Я смотрю на свою руку 
— Инородное тело — 
Я не принадлежу ни одной стране,
Я не здесь и не там.
Я ни в чем не уверена.

Так начинается одно из стихотворений Ханны Арендт, написанное летом 1924 года после первого года обучения в Марбургском университете в Германии у философа Мартина Хайдеггера. Стихотворение под названием «Потеряна в себе» размышляет о чувстве самоотчуждения — когда человек не уверен ни в чем, а тем более в собственном «я».

С юных лет Арендт боролась с противоречием между тем, кем она была на самом деле, и тем, как ее воспринимали другие. Молодая, гениальная, с выразительными еврейскими чертами, среди сверстников она чувствовала себя чужой. Нетрудно представить, как молодая Аренд жила в одиночестве, пропускала утренние занятия, а после обеда развлекала себя чтением Гомера. В обществе она была звездой, наслаждаясь вниманием одноклассников и учителей за свои красоту и ум. Но глубоко внутри она была застенчива и предпочитала быть одной.

После смерти отца, когда ей было семь, Арендт провела большую часть детства в его библиотеке. К 14 годам она прочитала философские труды Иммануила Канта, работы своего будущего профессора Карла Ясперса о «Психологии мировоззрений», а также самостоятельно изучила греческий и латынь. К 18 годам ей пришлось покинуть стены отцовской библиотеки, чтобы отправиться учиться в колледж. Арендт яро искала ответ на вопрос, как стать личностью в этом мире, борясь с одиночеством и ощущением того, что внутри нее есть нечто большее. Что значит слепить из себя что-то, стать кем-то, а не никем? «Ты больше, чем я? Есть ли в тебе высший смысл?» — обращалась она к своей руке — руке, которой будут написаны одни из лучших работ по политической теории в XX веке.

Что значит открыть настоящее, подлинное «я»? Действовать из соображений подлинности? Существует ли внутри нас истинное «я», которое можно раскрыть? Что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим об аутентичности?

Аутентичность возникла как философская концепция в работе Хайдеггера «Бытие и время» (1927), опубликованной после Первой мировой войны. В своей работе Хайдеггер попытался очистить понятие Бытия от обыденности повседневной жизни, в которой люди существуют вместе с другими. По его мнению, большая часть нашего повседневного существования неаутентична, поскольку пребывание в мире с другими людьми отвлекает нас от единения с нашим истинным «я», не подверженным влиянию мира.

Хайдеггер различал слова «Бытие» (с большой буквы «б») и «бытие» (со строчной «б»). Это различие указывает не на трансцендентность Бытия, как это происходит с заглавной «Б» в слове «Бог», а скорее на то, что человек не всегда является просто существом среди существ. Иначе говоря, Бытие означает, что существует более истинная, аутентичная версия, которую, согласно Хайдеггеру, можно прожить, если выйти из потока «повседневности». Опыт такого Бытия включает не только обыденную жизнь, но и всё то, что означает быть человеком, в том числе неизбежную смерть, ту часть — наше небытие, — которая в противном случае останется скрытой от нашего сознания.

Подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя.

Слово, которым в немецком обозначают повседневность — Alltäglichkeit – это одновременно «обыденность», «заурядность» и «банальность». Входящий в его состав der Alltag («будняя жизнь») содержит смысл повторяемости и рутины. Существительное в единственном числе создает ощущение, что дни не отличаются друг от друга — проснулся, пошел на работу, вернулся домой, посмотрел телевизор, лег спать. Можно подумать, что это и есть однообразная, скучная реальность, в которой мы проводим день за днем. Но эта повседневность — неизбежная часть жизни. Каждый испытывает ее на себе. Для Хайдеггера это значило, что если мы проводим большую часть времени в повседневности бытия, где наша рутина во многом формируется обществом, в котором мы живем, привычками людей, с которыми мы проводим время, и политическими институтами, которые управляют нашей жизнью, то мы неизбежно теряем часть себя. Легко погрузиться в рутинный образ бытия, забыв о том, что когда-то выбирал как жить. Более того, для Хайдеггера это означало невозможность понять всю природу бытия, исследуя только повседневную жизнь. Так он разработал концепцию подлинности в противопоставление повседневности, чтобы в полной мере раскрыть самость человека. 

Так что же такое «аутентичность»?

Если неаутентичное «я» значит повседневное, одно среди многих, то подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя. Выйти из потока повседневной жизни — исключительное событие. Народная мудрость гласит: «Что посеешь, то и пожнёшь» или «О человеке судят по делам его». Каждый выбор формирует наш дальнейший путь, и время от времени, отстраняясь, мы видим полную картину: как мы пришли к той точке, где мы сейчас. Но, по Хайдеггеру, наиболее полно мы становимся собой только в исключительные моменты очищения бытия, когда полностью сходим с известной тропы, проторенной повседневной рутиной. Немецкое слово, которое он использует для обозначения подлинности, — Eigentlichkeit — подразумевает нечто предельно настоящее. Eigen переводится как «особенный», а также «свой» или «собственный». Буквально это можно понять как «быть собой настоящим». Или, иными словами, «быть верным самому себе». В те исключительные моменты, когда человек полностью переживает истину о себе, он отделяется от толпы и остается один в своем Бытии. И в этом смысле хайдеггеровское понятие аутентичности очень одинокое. Оно позволяет на мгновение пережить ужасающее одиночество небытия — свою смерть — будучи еще живым.

Против хайдеггеровского понятия одинокой аутентичности, ставшего основой немецкого экзистенциализма, Ясперс предложил другое понимание того, что значит быть обусловленным миром повседневности. Ясперс был профессором Гейдельбергского университета, когда в возрасте 40 лет перешел от психологии к философии. Обоих мыслителей волновал смысл бытия, но к фундаментальному вопросу о человеческом существовании они подходили совершенно по-разному. Хайдеггер хотел понять всё, что можно узнать о Бытии, тогда как Ясперса больше интересовало то, что познать невозможно. Как писала исследовательница Ясперса Кармен Леа Деге в журнале Psyche в 2020 году: «Ясперс — один из немногих экзистенциалистов, который не стремился овладеть, приручить или покорить непознаваемость и конечность человеческой жизни».

В книге «Философия» (1932), опубликованной на пороге Второй мировой войны, Ясперс изложил свою философию экзистенциализма. Хотя он не считал ее «экзистенциальной», она была посвящена вопросу о том, что значит жить аутентично. Хайдеггер искал подлинность в одиночестве, вдали от разлагающего влияния других, но для Ясперса мы можем существовать в мире только вместе с другими, а это значит, что любая концепция свободы должна быть обусловлена совместным бытием. Поскольку никто и никогда не существует в одиночку, наша подлинная сущность должна восприниматься всегда и только в отношениях с другими и миром, в котором мы живем. Аргумент Ясперса был особенно значимым, учитывая политический контекст того времени, призывающий людей противостоять ужасающей политической реальности, с которой они столкнулись. Реальность, в которой «ты не должен убивать», теперь твердила обратное. Всё, что оставалось — это внутренний компас, следуя которому каждый решал, как поступить в решающий момент.

Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения.

В разгар Второй мировой войны на основе немецкого экзистенциализма возникло французское ответвление. Если для Хайдеггера аутентичность была вопросом бытия, а для Ясперса — вопросом свободы, то для Жан-Поля Сартра, Симоны де Бовуар и Альбера Камю она стала вопросом индивидуальной этики. Главный вопрос «В чем смысл бытия?» сменился с на «Каким мне быть?». Кредо, лежащее в основе работ Сартра, — «существование предшествует сущности» — означает, что мы заброшены в мир без определенной самости. Это в свою очередь ведет к тому, что мы можем выбирать, кем быть. В то время как философы вроде Томаса Гоббса и Жан-Жака Руссо пытались понять природу человека, представляя, какой была жизнь до общества, для Сартра не существовало природы человека как таковой. Мы всегда должны спрашивать себя, кем мы являемся, то есть находиться в процессе становления. Для Бовуар становление было творческим предприятием, произведением искусства. Она утверждала, что недостаточно сформировать себя в существующих условиях мира — необходимо создавать условия самого мира. Аутентичность для французских экзистенциалистов заключалась не в раскрытии предустановленного истинного «я», а в осознанном участии в процессе собственного становления.

Оказавшись между немецким и французским экзистенциализмом, Арендт предложила критику аутентичности в своей последней незавершенной работе «Жизнь ума». Вместо аутентичности, Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения. Будучи ученицей Хайдеггера и Ясперса, а также единомышленницей Сартра, Камю и Бовуар в годы своей парижской ссылки (1933-1941), Арендт отвергала идею о том, что человек обладает истинным «я». Она не была трансцендентальным мыслителем. Для нее не существовало ни Бога, ни Бытия с большой буквы «Б». Она утверждала, что внутренним органом принятия решений, который определяет наши действия, является не подлинное «я», а воля.

Продолжая учения Августина и Ясперса, Арендт опровергла идеи Хайдеггера, заявив, что мышление исходит из опыта в мире, а не из Бытия. Утверждая, что мышление — это функция Бытия, Хайдеггер пытался отделить мышление от воли. Философ стремился доказать, что именно истинное внутреннее Бытие человека определяет, кем он становится в мире. Но для Арендт это было равно отказу от личной ответственности и выбора, от права принимать решения. Для нее именно выбор, совершаемый в настоящем, определяет то, кем мы станем, и мир, который мы создаем.

Так что же такое воля? И является ли она убедительной альтернативой подлинности?

В отличие от «аутентичности», «воление» — не такое приятное слово. Прежде всего, волей не обладают как вещью — ее исполняют. Кроме того, в «воле» нет ощущения комфорта. Аутентичность подразумевает уверенность, тогда как воля — неопределенность. А в смутные времена человек предпочитает предсказуемость неизвестности. В повседневной речи «воление» обычно появляется в канун Нового года, когда мы ставим цели на будущий год и представляем, как хотели бы изменить свою жизнь. Воля становится вопросом «силы воли». Или, что хуже, напоминает о трудных периодах жизни, когда нас заклинали: «Согласны сотрудничать?», «Хотите попробовать?», «Готовы выложиться на полную?». Но для Арендт воля — это путь к свободе, обещание, что мы можем измениться, а значит, и мир тоже. Воля отражает внутреннее напряжение, пространство, где человек ощущает заметную разницу между тем, где он находится, и тем, где он хочет оказаться.

Воля — единственное средство против условностей мирского существования.

Воление же — это умственная деятельность, которая протекает между мышлением и суждением. Оно формирует нас, втягивая в конфликт с самим собой, без которого невозможно движение вперед. Таковы основные принципы воления:

• для воления характерна внутренняя дисгармония;
• воление ощущается как напряжение в теле, когда разум находится в состоянии войны с самим собой;
• воление заставляет человека осознавать возможные решения, создавая ощущение, что его тянет в нескольких направлениях одновременно;
• воление может быть одиноким. Решения и выбор формируются под влиянием окружения, повседневности бытия, но в конечном итоге ответственность за принятие решения лежит на нас самих;
• воление заставляет осознать напряжение, существующее между мной как частью мира и мной как индивидуумом, противопоставленным миру;
• воление — это принцип человеческой индивидуации;
• воление связано с миром через действия;
• воля — это внутренний орган свободы.

Каждый день люди принимают сотни решений, но большую часть времени даже не задумываются о них. Их решения не подчинены воле — они просто следуют рутине шаблонов, которые формировались долгое время. Для того чтобы задействовать волю, нужно быть готовым остановиться. Хоть мышление отталкивается от прошлого, а воображение фиксируется на будущем, прошлое и будущее недоступны воле. Воля происходит еще до того, как человек начинает действовать. Быть в состоянии готовности — значит присутствовать в Настоящем.

Аутентичность привлекательна отчасти потому, что она обещает гармонию, обещает, что если мы узнаем, кто мы такие, то сможем действовать в соответствии нашими ценностям. Для воли же характерно чувство конфликта. Это внутренний орган, который генерирует напряжение внутри, заставляя человека осознавать несоответствие между тем, кто он есть и кем хочет быть, или тем, чего он желает и что у него есть. Но именно это напряжение необходимо для осознанного принятия решений.

По мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Идею о том, что внутреннее чувство конфликта — это воля, Арендт позаимствовала из работы святого Августина «Исповедь», в которой он пытался понять причины греховных поступков. Выбор, утверждал Августин, в конечном итоге является вопросом привычки и окружения. Мы подражаем поведению тех, с кем проводим время, и это поведение становится привычкой. Воля — единственное средство против условностей мирского существования. Но следовать воле также означает, что каждый раз, выбирая одно действие, мы отказываемся от другого. Каждое «я сделаю» это одновременно и «я не сделаю». И потому для Арендт именно воля, а не аутентичность воплощает внутреннюю способность к автономии и свободе. Аутентичность по Хайдеггеру слишком напоминает отсутствие свободы воли, некое состояние человека до того, как Бог дал ему способность самостоятельно выбирать.

Воля — это дар выбора, который означает, что мы свободны решать.

Внутри нас не существует истинного «я». Есть только конфликт воли и то, как мы его решаем. В период неопределенности человеку свойственно стремиться к безопасности, держаться ясных ориентиров. Поддержание внутреннего напряжения — это путь к свободе, каким бы тернистым и разочаровывающим он порой ни казался. Как бы хотелось, чтобы кто-то другой принимал решения за нас, хотя бы иногда.

Помимо вопроса о самости, в одинокой хайдеггеровской концепции аутентичности Арендт увидела Бытие, которое отрицает мир. Согласно Хайдеггеру, свободу можно испытать только в одиночестве, вдали от мира бытия с другими, тогда как по мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Следующим летом Арендт вернулась домой в Кёнигсберг, где написала юношеский автопортрет под названием «Тени». Она сделала две копии и отправила одну по почте Хайдеггеру. Вот как она описывала себя:

Ее самостоятельность и особость были следствием именно того, что она привила себе подлинную страсть к особенному и в результате привыкла видеть в самом, казалось бы, нормальном и банальном нечто заслуживающее внимания. Дело доходило даже до того, что, когда примитивность и обыденность жизни потрясала ее саму, в размышлениях и даже в ощущениях она не могла постичь, что повстречавшееся ей было банальным, не имеющим никакой цены ничтожеством, к чему мир привык и о чем говорить уже не имеет смысла.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

В ответе Хайдеггер называет тени основой души своей ученицы:

Твоя потрясающая исповедь не отнимет у меня веры в подлинные и богатые побуждения твоего существования. Напротив, она явилась для меня доказательством того, что ты вышла на простор, хотя твой путь из этой душевной неразберихи, которая, в сущности, не является твоей, будет долгим.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

Через несколько месяцев Арендт поступила учиться к Ясперсу в Гейдельбергский университет. Она подстригла волосы, начала курить и нашла друзей. В Гейдельберге она смогла обрести спокойствие и чувство принадлежности к себе в тихие моменты одиночества. Ученица Хайдеггера всегда отличалась от сверстников, но, вместо того, чтобы воспринимать свое отличие как нечто изолирующее, она сделала его в основой своей любви к миру и людям. Аренд поняла, что любить мир — это выбор и проявление воли, а красота совместного существования заключается в том, что каждый из нас постоянно раскрывается по-новому в танце знания и неопределенности.

По материалам Aeon
Автор: Саманта Роуз Хиллис — автор книги «Ханна Арендт» (2021), редактор и переводчик книги «Что осталось: Коллекция стихотворений Ханны Арендт» (готовится к изданию, 2024). Она также преподает в Бруклинском институте социальных исследований в Нью-Йорке. 

Заглавное изображение: Голова женщины (1908) Эгона Шиле

Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Валерия Зитева

Репутация Эгона Шиле всегда была полна противоречий. Многие и сегодня назовут его произведения чудовищными. Подозреваемый в проступках разной степени безнравственности, похищении и изнасиловании, художник приглашал подростков в свою художественную студию под Веной и поддерживал отношения с Татьяной Жоржеттой Анной фон Моссиг, которой на тот момент было всего 13 лет. (В причинах ареста Шиле фигурировали социально-политические мотивы, но только обвинение в аморальном поведении подтвердилось, за что он провел в тюрьме около трех недель.)

Период творчества Шиле пересекается со временем написания Зигмундом Фрейдом эссе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). В нем раскрывается взаимосвязь между инстинктами жизни, который позднее получит имя Эроса, и смерти — Танатоса. Жилистые мальчики и девочки пубертатного возраста с картин Шиле часто демонстрируют лобковые волосы, раздвинутые влагалища и заметную эрекцию. Но особенно смешанное и тревожное впечатление производят их мертвенно пустые глаза. 

В работе 1911 года Шиле изобразил две женские фигуры на чём-то вроде кушетки лилового цвета. Однако с тем же успехом можно подумать, что они находятся в гробу. Взгляд девушки на заднем плане устремлен за пределы кадра. Та, что спереди, лежит в неестественной позе. Один ее глаз, по всей видимости, выпал из орбиты, отчего вторая девушка выглядит как безжизненная кукла. Румянец пугающе напоминает синяки. Кажется, что фигуры, связанные только отсутствием на них одежды, существуют отдельно друг от друга. Во внешнем облике одной из них угадывается близость смерти. 

 О скоротечности человеческого существования напоминают многие из картин Шиле, что довольно необычно для юноши 20-ти лет. Опираясь на художественно-исторический принцип memento mori, художник исказил традиционный символ черепа, который можно увидеть, например, на картине Ганса Гольбейна «Послы», изобразив экстаз и страдание на лишенных жизни выражениях лиц. Иногда Шиле открыто высказывал соображения на тему смерти. В 1910 году он написал стихотворение под названием «Автопортрет», где встречаются следующие строки: «Я человек, я люблю/ Смерть и люблю/ Жизнь». Как для Фрейда, так и для Шиле, смерть — это неизбежное оргиастическое явление, неразрывно связанное с эротизмом.

Скорее всего, изобретательницей концептов Эроса и Танатоса была подруга Фрейда и Карла Юнга — терапевт из России Сабина Шпильрейн, предложившая их еще за 10 лет до выхода «По ту сторону принципа удовольствия». Однако версия Фрейда, которая была подкреплена клиническими наблюдениями, известна гораздо шире. В процессе сеансов терапии Фрейд отмечал за пациентами навязчивое возвращение к психологической травме, зачастую происходившее во сне. Психоаналитик пришел к заключению, что большинство людей испытывает влечение к собственной смерти — это и есть Танатос. Эрос, как стремление к удовольствию и самой жизни, выражается противоположным образом. Он связан с либидо и другими «созидательными» проявлениями. 

Сложная взаимосвязь Эроса и Танатоса лежит в основе всей западной культуры и — не без помощи Фрейда — в основе ключевых эмпирический исследований в области психологии. Хотя эти понятия существуют как две крайности целого спектра сил, влияющих на психику, именно в моменты их столкновения человеческая жизнь достигает предельной ясности и насыщенности. 

Так, в романе Джеймса Балларда «Автокатастрофа» эротическое переживание близости смерти выступает как способ противостояния глубинному чувству одиночества в современном мире с его технологиями, которые символизирует автомобиль. Сексуальное влечение персонажей к авариям подпитывается реальными инцидентами со знаменитостями, а его источник не что иное как смерть. Стремление преодолеть границы телесности путем фетишизации выступает здесь способом противостоять собственной конечности.

Влиянием Эроса и Танатоса отмечен роман Джулиана Барнса «Предчувствие конца» (2011), сюжет которого разворачивается вокруг самоубийства студента из Кембриджа, а также воспоминаний рассказчика об их дружбе. Траекторию движения этих сил можно сравнить с подковой. Изгибаясь, она время от времени позволяет своим противоположным концам соприкоснуться — и тогда происходит «взрыв». Рассказчик воспринимает смерть друга как симптом романтического характера. Лишь в конце повествования он осознает свою ошибку и узнает вероятную причину трагедии: мать девушки покончившего с собой молодого человека родила от него сына-инвалида.

Никто из упомянутых авторов — Баллард, Барнс или Шиле — не дает простых ответов на вопрос о природе секса и смерти. Точнее будет сказать, что все они по-своему демонстрируют, как напряжение между Эросом и Танатосом образует жизненные перипетии. Сталкиваясь со смертью или потерей, не сразу понимаешь, в каком отношении с ними находится эротизм. Может ли ядерная смесь из секса и смерти стать своего рода лекарством, радикальным освобождением, как в «Автокатастрофе»? Приобретает ли тогда тема секса черты гротеска или даже абсурда, как в некоторых из работ Шиле? Или же секс — это путь к смерти, как может показаться в «Предчувствии конца»? Каждый из этих вариантов звучит провокационно и вряд ли имеет шанс оказаться темой светской беседы. 

Культура испокон веков проводит строгую черту между сексом и смертью. Вспомним, что еще век назад в США и Великобритании от скорбящих ожидалось ношение черного во время траура, продолжительность которого устанавливалась обществом. В некоторых случаях предписывалось держаться вдали от людских глаз. Показательна реакция Авраама Линкольна на скорбь своей жены Мэри Тодд. Когда их сын Вилли скончался от брюшного тифа, Линкольн сказал ей: «Постарайся справиться с горем, иначе оно сведет тебя с ума. Тогда нам придется отправить тебя туда». По словам портнихи семьи, речь шла об угрозе упрятать супругу в сумасшедший дом. Судорожные страдания Мэри продолжились, хотя никто не принял эти «пароксизмы горя», подавленные мужем и общественными нормами. 

Подобная реакция, конечно, только усугубляет переживание одиночества скорбящим, что часто приводит к общему ухудшению психического здоровья. В некоторых аспектах мы вышли далеко за рамки традиционных представлений о том, как следует оплакивать потерю. Мало кто отмеряет положенный срок возвращения в общество, совсем немногие наказывают себя состриганием волос, а ожидания изоляции существенно ослабли. Хотя скорбь всё еще частично поощряется, наиболее губительные виды самобичевания и самопожертвования, к счастью, остались в прошлом.

Но всё же идея, что понесший тяжелую утрату человек может радоваться, вести активную жизнь и свободно обсуждать ее — не говоря уже о сексе — представляется определенным вызовом культуре. Предрассудки в отношении секса по-прежнему живы, поскольку мы продолжаем цепляться за мысль о надлежащей моральной и физической «чистоте» горюющего. Секс и горе, стремление к жизни и стремление к смерти, Эрос и Танатос, по мнению большинства, смешивать не стоит. Например, мы не выражаем эмоции по поводу утраты сексуальных отношений в связи с потерей партнера, так как не считаем подобные переживания достаточно весомыми. Слова о любви и совместной жизни воспринимаются гораздо проще и естественнее, чем разговор о более осязаемом и фундаментальном влечении.

Несколько любопытных исследований могут изменить общественное сознание. В 2013 году нейропсихолог Элис Радош потеряла мужа, с которым прожила 40 лет, из-за редкой формы рака. В 2016, справляясь с тяжелой сексуальной утратой, Радош и ее соавтор Линда Симкин опросили около ста женщин в возрасте не менее 55 лет. Большая часть опрошенных предположили, что, став вдовами, захочет открыто обсудить грусть в связи с нехваткой секса с супругом. Что в исследовании Радош цепляет больше всего — и вместе с тем демонстрирует порочный круг молчания вокруг данной темы — так это то, что более половины женщин признались, что им бы и в голову не пришло спросить овдовевшую подругу о тех же самых чувствах. Даже осознав, как важна сексуальная утрата для них самих, испытуемые не могли представить себе беседу с другим человеком, оказавшимся в похожей ситуации. 

В определенном смысле это неудивительно. Равно как и то, что сексуальный опыт в период скорби зачастую полезен для тех, кто жаждет близости и признания, которые может обеспечить секс. Англо-американская культура подталкивает как можно скорее искать выход из горевания, преодолевать его. Бросая вызов этой установке, секс помогает принять свою жизнь, такой какая она есть здесь и сейчас, вместе с тягостными мыслями. 

Некоторые специалисты утверждают, что выброс дофамина во время секса помогает отвлечься от боли и страданий. Проводя исследование для своей книги «Лекарство от горя» (2024), я поговорил с обозревателем и писателем Софией Бенуа. Ее мнение заключается в том, что секс способен на время облегчить «разрушительный эффект чрезмерной грусти», так как он концентрирует, а затем преобразует гнев вместе с хаосом внутри нас. «Секс — это когда мы чувствуем: окей, прямо сейчас я занимаюсь чем-то жизнеутверждающим, вокруг меня есть что-то, помимо смерти и горя. Значит, еще не всё кончено», — рассказывает Бенуа. 

Для психотерапевта Кэт Мейер, занимающейся психологическими травмами, секс — это также возможность прожить горе. Принятие потери, находясь в интимной близости, позволяет преодолеть болезненные чувства. По ее словам, этого можно достичь как с помощью практик мастурбации в одиночестве, так и с партнером, способном контейнировать ваши эмоции, которые выражаются напрямую или же передаются без слов.

Мейер объяснила, что яркий сексуальный опыт ведет к катарсису — слиянию Эроса и Танатоса, — который помогает выразить самые глубокие и тревожные переживания. «В состоянии оргазма границы между мной и окружающим миром стираются, и это действительно окрыляет нас, несмотря на тяжесть боли, — говорит психотерапевт. — Повышенный в результате сексуального возбуждения уровень дофамина и эндорфинов увеличивает порог чувствительности… При нем такие эмоции, как страх, грусть или отвращение переносятся гораздо легче». Благодаря этой особенности мы можем прямо взглянуть в глаза той проблеме, которую стараемся в иной момент не замечать или вовсе забыть. 

Принимая в расчет силу, которую секс способен придать в горе, может быть, нам следует искать не спокойствия, но именно такого освобождения? Мифическое по своей сути понятие облегчения всегда больше служило обществу, нежели скорбящему. С его помощью окружающие могут оградиться от чужих страданий, сделав их незаметными для себя. Если всё «позади» — значит это больше не «проблема». Вместе с тем секс позволяет совсем иначе подойти к переживанию одиночества и вновь обрести себя. Смерть может стать жизнью. 

Действительно, несмотря на внушаемый стыд, секс может оказаться именно тем, что нам необходимо в минуты горя. Некоторые работницы секс-индустрии, с которыми мне удалось побеседовать, утверждают, что всё больше мужчин обращаются к их услугам, чтобы справится с подавляемыми чувствами — глубокой печалью, униженностью и скорбью. Обстоятельства таких встреч как бы дают мужчинам «разрешение» на выход из состояния горя и возможность обойти ожидания общества. 

Женщина из Киото под псевдонимом Госпожа Айрис рассказала о скорбящих мужчинах, которые иногда приходят к ней пережить свои самые большие страхи по поводу потери и, в конечном счете, почувствовать в себе силы пройти через это. Айрис вспомнила «много словесных и физических игр, основанных на причинении боли» с одним потерявшим жену клиентом. Сперва она устроила порку, а затем расспросила, каково справляться с тяжелой утратой в одиночку. Объединив секс и горе, Айрис показала с помощью доминирования ошибочность его веры в то, что он никогда не сможет оправиться от потери. Несчастье не бесконечно, как кажется на первый взгляд, а понимание того, как дальше жить с потерей, является самым верным способом к его преодолению. Не нужно ждать «смирения».

В конце концов Айрис обнажила его страхи — покинутости и собственного ничтожества, — а затем помогла их развеять. Она дала понять мужчине, что он уже обладает необходимой силой. Госпожа Айрис так вспоминает время, проведенное с этим клиентом:

Я наращиваю темп [порки] и приближаюсь к порогу его выносливости. По лицу заметно, что он уже почти готов физически, поэтому я начинаю разговаривать с ним. Звучало это чертовски хреново, вроде: «Как часто ты пялился на мою фотографию? Ты трогал себя в это время?» Я вижу, как он возбуждается. «Только посмотри на себя, ты жалок». Всё в таком духе и, конечно, много чего еще… В какой-то момент он сдается и начинает плакать: «Я неудачник, ничтожество». Я тоже плачу, хотя он не видит моих слез… И потом, когда он, подавленный и рыдающий, должен подходить к пику, я ложусь на него сверху, словно тяжелое одеяло. Начинаю приводить эмоции в норму, возвращать на землю. Очень ласково я говорю: «Ты хороший мальчик. Именно здесь ты и должен быть. Я так тобой горжусь. И всякое такое. Наступает спокойствие. Мы сидим, обсуждаем его состояние… Он просто расслаблен. Больше не чувствует себя дерьмом. «Посмотри: на мгновение ты оказался тем, кем больше всего боялся стать. — говорю я. — И мир не развалился на части».

Кинорежиссер и писатель, известная как Лиара Ру, некогда связанная с секс-индустрией, поделилась своим опытом общения с несчастными клиентами. Оказавшись в «безопасном пространстве» — хотя кого-то возмутит подобное выражение — некоторые из них получали уникальную возможность открыто рассказать о своей утрате. Один убитый горем клиент после секса долго беседовал с Ру о покойной жене. Они разбирали проблемы мужчины с противоположным полом. Оказалось, что он боится предать память о супруге, если снова начнет ходить на свидания. «Это было по-настоящему трогательно, — делится Ру. — Я очень благодарна ему за доверие». Она провела часы за разговорами со многими, кто обращался к ее услугам, вместе работая над переосмыслением их травм и потерь. 

Исследование, опубликованное в 2024 году, систематизирует то, что уже давно известно секс-работницам. Ученые опросили 10 психологов и психотерапевтов, которые помогают людям преодолевать траур, и выяснили, что горе препятствует сексуальной близости по целому ряду причин, включая «эмоциональную уязвимость, травматические переживания и характер потери». Тем не менее, они также отметили, что интимная связь в подобный период может в целом способствовать раскрепощению, «соучастию и взаимопониманию партнеров в отношении борьбы с проблемой».

Решение делать ставку на секс как средство от горя частично зависит от непредсказуемых скачков либидо. В письме Фрейду 1922 года психоаналитик Карл Абрахам предположил, что «зачастую потребность в сексе повышается спустя некоторое время после тяжелой утраты». Этот факт стал открытием, которое подтвердили и усложнили современные исследования. Эмили Нагоски, бывший директор просвещения в области здоровья в колледже Смит в Массачусетсе и автор бестселлера «Как хочет женщина» (2015), выделяет в организме две системы: сексуального возбуждения (SES) и сексуального подавления (SIS). Споря с Абрахамом, Нагоски считает, что из-за высокого влияния системы подавления в моменты горя либидо, как правило, снижается. Например, повсеместное столкновение с потерями в период COVID-19 привело огромное количество людей к угасанию сексуальной активности. 

Однако в отдельных случаях может происходить обратное. «Реакции на горе многообразны. Они включают в том числе возбуждение и жажду секса, — замечает София Бенуа. — Зачастую именно наши мысли и вызываемые ими чувство вины становятся настоящим препятствием для желаний». 

Любая реакция должна быть естественной. Секс может мешать близости или же укреплять ее. Либидо может расти, но может и снижаться. В некоторых случаях поиск сексуального контакта представляется закономерным — например, в период войн, когда наслаждение жизнью и новые связи даются с особым трудом. В иных случаях кажется, что нет ничего более далекого друг от друга, чем Эрос и Танатос. Когда уходит ребенок или партнер, одним из первых побуждений может оказаться стремление последовать за ними в небытие или, по меньшей мере, отказ от счастья. 

Согласно одному небольшому исследованию, две трети родителей, перенесших смерть своего ребенка, признались, что не могут заниматься сексом, так как, вероятно, не чувствуют, что заслуживают наслаждаться жизнью или даже испытывать близость. Хотя большинство пар согласны с важностью физического контакта в трудные времена, возобновить его может быть слишком тяжело. Некоторые из опрошенных заметили, что трудности в сексе связаны для них с напоминанием о рождении ребенка. 

Можно понять эти душераздирающие выводы. Однако меня по-прежнему волнует то, какую роль в них играют ожидания социума. Нам нужно принять мысль о возможности желания секса после утраты и перестать искать скорейшего выхода из состояния горя. Вместо этого мы можем постараться превратить его в часть опыта.

