньян. Она исследует физиологические особенности человеческого организма в Университете Колорадо, а также работает во Французском национальном центре научных исследований. Она огласила пространный перечень обязанностей участниц экспедиции, а позже направила женщин на заключительные осмотры: измерять потребление кислорода в состоянии покоя, сдавать образцы крови, взвешиваться и заполнять медицинские опросники.

В сферу научных интересов Бергуньян входит изучение процесса метаболизма и его зависимости от физических нагрузок. Она платила женщинам, чтобы те неподвижно лежали несколько месяцев, а также совместно с Европейским космическим агентством исследовала, как пребывание на МКС воздействует на космонавтов. После этого наблюдение за командой полярниц не кажется научной прихотью.

С тех пор как Бергуньян узнала о готовящейся экспедиции, она потеряла покой. Перед ней забрезжила перспектива уникального научного исследования: экстремальный арктический холод в сочетании с изнурительными физическими нагрузками могли многое рассказать о том, как человеческий организм адаптируется к самым тяжелым условиям.

До недавних пор метаболизм полярников был малоизучен. Предыдущие исследования проводились на небольших группах — от двух до пяти человек — и использовали, с точки зрения современной науки, устаревшую методологию. В новом тысячелетии опубликованы несколько десятков статей, посвященных исследованию энергозатрат полярных путешественников. Однако все они опирались на данные, собранные исключительно у мужчин в промежуток между 1957 и 1996 годами.

Нужно отметить, что никто прежде не исследовал процессы адаптации женского организма к условиям экстремально низких температур: женщины — редкие гости арктических пустынь. «В Музее истории освоения Северного Полюса нет ни одного упоминания о женщинах-полярницах!» — с досадой сетовала Мариам Хамидаддин.

В 2010 году физиолог Алистер Симпсон опубликовал статью, для которой изучил журналы зимовок в Антарктиде за последние шестьдесят лет. Симпсон отметил скудность сведений о женщинах-полярницах и предложил ученым собирать новые экспедиции, чтобы исследовать, как женский метаболизм адаптируется к природным условиям Антарктиды.

Когда у Бергуньян появился шанс понаблюдать за участницами этой экспедиции, она раздумывала недолго. Однако проект созрел не сразу. В 2009 году Фелисити Астон во главе своей прежней команды достигла Южного полюса. Именно тогда она задумала собрать очередную экспедицию, чтобы на этот раз покорить Северный полюс.

За время путешествия к Южному полюсу она узнала много нового о культурах и обычаях ее друзей по команде — жителей Сингапура, Брунея, Индии, Новой Зеландии, Кипра. Это впечатлило Астон настолько, что она несколько лет мечтала собрать команду женщин из восточных и западных стран. Тем самым она стремилась не только обеспечить культурный диалог, но и доказать всему мировому сообществу, что женщины, наряду с легендарными мужчинами-первооткрывателями, тоже способны совершать самые захватывающие путешествия.

Лишь в конце 2015 года Астон открыла набор в состав евро-арабской экспедиции на Северный полюс. «Опыт не требуется, но совершенно необходимы страсть и умение много и кропотливо работать», — написала она на своей странице в Facebook.

Эта публикация каким-то образом попалась на глаза Сьюзан Галлон и вызвала у нее живой интерес. Будучи морским биологом, она изучала тюленей на побережьях Тасмании, Бразилии и Шотландии, но ей прежде никогда не доводилось участвовать в подобных экспедициях. Тогда Галлон даже не догадывалась, что обладала неоспоримым преимуществом перед остальными: она умела стоять на лыжах.

Бергуньян убедила Галлон подать заявку. Они были близкими подругами и пережили немало приключений. Познакомились они еще в юношестве во время летней стажировки в Словении. Принимающая семья оказалась строгой, поэтому подружки тайком убегали из дому в пижамах и до утра отрывались в местных барах. Спустя несколько лет они ездили из Венгрии во Францию на попутках, колесили по ветреным шоссе Исландии. Бергуньян знала, что Галлон обладает необходимым рвением, а также неплохо подготовлена физически, чтобы добраться до полюса. Иногда Бергуньян шутливо замечала, что могла бы написать потрясающую научную работу, окажись ее подруга в составе экспедиции.

Галлон была одной из тысячи соискательниц, поэтому она приятно удивилась, когда Астон предложила ей пройти собеседование по Skype. Пары звонков хватило, чтобы Астон официально пригласила Галлон стать членом экспедиции. В тот день Сьюзан гостила в доме своей матери Лоры во Франции. «Фелисити сказала: „Добро пожаловать в команду“, — и Сьюзан разрыдалась от счастья, а когда успокоилась, призналась, что это лучше, чем сорвать джек-пот», — вспоминает Лора Галлон.

Когда члены команды согласились участвовать в путевых исследованиях, Бергуньян восторженно принялась за необходимые приготовления. Кодовое наименование проекта СИЛА ДУХА произошло от его официального научного названия: пСИхоЛогическАя аДаптация женского организма в УсловияХ северного полюсА.

Бергуньян признает, что акроним проекта может показаться заезженным и претенциозным, однако уверена, что он передает настроение женской экспедиции и отражает основные тенденции научного исследования. «Мы знаем крайне мало о том, что происходит с женским организмом в таких суровых условиях. Сейчас у нас появилась великолепная возможность восполнить это упущение», — заявила Джессика Девитт, профессор кафедры семейной медицины в Университете Колорадо. Вместе с Бергуньян она координирует научное наблюдение за участницами проекта. Полярные экспедиции — одна из многих областей, в которых остро не хватает сведений о женщинах. «Даже испытания лекарственных средств в подавляющем большинстве проводят на мужчинах-добровольцах», — отмечает Девитт.

Согласно установленному порядку, долгое время к медицинским экспериментам привлекали именно мужчин, несмотря на научные свидетельства того, что женский организм зачастую функционирует отлично от мужского. В организме женщины содержится больший процент подкожного жира, который активнее расходуется во время физической нагрузки. Если научиться заранее определять естественные потребности путешественников, будет легче снаряжать полярные, пустынные и даже космические экспедиции.

Для того чтобы снабдить пищей команду космического корабля, необходимы огромные денежные траты. По словам Бергуньян, каждые полкилограмма съестных припасов, загружаемые на борт космического аппарата, обходятся в 10 000 €. С одной стороны, могут возникнуть чудовищные экономические последствия, если поставлять еду про запас. Но если провизии окажется недостаточно, появляется риск заморить голодом членов космического экипажа. В решении таких вопросов важно соблюдать предельную точность.

Есть множество веских причин, почему подобных исследований до сих пор не было. Однако основных всего две: недостаток финансирования и бюрократические препоны. Чтобы запустить исследование с участием людей, необходимо обратиться в специальный комитет об этическом надзоре, который есть в каждой стране. Однако Северный полюс — суверенная территория, которая не подчиняется ни одной государственной юрисдикции. Поэтому Бергуньян потратила несколько месяцев, прежде чем смогла решить, куда обратиться в данной ситуации. Следует ли просить о помощи администрацию провинции Свальбард, чиновников Евросоюза или США, а может, и вовсе стоит ждать одобрения от властных структур стран участниц экспедиции? (В итоге она обратилась за поддержкой в США.)

Затем нужно было подумать о снаряжении. Для исследования требовались специальные портативные датчики, похожие на калькуляторы из 1980-х. Эти устройства стоимостью $1000 за штуку с высочайшей точностью измеряют пульс и качество сна. Также участниц экспедиции Бергуньян намеревалась снарядить специальной дважды меченой водой. Лабораторным путем состав такой воды модифицируется: атомы кислорода и водорода обогащаются, что позволяет ученым отслеживать меченые изотопы, когда они выводятся из организма вместе с мочой.

Такой анализ может помочь Бергуньян определить общий уровень энергозатрат женского организма, однако стоимость воды, обогащенной методом двойной метки, порой достигает $2300 на человека. Суммарные траты на оборудование, по подсчетам Бергуньян, составили $70 тыс, а общий вес превысил 80 кг. К счастью, Бергуньян не пришлось везти центрифугу для разделения крови — массивный короб, своей громоздкостью напоминающий принтеры конца 1990-х. В клинике Лонгйира такой аппарат уже был, поэтому Бергуньян облегченно вздохнула.

Строить планы приходилось с оглядкой на сроки экспедиции, которые, разумеется, могли измениться в любой момент. По дороге в аэропорт Денвера Девитт получила имейл от Бергуньян, в котором говорилось, что воздушное сообщение с Барнео восстановится только через десять дней. Это значило, что экспедицию придется отложить или вовсе отменить. «Все, что ни делается — все к лучшему», — утешал раздосадованную женщину водитель такси. Девитт уже начала сомневаться, стоит ли садиться на 24-часовой рейс с тремя пересадками. «Однако в своем письме Одри была уверена в успехе: „Нас ждет потрясающее приключение!“. Я села на самолет, убеждая себя, что мы разберемся со всем на месте». Похожий имейл мне прислала Бергуньян, когда я ожидала свой багаж в аэропорту Лонгйира. Было уже поздно что-то менять.

Легкомысленная целеустремленность преподнесла Бергуньян и Девитт несколько уроков. Уже в клинике они столкнулись с трудностями при заборе крови. Если первые два прошли без происшествий, то на третий медики никак не могли попасть в вену на руке Фелисити Астон. «Возможно, это хорошо, что мое тело так неохотно расстается с кровью», — подшучивала Фелисити во время процедуры. Все познается в сравнении: Астон много раз стойко справлялась с самыми тяжелыми испытаниями, поэтому ей нипочем пара-тройка лишних уколов.

В 2012 году Астон стала первой в истории женщиной, которая в одиночку прошла более 1500 км по льдам Антарктиды. На этот подвиг ей потребовалось 59 дней. Кроме того, она принимала участие в первой британской женской экспедиции по Гренландии, а также руководила походом к Южному полюсу. За свои заслуги Астон была удостоена ордена Британской Империи.

Также Астон преодолела 250 км Сахарского сверхмарафона, а недавно родила первенца. Как руководитель экспедиции Астон настраивала команду содействовать исследованиям. «Мы потерпим неудобства, потому что готовы собрать нужные вам сведения», — сказала Астон в беседе с Бергуньян и Девитт после знакомства участниц экспедиции с научно-исследовательским штабом.

Бришки выходит из кабинета, в котором Бергуньян измеряет состав тела — общую долю воды, костной и мышечной ткани в организме — и метаболический возраст каждой участницы экспедиции. Бришки сияет от счастья: аппарат заключил, что ее метаболический возраст — 30 лет.

Стройной словенке Наташе Бришки немного за сорок, но она по-девичьи легка и подтянута. Бришки — короткостриженная блондинка (парочка алых прядей в волосах подчеркивает ее детское жизнелюбие). Позже, во время забора крови, Девитт похвалила ее крепкие вены. «Я чувствую себя такой особенной! Мне сказали, что мне тридцать и у меня красивые вены!» — радовалась Бришки.

После долгих процедур — забора крови и кислорода, композиционного анализа состава тела, а также выдачи снаряжения участницам экспедиции — мы трое — Бергуньян, Девитт и я — нападаем на бургеры с пивом, однако очевидно, что мозг Бергуньян по-прежнему работает со скоростью сверхзвукового истребителя. Вынужденная отсрочка экспедиции в пух и прах разнесла многие ее задумки, но, к счастью, она умеет преодолевать трудности с поистине королевским достоинством. (Когда я впервые ей позвонила, она призналась, что забыла о нашей договоренности созвониться, потому что неделю назад ее дома ограбили, а машину угнали. Но она тут же поспешила меня успокоить, сказав, что она нашла свою машину и попросту угнала ее у грабителей.)

Она еще раз пробегает глазами по списку задач. Потребуется немало усилий и смекалки, чтобы вернуть проект в прежнее русло. Бергуньян обнаружила, что в лабораториях не хватает пробирок для путевых анализов. Доставка в Свальбард займет несколько недель. Столько времени у Бергуньян, конечно, нет. Но есть идея: она попросит своего жениха отправить посылку с пробирками из Колорадо во Францию. Там посылку получит мать Сьюзан Галлон, Лора. На следующей неделе она прилетит в Свальбард навестить дочь и возьмет посылку с собой. Конечно, план замысловатый, но действенный.

Тем временем команда старается не унывать из-за отсрочки экспедиции. Один из долгих норвежских вечеров мы коротаем в местной гостинице, где остановились наши подруги по команде. Мы варим пасту и смотрим двадцатиминутное видеонапутствие от друзей и родных Асмы Аль Тани. «Главное, чтобы тебя не съели белые медведи», — остерегает Асму дочь ее лучшей подруги. «К твоему возвращению мы сделаем сувенирную куклу. Ее аксессуарами будут сани, лыжи и маленькая бутылочка для мочи», — шутит кто-то из знакомых.

