Мы живем во времена нескончаемого скроллинга и постоянно отвлекаемся. А что, если отключиться вообще от всего? Выясняет Том Ламонт. 

Однажды в декабре 2016 года 37-летний британский художник Сэм Уинстон вооружился стремянкой, ножницами, несколькими рулонами плотной ткани и кучей клейкой ленты. Так он приступил к проекту, который задумал уже давно. Сэм, некрупный бородач с большими серо-голубыми глазами, переехал в Лондон из графства Девон в конце 90-х. С тех пор, как ему исполнилось 20, на жизнь он зарабатывал тем, что преподавал, рисовал иллюстрации для журналов, а также продавал коллекционерам и музеям свои более крупные работы в свободном стиле, в большинстве своем выполненные карандашом. Только что он закончил оформление детской книги совместно с ее автором Оливером Джефферсом и внес свой вклад в то, чтобы «Дитя книг» (Child of Books) оказалась в списках бестселлеров. И хотя Уинстон был доволен коммерческим успехом, оказалось, что ему не по душе издаваться корпоративно. Столько электронных писем! Он же хотел себя видеть бунтарем-идеалистом, художником-отшельником. С юных лет его беспокоила нервозность, он был подвержен стрессам и периодической бессоннице, с трудом фильтровал шум и отвлекающие факторы в общественных местах. Как и многие из нас, он все больше зависел от телефона и компьютера. Так Уинстон и решил скрыться на несколько дней. Никаких экранов. Никакого солнца. Никакого визуального воздействия ни в каком виде. На какое-то время он должен был остаться наедине с собой в полной темноте. 

Ему пришлось несколько часов подниматься и спускаться по стремянке в своей студии, чтобы ни один — даже самый тонкий — лучик света не прошел внутрь. В его студии, расположенной в здании бывшего завода на востоке Лондона, были огромные окна и наклонная крыша с люками, которые особенно трудно перекрыть. По самым скромным подсчетам, Уинстон потратил около 200 метров клейкой ленты, прежде чем в студии, наконец, воцарилась полная темнота, которой он был доволен. Там он и сидел, рисуя карандашом на бумаге, занимаясь йогой, перекусывая понемногу и гадая, окажет ли темнота какой-либо паллиативный эффект. 

В 21 веке мир на ощупь уже не кажется таким изобилием текстур и экзотики, каким он был раньше. Он пахнет все так же, новых вкусов не появилось. Серьезного скачка шумового загрязнения не наблюдалось со времен появления заводов, затем самолетов, бытовой техники и автомагистралей. Однако поток информации и отвлекающие факторы, поглощающие нас, непрерывно растут последние двадцать лет, и конца этому пока не видно. Ответили в личку! Срочные новости! Входящие (1)! Мы живем в эру бесконечного скроллинга, когда с автобусных остановок и с изогнутых стен метрополитена транслируют рекламу, а лицо любимой бабули всплывает на экране смартфона. Люди смотрят оскароносные фильмы, стоя в очередях, держа свои устройства на уровне пояса. Руководство Netflix позволяет себе язвительно шутить, что жаждет завладеть нашим сном (то есть теми часами в сутках, когда мы не смотрим сериалы). Apple снабдил даже наши запястья дополнительными экранами, а Google все еще тихонько надеется, что мы будем пользоваться экранами внутри очков. Грандиозная новость помещается в 140 знаков, а то и меньше, и сопровождается ошеломляющей фотографией или отрывком видео. В противном случае, новость не считается такой уж и грандиозной. 

Наш мозг более восприимчив ко всему визуальному, отдавая приоритет зрению в сравнении с остальными четырьмя чувствами. С тех пор, как человек стал прямоходящим, оторвав свой нос от богатой запахами земли саванны, он вынужден полагаться на свое зрение. Так или иначе, мы бесконечно играем с миром в гляделки, чтобы уловить ход событий. Будучи художником, Сэм Уинстон всегда тянулся к сумасшедшим проектам, которые стали бы способом сломать знакомые привычки или направить работу в свежее русло. Он захотел узнать, что будет с ним и его творчеством, если он на какое-то время спрячется от натиска визуальной информации. 

Теперь, когда Сэм стал работать и спать в абсолютно темной студии, он начал подмечать много нового. Без подсказки в виде солнечного света ритм дня задавали слуховые подсказки, о которых художник раньше не задумывался, — меньше шума от самолетов в небе Лондона по ночам или тарахтение двигателей на светофорах во время пробок в час пик. Когда Сэм отработанными движениями заваривал себе ройбуш, он заметил, что стал различать звуки горячей и холодной воды при наливании. Как он позже признался мне, он понял, «насколько умны наши чувства и насколько бездарно мы сами топим их в цунами».