Творчество Шиле, Балларда, Барнса и многих других деятелей искусства показало, сколь вызывающим и в то же время освободительным может быть слияние Эроса и Танатоса. Однако в конечном счете эти два влечения не столько противостоят друг другу, сколько вступают в тесное взаимодействие. Вспомните женские фигуры на картине Шиле — художник отбросил классическое представление о красоте. Этих девушек не заботит мнение зрителя, они существуют не для нас. Их отведенный в сторону взгляд кажется безразличным вообще ко всему. А автопортреты Шиле? Вытянутые, изможденные, ничем не прикрытые фигуры были созданы не для того, чтобы эротизировать автора, но затем, чтобы, как и в случае с «Двумя женщинами», выразить жестокую правду душевной жизни. Она заключается в незримом присутствии смерти, разложении молодого тела, которое ощущается даже в юном возрасте.

По материалам Aeon
Автор: Коди Делистрати

Переводила: Валерия Зитева
Редактировала: Анастасия Железнякова

На 11-м этаже высотки в пригороде Гонконга в крохотной ветхой квартирке жила одна 86-летняя женщина. Семья редко навещала старушку. Ее дочь вышла замуж за мужчину из Макао и обосновалась там с ним и двумя их детьми. Сын скончался несколько лет назад, а его единственный ребенок поступил в университет в Англии. 

Однажды сентябрьским вечером старушка упала и сломала бедро, когда пыталась заменить лампочку. Она не могла подняться, никто не слышал ее криков о помощи. В течение двух следующих дней она медленно умирала от обезвоживания. Потребовалось еще три дня, чтобы соседи сообщили властям — три дня, чтобы вонь стала по-настоящему невыносимой. Полиция забрала тело и известила семью. Провели скромные похороны.

Несколько недель спустя домовладелец заказал генеральную уборку и попытался снова сдать квартиру в аренду. Поскольку смерть женщины не была насильственной, квартиру не включили ни в один из интернет-списков гонконгских домов с привидениями. Чтобы привлечь нового арендатора, хозяин немного снизил арендную плату. Скидки оказалось достаточно, чтобы студентка по имени Дайли, которая только приехала с материкового Китая, обратила внимание на квартиру.

В первую ночь, проведенную в квартире, Дайли приснилось расплывчатое лицо старухи. Она не придала этому значения и утром отправилась в магазин за растениями, чтобы высадить их на крытом балконе. Девушка повесила горшок с бегониями на специальный крючок в потолке.

На следующую ночь Дайли опять привиделась во сне женщина. Так повторялось снова и снова, и с каждым разом лицо старухи становилось всё отчетливее. Иногда женщина говорила с Дайли:

Почему бы тебе не зайти? Где ты? Когда снова заглянешь? 

Видения не давали покоя, и у Дайли начались проблемы со сном. Иногда вместо того, чтобы просто лежать в кровати, она выходила на балкон, чтобы полить растения или посмотреть на луну.

Однажды сон был настолько реалистичным, что даже после того, как Дайли проснулась и вышла на балкон, женский голос всё не умолкал.

Иди ко мне. Где же ты?

Дайли поднялась по небольшой лесенке, чтобы полить бегонии на краю балкона.

Мне так одиноко. Ты никогда меня не навещаешь. 

Дайли налила немного воды в цветочный горшок.

Мне нужна твоя помощь, сейчас же!

«Хорошо», — ответила Дайли.

Она выглянула за край балкона, спрыгнула со стремянки и разбилась насмерть, пролетев 11 этажей.

Полиция посчитала случай самоубийством, после чего квартиру добавили в городской онлайн-список квартир с привидениями. Хозяину квартиры не оставалось ничего, кроме как снизить плату на 30 процентов и ждать арендатора, который не верит в призраков.

Когда студент из Гонконга прислал мне эту историю, которую я перевел с китайского и изменил несколько деталей, я знал, что в ней мало правдивого. В сети можно найти множество подобных рассказов о паранормальных явлениях и смерти при загадочных обстоятельствах. Хотя все они являются вымыслом, я заметил, что эти истории отражают переживания и тревоги многих жителей городской части Китая: пожилые родители, оставшиеся без семьи к концу своей жизни; приведения, донимающие незнакомцев (и даже подталкивающие их свести счеты с жизнью); всепроникающий страх смерти и укрепляющаяся связь между боязнью призраков и рынком недвижимости.

На первый взгляд здесь нет связи. Вера в призраков — просто суеверие, пережиток традиционного сельскохозяйственного уклада жизни, оставленного во имя прогресса. Кажется, что что жители городов должны быть менее суеверны, чем их соседи в деревнях. Однако вера в сверхъестественное является неотъемлемой частью городской жизни и стремительной урбанизации. Хотя в Китае страх перед привидениями имеет богатую историю, я считаю, что рост числа городов лишь трансформирует и углубляет его. А этот страх, в свою очередь, меняет социальную среду и городское пространство, которые тесно переплетаются с памятью и подавлением памяти о мертвых. 

В современном Китае вера в призраков принимает неоднозначную форму. Хотя далеко не каждый признается в ней, факт существования привидений считывается в поведении буквально каждого, с кем я общался в течение десятилетий, пока проводил этнографические исследования в Нанкине, Шанхае, Цзинане и Гонконге. Эти люди соблюдают особые меры предосторожности при посещении кладбищ или похоронных бюро, заявляют о присутствии потусторонних сил в заброшенных зданиях и избегают бесед на тему смерти и всего, что с ней связано. И, конечно, никто из них не снимает и не покупает квартиры, которые могут быть «населены призраками». 

Я занимаюсь антропологическими исследованиями в Китае с конца 1980-х годов. Тогда я жил в сельской местности в провинции Шаньдун — в ту пору лишь немногие иностранцы могли поселиться в китайской деревне. Я приехал в Шаньдун, чтобы изучать модели социального взаимодействия сельских семей. Именно здесь я впервые познакомился с сельскими похоронными обычаями, которые более-менее одинаковы по всей стране. После смерти тело умершего человека, как правило, хранят дома в гробу — иногда в сделанном из кедра, но теперь чаще в холодильной камере — в течение нескольких дней до похорон. Люди приходят, чтобы выразить дань уважения умершему, принести последние дары и выразить соболезнования родственникам. Сами похороны проводятся старшими в семье. После церемонии тело либо в нетронутом виде предают деревенской земле, либо сначала кремируют, а затем хоронят. Однако за всё то время, что я провел в пригородах Китая, я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался на то, что их сосед хранит дома труп. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь говорил, будто на поле, где он работает — и где были похоронены его родственники — видели привидение. 

Я думал, что похороны и отношение к мертвым в городе ничем не отличается от сельских обычаев, однако всё оказалось не так. За годы жизни в провинции Шаньдунь я посетил лишь несколько поминальных служб по друзьям и родственникам (моя жена родом из Нанкина). Всё изменилось, когда я начал изучать, как проходят похороны в городе. 

В 2013 году я занялся проведением соцопросов среди сотрудников похоронной индустрии, посещал кладбища во многих китайских городах, уделяя особое внимание Нанкину и Гонконгу. Я обнаружил, что погребальная практика в городском Китае значительно отличается от принятой в деревнях. В целом жители сельской местности, как оказалось, меньше боятся смерти, мертвых тел и мест захоронения, чем горожане.

Как только мертвое тело обнаруживают, например, в Нанкине, Шанхае и Гонконге, его выносят из дома или больничной палаты и отвозят либо в больничный морг, либо в похоронное бюро. Похороны организуют и проводят профессионалы отрасли, а не члены семьи. После похорон тело кремируют, а прах хоронят на кладбище или в колумбарии, расположенном подальше от центра города (в Шанхае мне понадобилось более двух часов, чтобы добраться до известного кладбища Фу Шоу Юань на общественном транспорте). 

Когда я рассказывал о сельских похоронных обычаях жителям крупных китайских городов, где все живут в многоквартирных домах, большинству такие практики показались отвратительными. Одному мужчине из Нанкина особенно не понравилась идея держать тело в квартире, даже если оно хранится в холодильном гробу и не источает запаха. По его словам, такая практика может принести несчастье и позор людям, живущим в том же доме. Кроме того, добавил он, хранить мертвое тело в многоквартирном доме незаконно. И действительно, когда я спросил представителей властей в Нанкине и Гонконге об этом, они подтвердили, что любой, кто обнаружит труп в доме, обязан немедленно сообщить об этом местным властям, и те в кратчайшие сроки организуют вывоз тела.

В крупнейших городах Китая даже публичное объявление о смерти считается незаконным. Некоторые из моих студентов в Китайском университете Гонконга, приехавшие из небольших городов в центральном Китае, рассказали мне о похоронах в своих родных городах, где для присутствующих устанавливались специальные палатки возле жилых домов. Но в крупных городах, как Шанхай или Тяньцзинь, такие палатки теперь запрещены.

Я видел, как в Нанкине люди ставили в квартирах алтари с фотографиями усопших, чтобы не хранить тело дома. Друзья и родственники могли посещать эти домашние алтари, чтобы выразить почтение. Но из-за постоянного потока приходящих и уходящих гостей и видимых символов, связанных со смертью, на входной двери, другие жильцы всё равно узнавали, что кто-то скончался. Хотя некоторые и устанавливали домашние алтари, были те, кто не одобрял эту практику. Одна женщина во время интервью высказалась следующим образом: «Очень грубо со стороны семьи объявлять о том, что в их доме произошло такое несчастье, как смерть!»

В крупнейших городах, которые я посетил, включая Шанхай и Пекин, мне неоднократно повторяли, что никто не устанавливает домашние алтари. В Тяньцзине, городе с населением около 15 миллионов человек, я увидел официальную афишу о том, что установка домашнего алтаря в квартире запрещена. Если соседи сообщат правительству, что кто-то из жильцов установил такой алтарь, на жильцов будет наложен крупный штраф.

Складывается впечатление, что чем больше город, тем меньше соседи хотят знать о чьей-то смерти в их доме – и, скорее всего, практика официального уведомления о смерти там вне закона.

Проводя интервью со специалистами похоронного дела в 2010-х годах, я узнал, что горожане не только питают отвращение к новостям о смерти, но и с повышенной осторожностью относятся к посещению связанных с ней мест. Сотрудники городского похоронного бюро часто рассказывали семьям, как противостоять призрачной энергии — иными словами, «инь» в дихотомии «инь/ян», которая пронизывает места скорби. Энергии инь можно противостоять с помощью действий ян: пить теплые, сладкие напитки, посещать многолюдные места или проводить «огненный ритуал». В Шанхае и других городах места для перешагивания через огонь даже встроены в выходы из похоронных бюро. 

Наблюдая за похоронной процессией в Нанкине, я видел, как сотрудник разжигал небольшой костер из травы на установленной на парковке металлической платформе. Перед уходом все скорбящие переступили через огонь, чтобы впитать энергию ян и противостоять инь, которая возникает от пребывания рядом с мертвыми. Я никогда не видел подобного ритуала на сельских похоронах.

Похоже, жители крупных городов Китая боятся трупов и мест захоронения больше, чем жители сельской местности. Их тревожит сама мысль о том, что в квартире соседа может произойти смерть. Видимо, стремительная урбанизация усиливает страх, что, в свою очередь, приводит к удалению из городских районов инфраструктуры, связанной со смертью. По всему Китаю кладбища и похоронные бюро постоянно переносят за пределы городских центров. Быстрое расширение городов и их границ привело к необходимости неоднократного перемещения государственных похоронных бюро и крематориев, в результате чего многие кладбища пришлось перекопать. Когда я спросил одного из чиновников Нанкина, почему так происходит, он ответил:

Люди до сих пор боятся призраков. Недвижимость рядом с кладбищами и похоронными бюро всегда дешевле, чем в центральных районах. Поэтому, чтобы сохранить цены, муниципальные власти всегда следят за тем, чтобы похоронные бюро располагались где-нибудь на окраине.:

Однажды я рассказал чиновнику из Управления похоронных дел Нанкина о своем американском родственнике, чей прах был развеян в его любимом парке. Чиновник возмутился:

Нельзя позволять развеивать прах родителей в общественных парках. Люди боятся призраков. Они не будут посещать парки Нанкина, если узнают, что там водятся призраки. Даже если кремированные останки не загрязняют окружающую среду и неотличимы от остальной грязи, их всё равно запрещено там развеивать. 

Гонконге в своем страхе перед мертвыми ничем не уступает материку. Этот ужас влияет и на работу похоронных бюро. По состоянию на 2022 год в Гонконге насчитывается всего семь лицензированных похоронных бюро и около 120 лицензированных гробовщиков, которые помогают в организации похорон, но не имеют помещений для их проведения. Только гробовщики, начавшие свою трудовую деятельность до введения нынешнего режима регулирования (в 2000-х годах) могут открыто рекламировать свои услуги, выставлять гробы в магазинах и хранить прах. Такие предприятия имеют так называемые лицензии класса А. Обладатели лицензии класса B не могут хранить кремированные останки или выставлять гробы в своих конторах, не запросив согласия других близлежащих предприятий или домовладельцев. Владельцы лицензии класса С еще более ограничены: им не позволяется даже использовать слово «погребальный» на вывесках.

Логика здесь та же, что и в Нанкине: если сосед боится смерти или трупов, беспокоится о том, как это отразится на стоимости бизнеса или собственности, то имеет право ограничить деятельность похоронного бюро. На практике это затрудняет положение всех владельцев с лицензиями класса B и C.

На сегодняшний день большинство гробовщиков с лицензией класса А работают в жилом районе Гонконга Хонг Хом, и жильцы многих квартир видят из окна контору гробовщика (в том числе вывеску). Такие квартиры сдаются дешевле, чем помещения с другим пейзажем. В Гонконге, как известно из истории самоубийства Дайли, есть онлайн-ресурсы, с помощью которых можно найти так называемые «дома с привидениями» — здания, где произошли необычные смерти, и квартиры в которых продаются и сдаются по сниженным ценам.

Почему же современные китайские горожане так боятся привидений? По-видимому, имеют значение четыре фактора: строгое разграничение жизни и смерти в городах, рост «чужого» общества и экономики, идеализация семей при одновременном сокращении их размера, а также растущее число заброшенных или бесхозных зданий. Важно отметить, что все четыре фактора являются продуктом самой урбанизации. Урбанизация порождает призраков. Есть и пятый фактор, который отличается от остальных, но всё же усугубляет помешательство на смерти в современном Китае — политика подавления связанных с ней эмоций.

Первая причина заключается в увеличении разрыва между жизнью и смертью. Горожане обычно не умирают у себя в квартире. Это происходит в больницах, где медицинский персонал делает всё возможное, чтобы спрятать тела. Даже в тех случаях, когда кто-то умирает не в больнице, трупы быстро забирают в морги. В результате многие жители крупных городов Китая никогда не видели мертвецов. Такой разрыв только усиливается по мере того, как кладбища и морги перемещают всё дальше от городского центра. Чем меньше людей сталкивается со смертью, тем сильнее страх. Многие считают одно лишь упоминание о ней дурным предзнаменованием.

Важнее, как мне кажется, вторая причина: поляризация понятия «чужак» в обществе и экономике. В деревнях родственников хоронят вблизи друг от друга, однако на городских кладбищах бок о бок лежат незнакомцы — похожая ситуация складывается в многоквартирных домах, где соседи, как правило, друг с другом не знакомы. В урбанистическом Китае концепция призрака (иероглифом 鬼, или «гуй» обозначают злобных духов и различных — возможно, метафорически — злых людей и даже животных) напрямую связана с понятием «чужак». Родня становится предками, незнакомцы — привидениями. Они могут совершать злые поступки, их нужно опасаться. В истории, которая приведена в начале статьи, призрак старушки подталкивает Дайли к самоубийству. Во время похорон на городских кладбищах в Нанкине работники часто представляют новых покойников их «соседям» в надежде, что духи, чьи тела погребены рядом, не будут вести себя как призраки.

Городская экономика — это экономика незнакомцев. В городах мы покупает товары и услуги у тех, кого не знаем, и надеемся, что они нас не обманут. И, что важнее всего, похороны в китайских городах организовываются и проводятся посторонними. Они отвечают за тела в залах прощания и крематориях, они же работают в больничных моргах и на кладбищах (продают у входа цветы и похоронную символику).

В Китае, как и много где в мире, работа в этом секторе стигматизирована. Таким людям сложно найти пару, они части женятся и выходят замуж за кого-то из своего профессионального круга. Не пожимают руки покупателям. Врут о месте работы незнакомцам и говорят своим детям делать то же самое, если их будут спрашивать, где работает мама или папа.

Стигматизация работников похоронного сектора связана со страхом перед кладбищенскими призраками. Ситуацию хорошо иллюстрирует сравнение с отношением в Китае к сексу: женщина, которая занимается сексом с мужем, считается образцовой гражданкой, однако если они занимается сексом с незнакомцами за деньги — сразу предстает в глазах людей испорченной и портящей других. Схожим образом человек, помогающий с похоронами родственника в деревне, видится добродетельным, а человека, помогающего с похоронами посторонних в городе за деньги, нужно сторониться. Захоронение родни является проявлением долга детей, захоронение чужаков и контакт с энергией призраков приводит к духовному очернению. В результате стигматизации и проституция, и похоронный сектор становятся очень прибыльным делом. Они размывают линию между семьей и монетизированной экономикой незнакомцев.

С этим связана третья причина боязни призраков в Китае: идеализация семьи. По мере урбанизации и модернизации Поднебесной увеличилось число контактов с посторонними, а размер семьи и домашнего хозяйства уменьшился. Социальный мир человека уже не состоял целиком из родственников разной степени дальности — в него теперь входили только близкие родственники и огромное число посторонних или знакомых. С уменьшением семьи становился всё более значимым контраст между родней и посторонними. Семья превращается в идеализированное место морального взаимодействия. В мире же незнакомцев можно столкнуться с эксплуатацией, ограблением и обманом. Но если семья слишком заметно сокращается в размере, человек может оказаться в полной изоляции и превратиться в призрака — как женщина в начале нашей истории.

Китайская урбанизация меняет представления о духах. Только в городском Китае и Китае, затронутом урбанизацией, призраки ставятся на один уровень с чужаками. В традиционной китайской деревне привидениями часто считают родственников, с которыми плохо обращались при жизни и которым не провели правильные похороны. Главная цель последних — убедиться, что мертвец стал предком, а не призраком. Если социальная вселенная человека включает только его семью, то и добро, и зло должны находиться там же. Жители городов могут эти понятия разделять: семья представляется исключительно положительно, незнакомцы же наделяются негативными характеристиками.

Еще сто лет назад в китайских деревнях мертвых младенцев и маленьких детей вообще не погребали. Их тела бросали в канаву на съедение животным. Они считались злыми духами, чем-то вроде призраков, которые вторглись в чрево женщины и могут вернуться обратно, если их тела похоронить по всем правилам. Однако в современном городском Китае потеря ребенка является одним из наиболее болезненных опытов, которые можно представить. Мертвым детям устраивают пышные похороны, их могилки зачастую наиболее богато украшены. Такие мертвецы рассматриваются только через призму любви их родственников и никогда не ассоциируются со злом. Семья священна, чужаки (и их духи) опасны.

Четвертая причина засилья призраков в Китае — это заброшенные здания, районы и фабрики. В таких местах некогда бурлила жизнь, но они попали под городскую реновацию, поэтому жители и работники были вынуждены их покинуть. Эти постройки, пустые и зачастую ветхие, напоминают покинувшим их людям (или тем, кто живет поблизости) об утрате сообществ и привычного образа жизни. В число объектов, подлежащих сносу, входят как сельские районы, так и ранее урбанизированные места, особенно не столь интенсивно застраивавшиеся. После реновации они превращаются в новостройки, становятся более высотными и густонаселенными. Местные жители, затронутые подобными проектами, могут выражать протест или пытаться протестовать, но в Китае подобные акции часто быстро подавляются.

Призраки — это не только посторонние, но также кто-то или что-то, кого не следует вспоминать – по крайней мере, с точки зрения властей. Поскольку память о таких мертвых подавляется, духам приходится настойчиво преследовать живых, чтобы они признали их существование. Политическое вытеснение этих воспоминаний, что особенно распространено в Китае, только плодит таких призраков. И это приводит нас к последнему пункту: каким образом страх перед призраками связан с более широкой политикой в отношении памяти и страха. Проекты по обновлению городов представляют собой одну из многих причин, которая потенциально может привести к антиправительственным протестам, и в глазах правительства любое сопротивление такого рода должно быть подавлено. Если опираться на эту точку зрения, то призраков, созданных во времена, от которых партия теперь отрекается (Большой скачок, культурная революция и бойня на площади Тяньаньмэнь) нельзя вспоминать. Однако я верю, что тоталитарный импульс режима Коммунистической партии — изгнать всех призраков, кроме призрака коммунизма — только больше наводнит города Китая привидениями. Нужно научиться жить с нашими призраками, а не загонять их под лавку.

Страх перед призраками в городском Китае — это не исчезающий пережиток деревенского прошлого. Он появляется в результате урбанизации и усиливается за счет того, что он выгоден режиму. Разделение жизни и смерти, усиление концепции чужака, идеализация семьи и ее отмежевание от широких слоев общества, постоянное саморазрушение сообщества горожан и засилье сектора услуг, повсеместное забвение — всё это вносит свой вклад в то, что города Китая полны духов. О них рассказывается с помощью историй, в которых такие призраки появляются, потому что их покинула семья, или в результате уничтожения районов реновацией, или из-за неправильной смерти, вызванной действиями незнакомцев, как в рассказе о Дайли и старушке. Такой нарратив показывает, как разрушение больших семей и сообществ увеличивает вероятность смерти в одиночестве, и, по мере того, как горожане всё больше и больше полагаются на посторонних во всех аспектах своей жизни, делает нас более уязвимыми.

В городском Китае кладбища и залы прощания посещают только по необходимости, а мертвецов видят (если видят вообще) чрезвычайно редко. И всё же смерть проникает в наше личное пространство. Внезапное и незваное появление делает ее только более жуткой. Городская жизнь всё больше подразумевает взаимодействие с незнакомцами, людьми или существами, которые для нас — загадка, и в городах селится всё больше и больше призраков. Жилые районы сносят и строят заново, урбанистическая экономика меняется, ее ход нарушается, и по мере того, как социальные изменения убыстряются, а политические репрессии продолжаются, воспоминания, которые нас преследуют, будут лишь множиться.

По материалам Aeon
Автор: Эндрю Кипнисис, преподаватель на кафедре антропологии Китайского университета Гонконга

Заглавное фото: Оливия Артур/Magnum

Переводили: Валерия Зитева, Эвелина Пак, Елизавета Яковлева
Редактировала: Влада Ольшанская

Субботнее утро. В бассейне неподалеку от моего дома три заботливые мамочки одевают своих годовалых детишек в цветастые купальники, готовя их к еженедельному уроку плавания. Одна из них, девочка, радостно улыбается красным оборкам под подбородком. Другой ребенок, парнишка, вырывается из рук матери и голышом мчится через раздевалку, повизгивая от предвкушения. Второй мальчик на протяжении всего процесса выражает сдержанное негодование: его брови нахмурены, несмотря на попытки матери пробудить в нем энтузиазм. На ласковом «мамином языке» она указывает на изображенную на его плавках подводную процессию радостных черепах и довольных рыбок. Однако вердикт сына неизменен, а настроение непоколебимо. Наконец вся группа — трое ребят со своими матерями — направляется в бассейн с полотенцами и игрушками в руках. Чем отличаются впечатления малышей? Дело не только в разных игрушках для плавания. Есть еще одна особенность, которая была заметна уже в том, как дети готовились к занятию. То, что ученые-эволюционисты называют темпераментом. 

Темперамент — это индивидуальные различия в эмоциональных, физических реакциях и внимании к определенным образам, звукам, запахам, вкусам, тактильным ощущениям и пр. Уже в первые несколько дней жизни ребенка родитель может заметить врожденный темперамент. Некоторые дети жизнерадостны и покладисты, некоторые — рассудительны и спокойны. Кто-то не способен жить по расписанию и всё время капризничает, а другие легко адаптируются к изменчивым условиям окружающей среды. В 1956 году психиатры Александр Томас и Стелла Чесс, пораженные степенью ответственности, возлагаемой на матерей за будущее их чад, организовали Нью-Йоркское лонгитюдное исследование темперамента, нацеленное на изучение врожденных особенностей младенцев и их влияние на дальнейшее развитие ребенка, включая формирование личности, школьные достижения, отношения со сверстниками и родителями, а также психическое здоровье. Ученые анализировали данные о жизни 133 детей — 66 девочек и 67 мальчиков — из 82 белых семей среднего класса на протяжении 32 лет. Их цель состояла в том, чтобы понять, каким образом дети способствуют собственному развитию, и определить, взаимодействует ли темперамент ребенка с окружающей средой — и если да, то как именно.

Томас и Чесс выделили девять проявлений темперамента: активность, предсказуемость, контактность, приспособляемость, интенсивность реакций, порог восприимчивости, настроение, отвлекаемость и устойчивость внимания. Опираясь на эти параметры, ученые различают три основных типа темперамента: легкий, трудный и темперамент с длительным привыканием. Большинство детей были отнесены Томасом и Чесс к категории обладателей «легкого» темперамента. Это означает, что примерно 40% испытуемых находились в приподнятом настроении, хорошо адаптировались к новым ситуациям и распорядку дня и быстро приходили в себя, если расстраивались. Темперамент около 10% опрошенных исследователи обозначили как «трудный» из-за преобладания негативного настроения, преувеличенно эмоциональной реакции на незначительные события и чрезмерной продолжительности времени, необходимого для того, чтобы успокоиться. Помимо перечисленного, у этой группы также не были выстроены предсказуемые ритмы сна и принятия пищи. И, наконец, 15% детей попали в группу «длительно привыкающих» в связи со своего рода хронической бдительностью, то есть общим беспокойством в отношении новых ситуаций. Вместе с тем выяснилось, что они способны адаптироваться, если уделять им должное количество времени и поддержки. 

Возможно, вы уже заметили, что около трети участников исследования не удалось отнести ни к одной из категорий. Это может значить как то, что некоторые дети от рождения имеют смешанный темперамент, так и недостаточность указанных критериев. 

Тем не менее, Томас и Чесс фактически опровергли идею о том, что люди рождаются «чистыми досками», которые исключительно пассивно «впитывают» предоставляемую им информацию и подстраиваются под окружающую среду. Исследование перевернуло взгляд на психологию, при анализе процессов развития ребенка традиционно уделявшую внимание исключительно вкладу родителей и особенностям среды, при этом преуменьшая роль врожденной предрасположенности. Томас и Чесс, а также их последователи, продемонстрировали, что новорожденные, которым зачастую всего несколько часов отроду, уже начинают непроизвольно менять физическую и социальную обстановку вокруг себя: сопротивляясь или адаптируясь к ней, реагируя или игнорируя ее способами, заложенными их биологическим темпераментом. Родители, братья, сестры и другие близкие младенцев меняют среду и свое поведение в ответ. Иными словами, между ребенком и окружающей средой изначально возникают двунаправленные динамические отношения. Более того, это подразумевает, что дети сами играют значительную роль в собственном развитии. 

Исследование Мэри Ротбарт и Джерома Кагана позволило дополнить и расширить работу Томаса и Чесс. Ротбарт обнаружила другие проявления темперамента, как, например, страх или способность успокаиваться. Она по-новому определила термин «приближение» как позитивное волнение и быстрое схватывание новой ситуации. Приведенный в начале статьи случай с малышом в раздевалке, с восторженным визгом голышом несущимся  к бассейну, отлично раскрывает смысл темпераментного приближения. Мальчик был рад поплавать и не собирался ждать ни свою мать, ни момента, когда она облачит его в купальный костюм. Ротбарт также разделила на несколько подтипов настроение и чувствительность. Парой недель ранее я стала свидетельницей того, как одна малышка пришла в бассейн настолько расстроенной, что ей даже не хватило сил попасть в здание. Она каталась по тротуару перед дверьми, то крича, то плача, и не воспринимала деликатных просьб отца и матери перестать себя так вести. В основе этого спектакля, казалось, лежит страх, который нельзя облегчить ни оберегающим присутствием родителей, ни крошечной резиновой уточкой, предложенной входящим в здание спасателем. Взрослые были встревожены как ее реакцией, так и своей неспособностью быстро привести дочку в чувство. Реакция девочки — это не умышленное неповиновение, но особый тип проявления ужаса, связанный с таким качеством темперамента, как «реактивность». 

Именно реактивности посвятил свои исследования Каган — не в последнюю очередь потому, что ее можно легко заметить в голосовом, телесном, эмоциональном и физическом возбуждении, даже в новых, но безобидных для детей ситуациях. В ходе одного из экспериментов Каган с коллегами показывали четырехмесячным младенцам вращающуюся игрушку, которая плавно покачивалась примерно в метре от них. Большинство детей наблюдали за игрушкой спокойно, однако примерно 20% быстро начинали перевозбуждаться и волноваться: подавать голос, напрягать мышцы, выгибать спину, суетиться или плакать. Этот простой тест, как оказалось, имеет большую предсказательную силу. Дети, проявившие себя в возрасте четырех месяцев как «реактивные», с большей вероятностью демонстрировали застенчивость в три года, сниженную работоспособность в присутствии других людей в детстве и тревожность — в подростковом возрасте. При долгосрочном наблюдении тест Кагана даже позволил выявить, что молодые люди, страдающие тревогой в отрочестве, в младенчестве тревожно реагировали на вращающуюся игрушку. 

Согласно недавним исследованиям, для прогнозирования долгосрочных особенностей развития особое значение имеют три аспекта. Первый — это реактивность, или негативная эмоциональность, которая выражается в общем плохом настроении, интенсивных отрицательных реакциях и дистрессе в случаях наложения ограничений (гнев) или при незнакомых ситуациях (страх). Второй — саморегуляция, то есть способность усилием воли контролировать свои чувства (самоуспокоение) и внимание (удержание фокуса). Третий аспект имеет несколько названий, включая приближение-отдаление, подавление социальной активности или общительность, и отражает склонность легко или же, напротив, медленно и осторожно сходиться с новыми людьми и ситуациями. Существуют и иные параметры, однако эти три показали себя наиболее достоверными и надежными в научных испытаниях с младенцами, детьми и подростками. Сотни более поздних исследований стали безоговорочным подтверждением тому факту, что темперамент является движущим фактором в развитии ребенка – как минимум, не менее значимым, чем всё, что происходит после его появления на свет, включая воспитание. 

Помимо того, что темперамент проявляется уже в младенчестве, его биологически обусловленная природа подтверждается и другими доказательствами, полученными с помощью изучения животных, близнецов, в ходе нейробиологических и лонгитюдных исследований. Во-первых, зачатки темперамента заметны не только у человеческих детенышей, но и у других новорожденных млекопитающих: собак, дельфинов или даже белок. Это говорит о том, что темперамент является частью единой биологической системы. Каган характеризует его как наследственную предвзятость в нейрохимии мозга. В частности, в мозге всех млекопитающих имеется миндалина — небольшая структура, которая служит частью встроенной «системы сигнализации». Миндалевидное тело в значительной степени ответственно за оценку угрозы и, в случае ее обнаружения, за подачу сигнала к действию симпатической нервной системе посредством реакции «бей или беги». У людей реактивного типа миндалина возбуждается легче, поэтому «сигнализация» срабатывает при меньшем стимуле. И хотя чувствительность миндалины может меняться под действием среды и опыта в любом направлении, некоторые люди — как, например, четырехмесячные дети в исследовании Кагана, — имеют от рождения смещение в сторону большей готовности воспринять ту или иную ситуацию как угрозу. В другой научной работе аналогичным образом демонстрируется, что негативная эмоциональность и отстраненность у младенцев связана с большей активностью правой лобной части мозга, тогда как противоположный паттерн сопряжен с большей активностью левой его части. 