Аль Тани родом из королевской семьи: ее прадед основал Катар. До нее никто из катарцев не пытался покорить Северный полюс. Как и любого первопроходца, Асму поджидали вопросы без ответа, например, как молиться в сторону Мекки. «Формально на Северном полюсе можно молиться в любую сторону — везде юг, — рассуждала Аль Тани. — К сожалению, утверждать что-либо трудно. Я спрашивала местных алимов, но и они не смогли мне помочь. Думаю, они просто не хотели советовать мне того, в чем не были уверены сами, ведь раньше такого вопроса попросту не возникало».

После просмотра видео Асма проверяет свой телефон и с улыбкой сообщает, что популярный в Катаре Instagram-аккаунт сделал репост ее последней фотографии из Лонгйира. Затем она резко меняется в лице: улыбка гаснет, взгляд становится задумчивым. Асма подходит к окну и чуть слышно произносит: «Надеюсь, у нас все получится».

На восьмые сутки поневоле привыкаешь к тяготам экспедиции. Проснувшись, Бришки плюет в пробирку, а затем еще 10 минут неподвижно лежит в спальнике, прежде чем собрать слюну во второй раз. Бришки невтерпеж поскорее начать шевелиться: даже многослойный спальный мешок не уберегает от холода. Она думает о том, что могла бы начать снаряжаться в путь или топить лед для завтрака и утреннего кофе. Больше всего Бришки хочется опустошить мочевой пузырь.

Еще в первый день Хамидаддин доставили на вертолете обратно в Барнео. Ее обморожение оказалось излечимым. Станционный врач обещал, что все обойдется без ампутации. К радости Бришки, ее пальцы тоже больше не перемерзали: она постоянно разминала кисти рук и регулярно наносила согревающий бальзам.

Однако Бришки не прочь возвратиться домой. За последние несколько дней она изрядно намучилась со своими санями, которые то и дело норовили перевернуться на каждом пригорке.

Настоящей бедой стали торосы — нагромождения ледяных глыб. Править сани по ним — гиблое дело, поэтому участницам экспедиции приходилось переносить сани на руках вместо того, чтобы тащить волоком. Огромную опасность таили водные переправы, схватившиеся молодым льдом: один неосторожный шаг — и путешественница вместе с санями могла за считанные секунды оказаться под толщей ледяной воды. «На некоторых участках пути мы шутливо прощались друг с другом, — вспоминает Бришки. — Иногда лед выглядит крепким, но нельзя знать наверняка. Да и сани отстегнуть намного труднее, чем кажется». Галлон рассказала, что перед каждой переправой она ослабляла крепление для сцепки саней, чтобы быстро спастись, если провалится под лед.

Подчас было нелегко собирать материал для исследования Бергуньян. Она безусловно сделала все, чтобы упростить необходимые процедуры, однако трудности все равно возникали. Чтобы собрать образец слюны, нужно было откупорить маленькую пробирку, затем развязать шерстяной шарф, защищающий лицо от холода — не снимая плотных рукавиц. Бришки признается, что с трудом попадала в пробирку, отчего на ее балаклаве оставались отвратительные сосульки замерзшей слюны.

На восьмые сутки экспедиции в 7 часов вечера GPS-навигатор Астон сигнализировал, что команда достигла 90-го градуса северной широты. На этом месте Астон вколачивает стяг, чтобы увековечить их достижение. Через несколько минут льдину немного унесло к югу, но команда уже никуда не торопится: их Северный полюс — здесь. Женщины разворачивают флаги своих стран и позируют для фотографий. Вскоре за участницами экспедиции прибыл вертолет из Барнео. Ко всеобщему восторгу, из вертолета вышла Хамидаддин: наконец и она достигла Северного полюса.

Когда команда вернулась в Лонгйир, Бергуньян и Девитт уже там не было, поэтому их научные обязанности взяли на себя Галлон и Бришки. Целую неделю участницам экспедиции пришлось ходить на лыжах, тянуть тяжелые сани, взбираться на ледяные холмы, и беспрестанно дрожать от холода. Такие нагрузки отразились на физических показателях женщин: процент подкожного жира снизился, а мышечная масса возросла. За недельную экспедицию почти все похудели на 2 кг. Бришки не терпится поделиться результатами расчета своего метаболического возраста: «Кое-кто помолодел. Теперь мне 29!» — хвастливо заявляет она.

Для того чтобы структурировать результаты исследования, Бергуньян потребуется несколько месяцев, но она уже строит новые планы: через полгода она собирается прислать каждой женщине из состава экспедиции портативные комплекты оборудования для измерения ежедневных энергозатрат в повседневных условиях. (Единственное исключение — россиянка Ольга Румянцева. Она уже предупредила Бергуньян, что собирается пробежать четырехдневный сверхмарафон на 170 км. Поэтому в октябре Ольга может быть даже в лучшей форме, чем после экспедиции.)

Напоследок я спросила у Бришки, чем она думает заниматься теперь. В ответ она поделилась своим распорядком дня: «Буду просыпаться в районе 7 утра, работать до 4 или 5 с часовым перерывом на обед, вечером буду ужинать в городских кафе или посещать театр. Ах да, чуть не забыла, буду ходить в туалет и принимать душ тогда, когда захочу».

По материалам статьи Wired за авторством Джейн Ху

Переводили: Екатерина Кузнецова, Дмитрий Пятаков
Редактировали: Сергей Разумов, Анастасия Железнякова

Ведущий антрополог выдвинул предположение, что люди «одомашнились», убивая агрессивных сородичей.

В конце 1960-х годов мы с однокурсниками работали над докторскими диссертациями. Нам, начинающим антропологам, попала в руки книга «Ideas on Human Evolution» — сборник последних на тот момент работ в этой области. С типичным для старшекурсника высокомерием я заявил: «Слишком много идей и слишком мало фактов!» Сейчас, спустя полвека и тысячи археологических находок, я могу с уверенностью утверждать, что мы обладаем намного более полным — и в то же время противоречивым — представлением о прошлом человека. Каждая новая находка хоть и приоткрывает завесу тайны существования прачеловека, но и вызывает новые вопросы. Между тем в настоящий момент нет четкой цепочки, которая связывала бы прачеловека с Homo sapiens, чье появление предположительно произошло около 300 тысяч лет назад. Запутанные следы приводят нас лишь к давно вымершим человекообразным, обладавшим чертами, которые считались присущими только нашим предкам. К примеру, в Индонезии в 2003 году были обнаружены следы «хоббитов», которые, судя по всему, были прямоходящими и умели изготавливать орудия труда. Рост этих маленьких человекоподобных существ едва достигал 120 сантиметров, а мозг был в 3 раза меньше нашего. Археологи считают, что они просуществовали до момента появления современного человека около 50 тысяч лет назад.

Новые находки преподносят все больше сюрпризов. Микроскопические исследования костей возрастом 2,5 млн лет показали, что обнаруженные на них отметины могли быть нанесены острыми каменными орудиями. Ранее же ученые полагали, что подобные приспособления появились намного позже. Зубной камень, обнаруженный на зубах неандертальцев, позволяет предположить, что эти мускулистые и коренастые предшественники современных людей питались не только мясом, но и приготовленным ячменем: они действительно были всеядны, как и мы. ДНК, извлеченная из крошечного фрагмента кости — кончика мизинца, возраст которого насчитывает много тысяч лет — выявила совершенно новый вид человекообразных, которые, как и неандертальцы, могли быть нашими дальними родственниками. Не зря Чарльз Дарвин изображал эволюцию как куст, а не дерево.

В настоящее время изучение эволюции человека — это гораздо больше, чем просто ископаемые кости и камни. В 1965 году Ирвен Девор выдвинул радикальное на тот момент утверждение в своей замечательной книге «Поведение приматов» (которая побудила меня пойти учиться у него): мы никогда не поймем свое происхождение без активного изучения дикого мира наших человекоподобных родственников. Группа ученых, в том числе Джейн Гудолл, разбили палатки в далеких джунглях и саваннах. Наблюдая за поведением обезьян в естественной среде обитания, они собрали и систематизировали огромное количество данных. Они также посвятили себя исследованию охотников-собирателей, обитающих во всех частях света, кроме Европы — наших биологических близнецов, живущих примерно в таких же условиях, в которых развивались наши предки.

Эти исследования были смелыми и амбициозными, однако идея не нова. В кабинете Девора висела цитата из записок Дарвина 1838 года: «Происхождение человека теперь доказано… Тот, кто понимает бабуина, сделает больше для метафизики, чем Локк». Этот афоризм напоминает мне об одной из моих любимых особенностей антропологии — возможности пофилософствовать — и служит прекрасным эпилогом к последней работе Ричарда Рэнгема, британского приматолога, который выдвинул новые смелые идеи о человеческой эволюции.

В своей третьей книге, «The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution», ученый приводит удивительные факты из сферы естествознания и генетики и возобновляет дебаты, которые столетия назад вели Томас Гоббс и Жан-Жак Руссо. Вопрос, которым они задавались, актуален и по сей день: каким образом в поведении человека агрессия уживается с кооперацией и взаимовыручкой? Почему люди в повседневной жизни проявляют намного меньше агрессии, чем, скажем, наши ближайшие родственники — шимпанзе? И как при этом человеческая агрессия, направленная против враждебной группы других людей, может быть настолько разрушительна?

Рэнгем, который сейчас преподает биологическую антропологию в Гарварде, был учеником Гудолл и Девора и в каком-то смысле продолжил их дело. В двух своих предыдущих книгах он изучал противоположные полюсы поведения приматов. Известный своими кропотливыми полевыми исследованиями, особенно с шимпанзе в национальном парке Кибале в Уганде, Рэнгем показал, насколько распространена жестокость среди шимпанзе. Гудолл с искренним сожалением признала, что тщательно изучаемые и любимые ею шимпанзе могут быть весьма агрессивными. В одной из групп мать и дочь убили детей других самок, во второй — самцы часто принуждали и избивали самок, а иногда собирались и нападали на сородичей из другой группы.

В Кибале Рэнгем наблюдал, как большие группы шимпанзе объединяются, а их агрессия растет. Ученый стал свидетелем того, как группа агрессивно настроенных самцов организованно «патрулировала» границы их территорий, нападая на одиноких чужаков. В своей книге «Demonic Males», написанной в 1996 году в соавторстве с Дейлом Петерсоном, Рэнгем подытожил эти и другие свидетельства, нарисовав страшный портрет человечества, чьей неотъемлемой чертой являются эволюционно унаследованные агрессия и насильственность. Эта точка зрения пересекалась со взглядами Томаса Гоббса на человеческую природу.

В 2009 году Рэнгем опубликовал книгу «Зажечь огонь. Как кулинария сделала нас людьми», в которой он выдвинул совершенно иное предположение. Основываясь на археологических свидетельствах, он сделал вывод, что наши предки овладели огнем около 2 миллионов, а не 800 тысяч лет назад, как предполагают многие ученые — и это в корне изменило их образ жизни. В частности, термическая обработка дала возможность людям питаться намного более разнообразно, употребляя фрукты, зелень и другую потенциально ядовитую в сыром виде растительную пищу. Это также сделало мясо более безопасным и легко усваиваемым. Более того, благодаря использованию огня в качестве освещения люди продлили световой день. А поскольку нам также достоверно известна роль собраний и разговоров у костра охотников-собирателей, легко предположить, что это также ускорило развитие языка — ненасильственного способа взаимодействия между людьми.

Парадокс, выдвинутый названием новой книги Рэнгема, полностью обосновывается автором. За те десятилетия, что ученый был сосредоточен на изучении насильственной стороны человеческой природы, он собрал множество доказательств того, что с самого начала своего развития люди отличались высокой степенью кооперации по сравнению с ближайшими родственниками из отряда приматов. Если поместить человекообразных обезьян и людей в ситуации, решение которых требует совместных усилий, даже маленькие дети справляются лучше обезьян. Между тем исследования обыкновенного шимпанзе были дополнены новыми исследованиями карликового шимпанзе, или бонобо, нашего другого ближайшего сородича. Они кардинально отличаются от обыкновенных шимпанзе своим миролюбием, что стало доказательством того, что некоторые из наших родственников-животных могут жить и развиваться в среде, практически лишенной насилия и агрессии.

Опираясь на эти данные, Рэнгем выдвигает еще одну смелую гипотезу: «Должно быть, снижение реактивной агрессии ведет к развитию интеллекта, сотрудничества и социума как ключевого фактора успеха нашего вида». Под реактивной агрессией Рэнгем подразумевает нападение на другую особь, находящуюся на слишком близком расстоянии вместо того, чтобы допускать эту близость для последующего дружеского взаимодействия. Он также применяет аналогичную эволюционную логику для изучения более широкого круга животных. Он останавливается на некоторых удивительных экспериментах, наблюдающих приручение диких лис, норок и других видов путем искусственного отбора в течение многих поколений.