Подтвердить генетическую обусловленность темперамента может изучение пар близнецов. В ходе одного предстоящего исследования ученые собираются сравнить темпераментные показатели однояйцевых близнецов со 100%-ным совпадением генов с разнояйцевыми, которые имеют 50% общей ДНК. Если эмоциональные характеристики однояйцевых близнецов окажутся более похожи, ученые смогут уверенно заключить, что темперамент передается по наследству. В другом проекте исследователи планируют использовать характеристики одного из близнецов, чтобы предсказать отличительные особенности другого. В обоих случаях предполагается доказать существенную роль наследственности для большинства аспектов темперамента, например, коммуникабельности, эмоциональности, активности, устойчивости внимания и способности успокаиваться. 

Лонгитюдные исследования, проводимые с младенцами на протяжении всего периода их развития, показывают, какое влияние оказывает врожденный темперамент ребенка. По результатам множества исследований ученым удалось выявить долгосрочные итоги развития, связанные со специфическими аспектами темперамента. В широком смысле негативная реактивность темперамента и трудный характер в целом связаны с последующей склонностью к протестному поведению, а также проблемами с непослушанием и несоблюдением правил — что известно под общим названием «проблем экстернализирующего типа». Они также являются предикторами употребления психоактивных веществ в подростковом возрасте.

Опираясь на дополнительные лонгитюдные исследования, наблюдения за участниками которых начинаются уже с первых дней их жизней, Джоэл Нигг обнаружил, что чрезмерно раздражительные младенцы с большей долей вероятности вырастают в детей, не способных в состоянии расстройства регулировать злость или другие негативные импульсы. А излишне энергичные младенцы с большей вероятностью вырастают в импульсивных детей. В обоих случаях тормозится развитие самоконтроля. В свете этих результатов Нигг предположил, что СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности — прим. Newочем) — это не расстройство внимания или гиперактивности, а основанное на темпераменте расстройство саморегуляции. С другой стороны, свойственные характеру застенчивость и сдержанность связаны с «проблемами интернализирующего типа» — например, тревожностью. Другую проблему того же типа, депрессию, ассоциируют с такими чертами темперамента, как плохое настроение, слабые адаптивные способности, а также со склонностью отстраняться от новых объектов и ситуаций вместо того, чтобы вступать с ними в контакт.

Младенцы, демонстрирующие «контактные» черты темперамента, с более высокой вероятностью вырастают в любопытных детей. Нейронный фундамент любопытства находится в прилежащем ядре головного мозга — структуре, составляющей часть «поисковой системы», мотивирующей исследовать и понимать окружающую среду. Прилежащее ядро строит связь между мотивацией — например, желанием получить награду в виде пищи или снижения стресса, — и необходимым  для ее получения действием. В рамках одного из исследований ученые получили повторные данные  почти 60 детей, которые еще младенцами участвовали в разнообразных программах по изучению темперамента. У детей (в среднем в возрасте пяти лет на момент повторного обследования) измерили уровень любопытства. Применение темпераментного подхода в отношении испытуемых в возрасте шести месяцев в значительной мере позволило предсказать уровень любопытства в более позднем детстве. Благодаря полученным данным можно предположить, что любопытные дети с первых дней жизни наделены врожденной мотивационной склонностью. Возможно, они получают от природы импульс, мотивирующий их ожидать, что новый жизненный опыт будет позитивным. Что, в свою очередь, заставляет их искать новое и всё время к нему стремиться. Что особо важно, эти дети также оказались наделены необходимым уровнем саморегуляции, чтобы продолжать изучать свое окружение и сохранять к нему интерес. Так как полученные в младенчестве данные относительно темперамента испытуемых позволили предсказать параметры этого качества в более позднем детстве, природа наверняка играет свою роль в этом процессе.

Влияние темперамента в младенчестве на детство и более поздние периоды жизни говорит о потенциальной устойчивости и, похоже, подкрепляют теорию о его биологической и неизменной природе. Однако окружение также может оказывать последовательное воздействие на присущие темпераменту качества, укрепляя их стабильность. Представьте себе, например, застенчивого младенца — который, скорее всего, встретит одинаковую реакцию на его застенчивость со стороны членов семьи, сверстников, воспитателей и незнакомцев. Так как робкий малыш с меньшей долей вероятности будет проявлять социальные инициативы и использовать предоставляемые шансы, со временем взрослые могут  предлагать их ему все реже. Соответственно, шансов, что у такого младенца появятся поощряющие уверенность в себе социальные возможности, будет все меньше. 

В ходе ряда исследований ученые также изучали межкультурные различия и сходства в темпераменте. Они обнаружили, что, хотя некоторые его аспекты — например, сенсорная чувствительность и уровень активности — не зависят от культуры, другие его грани — например, контактность и размеренность — различаются и могут отражать специфические для определенных культур методы воспитания. Так как американские родители обычно придают серьезное значение независимости, они с большей вероятностью поддержат независимое «контактное» поведение своих детей. Полученные данные доказывают, что, хоть темперамент и заложен природой и повышает вероятность некоторых сценариев психологического развития, на него также может повлиять окружение, так что никакие результаты не могут быть гарантированы. Удачи, родители.

И хотя Томас и Чесс показали наличие врожденных различий темперамента, они не утверждали, что он оказывает на развитие ребенка большее влияние, чем его социальное окружение. Ученые предположили, что оптимальное развитие ребенка опирается на «точность соответствия» между его врожденными способностями и характеристиками и требованиями социальной среды, включая родительские ожидания и методы воспитания. Шумное, хаотичное окружение будет особо неподходящим для реактивного младенца с от природы низким сенсорным порогам и неспособностью успокоиться без помощи другого человека. С другой стороны, строгое и сдержанное окружение не подойдет ребенку, интересующемуся всем новым. Томас и Чесс предположили, что именно такое взаимодействие — когда темперамент ребенка сталкивается с окружением (и наоборот) — отвечает за долгосрочные результаты развития. Другими словами, окружение играет действительно важную роль.

Большая часть исследования эффектов родительского воспитания на темперамент фокусировалась на младенцах с трудными темпераментными качествами:  раздражительность, реактивность и т.д. Как правило, эти качества связаны с родительской склонностью к наказаниям или уходу от ситуации. Вместе они могут способствовать возникновению уже упоминавшихся проблем экстернализирующего типа. Однако в ходе другого исследования ученые установили, что в зависимости от возраста взрослых и понимания ими степени раздражительности своего ребенка многие родители трудных детей стараются быть позитивнее, проявлять больше теплоты и терпения.

Возьмем как пример девочку с высокой реактивностью, которая отказалась заходить в бассейн. Ее родители продемонстрировали удивительное терпение и спокойствие. Они говорили тихими голосами, утешали ее, поддерживали, сидели с ней на земле и обнимали, пока она наконец не успокоилась. В какой-то момент она согласилась посмотреть в громадные окна и просто понаблюдать за детьми, которые уже резвились в воде. Родители не стали настаивать на большем, потому что она уже достигла предела своих возможностей на тот день. Подобные родительские усилия, согласно полученным данным, улучшают ход общего социального развития у реактивных детей.

Лонгитюдное исследование Джея Бельски, который изучал младенцев с негативным темпераментом более десяти лет, показало, что они прекрасно себя чувствуют социально и в учебе — в некоторых случаях даже лучше, чем дети с мягким темпераментом, — если на ранних стадиях их родители проявляли теплоту, внимание и заботу об их нуждах. Работа Бельски показала, что на темпераментно уязвимых детей сильнее влияют негативные эффекты плохого воспитания и окружения, но они также извлекают больше выгоды из благоприятного окружения, основной компонент которого — это теплый и отзывчивый характер родительского воспитания. Исходя из этой предпосылки, мы смогли обнаружить, что дети шестимесячного возраста, которые в силу своего темперамента улыбались и смеялись реже большинства, сформировали к своему первому дню рождения более надежную привязанность. Предположительно это произошло потому, что родители тратили больше времени и усилий в попытке поднять настроение своим младенцам, что принесло плоды в виде крепкой привязанности.

Другое направление исследований было посвящено младенцам с боязливым темпераментом, например, его «медлительной» разновидностью, впервые выделенной Томасом и Чесс. В этом случае важную роль играет воспитание. И, хотя родители могут быть склонны излишне опекать или контролировать боязливого ребенка или его окружение, их усилия обычно лишь усугубляют природную настороженность и способствуют социальной изоляции. В ходе большинства исследований боязливого темперамента ученые изучали конкретный баланс между ним и развитием нравственного сознания, так как сознательное «торможение» обычно служит показателем самоконтроля. На самом же деле боязливый темперамент связан с развитием эмпатии, чувства вины и стыда. Многие исследователи, включая Гражину Кочанску, обнаружили, что мягкой родительской дисциплины достаточно, чтобы способствовать развитию совести у боязливых детей. В то же время, у бесстрашных детей моральное сознание в большей степени опирается на качество привязанности к тем, кто за ними ухаживает, что побуждает ребенка ценить взаимоотношения и следовать «золотому правилу».

Благодаря дополнительным исследованиям в нашей лаборатории нам удалось выявить различия в родительском влиянии на бесстрашных и боязливых младенцев. В ходе недавнего эксперимента шестимесячным детям показывали белую голову манекена с очень большими глазами «навыкате» — довольно неоднозначный стимул, который может вызвать как настороженность, так и веселье. В различных экспериментальных условиях родителей инструктировали либо смеяться над манекеном, либо показывать страх перед ним. Боязливые по темпераменту младенцы могли продолжать взаимодействие со стимулом, просто наблюдая за смехом родителей. С другой стороны, демонстрация родителями страха перед стимулом никак не смогла отвлечь бесстрашных младенцев от их увлечения манекеном. Так что окружение, включая родительское воспитание, может оказать влияние на темперамент и повысить вероятность некоторых психологических факторов — включая коммуникабельность, контактное поведение и даже моральное сознание. Однако в повышенно стрессовой среде возможности темперамента ребенка по саморегуляции чувств, поведения и внимания, скорее всего, будут превалировать над «вторичными» факторами. 

Выйдя из бассейна, я снова встретила  в раздевалке ту же троицу, трясущуюся от холода под полотенцами, пока их матери обсуждали водные достижения своих чад. Очаровательный крикун пытался выбраться из плотно намотанного полотенца, словно маленький Гудини, а его мать смеялась, не в силах поверить, сколько у него еще осталось энергии. Девочка в костюме для плавания с красными оборками спокойно перекусывала крекерами в форме рыбок, с улыбкой разглядывая их. А мрачный мальчик теперь стоял с довольной миной, потому что мама дала ему его любимую игрушку, предугадав его чувствительность к такой смене обстановки. Прекрасная демонстрация природы и воспитания в общественном бассейне субботним утром.

По материалам Aeon
Автор: Джина Миро 
Фото: Оливия Артур/Magnum Photos

Переводили: Валерия Зитева, Артем Белов
Редактировала: Софья Фальковская 

В сентябре 1945 года, через месяц после принятия министрами иностранных дел СССР, Великобритании и США Устава Международного военного трибунала в Нюрнберге, Роберт Джексон — главный обвинитель от США — опубликовал в The New York Times Magazine статью под названием «Худшее преступление». В ней он рассказывал о грядущем процессе американским читателям и объяснял им, почему агрессивная война, с точки зрения Устава,  — «преступление против мира». Причина в том, что другие пункты — «преступления против человечества» и «военные преступления», относились к немецкому вторжению. Статья же вышла через месяц после того, как США сбросили две атомные бомбы на японские города Хиросима и Нагасаки, и ее автор пришел к мрачному заключению: «Для того чтобы выигрывать в войнах будущего, нам придется стать более эффективными убийцами, убивать в бóльших количествах и быстрее, нежели враг, убивать с меньшим риском для себя».

Развивая этот тезис, Джексон выступает против общепринятого  разделения людей во время войны на комбатантов и некомбатантов и предлагает рассматривать войну как конфликт между народами, а не вооруженными силами. «Очевидно, — пишет он в своей статье, — что войны в наше время все чаще и чаще становятся противостоянием между населением стран-противников в целом, а не только их армиями. Вопрос в том, чей народ будет порабощен, а чей спасется». Следовательно, в войнах будущего, продолжает Джексон, необходимо «убивать врага и наносить ему увечья, уничтожать любое его укрытие и всё, что ему принадлежит не только в зоне боевых действий, но и у него дома». Убийство мирных жителей до тех пор,  пока враг не объявит о капитуляции — военная стратегия, которая была реализована в случае Хиросимы и Нагасаки. Нацисты же, как позже говорил Джексон во время Нюрнбергского трибунала, наоборот убивали мирных жителей «без военной необходимости».

Слова Джексона оказались зловещим пророчеством. После окончания Второй мировой войны правительства большинства стран скорее пойдут на жертвы среди мирного населения противника, чем согласятся подвергнуть опасности жизни своих военных. Бомбардировка врага пока он не обессилит — причем под врагом понимается все население страны противника — стала наиболее частой стратегией при ведении военных операций. На ум приходят действия США в Северной Корее в начале 1950-х годов, а затем и во Вьетнаме; обстрел Грозного российскими войсками в 1990-х годах; постоянные авиаудары Израиля по сектору Газа; разрушения, которые сеет в Йемене саудовская авиация; применение сирийским правительством бочковых бомб (самодельные взрывные устройства с низкой точностью, выглядят как контейнеры цилиндрической формы, заполненные взрывчаткой и шрапнелью — прим. Newочём) при бомбардировке Алеппо и других населенных пунктов. Хотя беспрерывно наносимые американскими дронами удары более точны, чем артиллерийский обстрел и ковровые бомбардировки, они также приводят к гибели гражданских. Перечисленные выше бомбардировки убили миллионы людей. Однако первое место по числу жертв среди мирного населения после окончания Второй мировой войны занимает «Большой скачок» — экономическая и политическая кампания в Китае с 1958-го по 1962 год, во время которой от голода умерли 45 миллионов человек. Но кто помнит о страданиях этих людей, кроме их родственников и ученых, изучающих тот исторический период? Они не вписываются в образ настоящей жертвы, который сложился сегодня, потому что погибли не в результате геноцида.

Сформированный после 1945 года образ «жертвы» включает в себя несколько элементов, которые основаны скорее на избирательном забывании, чем на избирательной памяти. Первый элемент. После Первой мировой войны западные гуманитарные миссии призывали оказывать поддержку армянским и в особенности российским беженцам, которые воспринимались как  жертвы. Однако после Второй мировой войны сотням тысячам людей в лагерях для перемещенных лиц этот статус уже не присваивали, поскольку бóльшая часть беженцев была этническими немцами, выселенными из Центральной и Восточной Европы с согласия антигитлеровской коалиции.

Второй элемент. Бомбардировки союзников унесли жизни почти миллиона простых немцев и японцев, но опять же: гражданское население вражеских стран не вписывается в традиционный образ жертвы. Хотя немецкие и японские военные первыми начали бомбить незащищенные города, именно антигитлеровская коалиция сделала подобные бомбардировки максимально эффективными. Вот почему на Нюрнбергском процессе немцам не предъявили обвинения в проведении воздушных бомбардировок. 

Третий элемент. Государства отделяют«военную необходимость» — под ней понимают предпринятые для достижения военных целей действия, которые не запрещены международным правом — и чрезвычайные меры по обеспечению внутренней безопасности от геноцида, несмотря на то, что в обоих случаях может погибнуть одинаковое количество людей. Таким образом, хотя гражданские при «пропорциональных» ответах гибнут в меньших количествах, последующие удары по ним постепенно становятся законными действиями и обыденностью. Иными словами — и здесь я воспользуюсь архаичной фразой, которая повторяется в документах международного гуманитарного права — их смерти не «потрясают сознание всего человечества».

Джексон верно описал военные действия в будущем, но ошибся в определении «худшего преступления». К концу 1940-х годов геноцид «потряс сознание всего человечества» и занял место агрессивной войны в качестве красной линии, которую нельзя переступать. Архетипом геноцида стал Холокост. Государства не могли договориться, что считать агрессивной войной, а что нет, но образ жертв Холокоста всё четче и четче прорисовывался на судебных процессах над нацистскими преступниками. Историк Дебора Липштадт следующим образом описала это в статье, опубликованной в 2017 году в журнале The Atlantic:

Человечество никогда прежде не сталкивалось с чем-то наподобие Холокоста. Это была тщательно разработанная программа, направленная на истребление определенной группы людей. Все евреи по умолчанию подлежали уничтожению: и старики в инвалидных колясках, и грудные младенцы — всех отправляли в «лагеря смерти». В отличие от жителей оккупированных земель, которых нацисты убивали, поскольку они могли оказать сопротивление захватчикам, евреев вырезали под корень лишь потому, что они были евреями.

Липштадт акцентировала на этом внимание, чтобы напомнить Дональду Трампу, что недопустимо умалять значение Холокоста, а также чтобы дать отпор антисемитам, которые утверждали, что евреи спровоцировали немцев и, таким образом, сами навлекли на себя беду. Исследовательница считает необходимым разделять Холокост и иные случаи истребления гражданского населения. Позицию Липштадт разделяют и многие другие ученые, и она, настаивает, что это не «просто одно из длинной череды бесчеловечных преступлений». Именно Холокост — преступление на почве ненависти, совершенное в огромных масштабах в отношении невинных, которые не были вовлечены в военные действия и погибли не из-за военной необходимости — сформировал современный образ жертвы.

Разделение на невинных жертв, чьи страдания «потрясают сознание всего человечества», и тех, кто становится «побочным ущербом», берет свое начало в христианстве и иудаизме. Христос совершает акт самопожертвования, берет на себя грехи человечества, и его невинность их искупает. Новозаветная интерпретация распятия в значительной степени заимствована из иудейской традиции. Например, апостол Павел называет Иисуса непорочным «пасхальным агнцем», которого приносят в жертву на еврейскую Пасху.

В иудаизме есть понятие «кдошим», что с древнееврейского переводится как «святые». Это евреи, которые считаются мучениками, потому что были убиты исключительно по причине своего вероисповедания, а не за совершенные ими поступки. Кдошим отдали свои жизни за принадлежность к группе, ставшей мишенью ввиду идентичности ее членов, а не из-за их политических взглядов. Такая жертва невиновна и, следовательно, деполитизирована, то есть не вовлечена, даже опосредованно, в вооруженный конфликт. Добровольно принимая свою судьбу и отказываясь поддаться искушению обратиться в другую веру, как, например, во время погромов еврейских кварталов в Средние века, евреи умирали Al Kiddush Ha-Shem, в буквальном переводе «за освящение [Божьего] имени». В годы Холокоста появилось шесть миллионов новых кдошим. Раввины в Варшавском гетто немного изменили слова средневекового еврейского богослова Маймонида которые отныне гласили, что еврей, убитый «лишь за то, что он еврей, зовется каддош».

Невинность этих евреев — одна из составляющих мотивации их убийц. Американский историк Роберт Вистрих назвал антисемитизм в 1991 году «самой застарелой ненавистью». Такая трактовка придает слову антисемитизм онтологическое значение — это беспочвенная неприязнь к евреям. В статье 2016 года для журнала The New Statesman британские историки Брендан Симмс и Чарли Ладерман назвали антисемитизм «вирусом», который «так часто мутирует, что от него, вероятно, уже никогда не получится избавиться». Антисемитизм играет в истории уникальную роль, воплощая иррациональную ненависть, которая меняет свой облик в зависимости от времени и места. Сначала евреев ненавидели христиане, затем фашисты, а теперь, судя по всему, мусульмане и прибившиеся к ним наивные левые антисионисты.

Жертва в иудаизме — это и есть современный образ жертвы. Причина, почему к одним жертвам насилия относятся с сочувствием и законодательно признают их пострадавшими, а остальных лишают и того, и другого. Поскольку память о Холокосте еще довольно сильна, его жертвы наделяются архетипическим статусом. Такой статус писатель Алекс Кокотас назвал «священным алтарем», который «способствует отождествлению себя с жертвой», даже если — или, возможно, потому что — большая часть людей, скорее всего, заняли бы место палача, а не жертвы, поскольку не принадлежит к меньшинствам.

Те, кто добиваются признания себя невинными жертвами преследований, которые заслуживают защиты и/или компенсации, склонны примерять на себя иудейский или христианский (или сразу оба) образ жертвы. Они, по обыкновению, сравнивают себя с евреями как добродетельными мучениками, пострадавшими за свою идентичность, а не за поступки.

Иногда признания добиться легко. «Кто, как не еврейский народ, должен понимать преследования библейских езидов?», — прокомментировала Дейдре Бергер, директор Американского Еврейского комитета в Берлине, нападение Исламского государства (ИГИЛ) (запрещенная в РФ террористическая организация) на национальное меньшинство Ирака. В Армянском музее-институте геноцида в Ереване, армян-жертв Османской империи по умолчанию называют «святыми мучениками», и в 2015 году, спустя столетие после геноцида, Армянская апостольская церковь причислила их к лику святых. Эти люди были невинными жертвами расизма и ненависти турков, однако турецкие власти настаивают, что военные беспорядки привели к жертвам с обеих сторон. 

В этом есть доля правды: кампания против армян в Османской империи началась после объявления военного положения, когда союзные силы при поддержке некоторых армян вторглись на восток и юг страны. Тем не менее, турецкие дипломаты никогда не задавались вопросом, почему оборона зоны боевых действий включала расправу над армянской элитой и изгнание женщин, детей и стариков на погибель в пустыню. Множество доказательств подтверждают намерения властей решить «армянский вопрос» раз и навсегда, чтобы обеспечить постоянную безопасность. 

Вместо того, чтобы заметить пагубные политические расчеты государства-параноика, мы зацикливаемся на неполитических жертвах. Ожидаемая эмпатия замещает необходимый анализ. Именно она формирует понятие Холокоста и образование в области прав человека, делая акцент на деполитизированной жертве. Обычно подобные образовательные программы причисляют группы к «жертвам» только, если они находятся за «рамками обязательств», то есть не относятся к «лицам или группам, которым мы что-то должны, к которым применимы законы и чьи увечья требуют компенсации». Общественная динамика, определяющая эту иерархию,  это самовоспроизводимая ненависть — ненависть не как реакция на определенные качества группы, а результат психодрамы ненавистника. Она рождается скорее внутри, нежели в динамичных отношениях с внешним миром.

Наиболее известный подход к созданию жертвы — это поиск «козла отпущения». В 1939 году академик Кеннет Берк объяснил этот механизм, анализируя автобиографическую книгу Адольфа Гитлера «Моя борьба», написанную в 1925 году. Исследователь ссылался на теорию Зигмунда Фрейда, согласно которой  цивилизационный порядок требует пресечения, что в свою очередь приводит к недовольству. Он заметил в нацистской идеологии очищающий ритуал «искупляющей жертвы»: субъект проецирует свою вину и недостатки на постороннее лицо — «козла отпущения». В Танахе Бог сказал Моисею, чтобы тот приказал своему брату Аарону привести двух козлов: одного — для Господа, другого, «с меткой Азазеля», для устранения (он же — козел отпущения). Стихи 21 и 22 Левита показывают драму: козел берет на себя грехи общины, в дальнейшем очищая ее жертвой другого козла. Его гибель служит жертвой, которая приводит к символическому «перерождению» общины. 

Берк писал за два года до массовых расстрелов немцами советских евреев и появления лагерей смерти. Еще тогда ему удалось понять геноцидную логику нацизма в отношении своих жертв:

«Арийское» — «созидательно», еврейское — «разрушительно». Поэтому, чтобы арийцы продолжали «созидать», они должны уничтожить евреев. Арийский сосуд любви должен ненавидеть еврейскую ненависть. 

Французский писатель Ален Финкелькраут повторил эту мысль, говоря о нацистской травле евреев. В своей книге «Воображаемый еврей» (опубликована в 1980 году) он писал: «Козлов отпущения с незапамятных времен грубо отсекают, подвергают тотальной войне и видят в них злейшего врага». Такого врага не просто изолируют, а полностью уничтожают. 

Хотя фрейдистская модель репрессивного психодинамического конфликта потеряла популярность в социальной психологии, «козел отпущения» остается популярной метафорой. Например, Мемориальный музей Холокоста в США на своем сайте объясняет антисемитизм так: «В отчаянные времена из евреев сделали «козлов отпущения», виновных за многие человеческие страдания». За этим следуют популярные еще с 1930-х годов теории о социальной фрустрации и переносе агрессии на несчастное меньшинство. Вся суть в том, что козел невиновен, точно так же, как и людской «козел отпущения». Он лишь безвольная жертва мифической драмы искупления общества, объект сдерживаемого разочарования.

При таком взгляде на создание жертвы существует проблема, что подобный конструкт основан скорее на религии, чем на политике. Это секуляризованная теория об истоках зла: отдельные группы являются жертвами предрассудков, которые рождаются в злых людях. Со времен Холокоста аналогичная драма была популяризирована наглядными злодеями (нацистами) и жертвами (евреями). Такой отрешенный богословский взгляд на конфликт оказал большое влияние на западных либеральных интернационалистов, которые считают, что должны «что-то сделать», если видят жестокость. Бывший посол США в ООН Саманта Пауэр хорошо подходит под это описание. Раннее знакомство с ужасной судьбой Анны Франк и Холокостом придали ей решимости сделать Соединенные Штаты той мировой силой, которая, включив память о Холокосте в новую цивилизаторскую миссию, будет предотвращать зло нацизма. В 2011 году в Ливии они вместе с французским философом Бернаром-Анри Леви, который лоббировал своего президента бомбить вооруженные силы Ливии, воочию увидели очередную драму «невинных жертв» и «преступных злодеев». Такая ситуация требовала их срочного вмешательства. 

Когда интервенция потерпела крах (в действительности разрушение Ливии не предотвратило, а повлекло за собой еще больше насилия), Пауэр обвинила в этом (не)пострадавших ливийцев. «Как бы нам не хотелось, — писала она в мемуарах, оправдывая ливийское фиаско, — мы не сможем точно предсказать исход в тех местах, где культура отличается от нашей». Пауэр признала, что Соединенные Штаты не понимали культуру стран, которых бомбили. Ливийский кризис был сложнее — особенно в политическом плане, чем казался для ее стереотипного морализма.

Рассуждения о невинных жертвах спровоцировали больше насилия и убийств невинных во имя спасения мира от насилия над невинными. Глубокое различие между показательной и невидимой жертвой стало особенно выпуклым на фоне молчания Пауэр по поводу атак дронами, которые поддержал ее босс — бывший президент США Барак Обама. Жертвами свыше полутысячи нанесенных ударов стало 3797 человек, из которых около 10 процентов были мирными жителями. Они были признаны абсолютно законными сопутствующими потерями, чьи смерти случились во имя свободы. 

Принцип гражданского иммунитета — это презумпция гражданской невиновности. Военные мыслители и международные юристы боролись с этой загадкой, наблюдая тотальный характер военных конфликтов 20 века, когда целые народы были мобилизованы для участия либо в мировых,  либо в гражданских войнах. По мнению специалистов, тотальная война означает, что рабочие и их семьи вкладывают в войну столько же усилий, сколько солдаты на фронте, что лишает их статуса невинных участников конфликта и делает оправданной целью. Четкое разделение на военных и гражданских участников конфликта большее не актуально — заключили теоретики и юристы. Вот почему в 1945 году Джексон призвал американских читателей быть готовыми убить столько вражеских граждан, сколько необходимо в условиях зарождающейся Холодной войны. 

Но если гражданские лица не обладают иммунитетом, они считаются виновными по ассоциации с вражескими комбатантами — включая нейтральный гуманитарный персонал, оказывающий медицинскую помощь тем, кого называют террористами, и не говоря уже о так называемых «живых щитах». Тогда мы переходим в ментальный мир геноцида, где целые народы — это враги, которые коллективно виновны или, по крайней мере, могут подлежать уничтожению. Неужели, чтобы скрыть убийственные допущения в военной стратегии и международном праве, гражданские лица должны быть похожи на жертв Холокоста и «потрясти сознание человечества»? Более того, неужели массовое насилие должно быть похоже на Холокост, чтобы считаться признанным геноцидом?

Художники, которые живут вне этих допущений, напоминают о незамеченных жертвах. «Семейное фото 1» (2015 год) Мурада Субая показывает маленькую разбомбленную комнату железобетонного дома в городе Сана — столице Йемена. На дальней стене разрушенного жилища Субай нарисовал семью в хорошо известной стандартной позе: родители стоят, рядом с ними двое детей, на руках у матери младенец. Картина немного покосилась от взрывной волны. Увеличенный ворон зловеще навис над рамой, он смотрит на них свысока, намекая на ужасную судьбу. «Семейное фото 1» входит в серию «Руины» (или «Кампании», как Субай сам называет эти коллективные художественные акции по повышению сознательности), которая включает 18 изображений. Она была начата в мае 2015 года в районе Бани Хават, где, как пишет автор, «воздушные удары уничтожили более семи домов и убили 27 горожан, включая 15 детей». 

Субай родился в 1987 году и документировал активизм и страдания йеменских соотечественников с «арабской весны» 2011 года, в особенности гражданскую и прокси-войну между Саудовской Аравией и Ираном, которая началась в 2014 году. Его селфи-мурал «Лица войны», установленный в Париже в 2020 году, посвящен «более чем 230 тысячам погибших с 2014 года». За пределами Йемена людей, которые понимают, что саудовские войска обстреливают страну изготовленными в США и Великобритании снарядами и ракетами, намного меньше, чем вы думаете. Хотя Йемен время от времени упоминается как одна из самых серьезных гуманитарных катастроф в мире, участь его мирных жителей редко «потрясает сознание человечества».

Многогранный конфликт в Йемене нельзя разобрать по критериям Холокоста, которые ищут бинарность в виде идеальных жертв и абсолютно злых преступников, но не подходят для типичного конфликта послевоенного мира, когда в столкновения вовлечены многочисленные внутренние и внешние государственные и частные акторы, мотивированные хищнической политической экономикой полуорганизованной преступности, а также геополитической безопасностью. В качестве небольшого жеста, чтобы призвать этих людей к осознанности, я выбрал для обложки своей книги «Проблемы геноцида» (2021 год) навевающее страх «Семейное фото 1» Субая. Герои его работы не должны быть забыты. Память о них нужна, чтобы мы вновь задумались о жертвах среди мирных граждан и о причинах их страданий.

По материалам Aeon
Автор: Энтони Дирк Мозес — профессор глобальной истории прав человека в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. Его последняя книга — «Проблемы геноцида: постоянная безопасность и язык трансгрессии» (2021 год). 
Заглавное фото: Дэвид Роуз/Panos Pictures

Переводили: Елизавета Яковлева, Эвелина Пак
Редактировал: Фёдор Каузов

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Настали трудные времена. Работы становится больше, а заработок — меньше. В спокойную жизнь то и дело врываются страшные заголовки новостей и удручающие прогнозы. Люди меньше занимаются сексом и дольше живут с родителями. Они зарываются в свои утяжеленные одеяла, как в норки, ища утешения в красочных книжках (или в сказочных парках развлечений, или в видеоиграх). Если период 1930-х годов назывался Великой депрессией, период финансового кризиса 2010-х — Великой рецессией , то нынешнее десятилетие в пору назвать Великой регрессией, возвратом к детской модели потребления, поведения и даже управления. 

Можно ли назвать это кризисом? Или это просто межпоколенческий конфликт? В 1960-х гг. Джоан Дидион язвительно критиковала поколение слабаков-бумеров. «Мы последнее поколение, которое определяло себя как взрослых», — утверждала она про свое, как она говорила, «тихое поколение».  Позже бумеры стали нападать на поколение Х, называя их бездельниками. Затем взрослые всех возрастов уже стали упрекать зумеров, называя их гиперчувствительными «малышами». Так зумеры оказались под перекрестным огнем. Но сегодня всё чувствуется совершенно иначе. Великая регрессия не разделяет людей по возрасту и национальности. 

Критики заявляют: «Британия — нация кидалтов» (Female First, 2012), а США переживает «Питер ПЭНдемию» (The Baltimore Sun, 2004), которая зашла настолько далеко, что уже пора оплакивать «Смерть взрослости в американской культуре» (The New York Times, 2014). И они правы. Молодежь по всему миру, кажется, намеренно сбегает от приближающейся взрослой жизни в новое детство, которое может создать сама. Но критики заблуждаются в своих предположениях, что Великая регрессия — это обязательно кризис или даже хуже. 

Легко ждать от Великой регрессии самого худшего, ведь западное общество на протяжение долгого времени с презрением относилось к идее инфантилизма. Традиционно рост детской чувствительности считался проявлением дисфункции общества, его слабостью, признаком опасности, отказом от самостоятельности, психическим заболеванием. Настоящий мужчина, как предписывает Библия, должен «отложить все детские забавы». В аграрных и индустриальных обществах, где главными требованиями были самодостаточность и производительность, примером наименее квалифицированного и продуктивного человека были разве что беспомощно зависимые от взрослых младенцы. В 19 веке Алексис де Токвиль, автор «Демократии в Америке» (1835–1840), описывал, как деспотизм стремился к удержанию подданных в «вечном детстве». К началу 20 века Зигмунд Фрейд переосмыслил понятие регрессии в психологических терминах, определяя его как намеренное нанесение вреда себе в результате непроработанной травмы. Даже сегодня, в более приятное для молодежи время, инфантилизм считается постыдным. Поэтому упреки из разряда «Повзрослей!» и «Не веди себя как ребенок!» снова набирают силу. 

Можно ошибочно считать Великую регрессию реакцией на уникальное сочетание кризисов, затронувших западные страны в 21 веке, или побочным продуктом нервного десятилетия, в котором мы живем. В действительности расцвет инфантилизма связан не с началом пандемии, популизмом 2010-х или финансовым кризисом 2008 года. Еще в 1990-х предвестник нынешней Великой регрессии появился в одной стране на десятилетия раньше, чем во всем мире. И страна эта — Япония. Ее опыт показывает, когда молодежь очень сплоченного постиндустриального общества теряет веру в будущее, Великой регрессии не избежать. 

Для критиков, которые видят в распространении детской восприимчивости среди взрослых некую форму социальной болезни, такой вывод может показаться мрачным. Но опыт Японии показывает, что при правильных условиях регрессия может стать благодатной почвой — частью прогресса, формой экспериментальной и креативной игры. Может проложить путь к новым способам мышления. Может породить новые тенденции, мировоззрения и образ жизни. Всё это становится важнейшим инструментом для навигации по новым незнакомым границам современной жизни —  и, если мы примем этот инструмент, то сможем переосмыслить понятие здоровой «взрослой» жизни. 

Разрушенная во время Второй мировой войны, Япония в 1960-х переродилась в экономического титана. К 1970-м японская экономика стала второй в мире, во многом благодаря производству дешевых и качественных товаров, которые заполонили весь мир: сначала транзисторное радио, затем телевизоры, бытовая техника и машины. Неожиданный успех поначалу вызывал насмешки. В конце 1970-х Европейское экономическое сообщество снисходительно называло Японию «нацией трудоголиков, живущих в кроличьих клетках». Но по мере того, как разработки Sony, Honda, Toshiba создавали серьезную конкуренцию производителям по всему миру, надпись «Сделано в Японии» превратилась из шутки в угрозу и открытый вызовом неоспоримому господству Европы и США.  Всё благодаря труду «салариманов» — так называли в Японии офисных работников. Их работа изображалась не как обычный труд, но как вдохновляющее призвание, излучающее взрослую ответственность, компетенцию и мужество. В 1960–70-х во время опросов «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» ответ «салариман» оставался в топе. 

Какое-то время культура беззастенчивого трудоголизма приносила свои плоды. К 1980-м годам экономика достигла пика, и полная удовольствий новообретенная жизнь японцев стала предметом зависти во всем мире. Туристы из Японии путешествовали по всему миру, останавливались в самых дорогих отелях и покупали вещи в самых роскошных бутиках. «Я из Японии», — так женщина объяснила газете The New York Times в 1989 году прислужливое отношение к ней в магазинах на Пятой авеню. — «Я вижу жажду денег в глазах [продавцов]». Дома новоиспеченные богачи посыпали свой кофе золотой пылью и коллекционировали произведения искусства и дорогие машины, как покемонов. На внешнеэкономическом фронте японские компании скупали настоящие американские сокровища — например, поле для гольфа Pebble Beach в Калифорнии, Рокфеллер-центр в Нью-Йорке и студию Columbia Pictures. Это вызывало еще большее негодование: раздавались яростные заявления о грядущем «экономическом Пёрл Харборе». 

К концу того десятилетия в вечерних новостях нередко можно было увидеть, как обиженные американцы разбивают японские товары в качестве протеста. Наемные работники в черных костюмах стали популярными антагонистами в голливудских фильмах, действие которых хоть и происходит в американских локациях, но то и дело обрамляется светом неоновых вывесок на японском языке. Кульминационным продуктом этой культуры по сей день остается  «Восходящее солнце» (1993) — откровенно расистский фильм, маскирующийся под голливудский аттракцион (хотя я до сих пор испытываю слабость к тому, как Шон Коннери со своим провинциальным шотландским акцентом пытается рявкать на ломаном японском). Безразличные к беспорядкам за границей, японцы вкладывали свои постоянно растущие корпоративные бонусы в местную недвижимость, еще больше поднимая тем самым благосостояние своей страны. В какой-то момент в конце 1980-х общая стоимость японской недвижимости превышала тот же показатель США в 4 раза, а территория Императорского дворца в Токио — клочка земли размером с Центральный парк на Манхэттене — стоила дороже всей земли в Калифорнии. В 1991 году специалисты прогнозировали, что к началу 21 века Япония сможет обогнать США и стать крупнейшей экономикой мира. Японии было практически гарантировано экономическое превосходство. 

Но в том же году национальный экономический пузырь лопнул. Сперва рухнул национальный фондовый рынок, затем он потащил за собой и рынок недвижимости. Установилась стагфляция, перекрывающая кислород некогда завидному росту японской экономики. Инвестиции многих граждан обесценились. Друг за другом премьер-министры бесцельно бродили по залам парламента, не в силах произвести хоть какие-то изменения. Американские политики исключали Японию во время поездок по Азии. «Корпорация Япония» прекратила свою деятельность. По мере того, как Япония сдавала позиции в прибыльных производственных отраслях нетерпеливым соперникам из Китая, Кореи и Юго-Восточной Азии, мечты о глобальном или хотя бы региональном господстве испарялись. Сейчас японские экономисты называют 1990-е и 2000-е «потерянными десятилетиями» для своей страны. 

Упадок был не только финансовым, но и эмоциональным. Разрушенные мечты привели к высочайшим показателям суицидов среди индустриальных стран. Компании поумерили свои амбиции, а выпускники школ, поступающие в университеты в надежде на пожизненное трудоустройство, столкнулись с «ледниковым периодом найма». Появились новые термины для обозначения ранее неизвестных социальных недугов. «Одиночки-паразиты» продолжали жить с родителями и после окончания учебы, тратя зарплаты на модные обновки и тусовки вместо того, чтобы откладывать их на будущее. «Хикикомори» вообще выпали из общества, отрицая работу и учебу и редко выходя из дома. «Фритерами» называли тех, кто прыгал с одного места работы на другое на протяжении всей карьеры — они были предшественниками гиг-экономики (когда компании нанимают фрилансеров вместо сотрудников в штат). А еще были «кароси» — это слово наводило ужас: им называли тех, кто буквально заработался до смерти. 

Однако период упадка экономики ознаменовался взлетом массовой культуры. За тот год, что я прожил в Японии в середине 1990-х, мне повезло своими глазами увидеть, как менялись мечты и образ жизни молодых японцев. В США я представлял их себе безликими салариманами, марширующими в унисон — солдатами на передовой в экономической войне Востока и Запада. Реальность была совсем иной.

Молодым людям стало сложнее превратиться во взрослых ответственных салариманов. Страна начала замыкаться в себе: японцы перестали летать за границу, да и вообще уже редко уезжали далеко от дома. В залах игровых автоматов — где я проводил намного больше времени, чем стоило бы студенту — было полно мужчин и женщин, которые охотно приносили свободное время в жертву видеоиграм. В Харадзюку и Сибуя, фешенебельных частях Токио, мне попадались люди в экстравагантной одежде и косплееры во всей своей красе. Изменение модели потребления сказалось на целых районах. Например, Акихабара, где продавалась электроника, быстро переориентировался с аппаратного на программное обеспечение: завсегдатаями магазинов отныне стали геймеры и фанаты мультипликационных персонажей вместо привычных покупателей радиоприемников, фотоаппаратов и телевизоров. На фестивалях аниме и манги собиралась взрослая публика, для которой видеоигры и мультфильмы были не просто развлечением, а неотъемлемой частью образа жизни и идентичности.

Это была не просто нишевая субкультура. На протяжении большей части 1990-х годов самый популярный еженедельник комиксов Shōnen Jump продавался тиражом шесть миллионов экземпляров в неделю. В 1995 году фестиваль Comic Market побил рекорд, став крупнейшим в мире мероприятием для фанатов, — на нем собралось 250 тыс человек. В японском обществе их пренебрежительно называли «отаку» — те, кто целиком погружаются в хобби и вырываются из жизни. Ирония в том, что в 1990-х годах государство отчаянно пыталось стимулировать потребительские расходы населения, и «отаку» были как раз одними из немногих, кто потреблял в большом количестве. Тем не менее, их осуждали за то, что они покупают «барахло», из которого взрослому человеку пора бы уже вырасти, а именно: видеоигры, аниме, комиксы.

Может, салариманы и построили корпоративную Японию, но когда она рухнула, то собирать обломки пришлось молодежи. Тон задавали молодые женщины: начиная от школьниц и заканчивая «офис-леди» — женским аналогом салариманов. Они активно вплетали во взрослый образ символы детства. Целые индустрии не устояли перед силой «кавайи», что в переводе означает «милый» и описывает очаровательное игривое поведение — допустим, котенка или ребенка —  которое вызывает желание заобнимать и зацеловать. В 1992 году один из женских журналов назвал кавайи» «наиболее часто используемым, всеми любимым и привычным словом современного японского языка». 

Новые поп-идолы десятилетия избегали сексуальных образов. Им на замену пришли высокие голоса и одежда не по возрасту. Девушки обожали Hello Kitty, воплощение детской невинности. Она стала символом женского единения и girl power. Карманные пейджеры для бизнесменов превратились в импровизированные мобильные устройства для зашифрованных переписок с подругами. Фотокабины для печати миниатюрных портретов на визитных карточках стали будками для селфи.  Из таких фотографий друзей они создавали свой Facebook, только аналоговый — заполняя страницы в фотоальбомах. А когда в 1999 году в Японии появился мобильный интернет, за много лет до его повсеместного распространения за рубежом, то именно японки заложили основу для совершенно нового сетевого жаргона: эмодзи.

Действуя сообща, женщины могли создавать или разрушать целые индустрии, следуя своим «детским» порывам. В 1990 году Sanrio — компания, создавшая Hello Kitty — терпела крупные убытки. В 2000 году ее стоимость превысила один миллиард долларов. Когда в 2007 году Apple презентовала iPhone, он мгновенно стал популярным во всем мире — кроме Японии, где эмодзи изначально не встроили в операционную систему. Такова была власть «кавайи» над японцами в период потерянных десятилетий.

После того, как в 1991 году лопнул японский финансовый пузырь, американские аналитики на протяжении многих лет считали, что социально-экономическое положение Японии крайне нестабильно. Причиной наивности экспертов была их вера в исключительность США и то, что культурное развитие Японии сильно отличалось от пути западных конкурентов. Однако перемены были не за горами.

В начале 1990-х годов я учился в старших классах, обожал Lego, собирал игрушечных роботов и читал комиксы. Думаю, многие одноклассники разделяли мои увлечения, но мало кто из нас обсуждал в школе такие темы. Ведь игрушки и комиксы — это для детей. На людях все наше внимание было сосредоточено на том, что считалось у среднего класса в Штатах пропуском во взрослую жизнь: получении водительских прав, первом поцелуе и первой кружке пива. Мы жаждали всего этого не только из-за остроты ощущений, но еще и потому, что этот набор молодого взрослого ассоциировался со свободой и независимостью. Прелести взрослой жизни — машины, любовь, карьера, собственный дом — заманчиво сверкали вокруг нас, и казалось, что стоит лишь руку протянуть. Экономика росла, а студенты, бросившие университет, основывали многомиллионные технологические компании. Будущее было за нами.

По крайней мере, в теории. Я изучал японский язык и мне не повезло окончить вуз в середине 1990-х годов — как раз тогда, когда японская экономика переживала спад. После получения диплома я не сумел найти работу, на которой бы платили достаточно, чтобы снимать квартиру, мне пришлось вернуться домой, к родителям. Сейчас я смотрю на тот период сквозь розовые очки ностальгии, которые вручает нам жизнь в среднем возрасте: те годы мы провели одной семьей, пока еще молодые и здоровые. Тогда мне все представлялось в ином цвете. Пожалуй, только богачи первого мира могут получать образование, иметь крышу над головой, плотно есть три раза в день и при этом корчить из себя страдальцев. Но для меня жизнь в родительском доме унизительным провалом.

Впрочем, оказалось, что я лишь опередил тренд. В 2020 году исследование Pew Research Center показало, что более половины американцев в возрасте от 18 до 29 лет живут с родителями. Многие миллениалы, обремененные долгами по учебе, шокированные стагнирующими зарплатами и вышедшими из-под контроля ценами на жилье, вернулись в родное гнездо — не столько ради комфорта, сколько ради выживания. Теперь их, как прежде японскую молодежь потерянных десятилетий, клеймят за инфантилизацию образа взрослого человека. 

Примеры такого инфантилизма можно найти повсюду, стоит лишь присмотреться повнимательнее. Взрослые щедро используют в онлайн-переписках эмодзи и детские словечки вроде adulting (означает «заниматься взрослыми делами»)  и besties («лучшие друзьяшки»), чем подозрительно напоминают японских школьниц-первопроходцев прошлых десятилетий. Подростковые романы читают по большей части дяденьки и тетеньки, а не подростки, для которых эти книги и написаны. Сцен с сексом в голливудских фильмах стало заметно меньше. Кинопрокатом теперь правят герои, основанные на персонажах мультфильмов или игрушках. Фанаты, чья жизнь вращается исключительно вокруг обожаемых ими знаменитостей, заполонили социальные сети, музыкальную индустрию и даже политическое пространство США. Мир инвестиций захватил токен со скучающей обезьяной, а на аукционе Christie’s продаются NFT-картины кавайных персонажей под названием fRiENDSiES. На противоположном конце спектра расположился кидкор — вдохновленная детской одеждой ретро-эстетика, которая уверенно прокладывает себе путь на модные подиумы. Знаете, какое слово чаще всего искали на PornHub в 2021 году? Хентай — аниме с эротическими сценами. Как понятно по звучанию слова, пришло оно из японского языка.

В 2010-х годах эксперты, к которым обращались англоязычные СМИ, придумали или переиначили множество неологизмов для описания взрослых, которые ведут себя по-детски. Например, наверняка знакомый вам термин «кидалт» (микс слов kid — ребенок и adult — взрослый). Были еще и rejuveniles (дословно «переподростки») и adultescent (микс из слов adult — взрослый и adolescent  — подросток). Психолог Джин Твенге в своей книге iGen (2017) описывает людей, родившихся после 1995 года, таким образом: «менее склонны к бунтарству, более толерантны, менее счастливы — и совершенно не готовы ко взрослой жизни».

Различные неологизмы и ярлыки, навешиваемые на молодежь, показывают, что старшее поколение считает их заигрывание с детством глупым способом сбежать от реальности: детскость не готовит к миру взрослых. Но все иначе. Погружение в детство — это реакция на мир взрослых, в котором люди переживают последствия пандемии, а изменения климата, социальные сети и политическая грызня вгоняют в стресс. Погружение в детство — это не побег от реальности, а создание совершенно новых способов взаимодействия с ней. И это может изменить все.

Взять, к примеру, мастодонта детских игр — датскую компанию Lego. За 90 лет с момента основания она превратилась из регионального производителя конструкторов в один из самых популярных в мире мультимедийных брендов, затмивший, по данным исследования 2021 года, таких гигантов, как Amazon и даже Disney. Причина поразительного успеха Lego — взрослые. Однако не те, которые сидят в зале заседаний и принимают решения, а легионы взрослых покупателей.

Несмотря на то, что изначально компания занималась производством игрушек для детей, за последние десятилетия она резко переориентировалась на взрослых поклонников Lego, или, как они себя называют, AFOLs (расшифровывается adult fan of LEGO, что можно перевести как «великовозрастный фанат Lego» — прим. Newочём). Летом 2021 года в Нью-Йорке открылся роскошный флагманский магазин. Он был создан специально с учетом интересов взрослых, в нем предусмотрены места, где взрослые фанаты Lego могут пообщаться с персоналом, обсудить между собой новые наборы конструктора и обменяться идеями. Вклад этих потребителей, в свою очередь, вывел Lego из игровой комнаты в общественно-политическую сферу. Среди недавних инициатив — отправка конструктора китайскому правозащитнику Ай Вэйвэю для проекта, посвященного памяти студентов-активистов, убитых в Мексике в 2014 году, и выпуск набора под названием Everyone Is Awesome, разработанного специально для ЛГБТ+ сообщества. Превращение Lego из детской игрушки во взрослую забаву, часть личности фаната и даже политический инструмент — это не просто история успеха бизнеса, а символ нашего меняющегося времени.

В каком-то смысле Lego — исключение из правил. Другие отрасли с гораздо меньшим успехом справляются с детскими вкусами нового поколения взрослых. Критики обвиняют миллениалов и зумеров в том, что они «убили» некогда процветающие виды бизнеса (например, торговые центры и сетевые рестораны), и это не говоря уже о последствиях снижения рождаемости по всему миру — замедлении роста экономики из-за уменьшения числа работников, потребителей и налогоплательщиков.

Но как сказал легендарный дизайнер-модернист Чарльз Эймс, игры и безделушки — это прелюдия к большим идеям. Взрослые, которые играют в Lego, спускают состояние на картинки с мультяшными персонажами в интернете или одеваются, как детсадовцы, заставляют нас переосмыслить давние предрассудки о зрелости и обществе в целом. Они размывают на первый взгляд четко установленные границы между старым и молодым, между работой и игрой, мужчиной и женщиной, между теми, кто создают правила и теми, кто им подчиняется. И всё это очень тревожит людей, желающих сохранить статус кво. 

В своей книге «Исчезающий американский взрослый» сенатор-республиканец Бен Сасс утверждает, что «кризис совершеннолетия» случается в основном из-за «моральной пустоты» ввиду исключения религиозных занятий из государственных школ. Сасс также выражает ярый протест по отношению к женскому репродуктивному выбору и однополым бракам. Традиционные рамки упрощают жизнь; их легче контролировать. 

С другой стороны, прогрессивные критики видят в такой регрессии прямую экзистенциальную угрозу. В бестселлере «Страна грез: как Америка вышла из строя. 500-летняя история» (2017) американский писатель и радиоведущий Курт Андерсен винит кидалтов в уничтожении реальности — из-за них нам кажется нормальным, что выдуманная жизнь заменяет нам реальную. Андерсен видит в этом прямую связь с популярностью трампизма. 

В какой-то степени это правда. Исследователи начинают жаловаться на исчезновение «взрослых в комнате» с самого начала вступления в полномочия Дональда Трампа в 2016 году. Этот человек буквально швыряется едой, если ему что-то не нравится. Для многих на протяжении своего срока в Белом доме он выглядел как большой ребенок, скачущий среди хаоса, посеянного разногласиями политиков. И кто попался в эту ловушку? Среди зачинщиков атаки на Капитолий в январе 2021 года были и косплейщики, и читатели комиксов во главе с людьми, которые показательно называют себя не «Гордые мужчины», а гордые мальчики. Возможно, движение было регрессивным, но оно было не против взросления — скорее против многообразия, феминизма, равноправия и других достижений маргинальных групп в американском обществе — восстание равносильно тому, как взрослый разбивает детскую башенку вместо того, чтобы построить что-то самому. 

Считая детскую чувствительность исключительно моральным недостатком и объединяя все ее формы в одну, Сасс и Андерсен упускают два важных момента. Во-первых, регрессия может быть благотворной, когда лучшее из детства –  игры , творчество и разнообразие – помогают человеку лучше адаптироваться к реальности.  Но есть и разрушительная форма регрессии, а именно слепая ярость: когда человек справляется со стрессом, закатывая истерики в стиле трехлетки. Обе формы регрессии подпитываются определенным разочарованием в обществе. Обе жаждут создания чего-то нового. При первой происходит преодоление границ через игру, вторая же устанавливает границы через ненависть и насилие. Другой момент, который часто упускают критики, заключается в том, что, возможно, более серьезная ошибка — это путаница причины и следствия. Действительно ли Великая регрессия привела к разрушению привычного уклада? Или регрессивное поведение — это молчаливое признание того, что будущее не так радужно, как раньше? После нескольких лет экономического, социального и политического хаоса свет в конце тоннеля, кажется, совсем погас. «У нас нет будущего, потому что наше настоящее слишком неустойчиво», — писал Уильям Гибсон в провидческом романе «Распознавание образов» (2003). — «Всё, что нам остается — это регулировать риски».

Не инфантилизм, а неуверенность в завтрашнем дне объясняет, почему взрослые сегодня реже ходят по магазинам, пьют, ходят на свидания, покупают дома или создают семьи. Согласно исследованию, миллениалы в США зарабатывают на 20% меньше, чем бумеры в их годы, в то время как цены практически на всё, от образования до продуктов, резко выросли. И это было до того, как пандемия сделала жизнь еще сложнее. «После того, как я убаюкивала себя ностальгическими вещами, нянчила свой мозг в течение трех самоизоляций подряд, — писала журналистка Олив Пометси в журнале GQ в начале 2021 года, — я заметила, что мой внутренний ребенок стал внешним человеком».

Отсутствие уверенности в будущем заставляет людей всех возрастов предаваться фантазиям: одних — нежным, других — мрачным и конспирологическим. Застрявшие в доме, раздавленные одиночеством и ужасающими новостными заголовками 24 часа в сутки 7 дней в неделю, брошенные политическими институтами, мы можем найти единственное спасение в пустышках стриминговых сервисов и дофаминовых капельницах социальных сетей и «информационных развлечений». Наш сегодняшний день может показаться прямо-таки антиутопическим.

Вы можете подумать, что на этом моменте сравнение с Японией рассыпается. Но наше «антиутопическое» настоящее до жути напоминает чувство тревоги, которое испытывали многие японцы на рубеже тысячелетий. По мере того, как ученые пытались понять, что именно пошло не так в 1990-е годы, молодежь Японии критиковали все сильнее, что подтверждает опасения Андерсена и других. Книжные магазины наполнились такими провокационными заголовками, как «Эпоха паразитов-одиночек»(1999), «Обезьяны с мобильными телефонами» (2003) и  «Почему молодые люди в наши дни так бесполезны?»(2010).

Мало кто из этих критиков — потенциальных хранителей общественного порядка — признавал причастность старших поколений к созданию экономической среды, которая побудила столь многих молодых людей свернуть с пути традиций. «Японские компании растрачивают потенциал молодого поколения, чтобы защитить пожилых работников», — жаловался в 2011 году в The New York Times 30-летний сотрудник автосервиса, покинувший свою компанию после того, как 10 лет был вынужден работать только на полставки. Критики совершенно упустили из виду, что на фоне продолжающегося в Японии социально-политического апокалипсиса эти «обезьяны с мобильными телефонами» на самом деле не были обезьянами. Они находились в процессе формирования совершенно другого образа жизни, более подходящего для странного нового мира, который оставили им старики. Молодые люди на самом деле не убегали в фантазии — они ловко приспосабливались к новой суровой реальности.

Не все критики японской молодежи были японцами. Множество иностранных экспертов высказывали аналогичное мнение. В 1990-х и 2000-х годах репортеры по всему миру охотно высмеивали Японию, уделяя особое внимание увлечению взрослых видеоиграми, описывая их якобы равнодушие к таким типично «зрелым» интересам, как карьера и автомобили. Однако когда эти же тенденции начали проявляться за рубежом в 2010-х годах, стало очевидно, что японцы вовсе не странные. Они просто немного опередили другие страны в социальном плане. В 2009 году NPR, Reuters и другие издания опубликовали целый ряд материалов о предполагаемой асексуальности многих молодых японцев. Десятилетие спустя в популярном эссе 2018 года «Почему молодые люди так мало занимаются сексом» Кейт Джулиан  заявила, что именно американцы сейчас переживают «сексуальный спад». Повторяя опыт молодых людей из Японии потерянных десятилетий, взрослые по всему миру достигают ключевых рубежей взрослой жизни позже, чем предыдущие поколения, и невольно воплощают в жизнь фантазии, которые овладели японской молодежью.

Неожиданнее всего стало то, что те самые комиксы, мультфильмы и видеоигры, против которых выступали японские авторитеты в 20 веке, стали одними из самых популярных товаров японского экспорта в 21. Захватывающий репортаж NBC 2006 года назвал японских взрослых, которые смотрят аниме, «одержимыми» и «странными». Сегодня среди 220 млн подписчиков Netflix большинство смотрят аниме, а журнал The Hollywood Reporter объявил аниме «самым доходным жанром в мире». Взрослые люди по всей планете охотно покупают японские игрушки, комиксы, мультфильмы и видеоигры, поэтому можно даже утверждать, что все мы теперь «отаку».

Другие тенденции 1990-х годов в Японии оказались менее прибыльными, но еще более изобретательными. Можно утверждать, что основы социальных сетей были изобретены на улицах Токио — за десятилетие до того, как эта идея появилась в Кремниевой долине. Всякий раз, когда мы выкладываем селфи, залипаем в смартфонах или ставим кучу эмодзи, мы невольно идем по стопам тех молодых японских женщин, которые использовали детское поведение, чтобы наладить контакт с другими людьми и переосмыслить себя в безрадостные потерянные десятилетия Японии.

И в этом заключается вывод. Будь то увлечение японок Hello Kitty, американская привязанность к Диснею или любовь современных британцев пообсуждать королевскую семью в Твиттере,  детские увлечения часто маскируют различные способы установления связей, и эти связи создают что-то новое. Каждое новое поколение пытается найти свое место в мире, созданном теми, кто пришел до них. Смещение границ и сомнение в иерархии неизбежно смущает людей старшего поколения, которые забыли свои собственные юношеские трудности. Вот почему ворчливые циники так часто называют разрушение взрослой жизни оскорблением достоинства и отражением упадка общества. Но это не просто ссора поколений; в начале 21 века происходит нечто иное. Великая регрессия разрушает границы поколений. Он заставляет нас столкнуться с еще более дезориентирующим фактом: фиксированное понятие взрослой жизни всегда было миражом, как и многие другие границы и определения, которые мы принимали как должное. Глобальный вирусный, социальный и политический хаос напомнил нам об этом.

Взрослые выбирают, на первые взгляд, достаточно экстремальные способы игр сегодня. В моде появилось направление зиллениал — в 30 лет можно одеться как детсадовец. По всему миру устраивают «вечеринки обнимашек». Пары женятся в Диснейленде. Всё это и то, что ждет нас впереди  —  просто реакция на переменчивый мир, в которых мы живем. Возможно, сейчас вся планета переживает свои собственные потерянные десятилетия — страдают и молодые, и пожилые. Но, как показывает японский опыт, принятие нашего внутреннего ребенка не обязательно является отрицанием реальности. Оно может проложить путь к совершенно новой реальности. Великая регрессия на самом деле вовсе не регрессия. Это знак стойкости перед лицом глубоких испытаний. Когда рождается ребенок, невозможно предсказать, кем он станет. Кто знает, к чему приведет наше второе детство?

По материалам Aeon
Автор: Мэтт Алт 

Переводили: Аполлинария Белкина, Елизавета Яковлева, Эвелина Пак
Редактировала: Анастасия Железнякова

«Для меня этот мир есть единое непрекращающееся видение фантазии и воображения», — писал Уильям Блейк в 1799 году (цит. в пер. Д. Смирнова-Садовского — прим. Newочëм). «Воображение — это не состояние, оно и есть само человеческое существование». Блейк, художник и поэт, создал образы, сила которых — не в наивных художественных приемах, а в том, что они пытаются их отбросить и донести взгляд на мир, который будет за пределами видимого, куда способно проникнуть лишь воображение.  

Романтики считали воображение божественным качеством. «Первичное Воображение является животворной силой и важнейшим органом человеческого Восприятия», — писал поэт Сэмюэл Тейлор Колридж в 1817 году. Сегодня под воображением часто подразумевают всего лишь фантазии, но на самом деле — это мощный инструмент.

Современные ученые пытаются отследить воображение среди нейронных импульсов, как будто это такая же когнитивная функция мозга, как координация или обоняние. Блейк бы с ними точно не согласился. Он бы отверг и идею о том, что воображение — это побочный результат более «важных» ментальных функций. Подобным образом Стивен Пинкер считал наше умение воспринимать музыку приятным дополнением к нашим базовым слуховым способностям, которое развилось в ходе эволюции. 

По сравнению с многолетними исследованиями о том, как мы обрабатываем музыку и звук, язык и изображения, изучение нейронауки и когнитивных способностей все еще в стадии становления. Но уже сейчас есть основания полагать, что воображение — это нечто несоизмеримо большее, чем причудливая ветвь сложного разума или эволюционный бонус, который не дает спать по ночам. Группа нейробиологов, философов и лингвистов сходится во мнении, что воображение отнюдь не ментальный избыток, напротив — оно заложено в центре человеческого восприятия. Возможно, это и есть тот самый элемент, в котором преуспел наш разум, и который наделяет нас когнитивной гибкостью, необходимой для жизни. 

С эволюционной точки зрения основная загадка воображения — в том, что оно позволяет нам предполагать, представлять и описывать не только те вещи, с которыми мы никогда не сталкивались, но и те, которые мы никогда не сможем испытать, поскольку они попросту невозможны. Представьте себя размером с муравья, то, как вы парите в воздухе или как бы вам жилось на Луне. Заметьте, вам это ничего не стоит. 

Но в чем польза иметь разум, способный к таким фантазиям? В отличие от зрения или памяти, воображение значительно реже встречается в природе. Вряд ли собаки или шимпанзе мечтают о крыльях или представляют жизнь в Италии во времена Ренессанса. Даже в человеческих понятиях когнитивные навыки вроде решения задач, счета или общения оказываются намного полезнее. 

Этапы человеческой эволюции принято определять согласно приобретению новых навыков. Примерно 2,3 миллиона лет назад нашими предками в Южной и Восточной Африке были Homo habilis, «умельцы» — они могли создавать руками непримитивные вещи, в частности орудия труда. Затем, примерно 2 миллиона лет назад появились Homo erectus, которые уже обладали навыком прямохождения. И наконец, Homo sapiens — «разумные» и «знающие» современные люди. 

Но насколько верно такое разграничение? Мы не единственные, кто использует орудия труда (вспомнить хотя бы обезьян, слонов, ворон и попугаев),  а у шимпанзе конечности более ловкие, чем у человека. Для горилл не проблема ходить прямо. Что касается мудрости и знания, воздержимся от суждений до тех пор, пока не сойдем (или нет) с нынешнего пути вымирания. Многие важные когнитивные способности (память, эмпатия, дальновидность и планирование, социализация, сознание) есть и у других существ.

Единственная умственная способность, которая действительно нас отличает — вовсе не навык, а, скорее, свойство разума. Вернее всего, нам стоит называть себя Homo imaginatus, ведь именно воображение делает нас людьми. Чем больше мы узнаем о разуме других животных, чем больше пытаемся (безуспешно) создать роботов и машины, которые «думают» так же, как мы, тем очевиднее становится, что воображение и есть наш самый главный отличительный признак. 