Такой род селекции, отмечает Рэнгем, породил так называемый «синдром одомашнивания» — изменение набора признаков помимо снижения реактивной агрессии, которую преднамеренно искореняли заводчики. Например, в исследовании лис, начатом в России в начале 1950-х годов, детеныши в каждом помете с наименьшей вероятностью кусали людей при приближении, когда были изолированы от своих собратьев. Наряду с меньшей агрессией у одомашненных лис появились и другие характерные признаки, например, укороченная морда и более частые периоды спаривания, менее зависимые от сезонности, как и у некоторых других прирученных видов.

Пытаясь понять, каким образом с течением эволюции был снижен уровень агрессии у человека, Рэнгем вновь обращается к изучению бонобо. Раньше считалось, что бонобо — это разновидность шимпанзе. Согласно общепринятому мнению, они отделились от шимпанзе 1-2 млн лет назад и были изолированы к югу от излучины реки Конго. Самки бонобо часто образуют сильные группы, частично основанные на сексе друг с другом, и таким образом ограждают себя от агрессивных самцов. Во время полового контакта между самками вырабатывается окситоцин — «гормон доверия», поэтому можно сказать, что партнеры доверяют друг другу во всех смыслах. Поскольку самки в группах бонобо играют ведущие роли, самцы не только не нападают на них, но и крайне ограниченно проявляют агрессию по отношению к другим самцам. Бонобо также проявляют другие черты, характерные для синдрома одомашнивания, что предполагает — как в случае с лисами — масштабные генетические изменения.

Рэнгем разделяет точку зрения, что различие между бонобо и обыкновенными шимпанзе является фундаментальным, генетическим и эволюционным. Его обоснование подобных кардинальных различий находит отражение в его лекциях по экологии: он обнаружил, что определенные экологические реалии, существующие на протяжении нескольких поколений, создают характерное для вида поведение. Рэнгем полагает, что в случае бонобо благоприятная среда обитания, в которой они были защищены от конкуренции с шимпанзе и гориллами, позволила им снизить уровень собственной агрессии. Существуют и другие примеры «самоодомашнивания» в дикой природе: так, мартышка красный колобус, обитающая на Занзибаре, изначально отделилась от красного колобуса, обитающего в континентальной части Африки, и за счет изоляции на острове со временем также проявила признаки синдрома одомашнивания. Тем не менее пример бонобо является наиболее близким и актуальным для нас.

На самом деле концепция Рэнгема о человеческой эволюции, основанной на самоодомашнивании, имеет древние корни: основная идея была впервые предложена учеником Аристотеля Теофрастом и не раз обсуждалась, начиная с 18 века. Вот и сейчас эта противоречивая теория спровоцировала множество разногласий, но именно так и выдвигаются смелые идеи. А научная смелость Рэнгема, помещающего парадокс в название книги, заслуживает только похвалы. По его словам, темная сторона природы пралюдей была частью развития социума.

Центральную роль в обосновании своей теории Рэнгем отводит мысли о том, что решающее значение в нашем самоодомашнивании приобрело совместное убийство агрессивных особей. Точно так же, как русские ученые убирали из наследственного материала агрессивных особей лис, наши предки убивали сородичей, неоднократно демонстрирующих насильственное поведение. Конечно, в некоторых сообществах действовали группы мужчин, совершавших набеги и убивавших людей из соседних поселений, что напоминает поведение шимпанзе, описанное Рэнгемом в его более ранних работах. Он противопоставляет такое поведение умерщвлению агрессивных соплеменников, которое было направлено на установление внутреннего порядка и служило своеобразной формой смертной казни.

Идея особенно интересна, если принять во внимание, что охотники-собиратели, чьи сообщества существуют без каких-либо форм правления, иногда коллективно устраняют агрессивных личностей. Но такое происходит крайне редко, как подчеркивает канадский антрополог Ричард Ли в своих обширных исследованиях племен бушменов. Он описывает необычный случай: после того, как один человек убил по меньшей мере двух сородичей, несколько других людей устроили засаду и убили его. Я также провел два года с бушменами и наблюдал более надежный способ подавления агрессии: женский выбор. Женщины в большинстве групп охотников-собирателей, как я узнал в ходе исследования этой области, ближе к равенству с мужчинами, чем женщины во многих других обществах. Эволюционная логика предполагает, что молодые женщины и их родители, выбирая в спутники наименее агрессивных людей, таким образом поколениями подавляют реактивную агрессию  из поколения в поколение — этот способ более устойчив и эффективен, чем редкие и драматические убийства склонных к насилию людей. (Группы самок бонобо, скорее всего, «приручают» сородичей аналогичным образом.)

Главное достижение Рэнгема заключается в том, что он выдвинул на первый план главную загадку эволюции человека и напомнил о нашей двойственной природе, состоящей из достоинств и пороков. «Человеческая природа — это химера», — заключает он, указывая и на мифического монстра, и на генетическую сущность гибридных организмов. В своих записях во время визита в Польшу в 2017 году он пишет: «Я был в Освенциме. Я видел лучшее и худшее в химере». Рэнгем полагает, что насилие и добродетель не противоположности, а могущественные и ненадежные союзники. «Сотрудничество между людьми, — отмечает он, говоря о слаженно работающем механизме массовых убийств, — может нести как положительные, так и катастрофические последствия». К сожалению, сейчас, когда человеку приходится защищаться от человека, нам как никогда необходим такой мудрый и ясный взгляд на проблему.

По материалам The Atlantic
Автор: Мелвин Коннер

Переводила: Вера Баскова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Прежде чем наука пролила свет на репродуктивную функцию человека, люди полагали, что новая жизнь спонтанно возникает из неживой материи. К сожалению, даже когда ученым удалось увидеть женскую яйцеклетку невооруженным глазом в середине 17 века, мало что изменилось. Они предположили, что вся жизнь была порождена в момент божественного сотворения: подобно матрешке, один человек уже существовал внутри яйцеклетки другого. Этот взгляд на воспроизводство, названный преформацией, вполне устраивал привилегированные слои населения. «Идея о том, что последующие поколения содержались в самом человеке, — пишет португальский биолог и писатель Клара Пинто-Коррейя в книге „The Ovary of Eve“ (1997), — стала „политкорректной“ антидемократической доктриной, косвенно легитимизирующей династическую систему. Конечно же, это было выгодно и самим натурфилософам того времени, людям высокого происхождения».

Можно было предположить, что по мере развития науки теория «матрешки» будет постепенно разрушена, однако произошло обратное. Когда при помощи микроскопа ученым наконец удалось разглядеть не только яйцеклетку, но и сперматозоид, теория преформации приобрела тщеславный патриархальный оттенок: яйцеклетка представлялась лишь сосудом, в который сперматозоид несет жизнь. Согласно новой теории, головка каждого сперматозоида содержала уже сформированного человека — гомункула. Голландский математик и физик Николас Хартсокер, создатель простого микроскопа с винтовым стволом, нарисовал гомункула после того, как впервые увидел сперматозоид в 1695 году. Позже он признал, что это было лишь плодом фантазии, в реальности которой он сам себя убедил.

Появление более мощных микроскопов в конечном итоге разрушило миф о гомункуле, однако идея пассивной роли яйцеклетки и активной роли сперматозоида, упорно несущего в себе жизнь, сохранилась. Неудивительно, что эта теория породила огромное количество ошибочных сексистских идей и метафор среди обывателей. В этом есть и вина ученых.

Относительно недавно, а именно в 1991 году, антрополог Эмили Мартин, профессор Нью-Йоркского университета, описала явление, которое она назвала «научной сказкой». По ее словам, типичное изображение сперматозоида и яйцеклетки предполагает, что «биологические процессы женщин менее ценны, чем биологические процессы их партнеров-мужчин», и в целом «женщины менее ценны, чем мужчины». К примеру, постоянно подчеркивается тот факт, что яичники обладают ограниченным запасом яйцеклеток, который истощается с течением времени, в то время как яички воспроизводят все новые сперматозоиды на протяжении всей жизни. Воспроизводство яйцеклеток обычно считается расточительной тратой ценного материала, поскольку из 300 тысяч яйцеклеток, остающихся в организме к моменту полового созревания, использовано будет лишь около 400. Тем не менее это сравнение редко используется при описании траты более 2 триллионов сперматозоидов на протяжении жизни одного человека. В научно-популярной литературе процесс зачатия часто изображается как марафонская гонка, в которой только самый быстрый и живучий сперматозоид получит награду в виде возможности оплодотворить яйцеклетку. Если бы этот образ был лишь сексистской фантазией из прошлого, основанной на псевдонаучных доктринах, это было бы не так критично. Однако подобная точка зрения взращивается и подпитывается в настоящее время — и препятствует эффективному лечению бесплодия как у мужчин, так и у женщин.

Чтобы понять, как мы пришли к такому ошибочному видению, необходимо обратиться к истории. Научное понимание половых клеток и процесса зачатия появилось относительно недавно. Яйцеклетка — самая большая клетка человеческого организма, едва различимая невооруженным глазом и по размеру похожая на точку в этом предложении, в то время как сперматозоид — самая маленькая клетка человеческого тела — совершенно невидим без оптических приборов.

Существование сперматозоида оставалось тайной для научного сообщества вплоть до 1677 года, когда голландский ученый-самоучка Антони ван Левенгук впервые разглядел эту крохотную клетку под микроскопом. Примерно в то же время была высказана догадка, что женские яичники производят яйцеклетки, хотя лишь в 1827 году немецкий биолог Карл Эрнст фон Баер впервые сообщил о реальных наблюдениях за яйцеклетками человека и других млекопитающих.

Прошло еще столетие, прежде чем ученые выяснили, что сперматозоиды необходимы для оплодотворения яйцеклеток. Это открытие было сделано в 1760-х годах, когда итальянский иезуит и натуралист Ладзаро Спалланцани, экспериментируя над механизмом совокупления у лягушек, продемонстрировал, что яйцеклетки не превратятся в головастиков без оплодотворяющей силы сперматозоида. Как ни странно, пока Спалланцани не объявил о своих выводах, в научном сообществе было широко распространено мнение, что сперматозоиды — это крошечные паразиты, живущие в сперме человека. Это мнение поддерживал даже сам ван Левенгук, и лишь в 1876 году немецкий зоолог Оскар Хертвиг продемонстрировал слияние сперматозоидов и яйцеклеток на примере морских ежей.

В конце концов при помощи мощных микроскопов ученые выяснили, что в половине чайной ложки спермы — среднем объеме мужского эякулята — содержится около 250 миллионов сперматозоидов. Но главный вопрос остается без ответа: «Почему так много?» В то же время исследования показали, что вероятность беременности снижается, когда в эякуляте мужчины содержится менее 100 миллионов сперматозоидов.

Очевидно, что и половины сперматозоидов, содержащихся в среднем эякуляте, достаточно для нормального оплодотворения. Весьма популярным мнением является заблуждение о конкуренции между сперматозоидами — миф об их маскулинной природе, особенно с примечанием, что в «гонке» за оплодотворение женщины может участвовать не один мужчина. Считается, что эта система подобна лотерее: чем больше билетов вы купите, тем выше вероятность выигрыша. А естественный отбор приводит к увеличению количества сперматозоидов в борьбе за главный приз — оплодотворение яйцеклетки.

Яркие примеры конкуренции между сперматозоидами действительно не редкость в животном мире. Наши ближайшие родственники, шимпанзе, живут в сообществах. В них, как правило, есть несколько взрослых самцов, которые регулярно участвуют в беспорядочных спариваниях; самки в свою очередь также спариваются с несколькими самцами. О высоком уровне фертильности у таких видов млекопитающих говорит множество признаков, например, большие тестикулы. У таких самцов не только выдающиеся размеры семенников, но и более быстрое воспроизведение сперматозоидов, более высокое содержание их в эякуляте, более крупные и активные клеточные органоиды (например, митохондрии, генерирующие энергию для движения), сильные мышцы семявыводящего протока, обеспечивающие более мощное семяизвержение, более крупные везикулы и предстательная железа, а также большее количество лейкоцитов, защищающих от инфекций, передающихся половым путем. Везикулы и предстательная железа вырабатывают семенную жидкость, которая, сворачиваясь, образует пробку во влагалище и блокирует доступ другим самцам.