Раз воображение действительно так важно, можно предположить, что оно является одним из наиболее хорошо изученных когнитивных феноменов. Все совсем наоборот — изучению того, как разум вызывает воображение, было уделено недостаточно внимания. Намного легче изучать, что происходит в голове, когда есть четко поставленная задача (например, запомнить последовательность чисел, заметить узор на картинке или сложить паззл), чем если бы нам просто сказали «представить». 

Когда «воображение» упоминается в научной литературе, авторы часто ограничиваются слишком узким определением — «способность создать или воссоздать ментальные визуальные изображения» — и упускают варианты, которые указывают на его способность охватить всю глубину и размах человеческого опыта. Например, есть разница между представлением льва и грифона. Уметь создать в голове образ льва полезно для выживания, так как мы мысленно отрабатываем нежелательный сценарий. Но в чем тогда ценность образа существа с телом льва и головой птицы? Зачем представлять угрозы, которые не только никогда не существовали, но и не будут существовать? 

Воображение стирает границу между разумом и миром. Когда Тесей в Шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» говорит: «Когда творит воображенье формы      Неведомых вещей» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм), он выражает позицию Ренессанса: воображение имеет ощутимое воздействие и проявление («Безумец видит больше чертовщины, чем есть в аду» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм)). Здесь Тесей напоминает шведского физика 16-го столетия Парацельса, который верил, что демоны (такие как инкубы и суккубы) — «результат многочисленных непристойных фантазий мужчин и женщин». Лишь благодаря воображению, говорил Парацельс, могут ожить «любопытные монстры разных форм». Проблема воображения в том, что ему нет предела.

Даже так: эволюционные психологи могут предположить, что за умением представлять невозможное стоит какая-то причина. Когда происходила эволюция мозга, человеческому виду не были известны законы физики. Нужно ли удивляться, что воображение намеренно их нарушает? Разум, который способен подумать о ранее невиданном, может подготовиться к неожиданному — лучше быть во всеоружии, чем быть застигнутым врасплох. 

Нам известно, что создание большого количества возможных вариантов и дальнейшая корректировка через опыт — это надежная эволюционная стратегия в других ситуациях. Так, иммунная система вырабатывает большое количество различных антител, среди которых только одно подойдет соответствующему антигену и сможет его устранить или разрушить. Мозг младенца создает нейронные связи не постепенно, по мере накопления опыта, а напротив — начинает с широкого спектра случайных соединений, которые впоследствии отсеиваются в ходе развития мозга. В результате остается только то, что будет полезно для жизни.

Возможно, таким же образом, человеческий разум представляет будущее для того, чтобы спланировать настоящее. «Задача разума, — писал французский поэт Поль Валери, — создать будущее». Философ Дэниел Деннет в своей книге «Виды психики» (1996) приводит строчки о том, что разум — генератор ожиданий и предсказаний. Мозг «ищет в настоящем зацепки, оттачивает их с помощью знаний, собранных в прошлом, и превращает в ожидания».

Как же мы строим такое вероятное будущее? Основной ментальный инструмент — это внутреннее представление о мире, которое служит «симулятором будущего». Наша способность к пространственному восприятию, например, позволяет построить ментальную карту мира. Мы (как и другие млекопитающие) обладаем «нейронами места» — они расположены в гипоталамусе (который отвечает за пространственную память) и активизируются, когда мы попадаем в знакомое место. Мы также развиваем ментальные модели того, как ведут себя люди и предметы — что-то вроде интуитивной или «народной» физики и психологии, к ней можно отнести так называемую модель психики, благодаря которой мы приписываем другим ментальное состояние и мотивы. Мы создаем и улучшаем эти когнитивные сети из опыта, собирая воспоминания о вещах, с которыми мы сталкивались и которые наблюдали.

К сожалению, все, что у нас в голове, — это лишь неоднородная, схематичная и шаткая версия «реальности». Она достаточно хороша для большинства задач, но полна пробелов, ошибочных суждений и воспоминаний. Однако удивительны здесь не сами недостатки, а то, как редко мы их замечаем. Все потому что мы Homo imaginatus, большие выдумщики. В своей тяге к сюжетам, которые наделяют мир каким-то смыслом, мы с легкостью, сами того не замечая, добавляем или меняем детали до тех пор, пока история не зазвучит. В этом смысле воображение — часть нашей повседневной рутины. 

Моменты размышлений, рефлексии и бесцельного «думания» занимают значительную часть нашего внутреннего мира. В такие моменты мозг находится в пассивном состоянии — рассредоточенном и мечтательном, но в действительности — активен: мы планируем ужин, вспоминаем ссору с партнером, насвистываем мелодию, которую услышали прошлой ночью. Такой ход мыслей коррелирует с хорошо установленной схемой активности мозга, которая задействует разные участки гиппокампа и коры головного мозга. В сеть пассивного режима работы мозга также входят прошлые воспоминания (эпизодическая память), когда мы представляем будущее, когда думаем наперед, смотрим с перспективы другого человека или принимаем во внимание социальные аспекты. 

Когнитивный нейробиолог Донна Роуз Эддис из университета Торонто утверждает, что воображение не только использует ресурсы, которые перекликаются с эпизодической памятью, — они, по словам Роуз, «в сущности являют собой один и тот же процесс». Нарушения эпизодической памяти сопровождаются неспособностью представлять будущее, как объясняет она, и обе эти способности формируются в один и тот же период детства. 

Из этого следует, что воображаемые ситуации и ситуации из прошлого воссоздаются мозгом во время одного и того же процесса, который Эддис называет «мыслительной передачей опыта». Воображение и память используют когнитивную сеть для «симуляции», которая преобразует сырые ингредиенты сенсорного опыта в своего рода внутренний фильм, в котором присутствуют не только звук и действие, но и эмоциональная отдача, интерпретация и оценка. Такое происходит не только, когда мы думаем о вчерашнем или завтрашнем дне. Эддис поясняет: это происходит также одновременно с тем, как мы проживаем настоящее. Это и есть мир нашего разума. Согласно Эддис, именно воображение позволяет нам с такой легкостью сплетать ковры из нитей опыта. 

Эддис расширяет понятие, предложенное ее давним соавтором, психологом Томасом Суддендорфом из Университета Квинсленда: воображение — это своего рода мысленное путешествие во времени. Как он выразился в 1997 году, воображение — это «мысленная реконструкция личных событий из прошлого… и возможных событий в будущем». Суддендорф и его коллега Майкл Корбаллис из Оклендского университета в Новой Зеландии утверждали, что мысленное путешествие во времени может быть исключительно человеческой чертой, хотя до сих пор ведутся споры о том, действительно ли другие животные живут в своеобразном вечном настоящем. Эта способность, основанная на ряде других сложных когнитивных функций, создает своего рода ментальный театр возможностей.

Такая способность может показаться поразительно асимметричной: прошлое действительно произошло, а будущее — лишь предположение, верно? На самом деле, это не так. Как бы нам ни хотелось думать, что мы помним все, что произошло, и существует огромное количество свидетельств того, что наши воспоминания представляют собой смесь фактов и фантазий. Мы строим историю из несовершенных, разрозненных материалов, которые предоставляет мир и помнит разум. У каждого из нас были ложные воспоминания, некоторые из них настолько детальны и убедительны, что мы не можем поверить, что этого не было. Как заключили философы Куркен Микаэлян и Дени Перрен из Университета Гренобль-Альпы во Франции, «помнить — это просто фантазировать о прошлом». Контроль над реальностью основан не на различии между реальным и воображаемым, а на различии между двумя типами воображения: одно переплетается с реальностью, другое более удалено от нее. Неспособность их различить является общей чертой многих типов психических заболеваний, некоторые из которых, как известно, связаны с нарушениями в мозговой сети пассивного режима.

Теперь для Эддис способность к воображению — это нечто более обширное, чем исключительно временной аспект. Мысленным взором мы можем представить себя «где угодно в воображаемом пространстве-времени»: в средневековой Франции, Средней Земле или «Матрице». В этом внутреннем театре может происходить любое представление. Как говорил Тесей:

«У всех влюбленных, как у сумасшедших,
Кипят мозги: воображенье их
Всегда сильней холодного рассудка».
(Цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм). 

Эддис утверждает, что мозг может создавать такие фантазии благодаря своей способности к ассоциациям — сплетению различных элементов прожитого: событий, концепций и чувств. Именно такое ассоциативное познание, при котором одна группа нейронов связана с другой, позволяет нам называть лица и предметы словами или переживать прустовские воспоминания о прошлом на основе одного сенсорного сигнала — например, запаха. Таким образом, мы можем создать связный и богатый опыт на основе лишь частичной информации, заполняя пробелы так легко, что сами того не замечаем. Эти ассоциации работают, когда писатель наделяет атрибутами и внешностью персонажей, которых никогда не существовало, опираясь на хранящиеся в мозгу воспоминания и убеждения («Этого персонажа будут звать Колин; он будет носить майку и очки»). Таким образом, поэт «воздушному “ничто” дает и обиталище, и имя». В каком-то смысле все мы — поэты.

Если Эддис права, то художественное воображение — это не просто эволюционировавшая способность планировать, например, где достать еду назавтра. Как раз наоборот, образные измерения в искусстве отражают наши способности прогнозирования и предвидения. Литературовед Брайан Бойд из Оклендского университета считает, что именно отсюда проистекает наше пристрастие к придумыванию историй. В частности, он уверен, что они способствуют социальному познанию.

Некоторые эволюционные биологи полагают, что социальность — ключ к эволюции человеческого разума. Когда наши предки стали жить и работать в группах, им потребовалось уметь предвидеть реакцию других людей: сопереживать, убеждать, понимать и, возможно, даже манипулировать. «В частности, наш разум сформирован для понимания социальных событий», — говорит Бойд. Психологи Элизабет Спелке и Кэтрин Кинцлер из Гарвардского университета предполагают, что способность обрабатывать социальную информацию является одной из «основных систем» человеческого познания.

Бойд считает, что истории являются тренировочной площадкой для этой сети. В своей книге «О происхождении историй» (2009) он утверждает, что вымышленные нарративы — это не просто побочный продукт наших генов, а адаптивная черта. Сюжет, особенно вымышленный, история-игра, история-постановка — насыщает литературу и доминирует в ней, потому что она задействует социальный разум», — писал он в 2013 году. Как сказал теоретик культуры Вальтер Беньямин, сказка — «первый воспитатель человечества».

«Нас увлекают истории ввиду предрасположенности и способности следить за другими, а также нашей готовности разделять их перспективы в достижении целей», — продолжает Бойд, — «таким образом их цели становятся и нашими». Пока мы находимся под чарами истории, жизнь воображаемых персонажей кажется нам более реальной, чем мир, в котором мы живем.

В данном случае ценность воображения в том, что оно создает безопасное пространство для обучения. Если же мы будем ждать, пока нас научит жизненный опыт, то рискуем совершить дорогостоящие ошибки. Воображение — литературное, музыкальное, визуальное, даже научное — предоставляет материал для неумолимого поиска закономерностей и смысла. Вот почему в наших историях не соблюдены законы природы: они не должны быть нудной репетицией реального будущего. Напротив, они наиболее ценны, когда освобождаются от оков реальности и буквально расширяют сознание благодаря способности устанавливать нейронные связи. В фантазиях Итало Кальвино и Хорхе Луиса Борхеса мы можем найти инструменты для мышления.

Если воображение является нашей особенностью, оно также может стать катализатором уникальной для человека черты — языка. Хотя многие организмы, включая бактерии и растения, общаются друг с другом, ни один из них не делает это с такой многогранностью, утонченностью и неограниченностью, как человеческий язык, который часто называют самой важной нашей технологией. «Сначала мы изобрели язык, — рассуждает лингвист Даниэль Дор из Тель-Авивского университета. — Затем язык изменил нас».

Язык долгое время воспринимался в первую очередь как инструмент для более точного общения, чем это позволяет сделать меньший репертуар вокализаций и жестов животных. Однако, по мнению Дора, точность не является его истинным предназначением — скорее всего, оно состоит в «обучении воображению». Язык, по его мнению, «должен считаться единственным и наиболее важным фактором, определившим появление человеческого воображения в том виде, в котором мы его знаем».

Дор цитирует замечание Людвига Витгенштейна из «Философских исследований»: «Произнесение слова подобно удару по ноте на клавиатуре воображения». «Мы используем слова, — поясняет он,— чтобы напрямую общаться с воображением наших собеседников». Используя язык, мы предоставляем детали, с помощью которых слушатель собирает воедино описанный опыт. Это способ делиться пережитым: он «создает возможность для человеческого общения, которого иначе не случилось бы».

Это означает, что язык «нужен в основном для того, чтобы рассказывать истории», как выразился психолог Мерлин Дональд из Кейсовского университета Западного резервного района в Огайо. Конечно, мы используем его и для других целей: для приветствий, просьб, советов, предупреждений и споров. Но даже в этом случае язык часто несет на себе глубокий отпечаток повествования и метафоры: это не просто звуковое обозначение, а отсылка к вещам, находящимся за пределами объекта. «Воображать» этимологически означает формировать картину, образ или копию, но это слово также несет в себе коннотацию того, что это частная, внутренняя деятельность. Латинский корень imaginari означает, что человек сам является частью картины. Само слово рассказывает историю, в которой мы — жители выдуманного мира.

Воображение — это не только фантазии о сегодняшней еде или беспокойство о том, откуда она возьмется. Благодаря языку мы придумываем гротескных монстров, галактические империи, сказочные истории. Дор считает, что такая изобильность присуща только людям. Он верит, что другие животные могут мысленно путешествовать во времени, но не видит признаков того, что они создают безграничные истории. «Именно эта уникальная [человеческая] способность делает язык таким важным», — заключает он.

Неудивительно, что наши фантазии и мечты часто столь смелы и причудливы — мы видим «больше чертовщины, чем есть в аду» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм). Ведь если Бойд прав в том, что истории выполняют жизненно важную культурную задачу, повторяя социальные дилеммы, говоря о страхах и тревогах и потакая запретным желаниям, то логично, что они принимают экстремальные формы. Чем ярче и гротескнее персонажи, тем более увлекательными и запоминающимися они будут. Это также объясняет, почему так много историй связано с ситуациями с высокими ставками, такими как любовь и смерть, — именно в таких ситуациях ошибки в суждениях имеют большее значение. Конечно, Джейн Остин может предложить изысканные социальные наставления, но и для Дракулы с Годзиллой найдутся роли.

Воображение может быть воплощением работы нашего разума, который действует не как ряд изолированных модулей, а как интегрированная сеть, в которой способности более высокого порядка возникают из способностей более низкого порядка. Это не столько когнитивная способность, сколько фокус и обоснование самого человеческого познания — совокупность способностей, которые мы можем найти в более фрагментарной форме у других животных. Многие виды обладают аспектами музыкальности (это как умение различать высоты тона, так и ритмическая синхронизация), но только у человека есть настоящая музыка. Аналогично, многие виды обладают склонностью к воображению, но самим воображением обладаем только мы.

Люди не рождаются с «хорошим воображением», как будто это единственное, для чего нужна правильная конфигурация серого вещества. Воображение — многомерное свойство, и все мы обладаем потенциалом для его развития. Кто-то хорош в визуализации, кто-то — в ассоциациях, а кто-то — в создании богатого мира или в социальной эмпатии. И как любой умственный навык, воображение можно развивать и воспитывать, а можно подавлять — например, низким качеством образования.

Чем лучше мы будем понимать, что происходит с мозгом в процессе воображения (и почему он так хорош для воображения), тем скорее начнем избавляться от предрассудков относительно этой способности. Возможно, мы перестанем настаивать на том, что фантазия — это привилегия элиты (поэтов, мечтателей и провидцев), а остальные могут лишь довольствоваться их трудами. Воображение — это сущность человечества. Это то, что определяет наше мышление, и в значительной степени — то, для чего оно предназначено.

По материалам Aeon
Автор: Филип Болл

Переводила: Эвелина Пак
Редактировали: Александра Листьева, Сергей Разумов

О, беззаботные лингвистические деньки! Как же забавно читать о донаучной эпохе с высоты наших знаний. Языковеды ошибались в том, что для большинства современных лингвистов совсем не представляет трудностей. Сегодня лингвистика ― уважаемая наука, которая не стоит на месте. Поле ее интересов широко, методы точны, а плоды исследований ― обильны. Без фонетистов компьютеры бы не могли обрабатывать устную речь. Без социолингвистов мир бы все еще полнился пренебрежением к диалектам и неевропейским языкам, или бы скорее им переполнился. Специалисты по лингвистической экспертизе помогают раскрывать преступления, клинические лингвисты лечат людей с речевыми расстройствами, а лингвисты-историки проливают свет на изменения в языке, а также на культуру доисторических обществ и миграции народов ― и список на этом не заканчивается. Как и в случае других научных дисциплин, ключом к успеху в лингвистике всегда было умение задавать правильные вопросы и придерживаться при поиске ответов на них строгих методов исследования.

Когда из натурфилософии начали выделяться физика и другие естественные науки, то область философии, которая занималась социальной природой человека, не сразу последовала их примеру. Но и она постепенно превратилась в то, что мы сегодня называем социальными науками. Исследователи языка одними из первых обратились к новым методам познания. Они корпели над древними текстами, написанными давно забытыми письменами, и анализировали их все более систематически. Это дало свои плоды в конце 18 века, когда внезапно появилось множество теорий происхождения современных языков. Большинство из них выдержали испытание временем.

Юная дисциплина не просто находила новые ответы на вопросы, но изменила их формулировки. Ученых интересовало, на каком из существовавших тогда языков говорил Адам, какой язык считать лучшим, а какой и вовсе заслуживает того, чтобы признать его «божественным». Современные лингвисты обходят эти вопросы стороной, предпочитая отвечать уклончиво или не отвечать совсем. Древнейший язык нам неизвестен, утверждают они, но он точно отличался от тех, на которых говорят сегодня. Лучший язык определить попросту невозможно. А что до «божественного», то в этом случае даже само слово неприменимо по отношению к языку и может рассматриваться только как эпитет.

Раньше все было иначе. Для многих мыслителей ответы на эти вопросы казались очевидными, и причиной тому антинаучный этноцентризм, в который они всецело верили. Для древних греков вопрос выбора лучшего языка не представлял сложности: греческий и только греческий. Тех, кто на нем не говорил, называли варварами. Римляне мыслили чуть шире. Они признавали языками языки с письменностью. Помимо латыни в этот список входили греческий, споривший с ней за верховенство, а также пунический, на котором говорили жители Карфагена, и этрусский. Над бесписьменными языками насмехались. Даже после падения Рима в конце пятого века нашей эры римский аристократ Сидоний Аполлинарий называл германский язык новых правителей «инструментом лишь на три струны».

Представителям других культур самолюбование было характерно в равной мере. Древние жители севера Индии именовали санскрит ни много ни мало божественным, также впоследствии будут отзываться о языке Корана и арабы. Для китайцев приобщение соседних народов к цивилизации было синонимично навязыванию им своего великого китайского языка. Не отставали от них и французы в эпоху Просвещения. Они провозгласили французский языком логичным, что, по их мнению, на порядок лучше, чем божественный.

В 18 веке логичность французского обосновал, опираясь при этом на нелогичные и совершенно ошибочные аргументы, писатель Антуан де Ривароль. Он утверждал, что порядок слов во французском (в начале идет подлежащее, затем сказуемое, а потом дополнение) уникален в своем роде и логичнее любых других существующих. Но во-первых, такой порядок слов крайне распространен среди языков мира, а во-вторых, он далеко не всегда соблюдается в самом французском. И это лишь те возражения, которые сразу приходят на ум.

Как бы нелепо ни звучало утверждение «французский ― вершина логики», оно стало непреложной истиной. На обложке моего первого словаря французского языка (опубликован в 1950-х годах и даже не во Франции!) было написано, что французский являет собой «непревзойденный инструмент разума». Арабы, китайцы и греки с этим утверждением бы поспорили.

Сегодня самый популярный изучаемый язык в мире (особенно на Западе) ― английский. И конечно же, он унаследовал от французского статус якобы лучшего языка. Как он богат лексикой, как мелодичен, как подходит для занятий наукой, как ясен и точен! Крутой, в общем, язык. Слушая все это, я ― человек, которому английский родным не является ― не могу не усмехнуться. Английский, разумеется, совсем не плох, но пройдет еще век, и все эти восхваления будут звучать так же глупо, как если бы они звучали веком ранее, до его прихода к мировому господству.

Любовь к родной речи затуманивает разум не только носителям доминирующих языков. Немало людей в штате Тамилнад на юге Индии раньше буквально обожествляли свой тамильский язык, представляя его в виде богини, а некоторые до сих пор верят в ее существование. Ирландские монахи в раннем Средневековье придумали историю, которая объясняла различие между ирландским и гэльским: когда после разрушения Вавилонской башни Бог смешал человеческие языки, король Фений из Скифии отправился в путь со своим сыном и 72 мудрецами. Они взяли лучшее ото всех языков, которые встретились им в странствиях, и создали из них один: ирландский.

Старейшим же языком считался еврейский. По крайней мере, именно в это верили христиане более 1000 лет (один лишь богослов Ефрем Сирин полагал, что его родной сирийский древнее). Вот что Святой Августин писал в 5 веке:

(…) когда за нечестивое превозношение народы были наказаны различием языков, (…), было семейство Евера, в котором сохранился язык, бывший некогда общим. (…) сохранился тот язык, о котором не без основания думают, что он прежде был общим для всего рода человеческого, то язык этот и назван был потом еврейским.

На протяжении долгого времени считалось ересью сомневаться в том, что еврейский язык и Библия были дарованы Богом ― включая и некудот, систему огласовок, которая на самом деле была разработана раввинами спустя семь веков после рождения Христа.

Даже сегодня христиане придерживаются традиционного взгляда на происхождение Библии. В 2011 году голландец Виллем Вестербеке опубликовал теологический трактат под названием «Бог говорил на древнееврейском». Но дело не ограничивается лишь христианством. В 2005 году некий Тхакур Прасад Верма заявил, что санскрит не только является праязыком, но еще и дарован свыше: «В тексте вед воплощен бог». И в научном труде тоже.

В эпоху Возрождения и позже, в 16–18 веках, всё больше и больше людей начали подвергать сомнению признанный Церковью статус древнееврейского как праязыка. Ученые один за другим начали открывать свой собственный «первый язык». Популярным вариантов был немецкий, но уже в 17-м веке шведский ученый Олаф Рудбек предпочитал видеть в роли праязыка свой родной шведский, и обосновывал свою точку зрения крайне оригинальным способом: Швеция ― это Атлантида, то есть колыбель цивилизации.

Христианская Европа считала, что именно на древнееврейском говорили Адам и Ева, первые люди. Но после окончания эпохи Средневековья были предложено множество других вариантов «первых языков». 

Пожалуй, больше всего запомнилась теория фламандца Йоханнеса Горопиуса Бекануса. Он утверждал, что нидерландский язык — а если конкретно, то один из его брабантских диалектов — является прямым потомком праязыка и отправной точкой для развития всех современных языков. Доказательства Бекануса были этимологического толка. Имя Адам он, к примеру, прослеживал от haat-dam (в дословном переводе с голландского «плотина ненависти»), а Diets, самоназвание нидерландского языка, на его взгляд звучало похоже на d’oudste («древнейший»). Идеи Горопиуса еще долго пользовались популярностью в Нижних Землях (исторические государственные образования в нижнем течении и в дельтах западно-европейских рек Рейн, Шельда и Маас — прим. Newочём), но за границей его имя с подачи выдающегося немецкого ученого Готфрида Вильгельма Лейбница превратилось в нарицательное. «Горопизаторством» стали называть излишне запутанные этимологические изыскания. Даже сегодня гипотезу о том, что нидерландский ― это старейший в мире язык, поддерживает, по крайней мере, один лингвист и один поэт. И оба настроены до смешного серьезно. 

Провозгласят ли еще и турки свой язык старейшим было не вопросом, а лишь делом времени.

Но праязыками именовали не только языки германской группы ― немецкий, шведский и нидерландский (английский, похоже, из-за очевидного влияния французского и скандинавских языков считался слишком гибридным для таких поползновений). На роль древнейшего языка немецкие ученые выдвигали греческий и польский, а один венгерский исследователь отдал это звание венгерскому. У трех кельтских языков ― валлийского, бретонского и гэльского ― также нашлась поддержка в академической среде. Английский собиратель древностей Джон Уэбб вообще предложил отдать лавры китайскому.

Даже в те времена многие здравомыслящие мужчины и женщины не воспринимали всерьез такие полеты фантазии. В начале 18-го века шведский историк и сатирик Олаф фон Далин высмеивал Рудбека и его ход мыслей: он говорил, что по Рудбеку, имя Адам должно было быть искажением от av damm, что в переводе с шведского означает «(сделан) из пыли». Пусть смешная и неверная, эта отсылка к сотворению первого человека менее притянута за уши, чем «плотина ненависти» Бекануса. 

Другой швед, Андерс Кемпе, в шутку предположил, что Бог в раю непременно должен был разговаривать по-шведски, Адам по-датски, а Змей на французском. Лейбниц в 1699 году написал, что столь же «небезосновательное» объявление своего языка турками самым древним — всего лишь дело времени. История подтвердила его правоту. 

Мы, конечно, можем смотреть на ученых того времени, придумавших все эти нелепые теории, свысока, но лишь потому, что мы живем после 1786 года. Тогда произошло знаковое событие, ознаменовавшее разрыв между старомодными спекуляциями и современной лингвистической наукой: британский филолог Уильям Джонс выступил в Калькутте и выдвинул гипотезу о существовании индоевропейской языковой семьи, включающей в себя большинство языков Европы, Индии и Ирана. Как это часто бывает, свое место в истории он занял волей случая. Джонс не был первым, кто высказал такую идею: языковеды впервые заметили сходства между латынью, греческим, славянскими, германскими, кельтскими и некоторыми азиатскими языками еще за сто лет до этой речи. Да и исторические процессы, подкрепляющие эту теорию, первым тоже заметил не он: за ними наблюдали немецкие и датские языковеды 19 века, в том числе известные собиратели сказок братья Гримм. 

Они в большей степени, чем Джонс, направили лингвистику по пути точной науки. Ученые выработали методы и законы, чтобы определять и описывать изменения, которые претерпевали языки на протяжении тысяч лет. Они поняли, почему германские языки не только интуитивно схожи, но и систематически отличаются друг от друга: почему начальная s в английском произносится как «с», в немецком как «з», а в нидерландском и пишется как z: seven, sieben, zeven. Также лингвисты показали, как определенные фонетические изменения, например, переход звука «к» в «ч» или «с» (сравним шотландское kirk и английское church), вновь и вновь возникают по всей Европе (во фризском и шведском, поздней латыни и славянских языках) и за ее пределами. Позднее ученые будут изучать значительно более широкий спектр лингвистических явлений, строя все более абстрактный анализ языка и уделяя все большее внимание самой речи. Но именно изучение истории языка путем систематического сравнения письменных источников дало толчок к развитию этой науки.

Учитывая приличный объем исторических знаний, собранных к этому моменту, особенно по Европе и Азии, можно было бы предположить, что абсурдные заявления Бекануса и Рудбека останутся в прошлом. Однако этого не произошло. И сегодня диссиденты на полном серьезе утверждают, что официальная лингвистика абсолютно заблуждается. Конечно же, и ученые могут ошибаться, порой массово и упорно — вспомним френологию и бихевиоризм — и лингвистика не исключение. Но, если исправление ошибок это большая работа, то альтернативщики верят, что их лучше исправить большими вымыслами. 

В одной из таких неправдоподобных легенд говорится о Лемурии. В конце 19-го века биологи и геологи предполагали, что в доисторические времена существовал огромный континент, затем затонувший в Индийском океане, — что-то вроде восточной Атлантиды. Лингвисты, изучавшие этот регион, быстро пришли к выводу, что древнейший язык должен быть найден здесь. Предполагались тамильский — язык Индии и Шри Ланки, и малагасийский — язык Мадагаскара. Появившаяся в середине 20-го века теория тектонических плит уничтожила веру в Лемурию. 

В 1935 году сбылось шутливое предсказание Лейбница: на конгрессе в Турции сформулировали и официально приняли теорию о так называемом «языке Солнца». Эта теория была выдвинута Германном Теодором Квергичем, малоизвестным австрийским лингвистом, который считал, что язык возник, когда некий доисторический человек, посмотрев на солнце, воскликнул: «ах!». Вольно обращаясь с законами логики, Квергич утверждал, что от этого первого восклицания произошел турецкий язык, а уже от него пошли все остальные языки мира. В течение трех лет эта теория была достаточно популярна, хоть и исключительно в Турции, а потом забылась так же быстро, как возникла. 

Так что слово «доктор» в дословном переводе с баскского означает «кровавая рана, приходи сейчас же» — вот так просто и прямолинейно.

1935 год выдался благоприятным для псевдолингвистики. Книга, опубликованная в Германии, выдвинула в кандидаты на звание древнейшего в мире доселе не замечаемый финский язык. Но вместо того, чтобы преисполниться национальной гордости, финны просто посмеялись. Они знали автора книги — Сигурда Веттенхови-Аспу, эксцентричного художника, чьи размышления о жизни, вселенной и обо всем на свете не соответствовали нормам даже весьма терпимых к чудакам гуманитарных наук.

В этом состязании лингвистических фантастов почетное место, без сомнений, принадлежит покойному Эдо Нюланду. Канадец, лесник по образованию, он нашел свое призвание после выхода на пенсию в 1982 году, когда начал развивать новое, направление в исторической лингвистике. Во-первых, он предложил свою интерпретацию гомеровской Одиссеи, согласно которой описанные события происходили не в Средиземном море, а возле Ирландии и Шотландии. Язык, на котором говорили в то время в этих землях, был, по словам Нюланда, близким родственником баскского языка, который он назвал «сахарским». Нюланд сделал такой вывод на основе топонимики: по его мнению, многие региональные топонимы приобретали смысл, если выводить их из баскского.

Особенно характерно, что в его теории известные сегодня языки мира не происходили постепенно от баскского, а были изобретены монахами-бенедиктинцами, которые сумели каким-то незаметным образом внедрить эти языки во множество сообществ. Для примера возьмем английское слово doctor. Оно состоит из .do, ok., .to и or., их полные формы — odo, oke, eto и ora — сокращения баскских слов odoldun («кровавый»), okerkeria («рана»), etorri («приходи!») и orain («сейчас же»). Так что слово «доктор» в дословном переводе с баскского означает «кровавая рана, приходи сейчас же» — вот так просто и прямолинейно. Конечно же, это не соответствует баскской грамматике (Нюланд не говорил на этом языке и выстраивал свою «этимологию», прибегая к помощи словаря баскского языка), но на фоне других его идей это выглядит как сущие пустяки. 

Не все странные лингвистические теории связаны с вопросом о древнейшем языке. Возьмём «климатическую» теорию. В 18–19 веках во Франции и Германии была очень популярна идея о том, что климат влияет на то, как говорят люди. «Умеренные, мягкие климатические условия в наибольшей степени подходят для формирования чистых языков», — пишет представитель немецкого романтизма Август Вильгельм Шлегель, а грубые, гортанные звуки Севера неотделимы от крепких морозов и суровых скал. А Ривароль, прославивший себя «логическим французским», считал, что языки «мелодичны и чувственны в мягком климате, суровы и тусклы под серым небом». Примечательно, что современная наука нашла один случай корреляции между климатом и языком: тоновые языки, такие как китайский, где важна высота каждого слога, встречаются значительно чаще во влажном, чем в сухом климате. 

Другая оригинальная теория — «лингвистический марксизм» или «марризм», названный по имени лингвиста грузинского происхождения Николая Яковлевича Марра, который применил классовую теорию для анализа европейских языков. Он считал, что нет никаких языковых семей, есть только стадии развития языка. И если индоевропейские языки и выглядят похожими, то это потому, что их носители живут в классовых обществах. А кавказские языки, включая его родной грузинский, были типичными для более ранней исторической эпохи доклассового общества. Термин «национальные языки» не более чем выдумка ложного классового сознания. Если вы чувствуете, что не совсем поняли положения этой теории, то просто примите их как факт. Марр стал светилом советской лингвистики и был награжден орденом Ленина незадолго до своей смерти в 1934 году. Однако в 1950 году Сталин объявил, что марризм был ошибкой, и это освобождало от необходимости дальнейшего обсуждения данной теории. Учитывая, кем был Сталин, Марру повезло умереть вовремя. 

Похоже, что эти теории объединяет одно — их создатели страстно желали, чтобы они оказались правдой. 

И, хотя чудиков всегда привлекали самые разные научные дисциплины, историография и лингвистика, похоже, особенно милы их сердцам. Две причины приходят на ум. Во-первых, история и язык определенной группы — будь то представители определенной нации, региона, меньшинства или религии — очень тесно связаны с идентичностью этой группы. Есть лингвисты, которые решают изучать не родной язык, а язык какого-нибудь пленяющего воображение меньшинства — чаще всего баскский и кельтский. Престиж, который несут в себе благородное прошлое и древнее происхождение языка, так непреодолимо притягателен, что ученые не утруждают себя поиском фактов или хоть каких-то подтверждений своих теорий. Рудбеку хотелось, чтоб его родной шведский оказался древнейшим языком мира, Риваролю нравилось видеть во французском вершину логики, Марр мечтал, чтобы пролетарии всех стран говорили на едином классовом языке. Похоже, что эти теории объединяет одно — их создатели страстно желали, чтобы они оказались правдой.

В истории столько всего случилось, в мире так много языков — вот вторая причина, по которой историография и лингвистика становятся столь плодородной почвой для странных теорий. Фантазеры и дилетанты прочесывают один источник за другим в надежде извлечь хоть что-то, что позволит им уловить связь. Но на самом деле, чем больше документов они просматривают, тем больше вероятность, что они найдут случайные сходства и связи и сделают сомнительные выводы. А если признанные ученые не согласятся с ними, то псевдоисследователи скорее ответят на это раздражением, чем серьезно отнесутся к критике. Конечно, ученым ничто человеческое не чуждо, но в науке принято убеждать коллег в своей правоте, отвечая оппонентам. Но те, кто обвиняет официальную науку в слепоте, часто не могут увидеть и бревна в собственном глазу: им не хватает знаний методологии. В результате их терпеливый труд производит образцовую чепуху. 

По материалам Aeon
Автор: Гастон Доррен
Фото: Hulton Archive/Getty

Переводили: Елизавета Яковлева, Анастасия Заостровцева 
Редактировала: Екатерина Кузнецова

Социальные сети вызывают ужасное чувство неудовлетворенности собой и собственной жизнью. Почему и как с этим справиться? Кажется, нейробиологии нашли ответы на эти вопросы.

Леви Джед Мерфи томно смотрит в камеру. Он неотразим: голубые глаза, пронзительный взгляд, высокие скулы, пухлые губы и четкая линия подбородка. Правда, все это стоило ему около 30 000 фунтов. Мерфи — британский инфлюенсер из Манчестера. Его аудитория в Instagram насчитывает более 200 тысяч человек. К своему профилю он подходит очень серьезно: если фотография не набирает нужного количества «лайков», он ее удаляет. Все его пластические операции — один из способов завоевать признание. «Внешность очень важна для соцсетей, а я, конечно же, хочу нравиться аудитории», — объясняет Мерфи.

Его отношения с социальными сетями очень напоминают опасения французского философа Ги Дебора, которые тот изложил в своей работе «Общество спектакля» (1967). Он утверждает, что социальная жизнь переходит от ее проживания к демонстрации. «Главная цель и ценность всякого „обладания“ теперь заключается в выставлении его на показ. В это же время всё личное стало общедоступным». По наблюдениям Дебора, социальное давление на людей будет расти. Учитывая популярность социальных сетей, выводы философа кажутся весьма пророческими. Но политический теоретик из 1960-х едва ли мог предугадать, какое именно влияние это будет оказывать на человеческую психику и благосостояние и на какие радикальные меры люди станут идти.

Сегодня известно, что социальные сети могут провоцировать целый ряд психических расстройств. Так, в 2017 году в докладе Королевского общества общественного здравоохранения было доказано, что пользование социальными сетями приводит к депрессии, тревожности и вызывает зависимость. Некоторые инфлюенсеры даже ушли со своих платформ и стали рассказывать людям, чем так опасно создание идеального, оторванного от реальности, образа себя. А некоторые соцсети стали придумывать всякие дизайнерские уловки (например, скрыть количество «лайков» под постом), пытаясь позаботится о психическом здоровье пользователей.

Социальные сети вызывают все больше опасений. Но исследователям еще предстоит установить точные когнитивные механизмы их влияния на психику. Однако, недавние открытия в области вычислительной нейробиологии позволяют пролить свет на этот вопрос. Некоторые социальные сети ученые называют «гиперстимуляторами», т.к. они активно задействуют систему вознаграждения и способны вызвать зависимость. Согласно новой ведущей теории предиктивного кодирования в нейробиологии, гиперстимуляторы влияют на когнитивные и аффективные механизмы, что приводит к уже упомянутым проблемам. 

Согласно теории предиктивного кодирования, мозг представляет собой прогностическую систему. Он постоянно пытается предсказать сигналы из внешнего мира и минимизировать расхождения («ошибки предсказания») между этими предсказаниями и входящей информацией. Со временем в нем формируется генеративная модель — структура представлений о статистических закономерностях. Это не что иное, как наша собственная картина мира. Она включает в себя как краткосрочную информацию, необходимую для решения текущих задач, так и долгосрочную, из которой складываются наши представления о себе. И мозг стремится избежать ошибок в предсказаниях одним из двух способов. Он либо корректирует генеративную модель, чтобы та соответствовала реальности, либо пытается подогнать мир под сформировавшиеся представления. Таким образом, система постоянно переключается между состоянием неопределенности и определенности. Избегая и предотвращая неприятные неожиданности, мы сохраняем чувство безопасности и свое благосостояние.

Возьмем, к примеру, нормальную и вполне приемлемую температуру человеческого тела в 37°C. Любое отклонение воспринимается как ошибка прогнозирования и означает, что организм «в опасности». Мы испытываем дискомфорт, стресс и желание сделать что-то, чтобы стабилизировать ситуацию. Можно просто смириться с новой температурой (изменить свою генеративную модель) или поскорее залезть под одеяло или открыть окно. В обоих случаях мы бы действовали, исходя из окружающей среды, считывали информацию о мире и корректировали наше отношение к нему, чтобы свести уровень неопределенности до минимума.

Получается, что восприятие и эмоциональные реакции — это тесно переплетенные аспекты единой предиктивной системы. Ошибки прогнозирования — не просто какие-то данные вычислительной машины. Они заставляют нас чувствовать себя плохо. Когда же противоречие разрешается, мы чувствуем себя хорошо. Из-за этого, будучи прогностическими существами, мы постоянно находимся в поиске разрешимых отклонений, порции контролируемой неопределенности, потому что устранение ошибки прогнозирования приносит нам удовольствие. Возросший спрос на паззлы во время карантина как раз объясняется нашей любовью к контролируемой неопределенности. Подобные реакции призваны помочь нам адаптироваться к среде. Благодаря им мы с любопытством ищем новые, более удачные стратегии выживания, избегая при этом стресса и дискомфорта от постоянной нестабильности. Именно это постоянное взаимодействие с окружающим миром помогает понять, почему социальные сети так вредны для нашей психики и почему так трудно от них отказаться.

С точки зрения предиктивного кодирования, чтобы ваша жизнь вас устраивала и приносила удовольствие, важно уметь справляться с неопределенностью. Для этого нужна генеративная модель, которая достоверно отражает реальность. В противном случае, если модель имеет мало общего с действительностью, это приведет к неверным прогнозам и большим ошибкам, с которыми нам трудно справиться. Теоретики предиктивного кодирования даже начали разрабатывать новый подход к психическим расстройствам. По их мнению, психическое состояние можно объяснить эффективностью генеративной модели человека. Депрессия, к примеру, является формой «когнитивной негибкости», когда система не реагирует на сигналы об ошибке и не корректируется должным образом. Психически здоровые люди способны реагировать гибко и менять свои ожидания. Иногда они могут не обращать внимания на незначительную ошибку прогнозирования. А иногда ошибка — это действительно повод изменить свою модель и картину мира. Ученые предполагают, что люди с депрессией утрачивают эту «гибкость», и в результате количество ошибок прогнозирования увеличивается, и они становятся неразрешимыми. В конце концов мы начинаем предсказывать собственные провалы и неудачи, и эти предсказания находят подкрепления, что уже приносит мозгу некоторое удовольствие, раз ожидания оправдались и предсказание сбылось. Больной депрессией человек ощущает это как чувство беспомощности, одиночества, отсутствие мотивации и неспособность получать наслаждение от жизни.

Социальные сети успешно искажают наши генеративные модели. Они вводят нас в заблуждение о том, кто мы и как устроен мир вокруг нас. Разница между тем, каковы мы в реальности и в своих представлениях может стать поистине огромной. Всего несколько движений пальцем может радикально изменить нашу внешность, а одну и ту же фотографию мы переснимаем несколько раз, чтобы получилась именно та, которую можно выложить. Предлагая все больше инструментов, позволяющих приукрашать себя, социальные сети создают все больше ложной информации о мире. Они обманывают предиктивные системы пользователей и показывают, что мир наполнен невероятно красивыми и счастливыми людьми, ведущими роскошную и веселую жизнь. В обычной жизни мы строим наши генеративные модели на основе информации, которую получаем непосредственно из окружающей среды, безо всяких масок и фильтров. И наша модель почти всегда довольно точно отражает реальность. Из социальных сетей же к нам поступает отобранная, выверенная и искаженная информация, не что иное, как фантазия. Как и предостерегал Ги Дебор, социальные сети становятся цифровой преградой между реальным миром и нашими о нем представлениями. Наша модель мира начинает строиться на основе информации об онлайн-среде, что никак не совпадает с реальностью. Это неминуемо приводит ко все большему количеству ошибок и несоответствий, которые система отчаянно пытается разрешить.

Радикальные действия Мерфи — это один из способов справиться с подобными расхождениями. Недавний опрос показал, что больше половины пластических хирургов сталкивались с просьбами пациентов изменить их внешность, чтобы красивее выглядеть в соцсетях, а некоторые даже показывают свои обработанные фотографии как пример, какого результата они хотят. По словам Мерфи, фильтры позволяют ему «заранее увидеть результат» косметических процедур. И хотя Instagram уже заблокировал тот самый фильтр, подобные функции есть во многих других приложениях.

Зная о механизме предиктивного кодирования, так называемая «Snapchat пластика» кажется абсолютно закономерным явлением. Когда мы привыкаем к своему искаженному фильтрами облику и реакциям на него, мы начинаем воспринимать настоящую внешность как ошибочную. И с большой вероятностью это приводит к стрессу и неудовлетворенности. Через призму предиктивного кодирования мы видим, что порождая желание изменить свое лицо так, чтобы оно выглядело как на фотографии с фильтрами, наш мозг делает то, что он привык делать. Мы адаптируем информацию о мире, чтобы приблизиться к нашим ожиданиям. Но социальные сети способны так сильно исказить наши представления о себе, что единственный способ привести ожидания в соответствие с реальностью — хирургические операции.

В таком случае ставки очень высоки. Если мы не можем разрешить несоответствие и продолжаем проводить время в социальных сетях, круг замыкается. Мы полагаем, что наши ожидания не совпадут с реальностью. Эти вторичные прогнозы — оценка нашей способности (или неспособности) делать точные предсказания — сообщают об ожидаемой полезности принимаемых нами мер. Если мы не разрешаем противоречие, что бы мы ни делали, мы теряем уверенность в своих действиях. В конце концов мы вообще перестаем верить в успех и ощущаем полную беспомощность. Это в точности повторяет вышеупомянутый механизм депрессии, описанный учеными в области вычислительной нейробиологии. Если мы постоянно обманываемся в своих ожиданиях и при этом не способны их скорректировать, то начинаем ожидать собственный провал. Несоответствующий действительности контент из социальных сетей, красота и роскошь укрепляют нашу убежденность, а скорректировать ожидания становится все труднее. Социальные сети ставят нас в затруднительное положение. Нам остается подогнать мир под свои представления или скатиться в депрессию и отчаяние.

Конечно же, существует более очевидное решение: проводить меньше времени в социальных сетях. Однако многим из нас не так-то просто это сделать. Появляется все больше доказательств того, что социальные сети вызывают зависимость. Согласно подробному анализу 2015 года, зависимость проявляется постоянной тягой к социальным сетям и чрезмерной озабоченностью ими, что вредит остальным сферам жизни. Исследователи установили, что подобные симптомы наблюдаются примерно у 10% пользователей. Любопытно, что примерно столько же людей страдают от алкогольной зависимости. Но в отличие от алкоголизма, механизм формирования зависимости от социальных сетей не так хорошо изучен. Что именно вызывает привыкание? Возможно, предиктивное кодирование снова способно подсказать ответ.

Теория предиктивного кодирования предлагает рассматривать зависимость как несоответствие между предиктивной системой и окружающей средой. Жизнь полна полезных и положительных переживаний, а для мозга это — уменьшение ошибки прогнозирования. Вопреки распространенному мнению, не дофамин сам по себе вызывает удовольствие, а уменьшение неопределенности в результате его выброса. Нейротрансмиттеры вроде дофамина лишь кодируют и закрепляют поощряемое поведение. Сегодня растущий мир цифровых технологий разрушает привычные связи между действием и вознаграждением, как это делают наркотические вещества. В книге «На порноигле» научный писатель Гэри Уилсон утверждает, что порнография как пример «гиперстимулятора» приносит опасно много удовольствия. Как верно подметил автор, благодаря порно за один вечер мы можем испытать столько новых сексуальных переживаний, сколько наши предки не получали за всю жизнь. Несколько окон или вкладок с роликами, сотни моделей на любой вкус, любые фетиши на экране. Всё это заставляет нашу систему вознаграждения кричать от радости: «О да, мне сейчас лучше, чем мы когда-либо могли представить!», хотя в реальности человек просто сидит в одиночестве, уставившись в экран. Новизна особенно притягательна, так как мозг постоянно ищет новые способы избежать ошибок, новые пути почувствовать себя как можно лучше. Для мозга новизна — это хороший способ избавиться от неопределенности. Система вознаграждения разгоняется, стимулируя повторять поощряемые действия. 

Разница между порнографией и реальным сексом такая же, как и между соцсетями и настоящим общением. Построение крепких социальных связей поощряется системой вознаграждения. Социализация приносит удовольствие, и дофамин закрепляет склонность к успешным взаимодействиям с людьми. Главное сходство между социальной сетью и порнографией в том, что обе выдают тщательно выверенную фантазию за достижимую реальность. Порно предлагает сценарии «лучше, чем в реальной жизни», тщательно отретушированные изображения, идеальные ракурсы, максимально возбуждающие сцены секса, все это очень привлекательно для агентов прогнозирования, которые всегда ищут «что-то получше». Социальные сети, как и порно, предоставляют поток новых переживаний и не скупятся на излишества. Это перегружает систему вознаграждения. Неудивительно, что в ходе исследования 2019 года выяснилось, средний подросток в США проводит перед экраном более семи часов. Посредством социальных сетей гиперстимуляция влияет на наши генеративные модели и меняет наши привычки. Сразу после пробуждения мы тянемся к телефону, не можем выйти без него из дома и то и дело тянемся к смартфону, даже когда находимся с друзьями.

Но гиперстимулирующий эффект социальных сетей появляется не только из-за избытка отредактированного контента и обратной связи, а из-за намеренных дизайнерских решений. По принципу воздействия социальные сети похожи не столько на порно, сколько на азартные игры. Азартные игры возбуждают (и вызывают привыкание) благодаря ожиданию вознаграждения, причем непредсказуемого. Конечно, социальные взаимодействия в реальном мире тоже часто непредсказуемы, ведь мы не можем знать, когда общение начнет действовать на систему вознаграждения. Однако социальные сети специально разработаны таким образом, чтобы усиливать предвкушение приятного и неизвестного. Казалось бы, соцсети — неигровая среда, но разработчики всё равно используют геймификацию, прогрессию, конструируют систему зарабатывания очков и добавляют элемент риска. Обилие интерактивных инструментов взаимодействия с контентом превращают их в игру. Активность — прямой показатель «успешности» поста и позволяет легко сравнить популярность публикаций и тех, кто их размещает.

Кроме того, мы не можем узнать реакцию других пользователей в ту же секунду. Вместо этого мы получаем уведомления в виде всплывающего окошка или звукового сигнала, которые откладывают момент прочтения самого сообщения. Оказывается, простое действие — нажать на кнопку смартфона, чтобы проверить уведомления, — способно вызывать возбуждение и неконтролируемое поведение. Новые функции приложений для смартфонов стараются вызвать еще большее предвкушение. Отличный пример — функция Facebook «потяни, чтобы обновить». Новая информация доступна по одному движению пальцем, и это очень похоже на нажатие рычага игрового автомата в казино. И в том, и в другом случае пользователь не может предугадать, каким будет исход, пока не обновит изображения на экране. Эта функция, а также практически бесконечная лента новостей Facebook, позволяет приложению вызывать у пользователей чуть ли не наркотическую зависимость.

Обратите внимание, как цифровой мир устраняет временные и пространственные ограничения, присутствующие в реальных отношениях. Он постоянно предлагает что-то новое и множество способов самоутверждения, чего нет в обычной жизни. Даже не слишком успешные аккаунты Instagram могут иметь от 40 до 100 тыс подписчиков. Пользователи могут мгновенно обмениваться сообщениями в директе с абсолютно незнакомыми людьми. А если контент наскучит, можно одним движением сгенерировать новый, непредсказуемый и интересный. Эти отличия специально усиливают предвкушение и создают почти бесконечный источник нового. Многие попытки объяснить зависимость от социальных сетей не учитывали эти факторы.

Ги Дебор был прав в своих опасениях. Расхождение между внешним видом и реальностью способно нанести значительный вред нашему благополучию и толкнуть на радикальные действия. Возможно, наилучшим образом его мысль выражена в расхожей фразе «не запостил — не было». Ценность эмоций и опыта теперь полностью заключается в их демонстрации в социальных сетях. Дебор также понимал, что такие проблемы не появляются из ниоткуда. Социальные сети не просто вводят в заблуждение, они управляют нашим вниманием. Существует конкретная причина, зачем создается цепляющий дизайн социальных сетей, ведь с их помощью можно монетизировать контент. Как писал гуру дизайна Нил Эяль в своей книге «На крючке»: «Компании все больше убеждаются в том, что их экономическая ценность напрямую зависит от стойкости привычек, которые они создают».

Предположим, что взаимодействие с гиперстимуляторами действительно приводит к депрессии и зависимостям. В то же время, компании заинтересованы в большем количестве взаимодействий, ведь это значит увеличение доходов. Тогда дизайнеры социальных сетей фактически создают интерфейс, заставляющий людей страдать и переживать. Научные исследования находят все больше доказательств, что цифровые гиперстимуляторы угрожают нашему благополучию. Всё больше людей призывают изменить подход к разработке социальных сетей и принципы их работы. Возможно, благодаря науке эти призывы будут услышаны.

По материалам Aeon
Авторы: Марк Миллер и Бен Уайт
Редактор: Салли Дэвис
Фото: Stefan Wermuth/Reuters

Переводила: Милана Файзулина
Редактировала: Александра Листьева

На изображении сверху: Сантьяго «Джимми» Маккин в возрасте 11-12 лет, с детьми из племени апачей в индейском лагере в Каньон-де-лос-Эмбудос в 1886 году. За несколько месяцев до этого Маккин был похищен отрядом вождя Джеронимо возле Силвер-Сити, Нью-Мексико. Фото: Библиотека Конгресса

«От родимых земель отрывают меня…»

«Пленница Марселина», народная баллада, штат Нью-Мексико 

До изобретения письменности человеческое общение практически всегда было личным: люди встречались друг с другом, чтобы делиться идеями, предметами и технологиями. Понять, как происходил этот обмен, — одна из сложнейших задач археологов. Раскопки древностей помогают специалистам изучать, как распространялась глиняная посуда нового образца или определенные каменные орудия. В своих исследованиях археологи используют понятие так называемой «диффузии» между группами. Этот неоднозначный термин, возникший в 19 веке, предполагает, что культурные практики перетекают от одних людей к другим так же плавно и естественно, как чернила по бумаге, пусть это и весьма грубое сравнение. 

Дело в том, что у археологов нет достаточной теоретической базы, чтобы понять, как разные группы людей обменивались верованиями и технологиями: несколько упрощенная концепция культурной диффузии скрывает многое из того, что происходило на самом деле. Чтобы передавать друг другу реальный опыт, люди должны были встречаться в реальной жизни. Но кем они были? Почему местные жители интересовались предметами, одеждой, инструментами или языком чужестранцев? 

Озарение пришло ко мне 20 лет назад. Это случилось в маленьком музее в Южной Аризоне, когда я увидела снимок 19 века. На нем была изображена белая женщина с татуированным лицом, которую взяли в плен индейцы, — татуировки на лице были их традицией. Я долго смотрела на нее, размышляя о культурной трансмиссии — еще одном археологическом термине.   эта женщина переняла привычки своих захватчиков, стала носить их одежду. Но не был ли этот процесс культурного обмена двусторонним? Могла ли напуганная пленница передать коренным американцам свои знания и навыки, попутно меняя их культуру? Наверняка они могли перенять от нее рецепты новых блюд, техник вышивки, новые идеи или религиозные обряды. 

Несколько лет назад я проводила исследование, в ходе которого изучала судьбы пленных. Тогда я нашла доказательства того, что попавшие в плен люди действительно передавали технологии и идеологию одного общества другому. Ранние исследования в этой области стали для меня одним из ярчайших периодов профессиональной деятельности. Я находила всё новые закономерности в том, каких людей брали в плен, как с ними обращались, и какое влияние пленные оказывали на общество, к которому присоединялись. Археологи не задумывались о том, что в изучаемом ими социуме почти всегда присутствовало большое количество «иноземцев», и не интересовались, как эти люди влияли на уже сложившиеся общины. Изучение такого явления как порабощение людей могло дать новое объяснение культурной трансмиссии. 

При составлении обзора литературы я ограничилась исследованиями малочисленных групп, которые часто называют «вождествами» или «племенами». В таких общинах основу социально-политической организации нередко составляют родственные связи (настоящие или фиктивные). Некоторые археологи называют подобные сообщества «средними группами», так как они уже не являются мелкими, но еще не превратились в государства со сложной классовой структурой . Однако я не ограничивалась только малочисленными группами, так как пленные существовали в обществах с разным социальным устройством (например, могущественные государства захватывали рабов из соседних племен). Вместо этого я изучала разнообразные сообщества: земледельческие племена Амазонии, сложные по своему составу группы охотников-собирателей на северо-западном побережье Северной Америки, викингов и германские племена в Европе или островные племена Юго-Восточной Азии. Многие пленники впоследствии становились рабами, поэтому я изучала и мировое рабство. В книге «Рабство и социальная смерть: сравнительный анализ» (1982) знаменитый гарвардский социолог Орландо Паттерсон писал: «Рабство существовало еще до рассвета человеческой истории вплоть до 20 века — как в самых примитивных обществах, так и в самых цивилизованных… Вероятно, нет ни одного общества, чьи предки не были бы рабами или рабовладельцами». Для меня изучение таких явлений, как плен и рабство — это способ выразить уважение людям, которые испытали на себе, что это такое. 

Чаще всего пленные появлялись в маленьких группах в ходе ведения войн. Долгое время археологи полагали, что в малочисленных сообществах насилие встречалось редко, но книга Лоуренса Кили «Война до цивилизации: миф о мирном дикаре» (1996) опровергла это убеждение, доказав, что ранние общины были такими же агрессивными, как и современные общества. Впоследствии археологические исследования подтвердили точку зрения Кили.

Изначально мои представления о рабстве были ошибочны. На них повлиял образ рабства в США, когда сотни тысяч мужчин и женщин были привезены из Африки на южные плантации и в некоторые штаты Северной Америки. К своему удивлению, я находила все больше случаев, которые указывали на то, что малые сообщества чаще брали в плен детей и молодых женщин. Мужчин убивали, потому что их было опасно перевозить и сложно было «приручить». Некоторых пленников принимали в общество, других — делали рабами. Были и те, кто занимал промежуточную позицию: наложницы, жены, прислужницы и им подобные. 

Маленькие дети легче всех приспосабливались к новым условиям, по крайней мере среди тех групп, которые игнорировали их чужеродное происхождение. Детям постарше и взрослым активно «навязывали» новую идентичность. Тех, кому суждено было стать рабами, лишали родной идентичности (социолог Орландо Паттерсон в 2018 году назвал это «социальной смертью»): им давали новую одежду, стригли волосы и наделяли другими атрибутами рабов. Что касается жен и приемных детей, то их обучали местному языку и обычаям. Некоторым из них удавалось вписаться в новое общество, причем довольно успешно, хотя, скорее всего, они никогда не забывали своего истинного происхождения. 

Феномен плена возник неслучайно. Это была распространенная практика в малочисленных группах. Как же мои коллеги-археологи не заметили этого? Получить точные цифры, разумеется, не просто. Когда мы пытаемся оценить долю пленных в таких сообществах, то скорее получаем число рабов. Ученые проявляют широкий интерес к теме рабства, и рабов легче выделить как отдельный социальный класс. Можно предположить, что рабами становились именно пленники. В таких рабовладельческих обществах дети рабов как правило становятся свободными людьми, и статус раба обычно не наследуется (исключение составляет юг США). Количество рабов по нашим оценкам вышло огромным. 

Антрополог Фернандо Сантос-Гранеро в своем революционном исследовании «Жизненно важные враги: рабство, хищничество и политическая экономика американских индейцев» (2009) изучил рабство в шести индейских племенах «тропической Америки», проживавших на территории от южной Флориды до Гран-Чако в Южной Америке. Он обнаружил, что рабы составляли от 5 до 19% населения этих племен. Антрополог Леланд Дональд, автор научной работы«Рабство коренных народов на северо-западном побережье Северной Америки» (1997), обнаружил, что число рабов менялось со временем во всех деревнях, но всегда составляло около 10-20% населения северо-западного побережья (это одна из тех территорий, где статус раба передавался по наследству, но рождаемость в этой социальной группе была низкой). Среди прибрежных племен Юго-Восточной Азии доля рабов варьировалась от 10 до 30%. Я обнаружила схожие пропорции в других общинах по всему миру, а в отдельных случаях рабы могли составлять до 50% населения. Иными словами, большое количество пленных оказывало существенное влияние на культуру захватчиков.

Возникает главный вопрос: какие факторы способствовали тому, что порабощенные люди передавали элементы своей культуры пработителям? Идеи и навыки, которыми они делились, отчасти зависели от возраста и роли в обществе. Маленькие дети могли быстро забыть родную культуру и принять новую. Многочисленные рассказы о европейцах, «освобожденных» из индейского плена в 17-19 веках, свидетельствуют о том, с какой скоростью дети и даже подростки утрачивают родной язык и культуру: многие настолько привыкли к захватчикам, что последующее «спасение» стало для них травмирующим опытом — им пришлось лишиться дома, который они уже успели полюбить. Естественно, взрослые гораздо реже, чем дети, забывают свою родину и опыт, полученный в рамках родной культуры. 

Пленные выполняли различную работу, и это давало им возможность передать свои знания. Им часто поручали самые утомительные и трудные обязанности (таскать воду или дрова, перевозить грузы, грести на каноэ). Помимо этого они занимались земледелием, ремеслами, строили дома и выполняли другую работу, которая приносила их хозяевам деньги и статус. Чаще всего в малочисленных сообществах наложницы или рабы были у мужчин с самым высоким социальным положением. Результаты материального труда позволяли пленникам распространять новые знания и опыт. 

Поскольку в общинах не было письменности, рассказы о пленных исходили в основном от исследователей и колонистов 16-19 веков. Европа оказала негативное воздействие на малые этнические группы по всему миру, угнетая население и уничтожая культуру коренных народов. Я старалась использовать самые ранние из доступных данных. Разумеется, у европейских авторов была своя точка зрения по этому поводу, которую я проанализировала, чтобы понять, как пленники вписывались в рамки нового общества. Сложнее всего выяснить, какие именно знания передавали пленные, ведь как только захватчики перенимают новые традиции (еду, стиль одежды, язык и т. д.), они начинают считать их своими. Общине незачем помнить, что когда-то эти вещи были заимствованы у других людей, особенно если эти другие — ничтожные пленники. Доказательства такой культурной диффузии обычно исчезают со временем, но при тщательном изучении их можно заметить.

Наиболее ценные данные для изучения культурной трансмиссии — это истории самих пленных. Такие рассказы в основном написаны европейцами, которые побывали в плену у коренных жителей и поведали об этом после освобождения. У пленников бывают разные причины рассказывать о своем опыте, и вполне ожидаемо, что их рассказы будут такими же предвзятыми, как у любого стороннего наблюдателя. Из воспоминаний бывших пленников мы узнаем о том, что поработители интересовались их навыками и иногда давали им особые полномочия, несмотря на все оскорбления и жестокое обращение. Зачастую тех, кого брали в плен, рассматривали как важный источник ценной информации, хотя и считали людьми второго сорта..

Испанский путешественник Альвар Нуньес Кабеса де Вака был одним из первых европейцев, попавших в плен к американским индейцам. Потерпев кораблекрушение у побережья Флориды в 1528 году, Кабеса де Вака и другие члены экипажа попытались добраться до той части Мексики, которая находилась под контролем испанцев, но в итоге оказались на побережье современного Техаса. Там они попали в плен к местному племени и были обращены в рабство. Члены племени, считали, что чужеземцы обладают сверхспособностями, и требовали от них исцелять болезни. Кабеса де Вака пытался убедить индейцев в том, что у него не было такого таланта, но ему не верили. В конце концов он вместе с товарищами придумал особые ритуалы, которые включали в себя христианские молитвы и традиционные обряды исцеления коренных народов, такие как обдувание больных. Испанцам очень повезло: их выдуманная магия подействовала. Получив репутацию великого целителя, Кабеса де Вака вместе со спутниками и с большим числом верных последователей начали путешествовать вглубь материка и в итоге добрался до Мехико.

Одна из самых подробных историй о пребывании в плену — это рассказ Хелены Валеро, 12-летней девочки испанского происхождения, пойманной в 1930-х годах индейцами яномамо в джунглях Бразилии. Там ее звали напагнума — в переводе «белая женщина» или «иностранка». Она была ребенком, но яномамо злились на нее, потому что она не умела делать мачете, одежду и кастрюли, как у европейцев. Захватчики говорили, что раз она белая, то должна всё это уметь. Девочка прожила с ними более 20 лет, вышла замуж за двух мужчин из племени и родила детей. В 1956 году она сбежала со своими детьми и вернулась в белое общество. Однако там ее не приняли, посчитав, что долгое пребывание с «чужими» испортило женщину. Валеро была вынуждена вернуться в джунгли и выстраивать свою жизнь между двумя культурами — европейской и индейской. В начале 1960-х годов итальянский антрополог взял у нее интервью и записал на пленку историю ее жизни среди яномамо, которую она хорошо помнила.

Как проходило обучение пленных? Чаще всего археологи исследуют процесс передачи знаний из поколения в поколение, а не межкультурный обмен. Исключением является археология более поздних исторических периодов, поскольку она уделяет большое внимание отношениям колонизаторов и колонизируемых. Чтобы понять, какой вклад пленные вносили в общества, я использовала принципы обучения из других областей науки.