Популярно мнение, что данный сценарий справедлив и для людей, однако доказательства указывают на обратное. Несмотря на многочисленные утверждения ученых, нет реальных доказательств того, что в мужском организме биологически заложена конкуренция сперматозоидов. История об изобилии сперматозоидов у беспорядочно спаривающихся шимпанзе противоречит тому, что мы наблюдаем у других приматов и людей. Многие приматы живут в группах, где размножается только один самец, и при нехватке конкуренции у них особенно маленькие семенники — это можно сравнить с типичной нуклеарной семьей. Человеческие тестикулы — размером примерно с грецкий орех — составляют лишь треть от размера тестикул шимпанзе, которые по размеру сравнимы с крупным куриным яйцом. Кроме того, почти все сперматозоиды в эякуляте шимпанзе здоровые, в то время как в сперме человека много «холостых» сперматозоидов, что можно объяснить длительным отсутствием прямой конкуренции.

Единственное объяснение большой численности сперматозоидов у видов, для которых не характерна прямая конкуренция сперматозоидов — это генетическое разнообразие. В своих работах, опубликованных более 40 лет назад, биолог Джек Коэн из Бирмингемского университета отметил взаимосвязь между количеством сперматозоидов и образованием хромосомных копий во время производства спермы. Во время мейоза, особого вида деления половых клеток, пары хромосом, переплетаясь, обмениваются частицами генетического материала. Коэн обнаружил, что у разных видов с увеличением количества сперматозоидов увеличивается количество генетических вариаций, необходимых для выживания в условиях естественного отбора. Воспроизводство сперматозоидов и правда чем-то напоминает лотерею, где нужно «вытащить» определенную комбинацию генов — свой счастливый билет.

Популярные представления о процессе оплодотворения ошибочны и во многих других отношениях. К примеру, у многих млекопитающих сперматозоид не самостоятельно движется к яйцеклетке, а направляется туда благодаря сокращениям влагалища и фаллопиевых труб. Удивительно, но сперматозоиды мелких млекопитающих, как правило, длиннее сперматозоидов крупных млекопитающих: сперматозоид мыши превосходит габаритами сперматозоид кита. Однако даже если они были бы одинаковыми по размеру, расстояние, которое необходимо преодолеть, чтобы достичь яйцеклетки, тем больше, чем больше млекопитающее. Поэтому если мышиный сперматозоид в состоянии достичь яйцеклетки самостоятельно, то сперматозоиду кита не покрыть в одиночку расстояние в 100 раз больше. Исследования показали, что при таких обстоятельствах сперматозоид человека пассивно переносится на значительные расстояния по матке и фаллопиевым трубам. Вот вам и марафон сперматозоидов!

В среднем из 250 миллионов сперматозоидов в эякуляте человека только несколько сотен добираются до места оплодотворения. Прохождение спермы по маточным трубам больше похоже на чрезвычайно сложную полосу препятствий, чем на спринтерскую гонку. Количество постепенно сокращается по мере продвижения, так что менее одного из каждого миллиона сперматозоидов будет окружать яйцеклетку во время оплодотворения. Любые сперматозоиды с физическими отклонениями постепенно устраняются на этом пути, а выжившие — случайная выборка нетронутой спермы.

Многие даже не попадают в шейку матки. Кислотные условия во влагалище враждебны, поэтому сперматозоиды часто не выживают. Проходя через шейку матки, они попадают в слизь. Те, что с физическими изъянами, оказываются в ловушке. Более того, сотни тысяч сперматозоидов мигрируют в побочные каналы, называемые железистыми полостями, где они могут находиться до нескольких дней. Относительно небольшое количество сперматозоидов перемещается непосредственно через полость матки, и их количество уменьшается при входе в яйцевод. Оказавшись в маточной трубе, сперматозоиды временно соединяются с внутренней поверхностью, и только некоторые из них высвобождаются и могут приблизиться к яйцеклетке.

Сторонники идеи о том, что оплодотворяющая сперма является своего рода олимпийским чемпионом, умалчивают о факте, что в эякуляте может содержаться слишком много сперматозоидов. В таком случае возникает опасность оплодотворения яйцеклетки более чем одним сперматозоидом (полиспермия) с катастрофическими последствиями. Полиспермия иногда встречается у людей. В наиболее распространенном случае, когда два сперматозоида оплодотворяют яйцеклетку, клетки эмбриона содержат 69 хромосом вместо обычных 46. Такие эмбрионы нежизнеспособны, и обычно все заканчивается выкидышем. Хотя некоторые из них выживают до момента рождения, они всегда умирают вскоре после появления на свет. Поскольку полиспермия зачастую приводит к летальному исходу, эволюция придумала ряд препятствий в женской репродуктивной системе, которые строго ограничивают количество сперматозоидов вокруг яйцеклетки.

Полиспермия имеет практическое значение для искусственного оплодотворения при нарушении фертильности или бесплодия. Например, оригинальная стандартная процедура введения спермы во влагалище для искусственного оплодотворения была заменена прямой инъекцией в матку (внутриматочная инсеминация, или ВМИ). Непосредственное введение позволяет обойтись без уменьшения количества сперматозоидов, которое обычно происходит в шейке матки, где слизь отсеивает физически слабые сперматозоиды. Анализ клинических данных показал, что введения 20 миллионов сперматозоидов в матку (менее десятой части от среднего эякулята) достаточно для достижения беременности.

Количество сперматозоидов становится еще более важным, когда дело доходит до экстракорпорального оплодотворения (ЭКО) при непосредственном воздействии спермы на яйцеклетку в стеклянном сосуде. Этот метод исключает все естественные фильтры между влагалищем и яйцеклеткой. На раннем этапе развития ЭКО общей тенденцией было использование слишком большого количества сперматозоидов. Это соответствовало цели максимизации успеха оплодотворения, но игнорировало естественные процессы. Большое количество сперматозоидов — от 50 до 500 тысяч — снижало вероятность успеха. Оптимальные показатели оплодотворения были достигнуты при наличии всего 25 000 сперматозоидов вокруг яйцеклетки. И ВМИ, и ЭКО потенциально увеличивают риск полиспермии и вероятность выкидыша.

Возможность полиспермии проливает свет на эволюцию количества сперматозоидов. Дискуссии об их конкуренции, как правило, сосредоточены исключительно на максимизации количества, но, как это часто бывает в биологии, происходит некий обмен. Принимая во внимание, что естественный отбор может привести к увеличению производства спермы, если самцы находятся в прямой конкуренции, это также будет способствовать изменению механизмов в женской системе оплодотворения, ограничивающим количество сперматозоидов около яйцеклетки. У беспорядочно спаривающихся приматов, таких как шимпанзе, увеличение длины яйцевода у потомков женского пола увеличивало выработку сперматозоидов у самцов. Это предположительно ограничивает количество сперматозоидов, приближающихся к яйцеклетке. Такие изменения также показывают, что роль женщины в оплодотворении отнюдь не так пассивна, как это часто считается.

Укоренившаяся идея о «победе лучшей спермы» вызвала различные предположения о том, что происходит какой-то отбор, но трудно представить, как именно. ДНК в головке сперматозоида плотно связана и практически кристаллическая, как ее свойства могут быть обнаружены извне? Эксперименты на мышах показывают, например, что нет никакого отбора между Y-хромосомой, определяющей самца, и X-хромосомой, определяющей самку. Наиболее вероятно, что оплодотворение человека — гигантская лотерея с 250 миллионами билетов, в которой для здоровой спермы успешное оплодотворение — всего лишь счастливый случай..

Другие удивительные особенности спермы также нуждаются в объяснении. Например, давно известно, что человеческая сперма содержит большую долю структурно неработоспособных сперматозоидов с явными дефектами, такими как двойной хвост или крошечные головки. Гипотеза «сперматозоидов-самоубийц» предполагала, что они на самом деле выполняют разные функции в соревновании, например, блокируют или даже убивают сперматозоиды других мужчин. Однако с тех пор идея была успешно опровергнута.

Устоявшееся представление о безумной гонке спермы к яйцеклетке полностью затмило реальную историю размножения. В частности, доказано, что многие сперматозоиды не стремятся к яйцеклетке, а вместо этого хранятся в течение многих дней, прежде чем перейти к следующему этапу. Давно считалось достоверным фактом, что человеческая сперма выживает только в течение двух дней в женских половых путях. Тем не менее с середины 1970-х годов все больше данных показывает, что человеческая сперма может выживать в течение по крайней мере пяти дней. В настоящее время считается, что период выживания сперматозоидов может достигать 10 и более дней.

Других мифов предостаточно. Много было написано о слизи, вырабатываемой шейкой матки человека. В так называемых «естественных» методах контроля рождаемости ее консистенция использовалась в качестве ключевого показателя. Вблизи овуляции шеечная слизь имеет водянистую скользкую текстуру. Но исследований о связи между слизью и хранением сперматозоидов в шейке матки мало. Было четко установлено, что сперма хранится в железистых полостях, из которых вытекает слизь. Но, к сожалению, наши знания об этом процессе ограничиваются одним исследованием, проведенном в 1980 году гинекологом Вацлавом Инслером и его коллегами из Тель-Авивского университета в Израиле.

Во время эксперимента 25 женщин смело вызвались сделать искусственное оплодотворение за день до запланированного хирургического удаления матки (гистерэктомия). Затем Инслер и его команда при помощи микроскопа исследовали сперму, хранящуюся в железистых полостях при последовательных срезах шейки матки. В течение двух часов после осеменения сперматозоиды заселили всю длину шейки матки. Размер железистых полостей был очень изменчив, и сперма хранилась в основном в более крупных. Инслер и его коллеги рассчитали количество железистых полостей, содержащих сперму и плотность сперматозоидов. У некоторых женщин в шейных железистых полостях хранилось до 200 000 сперматозоидов.

Инслер и его коллеги также сообщили, что живая сперма действительно была обнаружена в цервикальной слизи вплоть до девятого дня после осеменения. Обобщая имеющиеся доказательства, они предположили, что после осеменения шейка матки служит резервуаром спермы, из которого постепенно выделяются жизнеспособные сперматозоиды, чтобы пробиться вверх по маточным трубам. Этот драматический вывод широко цитировался, но в значительной степени игнорировался, а обновленных исследований не проводили.

В толстом учебнике «Conception in the Human Female» (англ. «Зачатие в женщине») (1980) сэр Роберт Эдвардс, лауреат Нобелевской премии 2010 года за развитие ЭКО, упомянул шейные железистые полости в одном предложении. С тех пор многие другие авторы упоминали хранение спермы в этих полостях одинаково кратко. Тем не менее хранение спермы с постепенным высвобождением имеет большое значение для репродукции человека. Важно отметить, что широко распространенное представление об ограниченных «фертильных днях» в менструальном цикле зависит от давно принятой мудрости, согласно которой сперматозоиды выживают только два дня после осеменения. Выживание спермы в течение 10 и более дней более радикально разрушает основу для так называемых «естественных» методов контрацепции через избегание оплодотворения. Хранение спермы также имеет прямое отношение к попыткам лечения бесплодия.

Еще одним опасным заблуждением является миф, что мужчины сохраняют полную фертильность в пожилом возрасте, резко контрастируя с прекращением фертильности у женщин в период менопаузы. Многочисленные исследования показывают, что у мужчин количество и качество сперматозоидов снижаются со временем. Недавно выяснилось, что мутации накапливаются в сперматозоидах примерно в четыре раза быстрее, чем в яйцеклетках, поэтому сперма у пожилых людей фактически подвержена риску.

Много было написано о том, что в развитых обществах возраст первого зачатия у женщин увеличивается, что сопровождается медленно нарастающими репродуктивными проблемами. Предлагаемое решение — высокоинвазивная и очень дорогая процедура «сохранения фертильности», при которой у молодых женщин собирают яйцеклетки для использования в более позднем возрасте. Однако увеличение репродуктивных проблем у стареющих мужчин, в частности накопление мутаций в спермотазоидах, широко не упоминалось. Несомненно, одним из очень эффективных и гораздо менее дорогих и инвазивных способов снижения репродуктивных проблем у стареющих пар является хранение образцов спермы, собранной в молодости, которые будут использоваться в более позднем возрасте. Это лишь одно из преимуществ, которые можно получить от меньшего сексизма касательно репродуктивных вопросов и более надежных знаний в этой области.

В настоящее время история гомункула Хартсокера может казаться канувшей в Лету, упоминаемой лишь в виде забавной иллюстрации грубых ошибок ранних исследований человеческих половых клеток. Но ее влияние, наряду с мифом о маскулинной природе спермы, живет в более тонкой форме среди культурных стереотипов, влияющей на вопросы репродуктивной биологии.

Оригинал: Aeon
Автор: Роберт Д. Мартин — заслуженный куратор биологической антропологии в Полевом музее Чикаго, член Комитета по эволюционной биологии Чикагского университета и академический гость Института эволюционной медицины в Цюрихском университете. Его последняя книга называется «Как мы это делаем: эволюция и будущее человеческого воспроизводства» (2013).