Когда пленные прибывают в новый дом, они погружаются в новую социальную и экономическую среду. Иногда они вынуждены делать то, что плохо понимают или чего не знают совсем. Их выживание зависит от того, насколько быстро они изучат новые культурные обычаи. Среди археологов и других ученых широко распространено мнение о том, что обучение происходит в социальном контексте. Дети не просто воспроизводят поведение старших поколений, но постоянно корректируют свою деятельность в соответствии с социальными сигналами — этот процесс называется «ситуативным обучением». Новые члены социальной группы присоединяются к тем, кто уже обладает знаниями и опытом, там люди младшего возраста взаимодействуют со старшими и в конечном итоге заменяют их. Отстаивая свою идентичность на практике, чужаки создают своего рода динамическое напряжение, которое и приводит к культурным изменениям — таким как овладение новыми способами изготовления инструментов и керамических изделий или постройки жилищ.

Как пленные вписываются в эту картину? Разумеется, они являются новыми членами общества, но при этом они — чужие, к ним вряд ли будут хорошо относиться и с готовностью помогать выполнять незнакомую и непривычную работу. Пленников часто окружают гнев и насилие, поскольку они воспринимаются как враги, с которыми велась смертоносная война. Почему же им в итоге позволяют присоединиться к значимым членам общества? Как они передают свои знания и навыки? Ограничены ли они при этом своим зависимым положением или пользуются свободой?

Существует как минимум три ситуации, когда пленники имеют возможность передать свои традиции захватчику. Первая: пленники составляют значительную часть населения и могут образовать свои собственные сообщества, где будут делать всё так, как их учили в детстве. Захватчики при этом часто наблюдают за ними, а иногда и перенимают новый опыт. Археолог Лора Юнкер из Иллинойского университета в Чикаго проводила археологические и этно-исторические исследования на Филиппинах. Она обнаружила, что в период с 12 по 19 век вожди и воины, которые жили в больших поселениях на побережье, совершали набеги на небольшие горные деревни, расположенные вдоль рек. Налетчики забирали добычу и брали в плен женщин, на которых потом женились. Некоторым из этих женщин были поручены сельскохозяйственные работы, но многие изготавливали керамические изделия и текстиль на продажу. Пленных жен в прибрежных поселениях было больше, чем местных женщин, поэтому их влияние было значительным. Когда Юнкер проводила раскопки в этих поселениях, она обнаружила керамические изделия, покрытые росписью, которая была распространена в горных районах, откуда пленницы были родом. Мы склонны думать, что только многочисленные социальные формации являются движущими силами прогресса, однако в данном случае плененные женщины из небольших поселений прибыли к захватчикам со своими идеями о том, как украшать керамику, и, очевидно, сформировали группы, где продолжили традиции своей родины и научили им других.

Вторая ситуация, которая способствует культурной трансмиссии: захватчики считают технологии и методы пленных эффективными. К примеру, кочевые охотники на бизонов путешествовали по южным высокогорным равнинам Северной Америки в ранний колониальный период (1500-1700 годы). Женщины этих племен делали из шкур одежду, а мужчины обменивали ее и таким образом приобретали материальные блага и статус. Статус мужчины зависел от количества шкур, что, в свою очередь, зависело от количества женщин, которых он контролировал. Джудит Хабихт-Мауч, археолог из Калифорнийского университета в Санта-Крус, изучала керамику на участках, расположенных вдоль границы между южной и юго-западной частью Высоких равнин и территориями, которые были заняты охотниками на бизонов. К западу от этой пограничной области, в долине Рио-Гранде, жил народ пуэбло, который производил высококачественные керамические изделия и продавал их людям с равнин. Керамика, которую Хабихт-Мауч нашла на приграничных территориях, напоминала глиняную посуду из Рио-Гранде, но была изготовлена местными мастерами.

Мужчинам равнин нужно было больше жен, чтобы увеличить выделку шкур, и поэтому, как утверждает Хабихт-Мауч, они совершали набеги на поселения пуэбло и захватывали женщин, которые становились женами более низкого ранга и своим трудом увеличивали достаток мужей. Пленницы из числа пуэбло не только обрабатывали шкуры, но и показали охотникам, как изготавливать гончарные изделия. Вероятно, захватчики сочли эти навыки полезными и позволили женщинам использовать их, но только в свободное от обработки шкур время, чтобы гончарное ремесло не мешало основной работе, которую должны были выполнять пленницы. В этом случае захваченные женщины   передали своим поработителям с равнин новые технологии.

Третья ситуация возникает, когда сами захватчики нацелены на приобретение нужных им навыков. Ноэль Ленски, специалист по античной истории из Йельского университета, доказал, что до 5 века в германских поселениях Европы, расположенных к северу от Римской империи (вплоть до территории современной Дании), жили хорошо обученные римские пленники. Ленски сообщает, что металлические предметы и керамика, произведенные в этих поселениях, были изготовлены с использованием римских приспособлений и методов. Можно предположить, что римских кузнецов и гончаров специально похитили и увезли далеко на север. На африканском континенте, в фольклоре северной части Сьерра-Леоне, мы также находим подтверждения тому, что умелые кузнецы и женщины, умеющие изготавливать гончарные изделия, также часто становились пленниками. 

Похищение людей, которые владели особыми навыками, в дальнейшем превратилось в трансатлантическую работорговлю. Например, Джудит Карни, географ из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, обнаружила, что европейские колонизаторы, прибывшие в тропики Нового Света, плохо разбирались в методах ведения сельского хозяйства, особенно тех, что применялись в тропических регионах, например, на юго-востоке США или в Карибском бассейне. В своей книге «В тени рабства: ботаническое наследие Африки в атлантическом мире» (2009), написанной в соавторстве с Ричардом Николасом Росомоффом, она утверждает, что переселенцам, которые пытались разводить скот в Северной и Южной Америке, требовались опытные работники, поэтому они и привозили рабов из Сенегамбии (регион в Западной Африке), где животноводство было основным источником средств к существованию. Историк Джозеф Холлоуэй из Калифорнийского государственного университета в Нортридже описал методы разведения скота, заимствованные у африканских пленников, которые до сих пор используются в Северной и Южной Америке.

Эти три ситуации являются лишь попытками понять процесс культурной трансмиссии между захватчиками и пленными. Чтобы разработать эффективные и надежные модели для изучения прошлого, потребуется намного больше усилий. Нам уже известно, что пленные существовали в малочисленных общинах по всему миру на протяжении долгого времени, но нужны методы, которые позволят получать сведения о них на основе археологических источников. Например, свидетельства военных действий должны стать для ученых сигналом того, что они могут обнаружить следы пленных. Биоархеологи вроде Дебры Мартин из Невадского университета в Лас-Вегасе пытаются опознать пленных среди человеческих останков, делая упор на поиск тех людей, кто подвергался жестокому обращению и рабскому труду. Если среди похороненных наблюдается явный гендерный дисбаланс (т. е. когда погребенных женщин или мужчин больше половины от общего числа найденных тел), это также может быть признаком того, что среди погребенных были пленные женщины, или, наоборот, что часть людей из этой местности угнали в плен . У археологов есть методы (включая изотопный анализ и исследование ДНК) для выявления людей, которые выросли не там, где их нашли, иначе говоря — чужеземцев, которые могли быть пленными. Свидетельства о пленных можно обнаружить благодаря наскальной живописи, гончарным изделиям и другим артефактам. 

Найти древних пленников нелегко, но мы создаем для этого научные методы. Нам нужно больше сведений о тех идеях и традициях, которые принесли с собой люди, попавшие в плен, и о том, как они передали их другому обществу. В свое время археолог Уоррен ДеБур изучал пленных, особенно его интересовала амазонская часть Южной Америки. Он утверждал, что нам нужно узнать гораздо больше о явлении культурной трансмиссии и опыте пленников, включая возраст, в котором приобретаются различные типы культурных знаний, влиянии травмы на передачу и приобретение навыков, а также способность человека переучиваться в разном возрасте. Еще многое предстоит сделать, но я уверена, что в ближайшее время мы получим гораздо лучшее представление о том, какой вклад вносили пленники в развитие общества, где им приходилось существовать, и о том, как в прежние времена люди обменивались знаниями, идеями и традициями. Но самое главное заключается в том, что пленные мужчины, женщины и дети, которых наука так долго не замечала, помогут нам переосмыслить мировую историю — благодаря археологии они обретут голос и заговорят с нами из прошлого.

По материалам Aeon
Автор: Кэтрин М. Кэмерон

Переводила: Эвелина Пак
Редактировали: Фёдор Каузов, Анастасия Ананьина

Я объездил весь мир и перерыл множество архивов в поисках секрета гениальности самых выдающихся людей в истории.

Не поймите меня неправильно — да, я профессор Йельского университета, но далеко не гений. Когда я впервые рассказал своим взрослым детям, что собираюсь преподавать новый курс о гениальности, они подумали, что ничего смешнее они никогда не слышали: «Ты не гений! Ты — работяга». Они правы. Но так получилось, что спустя несколько десятков лет я продолжаю вести курс о гениальности в Йеле и написал книгу «Скрытые привычки гения», опубликованную в 2020 году и признанную одной из лучших книгой года по версии Amazon. В чем секрет моего успеха? Должно быть, я обладаю «смелостью невежества», как называл эту черту Никола Тесла.

Я начал свой карьерный путь, надеясь стать концертным пианистом, еще во времена холодной войны. Тогда США пытались победить СССР в играх, где им не было равных. В 1958 году 23-летний пианист из Техаса Ван Клиберн выиграл первый Международный конкурс имени П. И. Чайковского, своего рода Олимпийские игры классической музыки. А затем в 1972 году Бобби Фишер из Бруклина одержал победу над Борисом Спасским в шахматах. Поскольку я проявлял интерес к музыке, а также был высоким парнем с огромными руками, я мог бы стать следующим Клиберном (по крайней мере, так считала моя мать).

Наша семья не была богатой, но родители смогли купить мне рояль марки «Болдуин» и найти лучших учителей в Вашингтоне. Вскоре меня отправили в престижную школу музыки, где мне были предоставлены все необходимые условия. И я был очень трудолюбив: к 21 году я провел, по моим подсчетам, 15 тыс часов за интенсивной практикой игры на пианино. (Моцарту понадобилось всего 6 тыс часов, чтобы выйти на уровень гениального композитора и исполнителя.) Тем не менее, за два года я смог понять, что как пианист я никогда не заработаю ни цента. У меня было всё, кроме одного: мне не хватало музыкального таланта. Никакой особой памяти для музыки, никакой исключительной зрительно-моторной координации, никакого абсолютного слуха — всего, что необходимо профессиональному исполнителю.

«Если ты не способен сочинять, ты выступаешь; а если ты не способен выступать, ты преподаешь» — такова мантра консерваторий. Но кто хочет проводить каждый день в одной и той же аудитории, обучая других пианистов, которые, скорее всего, вскоре потерпят неудачу? Моя интуиция подсказывала, что в университете можно добиться большего. Поэтому я отправился в Гарвард, чтобы отучиться на университетского преподавателя и исследователя истории музыки — музыковеда. В конце концов я нашел работу в Йельском университете и преподавал «три Б»: Баха, Бетховена и Брамса. Но фамилия самого увлекательного композитора начиналась на букву «М»: Моцарт. Мой интерес к нему усилился после выхода оскароносного фильма «Амадей» (1984). Некоторое время весь мир казался одержимым этим смешным, страстным и озорным персонажем.

Это был фильм обо всем, что заставило меня перенести фокус моего академического исследования на Моцарта. Тем не менее, основной принцип учебы, который я усвоил в Гарварде, оставался неизменным: если вы ищите правду, обратитесь к первоисточникам, остальное — просто слухи. Так, в течение 20 лет я искал Моцарта в библиотеках Берлина, Зальцбурга, Вены, Кракова, Парижа, Нью-Йорка и Вашингтона, изучал его музыкальные рукописи. Я обнаружил, что Моцарт мог без труда создавать огромные музыкальные произведения полностью в своей голове, а затем переносить на бумагу почти без исправлений. То, что Сальери сказал о Моцарте в «Амадее», уже не кажется таким причудливым: «[Здесь] был голос самого Бога».

Держать в руках святые страницы рукописей Моцарта — даже если для этого приходится надевать белые перчатки — это честь и радость. Колеблющиеся углы его пера, меняющийся размер головок нот и различные оттенки чернил дают представление о том, как работает его ум. Как будто приглашенные в кабинет Моцарта, мы смотрим, как этот гений, наделенный величайшими природными способностями, входит в состояние потока, и музыка льется наружу.

Я задался вопросом: какой еще гений работал так же, как Моцарт? Опять же, меня привлекли рукописи. Многих из нас интересовали восхитительные творения Леонардо да Винчи — его эскизы гениальных машин и орудий войны, а также картины, отражающие идеи пацифизма. В отличие от оригинальных рукописей Моцарта, рисунки и заметки Леонардо (сохранилось около 6 тыс страниц) в основном опубликованы в факсимильных изданиях, и многие из них сейчас доступны онлайн.

Если Моцарт мог слышать в своей голове, как должна звучать музыка, Леонардо, судя по его наброскам, мог видеть в своем воображении, как должна работать машина или как должна выглядеть картина. И в этом тоже проявляется природный талант Леонардо видеть технически сложные предметы, который проявлялся в зрительно-моторной координации, правильных пропорциях и штриховочных линиях, создающих трехмерную картинку. Очевидно и неумолимое любопытство Леонардо. Мы можем наблюдать за его умом в бесконечном диапазоне взаимосвязанных интересов; на одной странице, например, сердце становится ветвями дерева, которое затем становится щупальцами механического шкива. Как все эти, казалось бы, несопоставимые вещи в мире, сливаются воедино? Леонардо хотел знать. Не зря историк искусства Кеннет Кларк назвал его «самым любопытным человеком в истории».

Моцарт в музыке, Леонардо в искусстве; что насчет обыденного мира политики? Здесь у меня под рукой был идеальный объект для изучения гениальности: Елизавета I, королева Англии. Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке в Йеле владеет копиями каждой исторической книги о ее правлении, написанной ее современниками. Секрет успеха? Елизавета читала с упоением не только книги (три часа в день было ее привычкой), но и людей. Она читала, училась, наблюдала и держала рот на замке (video et tace — «смотри и молчи» на латыни — были ее девизом). Зная всё и почти ничего не говоря, Елизавета правила почти 45 лет, заложила основы Британской империи и зарождающихся капиталистических корпораций. Целая историческая эпоха носит ее имя.

Удивительно! Я столько всего узнал. Почему бы не пригласить студентов учиться вместе со мной? В конце концов, именно у нас толпятся в университетских коридорах все эти молодые люди. Так и появился мой курс о гениальности — «Исследуя природу гения».

Возможно, для анализа того, как совершаются исключительные человеческие достижения, нужен как раз не гений. За годы работы в Гарварде и Йеле я встретил много умных людей, в том числе несколько десятков лауреатов Нобелевской премии. Одаренный человек, обладающий великим талантом к чему-то, может проанализировать успех гения — но при этом, возможно, не знает, зачем и как. И он не задает вопросов. Действительно, гении, с которыми я познакомился, были слишком озабочены совершением гениальных поступков, чтобы задуматься о причинах творческих достижений. Может быть, посторонний человек, заглядывающий внутрь гения, имеет более четкое представление о том, как совершается магия.

Из года в год растет число студентов Йельского университета, записавшихся на мой курс, чтобы найти ответ. Однако с самого начала случилось нечто неожиданное, и я должен был это предвидеть: оценка гениальности оказывается обусловлена половой принадлежностью.

Несмотря на то, что в настоящее время среди студентов Йельского университета поровну мужчин и женщин, и несмотря на то, что курс гениальности — это общий гуманитарный предмет, открытый для всех, ежегодно число студентов в этом классе составляет около 60% парней и 40% девушек. Студенты Йельского университета и других гуманитарных университетов «голосуют ногами» (устойчивое выражение, означающее неявку на выборы, выражая этим свое нежелание голосовать), и, несмотря на положительную оценку курса, девушки в Йельском университете, похоже, не так заинтересованы в изучении природы гения, как их однокурсники-парни.

Почему так происходит? Женщин меньше интересуют конкурентные сравнения, в которых одни люди оцениваются как «более исключительные», чем другие? Или они в меньшей степени ценят традиционные признаки гения в мире победителей — величайшие в мире картины или революционные изобретения? Играет ли роль отсутствие женщин-наставниц и ролевых моделей? Зачем посещать курс, в котором чтение, опять-таки, будет в основном посвящено триумфальным достижениям «великих [в основном белых] мужчин»? Неужели то, как я выстроил этот курс, в очередной раз подтвердило бессознательную предвзятость в отношении женщин и предположение о культурном превосходстве белых?

Я всё же «ограничил» этот курс 120 студентами и, таким образом, смог отчасти применить социальную инженерию. Я мог допускать тех, кого я хотел, и тем самым гарантировать представительную часть женщин и студентов из числа национальных меньшинств. Цель заключалась в том, чтобы способствовать разнообразию мнений и аргументированной дискуссии — вещам, особенно полезным в курсе, в котором нет ответа.

«Нет ответа! Нет ответа! Нет ответа!» — скандируют 120 энергичных студентов. Обычно ученики хотят, чтобы им просто озвучили правильный ответ, который они смогут позже дать на экзамене, но я чувствовал, что важно сразу донести самую суть. На простой вопрос «что есть гений?» нет ответа, есть только мнения. Что движет гением — природа или воспитание — опять же, никто не знает.

Дилемма «природа или воспитание» всегда вызывала споры. Люди с математическим складом ума (гении математики и естественных наук) считают, что гениальность обусловлена дарами природы; родители и учителя говорили им, что они родились с особым талантом к количественному мышлению. Спортсмены считают, что выдающихся достижений можно достичь только трудолюбием: нет боли — нет успеха. Тренеры учили их, что их достижения — результат бесконечных часов тренировок. Среди начинающих политологов консерваторы считают гениальность божьим даром; либералы же — что гениальность обусловлена благоприятной средой. Нет ответа? Звоните экспертам, они будут ссылаться на Платона, Уильяма Шекспира, Чарльза Дарвина и Симону де Бовуар, но у каждого из них будет свой взгляд.

Студенты надеялись на что-то более конкретное. Некоторые хотели узнать, являются ли они гениями и какое будущее их ожидает. Большинство искали ответ на вопрос, можно ли стать гением. Они слышали, что я изучал гениев от Луизы Мэй Олкотт до Эмиля Золя, и думали, что, возможно, я нашел ключ к тайне гениальности. Поэтому я спросил: «Сколько из вас думают, что вы уже являетесь или способны быть гением?». Некоторые робко подняли руки; студенты, которые любили всех смешить, сделали это с особой драматичностью. Следующий вопрос: «Если вы еще не являетесь гением, сколько из вас хотят быть гениями?» Через некоторое время целых три четверти учеников подняли руки. Потом я спросил: «Хорошо, но что именно есть гений?» Возбуждение переросло в озадаченность, за которой последовал двухнедельный поиск определения гения, который, как правило, сводится к такой гипотезе:

Гений — это человек с необычайными умственными способностями, чьи оригинальные произведения или открытия каким-то образом изменяют общество в значительной степени к лучшему или к худшему в разных культурах и во времени.

Лишь постепенно, и только после того, как я написал «Скрытые привычки гения», я пришел к выводу, что эта сложная формулировка может быть упрощена в некое «уравнение гения».

Вот формула, которую студенты и люди в целом могут сразу же понять:

Г = З x Ч x Д

Гений (Г) равняется значению (З) степени влияния или изменения (пенициллин Александра Флеминга против последней модели кроссовок Yeezy от Канье Уэста), умноженному на число (Ч) людей, испытавших на себе влияние (около 200 млн спасенных жизней против 280 тыс проданных пар обуви), умноженное на длительность (Д) воздействия (антибиотики с нами уже 80 лет; срок службы обуви зависит от использования). Хотя «уравнение гения» — не самая надежная формула, по крайней мере, это способ выстроить дискуссию во время курса.

Некоторые талантливые студенты сразу же возразили: как насчет гения, который способен изменить мир, но не делает этого из-за отсутствия либо желания, либо возможности? Предположим, Альберт Эйнштейн живет на необитаемом острове. Он открыл фотоэффект, формулу E = MC2, специальную теорию относительности и общую теорию относительности, но никому не рассказал о своих идеях. Он всё еще гений? Предположим, он поделился этими идеями только с 12 другими обитателями острова. Был бы тогда Эйнштейн гением с очень маленькой буквы «г»? Предположим, у него есть возможность донести свои потенциально революционные идеи до всего мира, но мир к ним не готов. Уравнение Г = З x Ч x Д подразумевает причину и следствие. Как сказал психолог Михай Чиксентмихайи, «чтобы возникло творчество, нужны двое: оригинальный мыслитель и восприимчивое общество». Несколько вариантов вопроса: является ли Эйнштейн один на необитаемом острове гением, «негением» или потенциальным гением? Никем не услышанный пророк — это пророк, плачущий в пустыне, или сумасшедший?

Пока студенты разбирались в этих метафизических вопросах, у них также возникало все больше примитивных вопросов. Как быть с Ким Кардашян? Ее можно считать «бизнес-гением» благодаря способности использовать социальные сети во всемирной паутине. Но она не изобрела всемирную паутину. (Ее изобрел Тим Бернерс-Ли.) А что насчет таких спортсменов вроде олимпийского чемпиона Майкла Фелпса, которого считают гениальным пловцом? Но кто придумал современные Олимпийские игры? (Пьер де Кубертен.) The New York Times назвала тренера, команда которого шесть раз победила в Суперкубках, Билла Беличика, «гением обороны». Но кто изобрел футбол? (Уолтер Кэмп.) Йо-Йо Ма называют «музыкальным гением» благодаря превосходным исполнениям произведений музыкальных классиков. Но кто же истинный гений, Ма или Моцарт? Колледж делового администрирования Университета Небраски в Омахе организует ежегодный курс под названием «Гениальность Уоррена Баффета». Но являются ли деньги (и их накопление) чем-то гениальным, или же они являются источником дополнительных возможностей, которые впоследствии могут быть использованы другими истинными гениями?

С помощью вышеперечисленных вопросов я побуждал студентов к размышлениям. Но часто студенты, в силу своего разнообразного происхождения, учили и меня.

Вот пример, чему я научился у молодых представителей коренных американских народов. Я помню студентов из племени навахо и из племени шошонов, у которых был похожий — но, по мне, принципиально новый — взгляд на человеческие достижения, который можно выразить как «гений общины». Для них женщина, создавшая узор ковра, который сейчас воспроизводится из поколения в поколение, была гением, но никто не знал ее имени. У меня был студент-олимпиец. Он верил в то, что его достижения были связаны с природными талантами, но его мать-китаянка считала их в основном результатом упорного труда. Аналогичным образом, несколько китайских студентов отдельно друг от друга рассказали мне, что в Китае Томас Эдисон до сих пор пользуется большим уважением из-за своего афоризма, что гений — это 1% вдохновения и 99% пота. Между тем, блестящий ученый Никола Тесла, который пренебрежительно относился к ненаучным методам Эдисона, в Китае практически не известен.

Один японский студент рассказал мне об афоризме про «антигениальность» из своей родной страны: «Гвоздь, который держится крепче всех, забивается сильнее всех». Азиатские студенты, как правило, выражали сильное любопытство к западному гению из-за нового (для них) понятия потенциала каждого индивида преобразовываться. Да, я всё больше и больше убеждаюсь, что гений — это культурное понятие; идея о том, что в каждом из нас зарожден гений, похоже, возникла в 18 веке, отчасти потому, что она хорошо отражает западный, экспансионистский, капиталистический идеал, в соответствии с которым индивидуальная собственность, особенно интеллектуальная собственность, может создаваться всё в больших масштабах и пользоваться юридической защитой. Я никогда не был против этого, но теперь, по крайней мере, я стал уделять больше внимания исторической основе и предубеждениям моих взглядов на интеллект. И, таким образом, я учился чему-то новому у своих учеников.

Изначально я видел гения очень стереотипно:  как правило, это мужчина с супервысоким IQ, который, даже в молодости, испытывает внезапные гениальные прозрения, и, возможно, является немного сумасшедшим и, конечно, эксцентричным. Но позже это представление эволюционировало в более трезвую, иногда философскую оценку.

Гений — это не абсолютная концепция, а продукт мышления человека, зависящий от времени, места и культуры. Кроме того, само понятие относительно. Некоторые люди просто меняют мир в большей степени, чем другие. Соответственно, гений предполагает неравенство результата (исключительные мысли Эйнштейна или музыка Баха) и порождает неравенство вознаграждения (вечная слава Баха или сказочные богатства основателя Amazon Джеффа Безоса). Так устроен мир. Деяния гения, как правило, сопровождаются разрушительными действиями; это обычно называется прогрессом.

Как показатели гениальности нерелевантны? Тест на IQ переоценен, как и другие стандартизированные тесты, оценки, университеты Лиги плюща и наставники. Стивен Хокинг не читал до восьми лет; Пикассо и Бетховен не могли выполнять элементарные математические вычисления. Джек Ма, Джон Леннон, Томас Эдисон, Уинстон Черчилль, Уолт Дисней, Чарльз Дарвин, Уильям Фолкнер и Стив Джобс — все они плохо учились.

И если тест на IQ переоценен, то вот любопытство и настойчивость — нет. Как и наличие детского воображения во взрослой жизни, способность расслабиться, чтобы позволить разрозненным идеям объединиться в новые и оригинальные идеи, и способность построить привычку работать и создавать что-то новое. Наконец, если вы хотите прожить долгую жизнь, найдите свою страсть. Гении — это страстные оптимисты, которые в среднем живут более чем на десять лет больше, чем остальные люди.

А к концу семестра обычно случается озарение: многие великие умы, оказывается, не такие уж и великие люди.

Помните, что в самом начале курса я спросил студентов, сколько из них хотят быть гениями, и ¾ аудитории поднимают руки вверх? На последнем занятии я спросил: «Изучив всех этих гениев, сколько из вас все еще хотят быть одним из них?». Только около четверти группы ответили: «Хочу». Как сказал один из студентов: «В начале курса я думал, что так я хочу, но сейчас я не уверен в этом. Многие из них кажутся одержимыми и эгоцентричными придурками — не хотел бы я, чтобы подобный человек был моими другом или соседом».

Суть ясна: одержимый и эгоцентричный. Подумайте о Чарльзе Диккенсе, чья дочь Кейти вспоминала его так: 

«Мой отец был как сумасшедший… Ему было наплевать на то, что происходило с кем-либо из нас. Ничто не сравниться со страданиями и несчастьями, которые выпали на долю нашей семьи».

Или об Эрнесте Хемингуэе, чья третья жена, заслуженная военная корреспондентка Марта Геллхорн, сказала о нем: «Человек должен быть великим гением, чтобы компенсировать свою омерзительность». Затем подумайте о Стиве Джобсе, который, по словам автора его биографии Уолтера Айзексона, заслуживает, чтобы его фотография была иллюстрацией к станице в энциклопедии об оскорбительном поведении. Даже Мари Кюри не была достаточно хорошей матерью, по словам ее дочери Ив:

«Наш дедушка по отцовской линии играл с нами и был хозяином дома в гораздо большей степени, чем наша мать, которая всегда была вдали от дома, вечно находилась в лаборатории, название которой бесконечно звучало в наших ушах… Мои юные годы были не очень счастливыми».

Последний урок для нас всех: будьте начеку, если среди вас есть гений. Если вы работаете на гения, то вас могут обидеть или оскорбить, или вы можете потерять работу. Если кто-то из близких вам людей гениален, вы можете обнаружить, что его работа или страсть всегда на первом месте. Тем не менее, те, кого так оскорбляли, заставляли чувствовать себя жалкими или увольняли, эксплуатировали или игнорировали, заслуживают искренней благодарности за то, что «взяли удар на себя ради всей команды». Команда — это все мы, кто впоследствии извлекает выгоду из более высокого культурного блага, которое «ваш» гений сделал. Перефразируя писателя Эдмона де Гонкура: почти никто не любит гения до самой смерти. Но затем мы начинаем его любить, потому что наша жизнь становится лучше.

По материалам Aeon 
Автор: Крейг Райт — профессор музыки Йельского университета и член Американской академии искусств и наук. Его последняя книга — «Скрытые привычки гения: за пределами таланта, IQ и выдержки. Разгадка секретов величия» (2020). Райт ежегодно ведет курс о гениальности в Йеле.
На картине: Елизавета I (приблизительно 1588 год), неизвестный художник. Один из трех известных портретов Армады, выставленных в аббатстве Вобурн. Источник: Википедия

Переводила: Эмма Ягмурова
Редактировала: Анастасия Железнякова

В художественной литературе она удерживает наше внимание. В жизни она может свести нас с ума. Может ли мозг, подсевший на иглу уверенности, найти применение ее противоположности?

«Я могу жить с сомнением, неуверенностью и незнанием. Я думаю, что гораздо интереснее жить в неведении, чем иметь ответы, которые могут быть неправильными… Чтобы достичь в чем-либо прогресса, нужно оставить дверь в неизведанное приоткрытой».

Из главы «Неопределенность науки» книги Ричарда Фейнмана «Значение всего» (1963)

«[Мы требуем жестко установленных границ Сомнения и Неопределенности!»

Из романа Дугласа Адамса«Автостопом по Галактике» (1979)

Гриль-бар Noonan’s North расположен в скромном дощатом здании голубого цвета, недалеко от главной улицы в городке Холи Кросс, штат Айова (население 366 человек). Местные приходят сюда за ребрышками и на вечера с креветочным шведским столом. Это не то место, ради которого люди готовы проехать сотни миль. Но приложение в телефоне велело Максу Хокинсу направляться именно туда. Что он и сделал.

Хокинс ― ученый-программист (ставший художником), и он уже более двух лет «живет наугад». Он был инженером в Google (работа его мечты), жил в Сан-Франциско (город его мечты) и однажды понял, что настолько оптимизировал жизнь под предпочтения, что это достигло угрожающих масштабов. Он просыпался каждый день ровно в 7 утра, шел в лучшую кофейню, затем ехал в офис на велосипеде по наиболее удобному 15-минутному маршруту. Простой алгоритм, основываясь на данных его GPS-трекера за одну неделю, мог с большой точностью предсказать его будущее местонахождение и перемещения на следующей неделе в то же время суток. Он решил, что это попахивает некоторой нехваткой самостоятельности.

Несмотря на то, что жизнь почти полностью соответствовала его предпочтениям, Макс чувствовал себя в ловушке — как будто он оптимизировал свое существование до такой степени, что его собственная роль в нем отодвинулась на второй план. Хокинс решил принять меры и при помощи новейших технологий внести больше разнообразия в свою жизнь. В течение двух лет он жил по принципам рандомизации. Генератор диет подсказывал ему, что есть, алгоритм-турагент выбирал город, в котором он будет жить следующие два месяца, случайный плейлист на Spotify подбирал музыку для этого путешествия, а селектор событий на Facebook сообщал водителю Uber, куда его отвезти в новом городе.

Алгоритмы отправляли его на занятия акробатической йогой в Мумбаи и на козью ферму в Словении. Они же забросили его в паб в городке Холи Кросс штата Айова, на концерт флейтистов-восьмиклассников, на маленькое семейное Рождество во Фресно, Калифорния. Куда угодно, лишь бы вырваться из уютной предсказуемой рутины зажиточного программиста из Сан-Франциско. В лекции о неопределенности «Leaning In to Entropy» Хокинс рассказал, что алгоритмы не только определяли, куда ему идти, что есть и чем заниматься на досуге, но даже выбирали, какую одежду и прически (в итоге ему понадобилось несколько париков) он будет носить. У него даже есть татуировка на груди, эскиз которой был выбран случайным образом из изображений в интернете.

Хокинс нашел огромное удовлетворение во множестве неожиданных вещей. Он почувствовал себя (парадоксально) настоящим человеком благодаря избавлению от диктатуры собственных предпочтений и оптимизированного образа жизни. Он говорил о побеге из крошечных «пузырьков» — мест, где можно поесть, и дел, которые нужно сделать, снова и снова тянувших его назад.