Переводили: Вера Баскова, Екатерина Егина
Редактировала: Анастасия Железнякова

Что мы знаем о преимуществах этого синдрома

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) обычно описывают через неудобства, которые он доставляет. Это неврологическое расстройство, характерные признаки которого — отвлекаемость, импульсивность и гиперактивность — проявляются с детства, сохраняясь и во взрослом возрасте. СДВГ может оказывать негативное влияние на учебную успеваемость, карьерные достижения и отношения с окружающими.

Но синдром может также нести в себе одно преимущество: способность мыслить творчески. Креативное мышление включает в себя три аспекта: дивергентное мышление, расширение границ привычного и преодоление стереотипов. Дивергентное мышление, или способность развить множество идей из одной исходной концепции — важнейшая составляющая креативного мышления. В ходе проведенного ранее исследования было установлено, что испытуемые с СДВГ прекрасно справляются с задачами, требующими дивергентного мышления, например, изобретением нестандартных способов использования предметов повседневного быта и новых функций для суперсовременного смартфона. В новом исследовании студенты с СДВГ при выполнении двух заданий, требующих расширения границ привычного и умения преодолевать стереотипы, показали более высокие результаты по сравнению со сверстниками, у которых синдром отсутствует. Данные обоих исследований позволяют установить связь СДВГ со всеми элементами «триады креативного мышления».

Накопленные знания порой препятствуют креативности. Ища вдохновения в уже знакомых модели или примере, мы можем застопориться. Это явление дизайнеры называют «фиксацией». Когда участникам исследования формирования творческих идей демонстрировали примеры перед тем, как дать задание на изобретение чего-то нового, скажем, игрушки, в их решениях наблюдались некоторые сходства с примерами — а значит, было меньше новизны. Следовательно, умение игнорировать недавно полученную информацию является ключевым аспектом креативного мышления.

Аналогично, знания о мире порой мешают нам представить, что он мог бы выглядеть иначе. Если испытуемых просили придумать растение или животное, которое могло бы обитать на другой планете, большинство сначала представляло себе обычное земное животное или растение, а потом каким-либо образом модифицировало его, превращая в «инопланетное». Авторы исследования полагают, что, когда люди придумывают инопланетных созданий, опираясь на конкретные земные примеры, их творения выходят менее оригинальными в сравнении с теми, которые созданы без опоры на земные образцы. В данных обстоятельствах мыслить нестандартно позволяет расширение границ привычного — иначе говоря, умение раздвинуть рамки концепта. Например, скрепка предназначена для того, чтобы соединять листы бумаги. За счет расширения границ привычного мы можем представить скрепку в другом качестве, допустим, как приспособление, с помощью которого можно поддеть крышку аккумуляторного отсека на наручных часах. Придумывая инопланетное животное, кто-то может предположить, что оно должно быть зеркально симметричным, поскольку большинство земных животных обладают этим свойством. Однако можно вообразить себе животное ассиметричной формы, непохожее на многих животных, обитающих на Земле.

Данные свидетельствуют о том, что СДВГ в некотором роде нивелирует ограничивающий эффект знаний. В исследовании подростков сравнивалось, как выполняют задание на изобретение игрушки испытуемые с СДВГ и их сверстники. Сначала участникам показали для примера ряд игрушек, объединенных некими общими характеристиками, например, наличием мяча, затем просили придумать игрушки, совершенно непохожие ни на одну из представленных. В сравнении с игрушками, предложенными подростками без СДВГ, у примеров, созданных испытуемыми с СДВГ, наблюдалось меньше сходств с образцами. Различий в выполнении заданий на расширение границ привычного между группами испытуемых с СДВГ и без в том же исследовании обнаружено не было. Однако исследование с участием студентов колледжа выявило более высокую частоту семантической активации, то есть «включения» хранящихся в памяти концептов и идей у испытуемых с СДВГ в сравнении со сверстниками без СДВГ, что хорошо соотносится с результатами других исследований феномена расширения границ привычного. Принимая во внимание связь СДВГ с дивергентным мышлением и умением при выполнении заданий преодолевать ограничивающий эффект образца, более близкое изучение взаимосвязи СДВГ с третьим элементом триады креативного мышления — расширением границ привычного — напрашивалось само собой.

Я сравнила, как выполняют два задания студенты колледжа с СДВГ и без. В первом случае я попросила испытуемых вообразить себя сотрудниками рекламного агентства, которым велели придумать новые названия для трех категорий товаров (макаронных изделий, элементов периодической таблицы и болеутоляющих препаратов). Для каждой категории предлагалось по шесть примеров — слов с определёнными окончаниями (так, названия болеутоляющих препаратов оканчивались на «-ол»: мидол, тайленол, панадол). Затем я попросила участников придумать название для нового продукта из каждой категории, не используя никакие части предложенных образцов. А затем, дабы исследовать феномен расширения границ привычного, я попросила участников нарисовать и описать растение, которое могло бы существовать на планете, совершенно непохожей на Землю. При этом творения должны быть как можно оригинальнее и не походить ни на одно растение, существующее на нашей планете.

Как и ожидалось, студенты с СДВГ были меньше ограничены примерами из задания на придумывание нового названия продукта. В сравнении со своими сверстниками без СДВГ они реже использовали окончания из примеров, в то же время изобретая названия, четко описывающие категорию продукта. В задании с инопланетным растением студенты с СДВГ придумывали растения, более необычные и менее похожие на земные, нежели их сверстники без СДВГ. Хотя обе группы студентов наделяли свои творения типичными для растений признаками, такими как семена и стебли, студенты с СДВГ гораздо чаще добавляли необычные характеристики — антенны, языки, трубочки и молоточки. Также студенты с СДВГ продемонстрировали большую степень расширения границ привычного, идя вопреки традиционным представлениям о категории растений — например, делали свое растение ядовитым или наделяли его свойствами неживых объектов, например, подручных приспособлений. Схожие результаты были получены на выборке одаренных испытуемых, у которых СДВГ отсутствует.

На первый взгляд, нонконформизм и расширение границ привычного не кажется чем-то слишком впечатляющим. Но в контексте креативных инноваций даже малое изменение может привести к прорыву. Возьмем для примера швейную иглу. Базовый дизайн (ушко для нитки на тупом конце) был изобретён нашими помнящими динозавров предками по меньшей мере 50 тысяч лет назад. В начале 19 века изобретатель Бальтазар Кремс перевернул этот дизайн вверх тормашками. Так появилась первая в мире игла с ушком на остром конце, давшая дорогу швейной машинке.

СДВГ может осложнить человеку жизнь во многих ситуациях, в которых следует сосредоточиться и удерживать внимание — например, в школе, где от учеников требуется усидчивость и наблюдательность. С другой стороны, отвлекаемость и беспорядочность мыслей могут дать людям с СДВГ неоспоримое преимущество, когда дело касается нестандартного мышления. Новое исследование указывает на то, что СДВГ может сослужить особую службу, если нужно создать или изобрести нечто новое, преодолевая ограничения старых моделей и условий. Инновационный стиль мышления людей с СДВГ великолепно подходит для тех сфер деятельности, где исключительно важно быть в авангарде.

Оригинал: Scientific American
Автор: Холли Уайт

Переводила: Маргарита Мельникова
Редактировала: Анастасия Железнякова

Я не понимала, почему маленькие задачи в списке дел выглядели такими невыполнимыми. Ответ оказался одновременно и легче, и сложнее, чем я ожидала.

«Я собирался зарегистрироваться для голосования на выборах в 2016 году, но когда я попытался это сделать, было уже поздно, — объясняет свой последний провал журналисту New York Magazine 27-летний Тим. — Ненавижу рассылки; они заставляют меня переживать». Тим назвал причины, по которым он, как и 11 других миллениалов из интервью, скорее всего не будет участвовать в промежуточных выборах 2018 года. «По сути, нужно сделать немного: заполнить форму, отправить ее, прийти в специально отведенное место в определенный день. Но такие задачи становятся сложными, если я не испытываю энтузиазма в их отношении».

Тим также признался, что друзья помогли ему с регистрацией, и он планировал пойти на выборы 2018 года. Но его объяснение — даже учитывая, что сама проблема, по его словам, вызвана СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) — вызвало тенденцию среди миллениалов утопать в неспособности выполнять, казалось бы, базовые вещи. Повзрослей, говорят все вокруг. Жизнь не так сложна. «Вот как выглядит конец света, — написал в Twitter Мэтт Фуллер, репортер Huffington Post, — Это не взрыв, а кучка миллениалов, которые не знают, как отправлять письма».

Похожие оправдания отражают суть поколения: мы избалованы, считаем, что все нам должны, ленивы и терпим неудачи во «взрослении» (англ. adulting) — слово, придуманное миллениалами для обобщения задач самодостаточного существования. «Взрослением» часто оказывается изумление жизненной реальностью: нужно платить по счетам и ходить на работу; нужно покупать еду и готовить ее, если ты хочешь есть; действия влекут за собой последствия. Взрослеть сложно, потому что жизнь сложная — или, как предостерегает своих читателей статья в Bustle, «все кажется сложным, если ты решил смотреть на вещи под таким углом».

Миллениалы любят жаловаться на других миллениалов, создающих им плохую репутацию. И хоть я распылялась насчет проблем 27-летнего парня с почтой выше, я и сама была ярким представителем тенденции, развившейся в последние пять лет, которую я называю «беспорядочным параличом». Я ставлю задачу в планы на неделю и месяцами переношу из одной недели в другую.

Все дела были легкими: заточить ножи, отнести обувь в ремонт, зарегистрировать пса для нового удостоверения, отправить подписанный экземпляр своей книги, записаться на прием к дерматологу, отдать книги в библиотеку, пропылесосить машину. Пачка писем — одно от близкого друга, другое от бывшего студента, интересующегося, как у меня дела — могла пустить корни в папке входящих, которую я использовала как альтернативу списку задач, и дошло до того, что стала называть ее «папкой стыда».

Не то что бы я бездельничала все остальное время. Я публиковала рассказы, работала над двумя книгами, готовила, организовала переезд в другой конец страны, планировала путешествия, выплачивала долги за обучение, регулярно тренировалась. Но как только дело доходило до обыденности, среднего приоритета, вещей, которые не делали работу проще или лучше, я избегала их.

Мой стыд от этих обязанностей растет с каждым днем. Я напоминаю себе, что моя мама всегда занималась такими делами. Нравились ли они ей? Нет. Но она их делала. Так почему я не могу сделать того же — особенно когда все задачи, на первый взгляд, выглядят легкими? Я поняла, что почти у всех дел есть общий знаменатель: выгоду получаю я, но это никак не улучшает жизнь. Они требуют больших усилий без той же отдачи и парализуют меня — также, как регистрация на голосование парализовала миллениала Тима.

Тим и я не одиноки в этом параличе. Мой партнер был настолько озадачен многоступенчатым, невероятно (и целенаправленно) запутанным процессом заполнения формы возврата страховки за еженедельную терапию, что не заполнял ее месяцами — это съело больше тысячи долларов. Знакомая рассказала про посылку в углу комнаты, которую не распаковывала больше года. Друг рассказал о тратах в сотни долларов на вещи, которые ему не подошли, потому что некогда было вернуть. Беспорядочный паралич, беспокойство от почты — разные проявления одних и тех же проблем.

За последние два года я игнорировала предостережения — от редакторов, семьи, коллег — что могу выгореть. Казалось, что с выгоранием сталкиваются работники скорой помощи, высокопоставленные адвокаты, журналисты, занимающиеся расследованиями. Я же продолжала работать, выполняла другие дела — конечно, я не выгорела.

Но чем больше я разбиралась с беспорядочным параличом, тем больше проявлялось признаков выгорания. Выгорание — не то, что лечится отпуском. Оно не ограничивается работниками стрессовых должностей. И это не временный недуг: это состояние миллениалов. Это наша обычная температура. Это наша фоновая музыка. Это положение вещей. Это наши жизни.

Это осознание заставило меня пересмотреть собственные переживания. Почему я не могу сделать эти неважные дела? Потому что выгорела. Почему я выгорела? Потому что приняла идею, что я должна работать все время. Почему я усвоила эту идею? Потому что все и вся в жизни подкрепляли эту идею — явно и косвенно — начиная с детства. Жизнь всегда была трудной, но много миллениалов не подготовлены к конкретным вещам, поэтому она стала сложной для нас.

И что теперь? Нужно больше медитировать, договариваться о большем количестве выходных, делегировать обязанности партнеру, заботиться о себе и поставить таймеры на социальные сети? Другими словами, как я могу настроиться на выполнение бытовых дел и, в теории, вылечить выгорание? Миллениалам уже исполнилось тридцать, а они продолжают задаваться этим вопросом и все еще не могут найти ответа. Может быть, дело еще и в постановке вопроса.

За последнее десятилетие слово «миллениалы» использовалось для описания или отнесения того, что правильно и неправильно с молодыми людьми, но в 2019 году миллениалы стали окончательно взрослыми: самым молодым 22 года; самым старшим, как мне, около 38. Мы больше не беспомощные подростки; мы взрослые лбы, и проблемы наши системны, а не мимолетны.

Большинство черт, приписываемых миллениалам — черты отдельной группы людей, преимущественно белых, по большей части из среднего класса, рожденных с 1981 по 1996 год. Но даже если вы миллениал, выросший не в привилегированных условиях, на вас повлияли социальные и культурные сдвиги, сформировавшие поколение. Наши родители — смесь младших из беби-бумеров (родившиеся в 1940 – 1960 гг. — прим. Newoчём) и старших из поколения Икс (родившиеся в 1960 – 1980 гг. — прим. Newoчём) — вырастили нас в период относительной экономической и политической стабильности. Как и с предыдущими поколениями, есть ожидание, что следующее будет лучше — с точки зрения здоровья и финансов — чем предыдущее.

Но миллениалы выросли, и прогноз оказался ложным. С финансовой точки зрения большинство из нас сильно отстают от собственных родителей в таком же возрасте. У нас меньше накоплений, недвижимости, стабильности и больше, намного больше учебных долгов. «Величайшее поколение» пережило Депрессию и закон о правах военнослужащих; у бумеров был золотой век капитализма; поколение Икс столкнулось с либерализацией и перераспределением благ в экономике. А миллениалы? У нас есть венчурный капитал, но мы пережили кризис 2008 года, падение среднего класса и рост достояния 1% самых богатых американцев, устойчивый распад профсоюзов и стабильную занятость на полный рабочий день.

Американский бизнес стал эффективнее, прибыльнее, а следующее поколение должно быть конкурентоспособным. Мы не можем просто показать диплом, получить и сохранить работу, которая позволит уйти на пенсию в 55. В смене поколений миллениалам нужно улучшать себя, чтобы оставаться лучшими работниками.

И процесс начался очень рано. В книге «Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials» Малкольм Харрис высказывает огромное количество способов, с помощью которых наше поколение обучается, адаптируется, натаскивается и оптимизируется для работы — сначала в школе, затем через среднее образование — начиная с совсем младшего возраста. «Риск-менеджмент раньше был частью бизнеса, — пишет Харрис, — а сейчас это главная стратегия воспитания детей». В зависимости от возраста эта идея применима к тому, что родители нам разрешали и запрещали (играть на «опасных» детских площадках, гулять без телефонов, ездить без взрослого в машине) и каким образом они позволяли делать что-либо (учиться, изучать, питаться, играть).

Харрис указывает на методы, которые мы сейчас считаем стандартными, как на «оптимизацию» детской игры, часто называемые «интенсивным воспитанием». Бег по окрестностям превратился в контролируемые игры. Неструктурированный детский сад стал дошкольным. Дворовые салочки превратились в строго организованные лиги. Свободная энергия (диагностированная как гиперактивность) стала регулируемой и пропиталась лекарствами.

Мое детство пришлось на конец 1980-х и начало 1990-х, и меня лишь частично затронула такая воспитательная система. В большей степени потому, что я жила в сельском городке в Северном Айдахо, где таких организованных мероприятий почти не было. Я проводила перемены на площадках с (очень опасными!) качелями и каруселями. Я носила шлем, чтобы кататься на велосипеде или скейтборде, но мы с братом были единственными, кто так делал. Я не проходила стажировки в старшей школе или колледже, потому что они еще не были обязательным условием для любого опыта. Я играла на фортепиано для развлечения, а не для будущего. Я не ходила на подготовку к SAT (экзамен на проверку критических способностей, популярен в США и Канаде при поступлении в бакалавриат — прим. Newочём). Я ходила только на занятия по подготовке к AP (экзамен с углубленной профильной подготовкой к вузам, колледжам — прим. Newочём) и подавала документы в колледжи (на бумаге, от руки!), руководствуясь брошюрами и краткими описаниями в книге «Лучшие колледжи».

Но это было началом конца этой точки зрения — на воспитание, детский досуг, выбор колледжа. И не только среди богатых, образованных, типичных навязывающихся родителей. Вдобавок к «интенсивному воспитанию» родителям миллениалов также свойственно «неусыпное внимание», которое, как описывает социолог Линда М. Блюм, определяется «упорной материнской бдительностью и защитой ребенка в его одиноком нравственном поиске».

Недавние исследования показали, что «неусыпное внимание» присуще всем, независимо от расы и социального класса. Состоятельная семья из пригорода может вкладываться в ребенка, чтобы тот попал в университет Лиги Плюща, в то время как в Филадельфии мать, не имевшая возможности поступить в университет, работает ради своей дочери, чтобы та первой в семье смогла получить высшее образование. Цели разные, но контроль, отношение, оценка рисков и действия на пути к цели очень схожи.

Только после окончания университета я начала замечать результаты на практике. Четыре года выпускники и аспиранты жаловались, что все студенты младших курсов — ботаники. Они даже по вторникам не тусят! Я смеялась над постоянным «Что за молодежь пошла, вообще ни о чем, мы намного круче были». И только годы спустя, вернувшись в университет в качестве преподавателя, я осознала, насколько сильно отличалось отношение этих студентов к учебе. Невыносимые парни и девчонки-модняшки никуда не делись, но и они были намного прилежнее, чем те, с кем училась я. Они меньше пропускали занятия. Неукоснительно соблюдали расписание. На электронные письма отвечали в любое время. Но при этом они постоянно тревожились и чуть в обморок не падали от одной только мысли о выпуске, а творческие задания и вовсе ставили их в тупик. Всю жизнь им кто-то указывал верную дорогу, и теперь это должна была делать я. Они в некотором смысле боялись.

Любой выпускник в той или иной степени боится будущего, но их страх был другого рода. На лето после выпуска мы с одногруппниками устроились кто куда: я на ранчо к товарищу, одна из подруг сидела с детьми, друг уехал в Новую Зеландию работать на ферме, кто-то подался в инструкторы по плаванию, а потом по лыжам. Мы не считали первое место работы важным. Это был просто этап на извилистом пути к Работе всей жизни.

Мои же студенты были убеждены, что их первая работа после университета не только определяет направление в карьере, но и представляет серьезную ценность для всей последующей жизни. Одна девушка десятками рассылала запросы на стажировку и стипендии, но все безрезультатно. Тогда я предложила ей заняться чем-нибудь несерьезным, пока устроиться куда угодно и понять, что интересно, а чем она заниматься точно не хочет. Мое предложение было встречено воплями. «Что я скажу родителям? — спрашивала она. — Мне нужна крутая и интересная работа!»

Подобные ожидания полностью отражают амбициозные планы миллениалов: найти работу, которую одобрили бы родители (стабильную, достойно оплачиваемую, «хорошую»), которая впечатлила бы сверстников (в «крутой» компании) и которая бы помогала в достижении внушенной конечной цели всей этой детской оптимизации — интерес к тому, чем занимаешься. Неважно кем быть — профессиональным спортсменом, SMM-менеджером в Патагонии, программистом компании-стартапа или партнером юридической фирмы. Важно соответствовать этим трем критериям.

По крайней мере в теории это так. Что же происходит, когда миллениал отправляется на поиски карьеры несбыточной мечты и начинает «взрослеть», а реальность оказывается совсем отличной от обещанного?

Как и у большинства старых миллениалов, мой карьерный путь был отмечен двумя финансовыми катастрофами. В начале 2000-х, когда многие из нас поступали в университет или приходили на первое место работы, лопнул пузырь доткомов. Последовавший финансовый обвал был менее масштабным, нежели кризис 2008 года, но количество рабочих мест сократилось, а акции интернет-компаний взлетели, что косвенно повлияло на миллениалов, которые рассчитывали на денежную помощь родителей во время учебы. В 2003 году я окончила университет и переехала в Сиэтл. Прожить там все еще можно было, но высококвалифицированный труд нужен был далеко не всем. Я работала няней, соседка по квартире — продавцом, одному из друзей пришлось заниматься оформлением ипотечных кредитов, как их стали называть позже.

Два года в роли няни были тяжелыми — работа до невозможности скучная, и на дорогу в одну сторону уходил час — но только тогда я и не ощущала психологического истощения. У меня был мобильный телефон, но я даже смс-ки отправлять не могла. Почту я проверяла один раз в день с компьютера в комнате соседки. Так как на работу я устроилась через агентство, в договор входили оплата медосмотра, больничного и оплачиваемый отпуск. В год я зарабатывала $32 000, за съемную квартиру платила $500. У меня не было долгов ни за обучение, ни за машину. Накопить много не удавалось, но на кино и кафе хватало. Мою работу нельзя было назвать интеллектуальной (забота о двух младенцах), но я хорошо с ней справлялась, а график был четко определен.

Два года прошли, и мои друзья массово отправились продолжать обучение. Мы подавали документы в докторантуру, юридические, медицинские, архитектурные академии, в магистратуру, на программы MBA. Мы не жаждали новых знаний. Мы жаждали стабильной работы среднего класса, и получить ее по общему, необязательно верному, мнению можно было только, получив степень выше бакалавра. Пока мы учились, а микропоколение за нами оканчивало университеты и отправлялись на рынок труда, ударил кризис 2008 года.

В разной степени кризис отразился на всех, но для миллениалов он имел основополагающее значение. Он навсегда определил наше место на рынке труда. Более опытные и только что потерявшие работу претенденты заполнили нишу для начинающих, которая раньше всегда была готова принять недавних выпускников. Мы не могли найти работу, а если и могли, то только временную, низкооплачиваемую, или в «шарашкиных конторах». В итоге кто-то вернулся к родителям, кто-то снимал комнату с товарищем на пару, кто-то продолжил учиться. Мы пытались наладить свою жизнь. Все же мы умели решать проблемы и помнили, что достаточно работать упорнее, и все получится.

С виду все действительно получилось. Экономика восстановилась. Большинству удалось съехать от родителей. Работу нашли. Но вот финансовую безопасность найти не удалось. Так как образование — в магистратуре, в бакалавриате, в колледже, удаленно — выставлялось как лучший и единственный способ выжить, многие после окончания обучения остались с кредитами, выплатить которые были не в состоянии. Хуже всего пришлось тем, кто учился в коммерческих вузах, где средняя стоимость 4 лет обучения составляла $39 950, а перспективы были еще более безрадостными.

Я продолжила учиться в магистратуре, а долги росли и копились. Как и большая часть нашего поколения, я их оправдывала тем фактом, что это единственное средство достичь конечной цели и получить 1) «хорошую» работу, которая 2) выглядит таковой или правда крутая и 3) которая позволит заниматься интересным мне делом. В моем случае постоянная работа преподавателем медиаведения. Раньше основным вариантом бесплатного обучения было получение ученой степени: параллельно с занятиями можно было работать ассистентом преподавателя. Зарплаты хватало на жизнь и на снижение долга университету.

Ситуация начала меняться в 1980-х. Особенно это коснулось государственных вузов из-за урезания бюджета. Зарплата ассистента была намного меньше зарплаты постоянного преподавателя, поэтому университеты не просто оставили аспирантуру, но и расширили ее, чтобы, несмотря на сокращающееся финансирование достойно платить работающим студентам. Тысячи аспирантов вцеплялись в идею работы преподавателем. И чем меньше становился академический рынок труда, тем больше мы работали. Мы не пытались сломать систему, ведь нас не так воспитывали. Мы пытались ее победить.

Я никогда не считала систему справедливой. Я знала, что победить ее сумеют совсем немногие. Я просто верила, что приложив достаточно усилий, смогу стать одним из счастливчиков. Понадобились годы, чтобы осознать истинные последствия такого взгляда на жизнь. Я усердно училась, но, как и у всех старых миллениалов, ожидания от рынка труда не совсем оправдались. Мы четко разграничивали работу и отдых и любили говорить: «Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Именно в университете я научилась работать как миллениал, то есть постоянно. Моим новым девизом стала фраза «Все хорошее плохо, а все плохое хорошо»: то, от чего надо бы получать удовольствие (свободное время, отдых), ощущалось как нечто плохое, потому что я чувствовала вину за безделье. А «плохое» (постоянная работа) ощущалось как хорошее, потому что я делала то, что, по моему мнению, и следовало делать, если хочешь добиться успеха.