С определенной точки зрения беспокойство Хокинса может показаться странным, даже парадоксальным. Согласно теории предиктивного кодирования, мозг предназначен для решения базовой задачи — минимизировать долгосрочную среднюю неопределенность (ошибку прогноза) в процессе коммуникации с внешним миром. Чем более изменчива окружающая среда, тем сложнее выполнить эту базовую задачу, что вызывает беспокойство, стресс и чувство потери контроля. И вот пример Хокинса, который разбавлял свою жизнь огромными дозами неожиданностей.

Однако даже с точки зрения предиктивного кодирования частичное пребывание в пределах ожидаемого ― это лишь часть гораздо более сложной истории. Ведь те же самые прогнозирующие алгоритмы были созданы для того, чтобы управлять подвижными, любознательными существами. Такие существа должны продуктивно бороздить волны собственной неуверенности. Для этого они исследуют и пробуют мир, выявляя, где именно кроются ключевые неопределенности, чтобы с помощью последующих действий разрешить их и двигаться дальше. Они ищут новую информацию, втягивают себя в такие сложные ритуалы, как искусство и наука, роль которых (мы бы поспорили) по крайней мере частично заключается в том, чтобы аккуратно выявить и проверить свои собственные глубинные суждения.

На самом деле Хокинс занимался чем-то похожим: практической проверкой своих глубинных суждений о том, кто он и что ему нравится, чтобы более глубоко исследовать пространство человеческих возможностей. Его методы были чрезмерными, но его основной проект достаточно известен и явно ориентирован на человека. Такие существа, как мы, кажется, добавили некоторые совершенно новые уровни отношений со сферой наших собственных прогнозов, ошибок и неопределенностей, превратив эту сферу в своего рода арену, которая допускает более глубокие и более сложные исследования, чем те, на которые способно большинство других живых организмов. Мы обнаружили способы превращения наших наиболее совершенных ментальных моделей (включая модель самих себя) в объекты, пригодные для подробного изучения.

Мы предполагаем, что сейчас человеческая жизнь отражает новый тип отношений с собственными ожиданиями и неопределенностью. Но именно его мы каким-то образом построили в нерушимых границах биологически фундаментального двигателя, чтобы минимизировать ошибку долгосрочного прогноза. Как был возможен этот ловкий трюк?

Осознание наших отношений с неопределенностью раньше не было настолько важно, но сейчас мы живем в необычайно сложные времена. Изменение климата, COVID-19 и новый порядок капитализма слежки заставляют чувствовать приближение новой эры глобальной нестабильности. Если когда-то в западном мире людям приходилось сталкиваться с каплями нестабильности (глубокой непредсказуемости) в море надежности — пусть даже иногда ожидания не соответствовали реальности — в последнее время кажется, что есть только капли стабильности в бурлящем море трудно управляемых изменений. Если мы лучше понимаем разновидности и ценность неопределенности, признаем огромные дополнительные преимущества превращения наших собственных неопределенностей и ожиданий в конкретные объекты, пригодные для проверки и испытания, то благодаря этому мы можем интенсивнее использовать прогностические способности нашего мозга.

Ожидаемая неопределенность

Желание избежать предсказуемости жизни ― распространенная тема в литературе. В «Моби Дике» Измаил уходит в океан, а Гарри Галлер из «Степного волка» предпочтет ощутить, как в нем «горит сам дьявол», чем это «тепло хорошо прогретой комнаты». В контркультурном романе «Дайсмен, или Человек жребия» (1971) скучающий психиатр Люк Райнхарт (это псевдоним автора вымышленной автобиографии) доверяет свои решения броску игральных костей, вдохновляя читателей делать то же самое.

Однако открываться полной неопределенности просто ради самого опыта неопределенности ― далеко не нормально. Люди ― существа привычки. Мы едим одно и то же на завтрак, ходим на работу одной и той же дорогой, а потом выпиваем с одними и теми же людьми в одном и том же баре. В 2010 году группа ученых-программистов проанализировала динамику мобильности 50 тыс анонимных пользователей сотовых телефонов и обнаружила, что их будущее местоположение можно предсказать с точностью в 93%. Тем не менее, когда мы обсуждаем даже наши предсказуемые жизненные повседневности, у нас нет выбора, кроме как бороздить волны неопределенности.

Однако не все неопределенности равны.

Существует удобная классификация, которая разграничивает ожидаемую неопределенность, неожиданную неопределенность и изменчивость. Ожидаемая неопределенность основывается на задаче, которая уже предсказана существующей ментальной (генеративной) моделью — набором структурированных знаний, позволяющих нам генерировать локальные прогнозы различными способами, благодаря развернутым контексту и текущим задачам. Неожиданная неопределенность возникает, когда, например, изменение окружающей среды заставляет нас сомневаться в нашей собственной генеративной модели. Изменчивость имеет несколько иной характер: она определяет ситуацию, в которой частота изменений в условиях внешней среды сама по себе быстро варьируется. Таким образом, изменчивость является наиболее потенциально тревожным видом неопределенности. Это неопределенность в отношении самого пространства неопределенности.

Давайте начнем с простого случая ожидаемой неопределенности. Субъект, который знает дорогу домой из конкретного места, способен перемещаться в это место, даже когда дом находится в другом направлении. После достижения этого знакомого места неопределенность задачи разрушается, и субъект может свободно приступать к решению первостепенных вопросов. Промежуточное действие, которое должно улучшить уровень осведомленности субъекта, иногда называют «эпистемическим» (направленным на поиск знаний) в противоположность прагматическому (решение задач).

В предиктивном кодировании эпистемические действия понимаются как выбранные для минимизации ожидаемой будущей неопределенности (ожидаемой ошибки прогноза будущего). Это связано с глубокой и неожиданной неразрывностью простых стратегий вроде возвращения в то самое знакомое место и гораздо более сложных, например использование Google-карт для поиска пункта назначения, где бы мы ни находились. Что объединяет эти внешне очень разные стратегии? Каждая из них может рассматриваться по-разному, в разных временных масштабах как способ уменьшения существенной ожидаемой неопределенности (следовательно, ошибки прогноза будущего) путем сбора информации из окружающей среды. Минимизирующие ошибки прогноза системы способны находить подобного рода решения. Это было продемонстрировано в многочисленных модельных исследованиях. Например, имитируемые крысы сочетали прагматические и эпистемические действия, чтобы найти путь домой: сначала они ориентировались на знакомые объекты, а потом использовали существующие знания.

Более интересные случаи такого типа возникают, когда чисто мыслительные действия совершаются с целью «продумать всё» наперед. Они носят эпистемический характер и направлены на улучшение качества информации до начала действия — но на этот раз путем более эффективного ее использования. Например, я могу в уме вычислить, сколько обогревателей мне нужно купить в гостиную. Воображение, усиленное избирательным вниманием ― это ключевой способ использовать опосредованный «метод проб и ошибок». Он минимизирует ожидаемую неопределенность будущего через вытеснение новой информации из существующей модели.

Неожиданная неопределенность

Ожидаемая неопределенность ощущается всякий раз, когда мы знаем слабые места в имеющейся у нас информации и можем принять соответствующие меры по исправлению положения. Если я понимаю, что не знаю дороги домой из места, где нахожусь, и знаю, как добраться до места, откуда у меня получится дойти домой, тогда моя неуверенность вполне ожидаема и (в этом случае) исправима. Или если я знаю, что бросок игральных костей честен, то я знаю, что ни один игрок, включая меня, не может с уверенностью знать результат беспристрастного броска. Это ожидаемая и неоспоримая неопределенность вполне известного типа.

Неожиданная неопределенность, напротив, обычно возникает, когда окружающая среда (то есть структура правил) меняется, но мы не можем предсказать это изменение. Предположим, что кто-то (без моего ведома) поменял честную кость на шулерскую, и игра началась. Теперь мои оценки неопределенности другого игрока внезапно оказываются неверными, и я начну терять крупные суммы. Позаимствуем пример у неврологов Эми Бланд и Александра Шефера: я знаю, что в определенном ресторане есть блюда, которые мне нравятся примерно в 80% случаев, так что 8 из 10 посещений, как правило, для меня удачны. Ожидаемая неопределенность, с которой я сталкиваюсь, планируя свои прогулки, касается блюд дня. Зато, если ресторан внезапно меняет шеф-повара, мои оценки сразу же становятся недостоверными. Меня толкают в страну неожиданной неопределенности — в страшное место, которое, как ни странно, так удивительно понравилось Хокинсу.

Изменчивость означает, что на заданном уровне мало чему можно научиться, кроме как тому, что все может измениться.

Когда мы сталкиваемся с неожиданной (существенной) неопределенностью, наш мозг увеличивает скорость обучения, поощряя искусственные изменения, необходимые для обновления прогностической модели — например, начиная изучать меню, созданное новым шеф-поваром. Результатом должна стать исправленная модель, в которой я ожидаю, что блюда, которые мне понравятся, будут подаваться только около пяти раз во время любых десяти посещений ресторана. Это может послужить мне сигналом перейти в исследовательский режим и попробовать пойти в другой ресторан.

Эта форма неопределенности на самом деле может быть очень полезной для организмов, подобных нам. Это как раз тот вид неопределенности, который может помочь нам избавиться от дурных привычек и избежать «локальных минимумов» — вполне хороших решений, которые далеко не соответствуют тому, чего мы могли бы достичь, «продвигаясь вперед».

Изменчивость

Последний вид неопределенности ― самый сложный из всех. Чтобы подступиться к нему, обратите внимание, что ожидаемые и неожиданные неопределенности имеют два уровня. Первый ― это простые цели, например шансы получить пищу, которую мы любим. Второй уровень ― это то, как мы оцениваем неопределенность первого уровня. Я могу быть уверен или неуверен в своих прогнозах о том, что в большинстве случаев я поем то, что я люблю. Например, если я был в ресторане всего несколько раз, или если другие люди с близкими мне вкусами получили противоречивые впечатления от посещения этого места.

Но бывает, что условия бросают особый вызов нашему прогнозирующему разуму. В таких ситуациях оценки второго уровня становятся ненадежными. Этo так называемые «нестабильные условия», в которых сомнению подвергаются даже самые неизменные закономерности, исследуемые нашим обычным методом. В июне 2020 года к проблемам, связанным с COVID-19, охватившим весь мир, присоединились массовые беспорядки и протесты после убийства Джорджа Флойда в Миннеаполисе — внезапные драматичные изменения, которые являются парадигмой высокой изменчивости. Пример Бланд и Шефера менее драматичен: менеджер ресторана может решить поменять меню много раз за сезон, даже если шеф-повар остается прежним. Обучение мозга — которое ускоряется, когда я начинаю замечать, что мои любимые блюда становятся менее доступными, либо когда я начинаю адаптироваться к кризису COVID-19, — само по себе ненадежно.

Это похоже на игру в кости, когда игроки то играют честно, то используют шулерские кости, то еще как-нибудь жульничают. В этом мире частота изменений в основной «структуре правил» очень высока. Такой мир очень устойчив к информативному обучению и, следовательно, приписывает меньшую уверенность всем нашим оценкам целевых состояний.

В такой среде особенно непросто находиться. Неспособность справиться с ожидаемой неопределенностью (первого уровня) изначально стремится привести нас к поощрению искусственных изменений и ускорению обучения, и, возможно, к исследовательскому режиму, так как мы ищем более стабильную и благоприятную среду. Но изменчивость означает, что эта стратегия сама по себе подозрительна, поскольку на заданном уровне мало чему можно научиться, кроме того, что вещам свойственно меняться. Это ситуация, которую человеческий и животный разум обычно находит крайне дискомфортной. На самом деле это не похоже на то, как страдающие от расстройства аутистического спектра люди могут видеть стабильную среду (особенно социальную). Согласно теории, они склонны переоценивать важность малых сенсорных отклонений от ожидаемых закономерностей, и, следовательно, видеть мир как очень изменчивый и трудно предсказуемый.

Мы полагаем, что человеческий опыт отражает действие прогнозов и оценок неопределенности во многих масштабах и на многих уровнях обработки. Когда всё идет хорошо, широкий спектр прогнозов и оценок их надежности (неопределенности) позволяет нам использовать всё, через что мы прошли, весь жизненный опыт и обучение, быстро обнаруживать те модели, которые важны для нас, оценивать надежность собственных ожиданий относительно текущих сенсорных данных и (как следствие) вести себя таким образом, чтобы вызвать желаемые и выгодные модели.

Но и здесь существует опасность. Наши прогнозы относительно мира могут быть так или иначе ошибочными. Скрытые предубеждения могут формировать восприятие мира и поведение в нем таким образом, чтобы он соответствовал ошибочному взгляду. По сути, превращая нашу ошибку в реальность, мы только укрепляем веру в эту предвзятость. Подобные порочные круги фактически характеризуют многие формы функциональных («психогенных») расстройств и некоторые формы психозов.

Голод, бездомность, одиночество и хронические боли ― все это примеры ситуаций и состояний, которые непрерывно вызывают изменчивость (трудно управляемые негативные неопределенности). Постоянное воздействие таких нестабильных ситуаций и условий, в которых результаты действий кажутся изначально непредсказуемыми, приводит к неизбежному снижению уверенности в своей способности добиться ожидаемых результатов. В этот момент наш прогностический мозг начинает делать вывод о неспособности успешно осуществлять контроль, и затем это формирует разрушительную часть модели, которая определяет будущие действия.

Это может вылиться в выученную беспомощность. Она возникает, когда животное подвергается неизбежному неблагоприятному исходу. В множестве довольно жестоких исследований проводились опыты над крысами, в которых они подвергались электрическим разрядам без шанса на выживание. Поразительно то, что, даже если путь к спасению (дверь) будет открыт, после определенного момента крысы даже не попытаются убежать. Они понимают, что беспомощны, что никакое поведение не поможет избежать этих неблагоприятных последствий. Вычислительная основа таких состояний, как выученная беспомощность, понимается в предиктивном кодировании (в области «вычислительной психиатрии») как укоренившееся ожидание неспособности контролировать результаты из-за того, что окружающая среда слишком изменчива, чтобы прогнозировать и успешно в ней ориентироваться. Убеждения об уровне контроля и способности избегать неблагоприятных последствий, которые могут лежать в основе адаптивного поведения в одной среде (когда дверь закрыта), не обязательно переносятся в другую среду (когда она открывается).

Аддиктивные вещества раскрывают другую уязвимость, опять-таки обеспечивая устойчивость субоптимальных циклов. Опиоиды «захватывают» систему вознаграждения в головном мозге, которую исследователи предсказательной обработки используют для расчета оценок скорости минимизации ошибок прогнозирования — т.е. оценки мозгом того, насколько хорошо он справляется с уменьшением ошибки прогнозирования по сравнению с ожидаемой скоростью ее уменьшения в существующем контексте. То есть мозг оказывается обманутым в оценке ожидаемых результатов при снижении высокоточной погрешности. Важно то, что любой контекст, в рамках которого это происходит, выделяется как контекст, который мы будем стремиться зафиксировать. С течением времени повторяющаяся способность препарата вызывать этот эффект приводит к «привычке» употребления — ее влияние нельзя ослабить, просто осознав, что препарат на самом деле не приносит ощущения удовольствия или успеха. Несмотря на это высокоуровневое суждение, в момент использования все те скрытые оценки неожиданно хорошего сокращения ошибок становятся активными. Важно отметить, что предсказывающий мозг здесь не является неисправным: он делает именно то, для чего он эволюционировал — уменьшает неопределенность. Но мозг развивался тысячелетиями не для того, чтобы управлять сигналами от наркотиков.

Предсказатели зависимости могут создать собственную ячейку, в рамках которой элементы, несовместимые с их моделью, исключаются.

Может показаться трудным понять, как такие очевидно пагубные привычки могут сохраняться вечно. Опиоидная зависимость явно не способствует процветанию человека. Как может (не плохофункционирующий) предсказывающий мозг продолжать поддерживать модель, в рамках которой подпитка этой привычки, на любом уровне, рассматривается им как положительная, вопреки множеству доказательств обратного? Какова эволюционная полезность прогностической системы, если она позволяет моделям оставаться настолько отстраненными от внешней ситуации?

Чтобы в полной мере понять силу самоусиления таких привычек, нужно еще раз взглянуть за пределы мозга. Посмотрим, как процесс действий, направленных на минимизацию неожиданностей, вовлекает нашу окружающую среду в общий процесс минимизации ошибок. На самом простом уровне такие действия могут включать в себя простое игнорирование непосредственных источников ошибок — например, когда алкоголики верят, что они живут хорошо, игнорируя суммы, которые они регулярно тратят на алкоголь. Но наши действия могут также оказывать длительное воздействие на структуру самой окружающей среды путем преобразования ее в форму нашей когнитивной модели. В ходе этого процесса люди с зависимостями, совершающие прогнозы, могут создать собственную ячейку, в рамках которой элементы, несовместимые с их моделью, полностью исключаются — например, общаясь только с теми, кто аналогичным образом имеет зависимость и, таким образом, не противостоит их аддиктивному поведению.

Эта замкнутая взаимосвязь привычки и среды не является уникальной чертой наркотической зависимости. В 2010 году интернет-активист Илай Парайзер ввел термин «пузырь фильтров», чтобы описать растущую фрагментацию интернета, вызванную тем, что люди все чаще взаимодействуют только с ограниченным количеством источников, которые соответствуют их ранее существовавшим предубеждениям. Парайзер возложил вину за эти пузыри на растущее использование предсказательных алгоритмов крупными техническими компаниями для доставки именно того контента, с которым человек взаимодействовал в прошлом. С точки зрения предсказывающего мозга такие технологии персонализации выглядят не столько радикально новой разработкой, сколько продолжением алгоритмов прогнозирования, которые мы подсознательно запускаем внутри нас самих в попытке удержать наше взаимодействие с окружающей средой в пределах легко предсказуемых границ.

Действительно, распространение цифровых анклавов в 21 веке объясняется не столько новыми технологическими насаждениями, сколько тем, как ослабление географических, социальных и политических ограничений освободило каждого человека от необходимости строить свое личное пространство все более специфическими способами. В книге The Big Sort (2008) журналист Билл Бишоп привел такой пример: на протяжении последнего столетия американцы переезжают во все более похожие друг на друга кварталы. И такое однородное стремление уже давно определяет движение в физическом пространстве. Сейчас в это происходит и в онлайн-мире — через миллионы различных сайтов и бесчисленные сообщества, объединяющие самых различных людей.

Окружающая среда, с которой взаимодействует мозг, не является какой-то общей и стабильной областью закономерностей, на которую можно положиться как на нейтральную, где можно держать все модели прогнозирования в соответствии. Вместо этого она преобразуется в гибкий ресурс для добычи и создания именно тех закономерностей, которые мы прогнозируем. Как это ни парадоксально, чем более гибкой является среда, тем больше она позволяет создавать эти самые пузыри и микроячейки, а значит, способствует закреплению жестких моделей.

Многочисленные способы, посредством которых мы можем попасть в ловушку собственного предсказывающего мозга, соответствуют различным путям, которыми мы можем попасть в ловушку из-за собственных оценок достоверности различных предсказаний. Хокинс чувствовал себя узником собственных оптимизаций — точных высокоуровневых прогнозов о том, что он будет жить определенной жизнью. Но, заметив ограниченную форму этой жизни, он, в конце концов, смог ослабить влияние своей собственной модели. Есть способы обмануть предсказательный разум, чтобы избежать хотя бы некоторых ловушек. Это верно в тех случаях, когда люди жаждут более разнообразной и увлекательной жизнью. Но схожие принципы лежат в основе некоторых из самых разрушительных психопатологий. Как и в случае приобретенной беспомощности, глубоко укоренившиеся ожидания в отношении изменчивости и непредсказуемости окружающей среды не поддаются пересмотру даже в тех случаях, когда действующие лица оказываются в более благоприятных условиях окружающей среды. Множество психологических и аффективных расстройств, таких как глубокая депрессия, тревога, зависимость и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), могут быть интерпретированы в рамках этих терминов в широком смысле.

Более радикальным средством ослабления этих укоренившихся моделей прогнозирования, которые тысячелетиями использовались в культурах по всему миру, являются психоделические препараты. После многих лет запретов на изучение этих веществ (что было документально подтверждено Майклом Полланом в книге «Как изменить свое мышление»), только в последнее десятилетие такие исследования действительно получили широкое распространение. Появляется все больше доказательств того, что психоделические средства могут стать новым мощным средством лечения ряда аффективных расстройств, а также быть эффективными для облегчения «экзистенциального стресса» при уходе за больными в конце их жизни.

Известно, что эти препараты вызывают глубокие изменения в феноменологии, начиная с сенсорного восприятия, настроения и мысли (включая восприятие реальности), и даже «растворяют» обычное восприятие себя таким образом, что это поразительно напоминает утрату себя в буддийском понятии нирваны. 

Писатель Олдос Хаксли концептуализировал психоделики: он думал о мозге как о «редукционном клапане», который отсекает огромное количество информации на сенсорном входе и который позволяет адаптироваться к окружающей среде. Под психоделиком клапан открывается, и этот процесс фильтрации временно приостанавливается. В процессе прогнозирования эта интуиция становится формализованной.

С точки зрения предсказательной обработки прогнозы являются по существу сужающими поле для маневра. Сталкиваясь с более абстрактными или постоянными особенностями реальности и следуя более длинным временным шкалам, более высокие уровни иерархии лишают сенсорный сигнал избыточности — то есть всего того, что не имеет отношения к адаптивному действию. При психоделике «редукционный клапан» открыт.

«Ослабление» убеждений высокого уровня, которые ограничивают и конструируют обычное восприятие, приводит к тому, что более низкие уровни в некоторой степени «освобождаются» от своего ограничивающего влияния тех самых сужащих прогнозов. Поразительные эффекты восприятия («спотыкание») могут быть интерпретированы как более низкие уровни, стремительно преобразовывающие лучшие догадки этого насыщенного, сенсорного потока неизведанного в результате того, что он становится менее ограниченным из-за влияния факторов высокого уровня. Это равносильно тому, если бы мозг обрабатывал многие другие гипотезы, чтобы объяснить входящий сенсорный сигнал и понять текущий сенсорный поток.

В метафорическом плане психоделики можно рассматривать как перевод мозга во временное «горячее состояние». Это напоминает обжиг металла — его нагревают, чтобы временно сделать пластичным. Когда психоделики разогревают мозг, он становится достаточно пластичным для того, чтобы его модели и генерирующие прогнозы могли меняться. При правильных условиях — с надлежащим учетом контекста и последующей интеграции — это может иметь глубокий терапевтический эффект. Рассматривая процесс с точки зрения приведения разума в высокопластическое, чувствительное состояние, психоделики можно оценить как основу глубокого терапевтического процесса, в котором все же решающее значение имеет ответственное использование подобных препаратов.

Психоделики являются средством для преобразования укоренившихся ожиданий, связанных, например, с нестабильностью в нашей жизни. Другие способы взлома нашего собственного прогнозирующего мозга включают в себя преднамеренную установку на благоприятных ожиданиях, что доказывает использование так называемых «честных плацебо» (когда пациенты знают, что они принимают пустышки, а не лекарства). В этих случаях прогнозирование выздоровления активизируется несмотря на то, что человек прекрасно знает, что в препарате нет активного ингредиента. Честные, или открытые плацебо доказали свою эффективность в случаях, охватывающих широкий спектр заболеваний — от синдрома раздраженного кишечника до связанной с раком утомляемости. И чем выше оценка их эффективности, тем больше эффект. Причем инертные вещества, вводимые шприцем, как правило, более действенны, чем таблетки, предположительно потому, что мы автоматически оцениваем это как более мощную форму вмешательства.

Все это, однако, является довольно грубым вмешательством в наши собственные прогнозы и (само)ожидания. Более легкие формы вмешательства включают структурированные практики — это медитация и техники осознанности, которые служат для переформирования наших собственных ограничительных ожиданий (например, постоянства). Полезным инструментом здесь является тренировка внимания для активного снижения нашей прогностической оценки к нижней границе сенсорного восприятия, и вне наших сложившихся убеждений, отбросив ожидания стабильности на высоком уровне. Когда это будет достигнуто, мы сможем жить в данный момент и в то же время справляться с меняющимися непредвиденными обстоятельствами повседневной жизни. Такие практики отражают нечто важное, но легко забываемое — нашу способность превращать собственные душевные состояния в объекты для размышлений и действий. Это возвращает нас к Хокинсу, и эта идея является ключевой в процессе, который привел его к экстремальной попытке заглянуть за пределы привычной сети ожиданий относительно его повседневной жизни.

Алгоритмы Хокинса были сконструированным инструментами, выводящими его из рутины и позволяющими возникать новым закономерностям и событиям. Он специально создал их для достижения определенной цели — разрушить шаблон своего оптимизированного образа жизни. Ключ к такого рода радикальным действиям заключается в процессе, который, хотя и редко упоминается, кажется нам особенно характерным для людей в отношении нашего восприятия неопределенности. Двухступенчатый процесс начинается с того, что мы осознаем собственные прогностические модели и связанные с ними ожидания, превращая их в объекты, которые могут поддаваться контролю со стороны нас самих и других людей. Далее следует разработка трюков, схем и уловок, которые могут вызывать напряжение, создавать препятствия, а иногда и продуктивно ломать эти модели.

Первая ступень реализуется «бесплатно» через культуру символов. Разговорный язык, письменный текст и множество связанных с ним практик превращают некоторые аспекты наших собственных порождающих моделей в общественные (материальные) объекты — слова, книги, диаграммы, которые можно использовать для обмена, совершенствования и передачи из поколения в поколение. Когда Хокинс говорит о том, что он чувствует себя в ловушке предсказуемости своей собственной высоко оптимизированной еженедельной жизни, он наглядно демонстрирует, как его собственная модель «хорошей жизни» обеспечивает поток выбора и переживаний, которые он сейчас находит неудовлетворительными. Это значительный прорыв и хорошая отправная точка.

После того, как гибкие символические коды заложены, мы можем отойти от собственных генеративных моделей и прогнозов, превращая их в общественные объекты, которые можно подвергать сомнению, тестированию на стресс и умышленному «ломанию». Нам кажется крайне маловероятным, что большинству других животных удастся продемонстрировать самим себе свои жизненные модели. Их модели направляют действия, но они сами по себе не являются объектами действий. Но как только мы сможем управлять символическими кодами, нам будет доступно огромное количество возможностей, а наши собственные модели и основанные на этих моделях ожидания могут стать объектом пристального внимания. Это может быть единственным наиболее трансформативным эпистемологическим бонусом, который предоставляется материальной культурой.

Но и это еще не всё. Ведь когда наши собственные наилучшие модели воспринимаются как объекты, мы можем сделать нечто большее, чем просто тщательно их рассмотреть. Мы можем предпринять действия, направленные на то, чтобы сломать и перестроить сами модели. К этой категории относится и некоторые медитативные практики, которые непосредственно направлены на ослабление тирании наших ожиданий постоянства, и создание Хокинсом всех этих хаотичных жизненных алгоритмов.

Возможно, наиболее примечательно то, что именно такую роль часто играет наша собственная художественная, инженерная и научная деятельность. Например, диаграммы, описания и масштабные модели позволяют нам самостоятельно манипулировать различными аспектами проектирования, а также избирательно подходить к различным элементам. Это позволяет нам исследовать различные результаты, обусловленные разными решениями, таким образом, чтобы ослабить связи наших собственных ожиданий, основанных на модели — подобно тому, как мы физически перетасовываем кучу ячеек в игре скрэббл, чтобы облегчить поиск новых слов. Для осуществления таких операций мои нынешние убеждения и модели должны существовать как нечто большее, чем вероятностные тенденции относительно того, как я живу, основываясь на накопленных знаниях. Они должны существовать как конкретные предметы, на которые можно было бы обратить внимание, поделиться ими и подвергнуть сомнению.

Когда управление неопределенностью идет не по плану, мы можем слишком легко потерять контроль над собой, миром и всем остальным.

Искусство зачастую присутствует и при раскрытии/разрушении моделей. Оно может быть способом материализации и противостояния нашим собственным высокоуровневым предположениям о себе, мире и т.д., но делать это в рамках, которые в некоторой степени отходят от наших повседневных забот (представьте, что вы в театре смотрите пьесу «Смерть продавца») и, следовательно, обычно не воспринимаются как действительно опасные, даже если они носят разрушительный характер. Теоретическая наука, еще более очевидно, направлена на кодификацию наших собственных лучших моделей того, как работают умы и миры, преподнося их как объекты для совместного использования, тщательного изучения и «продуктивного разрушения».

Какой бы ни была история, человеческие умы стали способны развиваться в таких направлениях, которые раньше были недоступны умам животных. Мы смогли распознать наши собственные модели прогнозирования как объекты. Хокинс попытался разрушить влияние своей собственной модели жизни. Но примечательно, что в этом процессе все еще существует прогнозируемый режим и режим, который и сам Хокинс осознает (на самом деле тот, который он разработал). Например, он знал, что алгоритм будет посылать его в новое место каждые два месяца и что он не будет сначала посылать его внезапно в новый город каждую неделю, затем (случайно) каждый день, затем (случайно) остановится на 10 лет.

Интересно предположить, что именно это отсутствие нестабильности позволило ему извлечь столько пользы из своего эксперимента, избегая при этом тех видов беспокойства и страха, которые многие из нас недавно почувствовали, когда коронавирус впервые начал кардинально менять структуру нашей жизни. Прогнозирующие мозги требуют контроля и, если это не удается, они начинают учиться. Обычно выявление высокой нестабильности окружающей среды должно стимулировать обучение и исследования. Тем не менее, в условиях изоляции нам сказали оставаться на месте и ничего не делать.

Это очень странно для нас. Одной из реакций было взять под контроль наши маленькие миры — заняться выпечкой, собирать пазлы, делать физические упражнения. Это очень похоже на реакцию, уже наблюдаемую у людей с аутистическим расстройством спектра, который заключается в создании более контролируемой среды. Это хорошая реакция — стремиться  восстановить чувство владения ситуацией в условиях большей неустойчивости. Впечатляющие работы в «вычислительной психиатрии« теперь посвящены лучшему пониманию наших отношений к неопределенности и множеству вариантов, как что-то может пойти не по плану. Мы, похоже, являемся системами управления неопределенностью — и когда управление неопределенностью идет наперекосяк, будь то из-за внешних или внутренних потрясений, мы слишком легко можем потерять контроль над собой, миром и всем остальным.

Пожалуй, самый показательный комментарий во многих выступлениях Хокинса — это комментарий, сделанный в конце его речи «Leaning In to Entropy». Он говорит о том, как быстро самые странные и «не его« ситуации и места стали «новой нормой», настолько, что он мог легко представить себе жизнь какого-то человека в инопланетном месте. Это, как мы предполагаем, предсказывающий мозг, заявляющий о себе, реформирующий аспекты нашей собственной высокоуровневой модели восприятия, чтобы создать ощущение нормальной жизни.

Смысл идеи Хокинса был прост: не позволяйте вашим собственным предпочтениям стать ловушкой. Тем не менее, на своего рода мета-уровне он по-прежнему оставался в ловушке (в хорошем смысле этого слова) — его алгоритм рандомизации просто удовлетворял новым предпочтениям на высшем уровне, выбирая способы, которые обходили его структуру предпочтений первого порядка. В этом эксперименте мы не можем не отметить какую-то ценность. Как и искусство и наука, он делает невидимое явным, раскрывая значительную отягощающую силу наших собственных ожиданий.

Это также служит наглядным уроком по удивительному значению контролируемой неопределенности.

По материалам Aeon
Авторы: Марк Миллер, Катрин Нэйв, Джордж Дин, Энди Кларк
Редактор: Найджел Уорбертон
Фото: Гарри Груйер/Magnum photos

Переводили: Елена Константинова, Эмма Ягмурова
Редактировала: Анастасия Железнякова