Вероятно, в магистратуре труд студентов нещадно использовали, но мы объединялись в профсоюзы и платили нам достаточно для того, чтобы окончить обучение без долгов. Предоставлялась существенная медицинская страховка, а количество учеников в группах было адекватным. Но все изменилось в докторантуре в Техасе, штате с «правом на работу», где профсоюзы, если и существовали, то не имели никакой власти. Зарплаты хватало на оплату жилья в Остине, а на все прочее оставалось $200. В группах могло учиться до 60 человек, а занятия приходилось вести в одиночку. Кредиты среди моих знакомых не брали только те, кому помогали родители или партнеры, имеющие «настоящую» работу. Большинство же взваливало на себя долги ради особого права приготовиться к отсутствию карьерных возможностей. Выбора не было: работай или проиграешь.

И мы брали кредиты с гарантией от государства, что если после выпуска мы пойдем работать в сферу государственных услуг (например, преподавать в университете или колледже) и в течение 10 лет будем вовремя платить проценты, то оставшуюся сумму нам простят. В прошлом году — когда закончился 10-летний срок и студенты могли попросить о списании долга — только 1% заявлений получил положительный ответ.

Когда мы говорим о долгах миллениалов, то имеем в виду не только тот факт, что из-за платежей они не могли участвовать в таких американских «институтах», как владение недвижимостью или покупка бриллиантов. Речь также идет об эмоциональном давлении от осознания того, что все, что нам говорили, и все, во что мы поверили, что «оно того стоит» — стоит кредитов, тяжелой работы, всей самоорганизации — все это неправда.

Но осознание становится еще более мучительным от наблюдения как будто крутой, интересной и достойной жизни других в интернете. Все мы знаем о «нереальности» того, что видим на Facebook или в Instagram, но это не значит, что мы себя из-за этого не осуждаем. Я считаю, что миллениалы в соцсетях завидуют не столько предметам и вещам, сколько впечатлениям и опыту, тому, что заставляет человека написать в комментарии: «Хотел бы я жить так же». Вызывающая зависть смесь времяпрепровождения и путешествий, домашних питомцев и детишек, необитаемых земель и вкусной еды кажутся не только желанными, но как будто привносят баланс и удовлетворение в жизнь без угрозы эмоционального выгорания.

И хотя собственно работа редко попадает под прицел камеры, она всегда присутствует. Иногда работа отражается на фотографиях, но там она выглядит как нечто веселое, забавное и всегда приносит удовольствие и адекватные деньги. Но большую часть времени именно от этого и бежишь: ты уже достаточно потрудился, чтобы наслаждаться жизнью.

То, что мы видим в ленте социальных сетей — в частности, Instagram — зачастую является результатом упорного труда. Фото и видео, вызывающие наибольшую зависть, представляют собой воплощение фразы «кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает». Однако для большинства из нас публикации в социальных сетях — это лишь средство повествования о собственной жизни или же то, какой мы хотим ее видеть. И когда в реальности что-то, что предположительно должно приносить нам удовлетворение, на деле не утоляет наши желания, мы имитируем это удовлетворение при помощи социальных сетей, выставляя свою жизнь напоказ.

Для многих миллениалов присутствие в LinkedIn, Instagram, Facebook или Twitter также стало неотъемлемой частью профессиональной жизни. Идеальными примерами являются так называемые инфлюенсеры, чей заработок и благосостояние целиком зависят от публикаций в соцсетях. Нередки также случаи, когда социальные сети используются работниками умственного труда (людьми, которые обрабатывают информацию) как средство создания и монетизации личного бренда. С помощью Twitter журналисты не только узнают о работах коллег, но и формируют репутацию, которую впоследствии можно использовать. С помощью LinkedIn работники не только распространяют резюме и строят профессиональную сеть общения, но и публикуют статьи, которые подтверждают их состоятельность (их бренд!) как менеджера или предпринимателя. Миллениалы, конечно, не единственные, кто таким образом использует социальные сети, однако именно мы задаем тон этому явлению.

Личный бренд — очень правильный термин, поскольку он отражает сущность миллениала как продукта своего времени. Подобно ребенку, не разделяющему работу от отдыха, мы тратим свободное, «нерабочее» время на оптимизацию и насаждение этого бренда, фиксируя каждое свое наблюдение и впечатление. Популярность смартфонов превращает такое поведение во что-то распространенное и вполне обычное. В первые дни существования Facebook приходилось делать фотографии с помощью фотоаппарата, затем загружать их на компьютер и лишь затем публиковать в альбомах. Теперь же смартфон выполняет функцию высококачественной камеры, всегда готовой запечатлеть любой момент вашей жизни — на фото, коротких видео, в постоянно обновляющихся историях в Instagram — и облегчающей нашу работу по презентации себя общественности.

Однако смартфон постоянно связывает нас с нашей «реальной» работой. Электронная почта и приложения вроде Slack делают работников доступными даже после того, как те покидают физическое рабочее место, и заставляют их работать вне рамок «с 9 до 6». Попытки ограничить труд рабочими часами не встречают одобрения, поскольку миллениалам важнее быть доступными 24/7, нежели меньше работать.

«Нас поощряют разрабатывать способы и стратегии поиска новых мест, где мы смогли бы эффективно работать. Эффективность является нашей жизненной целью, мы — поколение людей, рожденное стать идеальными производственными машинами», — пишет Малкольм Харрис, автор бестселлера «Kids These Days».

По мнению социолога Арне Каллеберга, такая эффективность предположительно должна была обеспечить нам более безопасные условия, более высокую оплату труда и, возможно, больше свободного времени. Проще говоря, лучшую работу.

Но чем больше и эффективнее мы работаем, тем хуже становятся наши рабочие места: более низкая заработная плата, худшая система бонусов и вознаграждений и безопасность труда. Наше рвение быть эффективными не сдерживается низкими зарплатами, наша стрессоустойчивость и стабильность не делает нас более ценными работниками. Наша приверженность работе, как бы ее ни эксплуатировали, на деле даже упрощает эту эксплуатацию. Мы миримся с работодателями, которые не заботятся о своих работниках, потому что не имеем других вариантов. Мы не уходим. Мы усвоили, что недостаточно усердно работаем.

Вся эта оптимизация достигает высшей точки в преобладающем для миллениалов состоянии, не зависящего от социального класса, расы и страны проживания — выгорании. Выгорание официально было признано психологическим диагнозом в 1974 году, когда психолог Герберт Фройденбергер применил его к случаям «физического или психического разрушения, вызванного переутомлением или стрессом». Выгорание существенно отличается от истощения, хотя и связано с ним. Истощение означает достижение финальной точки, когда вы не в состоянии двигаться дальше, в то время как выгорание означает достижение этой точки и принуждение себя продолжать идти в течение многих дней, недель, лет.

Но что еще хуже, удовлетворение от выполненной работы — сдачи сложнейшего экзамена или завершения длительного проекта — так и не наступает. «Истощение, испытываемое при выгорании, сочетает в себе неистовое желание довести работу до конца и мучительное ощущение того, что это невозможно. Нас постоянно одолевают беспокойство и множество отвлекающих факторов, которые невозможно свести на нет, — пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на этом вопросе. — Вы чувствуете истощение, когда исчерпали все свои внутренние ресурсы, однако не можете избавиться от нервной необходимости продолжать работать».

В своей работе о выгорании Коэн осторожно намекает, что как явление оно не ново. Он утверждает, что «меланхоличная усталость от жизни» упоминается в книге Экклезиаста, диагностируется Гиппократом и считается свойственным для эпохи Ренессанса состоянием, сопровождаемым чувствами потерянности и непостоянства. В конце 1800-х годов пациенты с диагнозами «неврастения» или «нервное истощение» отстают от «темпа современной индустриальной жизни». Выгорание отличается своей интенсивностью и распространенностью: это не синдром, затрагивающий лишь отдельных людей, а перманентное состояние миллениалов, которое приобрело пугающие масштабы.

Выгорание настигает всех: людей, которые пытаются свести концы с концами, совмещая работу в сфере обслуживания с подработкой в Uber и уходом за детьми. Начинающих бизнесменов, которые пользуются привилегиями шикарных обедов и бесплатной прачечной и тратят больше часа на дорогу до работы. Преподавателей, которые берут четыре дополнительных класса, пытаясь выжить на талонах на питание и в то же время опубликовать свой научный труд, чтобы в конце концов устроиться на достойную работу. Художников-фрилансеров, которые работают по свободному графику без медицинского обслуживания или оплачиваемого отпуска.

Один из способов понять механизм выгорания миллениалов — внимательно изучить индустрии, которые пришли в упадок из-за нашего поколения. Нас не интересуют бриллианты — потому что мы либо вступаем в брак поздно (если вообще делаем это) либо нашей финансовой стабильности недостаточно для покупки кольца ценой в два оклада. Нас не интересует антиквариат — потому что старые вещи станут для нас обузой, мешающей мобильности и финансовому благополучию. Мы променяли спокойный прием пищи в ресторанах на фаст-кэжуал, потому что наше поколение будет тратить деньги либо на что-то стоящее огромных очередей (кронаты! знаменитый на весь мир барбекю! японская лапша!) либо на что-то, что только повысит нашу эффективность.

Даже такие хобби миллениалов, как занятия спортом, говорят о страсти к самосовершенствованию и оптимизации. Одежда вроде леггинсов может показаться неопрятной для наших родителей, однако для миллениалов они идеальны: в них можно перейти сразу от занятий йогой к конференции по скайпу, а заодно и забрать ребенка из школы. Мы используем сервисы вроде Fresh Direct и Amazon, потому что они позволяют нам экономить время для большего количества работы.

Именно поэтому, когда критики миллениалов утверждают, что мы ленивы и умеем лишь эксплуатировать свои права, это так расстраивает нас. Мы так усиленно боремся за то, чтобы не тратить время на прием пищи, что заслуживаем такие привилегии, как удаленная работа (чтобы мы могли жить в доступных городах), адекватное медицинское обслуживание или достойные пенсии (так что мы теоретически сможем прекратить работать за некоторое время до смерти). Нас называют нытиками просто за то, что мы честно говорим о том, сколько мы работаем или насколько мы измотаны этим. Однако поскольку переработки не очевидны — потому что поиск работы теперь означает бесконечный поиск на LinkedIn, потому что «сверхурочные» теперь означают ответ на электронные письма в постели — масштабы нашего труда часто игнорируются, а условия ухудшаются.

В конце концов, все наши мучения предаются забвению. Тревожное состояние и выгорание подвергаются лечению, и тем не менее, это считается недостойным, ведь вы могли потратить это время на работу. Наши бабушки знали, что взбивание масла и ручная стирка — это труд. Однако в наше время планирование недельного питания для семьи из четырех человек, составление списка продуктов, поиск времени для совершения покупок, а затем готовка и уборка одновременно с полным рабочим днем — это лишь материнство, а не тяжелый труд.

Типичное для миллениалов выгорание по-разному проявляется среди женщин, особенно с семьями. Частично это связано с тем, что женщинам приходится работать «в две смены»: отрабатывая полный рабочий день, они приходят домой и выполняют работу по дому. Недавнее исследование показало, что современные работающие матери тратят столько же времени на уход за детьми, сколько домохозяйки в 1975 году. Разумно было бы предположить, что когда женщина работает, домашний труд уменьшается или равномерно распределяется между партнерами. Однако социолог Джуди Вайцман обнаружила, что в гетеросексуальных парах весь труд по дому в основном ложится на женщину.

При этом выгорание вызывается не теми задачами, которые могут быть легко распределены между домочадцами — мытьем посуды или складыванием постиранного белья. Это больше связано с тем, что французская художница Эмма называет «психологической нагрузкой», или сценарием, при котором один человек в семье — чаще всего женщина — играет роль «лидера проекта по управлению домашним хозяйством». Она не только выполняет все хлопоты по дому, но и держит в уме график всего домашнего хозяйства. Она помнит, что надо купить туалетную бумагу, ведь она закончится через четыре дня. Она несет ответственность за здоровье семьи, содержание дома, насыщенность сексуальной жизни, поддержание эмоциональной связи со своими детьми, уход за престарелыми родителями, оплату счетов, приветствие соседей и отправку поздравительных открыток другим семьям. Она за полгода планирует семейный отдых и следит за тем, чтобы собаку регулярно выгуливали.

Женщины рассказывали мне, что комиксы Эммы, которые стали достаточно популярны, часто приводили их в слезы: их труд никогда не встречал признания. Для миллениалов же планирование семейной жизни и досуга стало похоже на бесконечный список: семейные выходы теперь должны приносить впечатления, приемы пищи должны быть здоровыми, домашними и веселыми, тела должны быть идеальными, лица — без морщин, одежда должна быть красивой и модной, сон должен быть регулярным, отношения должны быть здоровыми, новости должны быть прочитаны, дети должны получать достаточное количество внимания. Родительство для миллениалов, как говорится в недавней статье New York Times, беспощадно.

Все медиа, которые нас окружают — от нового шоу Мари Кондо на Netflix до инфлюенсеров в социальных сетях — говорят нам, что наше личное пространство должно быть оптимизировано так же, как мы сами и наша карьера. Результатом становится не просто утомление, а полное выгорание, которое не покидает нас ни дома, ни на работе. Самый распространенный рецепт от всех бед — «уход за собой». Купи себе маску для лица! Займись йогой! Скачай новое приложение для медитации! Однако это очередная многомиллиардная индустрия, целью которой является не облегчить выгорание, а лишь оптимизировать вашу жизнь все больше и больше. По крайней мере, в своей современной форме уход за собой утомителен, он является не решением проблем, а новым их источником.

«Миллениалы рассматривают взрослую жизнь не как состояние, а как некую последовательность действий, — утверждает автор статьи в Elite Daily. — Таким образом, быть взрослым означает выполнять набор действий из списка, который никогда не заканчивается». «Я изо всех сил пытаюсь наслаждаться Рождеством в этом году, — недавно написала одна женщина в Facebook. — У меня двое маленьких детей (6 месяцев и 2 года), и пока мы веселились, читали рождественские книги, пели песни, гуляли по окрестностям и любовались огнями, я лишь почувствовала, что выполняю необходимый список дел. Я чувствую себя уставшей и измученной. Ищу поддержки или совета».

Это один из самых трудно передаваемых признаков выгорания: вещи, которые должны приносить нам удовольствие, превращаются в список задач и тонут в общем потоке обязательств, которые должны быть выполнены определенным образом. Конечным результатом является то, что все радостные и торжественные события приобретают горечь тревоги и беспокойства. Может быть, моя неспособность сделать что-то хорошо связана не с моей ленью, а с тем, что я слишком старалась.

Существует несколько подходов к решению исходной проблемы беспорядочного паралича. Множество задач, которые ставят миллениалов в ступор, всего лишь не позволяют достичь максимальной эффективности при их выполнении, либо потому что они по-прежнему остаются аналоговыми (почтовое отделение), либо потому что компании сами оптимизировали свою работу и работу сотрудников таким образом, чтобы для клиентов весь процесс протекал максимально напряженно (все, что связано со страховкой, оплатой счетов или подачей жалобы). Иногда такие недостатки не случайны: чем сложнее подать заявление на возмещение расходов, тем меньше шансов, что кто-то это сделает. Это же относится и к возвратам.

Другие задачи кажутся сложными из-за слишком большого количества вариантов выполнения — явление, известное как «усталость от принятия решений». Я очень часто переезжала из-за работы и ненавидела процесс поиска семейных врачей, стоматологов и дерматологов на новом месте. Найти врача — и не просто врача, а того, кому подходит ваша страховка и кто принимает новых пациентов — может показаться легкой задачей благодаря сервису Zocdoc, но количество вариантов может поставить в тупик. Ведь в совершенно новом городе не так много друзей или членов семьи, от которых можно было бы получить рекомендации.

Другие задачи просто скучные. Я выполняла их слишком много раз. А вознаграждение от их выполнения слишком маленькое. Скука с рутиной обычно ассоциируется с физическим трудом и/или работой на конвейере, но они распространены и среди работников умственного труда. Как отмечает Кэролайн Битон, обстоятельно написавшая о миллениалах и трудовой деятельности, развитие «интеллектуального производства» попросту «перенесло монотонность с тяжелого машиностроения на цифровые технологии… Мы привыкаем к современным рабочим задачам, которые при высоком уровне напряженности все же являются предсказуемыми. А поскольку стимулы не изменились, мы перестаем чувствовать мотивацию. Последствия неоднозначны. С одной стороны, каждое повторяющееся действие причиняет все большую боль, словно в китайской пытке водой; с другой — мы все меньше вовлекаемся в процесс».

Мое нежелание отвечать на милое личное сообщение на Facebook является следствием огромного количества онлайн-раздражителей внимания: призыв прочитать статью, призыв продвигать мою собственную деятельность, призыв остроумно ответить на комментарий или защититься от троллей или лайкнуть фотографию ребенка родственника.

Для ясности: я не считаю ни одно из приведенных объяснений освобождающими от ответственности. Они не выглядят как существенные или разумные причины, чтобы не делать то, что, как я знаю, мне хочется или нужно сделать. Но дурацкие, нелогичные решения являются симптомом эмоционального выгорания. Мы начинаем вести себя саморазрушающе или спасаемся избеганием, только бы не выполнять ничего из своего списка дел. Это позволяет объяснить одну из жалоб на миллениалов об их рабочих привычках: они поздно приходят, пропускают смены, они как призраки на работе. Некоторые люди, которые ведут себя подобным образом, действительно могут просто не знать, как взяться за дело и целиком погрузиться в него. Но гораздо больше шансов, что они плохо работают из-за большого количества выполняемых задач — особенно если при этом они находятся в условиях нестабильного финансового положения.

Новое научное исследование, проводившееся на протяжении последних лет, показало «огромную когнитивную нагрузку» на тех, кто не уверен в своем финансовом положении. Жизнь в бедности сродни потере 13 баллов IQ. Миллионы миллениалов в США живут за чертой бедности; миллионы других находятся прямо на этой черте, едва балансируя, часто работая в нескольких местах дополнительно, и при этом у них ничего не остается на своего рода подушку безопасности, которая могла бы снизить эту когнитивную нагрузку. Жить в бедности — значит иметь очень маленькую пропускную способность для принятия решений, «хороших» или нет; решений, которые мы принимаем как родители, работники, партнеры, граждане. Чем стабильнее наша жизнь, тем больше вероятность, что мы примем решения, которые привнесут еще больше стабильности.

Однако стабильность не является тем словом, которым мы описываем современную американскую жизнь. В зависимости от вашего вероисповедания, иммиграционного статуса, этнической принадлежности и сексуальной ориентации, скорее всего, избрание Дональда Трампа внесло еще меньше стабильности в ваше будущее, безопасность и занятость. Здравоохранение и страхование других существовавших ранее случаев постоянно под вопросом и/или под угрозой, так же как и женские репродуктивные права. На горизонте маячит война с Северной Кореей. Мы никогда раньше не воспринимали социальные сети и смартфоны как что-то настолько токсичное и настолько необходимое. Нашим главным опасением насчет крайне нестабильной ситуации на фондовом рынке является то, как ее характер повлияет на нашу ежедневную занятость. Планета умирает. Демократия подвержена серьезной угрозе. Взрослые американцы чувствуют себя на 39% тревожнее, чем год назад. А что такое тревожность, если не состояние, вызванное жизнью в таких условиях?

Эксперты то и дело повторяют, что «это ненормально», но единственный для нас способ выживать день за днем — это нормализовать события, угрозы, потоки информации, расходы, ожидания от нас. Эмоциональное выгорание не является каким-то местом, которое можно посетить и вернуться; это наше постоянное место жительства.

В своей работе об эмоциональном выгорании психоаналитик Коэн описывает клиента, который пришел к нему в крайне тяжелом состоянии: он представлял собой типичного ребенка-миллениала, натренированного для достижения идеальных результатов, что принесло свои плоды, когда он получил высокую должность в банке. Он всегда все делал правильно и продолжал поступать так и на новом месте. Однажды утром он проснулся, отключил свой будильник, перевернулся на другой бок и не пошел на работу. Он больше никогда не ходил на работу. Он был «заинтригован тем, что увольнение никак его не волновало».

Если бы это был сценарий фильма, то этот мужчина переехал бы на остров, чтобы заново открыть хорошее в жизни, или осознал, что ему нравится работать с деревом и открыл свой магазин. Но именно такой вид волшебных решений способствует широкому распространению эмоционального выгорания среди миллениалов. Вы не излечите его, поехав в отпуск. Вы не избавитесь от него с помощью лайфхаков вроде «ноль писем в папке „Входящие“», или используя приложение для медитации по 5 минут каждое утро, или готовя в воскресенье еду на неделю для всей семьи, или начав вести ежедневник по системе Bullet Journal. Вы не исцелите его, прочитав книгу «Парься меньше, живи больше». Вы не измените свое состояние отпуском, раскрасками для взрослых, «стрессовой выпечкой», техникой Помодоро или заливая чертовы хлопья на ночь.

Проблема всестороннего и всепоглощающего эмоционального выгорания заключается в том, что не существует выхода из него. Вы можете обеспечить лишь более быстрое его протекание. Вы не сможете распознать его как зарождающуюся простуду и начать принимать лекарство. Лучший способ обращаться с ним — это, прежде всего, признать, что это не проходящий недуг, а хроническое заболевание, и осознать причины его возникновения и характеристики. Вот почему люди, с которыми я общалась, испытывали такое облегчение, читая комикс «Психологическая нагрузка», и почему чтение книги Харриса стало таким успокаивающим для меня: они не оправдывают наше поведение или чувства. Они просто точно описывают эти чувства и модели поведения — а также более крупные системы капитализма и патриархата, которые способствуют их возникновению.

Чтобы надлежащим образом описать эмоциональное выгорание миллениалов, необходимо признать многообразие реальности, в которой мы живем — мы не просто выпускники школ, родители или работники умственного труда, но все это одновременно — чтобы осознать статус-кво. Мы по уши в долгах, работаем все больше часов и на большем количестве работ за все меньшую плату и все меньше ощущаем себя в безопасности, изо всех сил стараясь достичь того же уровня жизни, что и наши родители, действуя в условиях психологической и физической нестабильности. И все это сопровождается утверждениями, что если мы немного поднапряжемся, то личные заслуги будут признаны, и мы заживем припеваючи. Болтающаяся перед нами морковка — это мечта о том, что список дел закончится, или хотя бы станет выполняемым.

Но действий отдельных людей недостаточно. Личный выбор сам по себе не спасет планету от смерти или не заставит Facebook прекратить нарушать наше право на неприкосновенность частной жизни. Чтобы достичь этого, необходима смена системы взглядов. Это объясняет, почему все больше миллениалов начинает придерживаться взглядов демократического социализма и вступать в союзы: мы начинаем понимать, что нас беспокоит, и это нельзя уладить кислородной маской для лица или беговой дорожкой.

До или вместо революционного свержения капиталистической системы, как мы можем надеяться уменьшить или предотвратить — вместо временного приостановления — эмоциональное выгорание? Изменения могут прийти со стороны законодательства, или из-за коллективных действий, или в результате продолжения феминистской пропагандистской деятельности, но было бы глупо ожидать их от самих компаний. Наша способность выгореть и продолжить работу — наша самая большая ценность.

В процессе написания этой статьи я организовывала переезд, планировала поездку, забирала рецепты от врача, гуляла с собакой, старалась делать физические упражнения, готовила ужин, пыталась участвовать в рабочих чатах, постила фотографии и читала новости. Я вставала в 6 утра, чтобы писать, упаковывала контейнеры с едой на ланч, падала в кровать в 9 вечера. Я была на беговой дорожке списка дел: одна чертова задача за другой. Но когда я заканчиваю эту статью, я чувствую что-то, что я не чувствовала уже очень давно: облегчение. Я чувствую себя замечательно. Я что-то чувствую — что я не чувствовала, завершая дела, какое-то время.

Есть еще вопросы, которые нужно решить дальше. Но впервые я ясно вижу себя, характеристики своей трудовой деятельности и причины моего выгорания. И это не чувствуется как затягивающая пучина. Нет чувства безнадежности. Это не проблема, которую я могу решить, но реальность, которую я могу осознать, система взглядов, через которую я могу понять свои действия.

В своей работе о бездомности социальный психолог Девон Прайс сказал, что «лень», по крайней мере в том смысле, в котором большинство из нас себе представляют, просто не существует. «Если поведение человека для вас не имеет смысла, то это потому, что вы не упускаете часть их контекста. Вот так просто». Мое поведение было бессмысленным для меня, потому что я упускала часть своего контекста: эмоциональное выгорание. Мне было слишком стыдно признать, что я нахожусь в этом состоянии. Я слишком много воображала о себе, чтобы поддаться ему. Я сузила свое определение выгорания, чтобы мое поведение и симптомы не попадали под него. Но я ошибалась.

Я думаю, у меня есть некоторые ответы на определенные вопросы, которые заставили меня начать писать эту статью. Ваши, возможно, немного или существенно отличаются. У меня нет плана действий кроме того, чтобы быть более честной с собой о том, кто я, что я не делаю и почему, и постараться отделить себя от идеи, что все хорошее — плохо, а все плохое — хорошо. Это не задача для выполнения и не строчка в списке дел, даже не предновогоднее обещание. Это взгляды на жизнь, и на то, какую радость и смысл можно извлечь из нее, не просто оптимизируя, а проживая. Что, другими словами: это подлинная жизненная работа.

Оригинал: BuzzFeed News
Автор: Энн Хелен Петерсен

Переводили: Екатерина Егина, Вера Баскова, Мария Киселева, Мария Елистратова
Редактировала: Анастасия Железнякова