Уинстон обнаружил, что стал продуктивнее в темноте, поскольку он рисовал до тех пор, пока его карандаши не превращались в огрызки, и создавал серии огромных скетчей с разбросанными отрывками и вплетенными в них предложениями, написанными корявым почерком. Все это позже вошло в его выставку в павильоне Southbank Centre в Лондоне. В перерывах между рисованием у него были очень живые видения, даже галлюцинации, «как если бы мой мозг выступал в роли радио, которое постоянно ищет нужный канал». 

Старший брат Сэма внезапно умер годом ранее, и тяжесть утраты стала для художника еще одним поводом скрыться в темноте. Он ожидал, что посвятит свое время взаперти глубоким размышлениям о любви и потере, ощущению благодарности своей девушке, приятелю-художнику и своим родителям. Но вместо этого стемневший ландшафт в разуме Уинстона занимала совсем другая фигура — жирный человек в костюме, о котором трубили все новостные ленты после его избрания президентом США. Сэм всегда считал себя не особо зависимым от новостей, несмотря на их изобилие вокруг. Тем не менее, по его студии сейчас скакал именно Дональд Трамп. Уинстон чувствовал, будто новости его чересчур затягивали, даже подсаживали, они были чем-то разрушительным, и лишь теперь, в экстремальных условиях, это разрушительное вихрем вырывалось из него на свободу. 

Уинстон покинул свою темную студию прежде, чем у него закончились запасы еды, в субботу в районе обеда. Он провел в заточении примерно шесть или семь дней. Солнце больно жгло глаза. Сэм долго смотрел, как поезда один за другим проезжают мимо его студии, смаковал повседневные виды, по которым изголодался, и пытался упорядочить свои внутренние открытия. То, что он раньше считал беспорядочной свалкой вырабатываемых на свету гормонов, заставляло его терять сознание. Уинстон решил, что в следующий раз будет покидать свою темную берлогу после заката, чтобы переход был более плавным. Он был заинтригован экспериментом и полагал, что сможет достичь еще больших результатов, поэтому твердо решил, что повторит снова. 

2017 и 2018 годы Сэм посвятил планированию. Он гуглил все научные исследования, что мог найти на эту тему. Самый первый эксперимент по сенсорной депривации был проведен в Университете Манитобы в Канаде в 1950-х годах. На протяжении эксперимента сотни людей запирались в темноте в полном одиночестве так надолго, насколько могли выдержать. Около трети испытуемых сдались в считанные дни. Большинство же смогло выдержать пару недель. Уинстону было интересно, сможет ли он продержаться целый месяц, если пойдет на это снова? Он еще немного погуглил и отправился в интернет-магазин, чтобы купить еще больше плотной ткани и клейкой ленты. 

Понятие «информационная перегрузка» ввел американский социолог Бертрам Гросс в 1960-х годах. В 1970 году писатель Элвин Тоффлер, известный в свое время как авторитетный футуролог (тот, кто зарабатывает на прогнозировании), популяризовал идею перегрузки информацией наряду с другими безрадостными пророчествами относительно зависимости человека от технологий (неплохо, Элвин). Другая группа ученых в своем исследовании от 1977 года пишет, что от перегрузки информацией могут страдать как люди, так и машины, «когда количество поступающих в систему данных превосходит возможности по их обработке». Потом появились видеомагнитофоны, домашние компьютеры, интернет, мобильные телефоны, мобильные телефоны с интернетом, а с ними и волны тревоги о том, что мы, вероятно, подбираемся к пределу наших возможностей. 

В ходе исследований в 2011 году было обнаружено, что в течение одного типичного дня американцы получают в пять раз больше информации, чем 25 лет назад. И это было еще до того, как большинство людей обзавелось смартфонами. В 2019 году ученые из Германии, Ирландии и Дании определили, что продолжительность внимания человека сокращается, скорее всего, в результате цифрового вмешательства, однако исследование проводилось и офлайн, и онлайн. 

К тому времени глава исследовательской фирмы Basex Джонатан Спира провел исследование, которое определило, что ежегодно из бюджета США утекают сотни миллиардов долларов по разным статьям расходов из-за перегрузки данными. Другую организацию под названием Information Overload Research Group Спира основал в 2007 году вместе с Нейтаном Зелдесом, компьютерным инженером, который впоследствии стал консультантом. Последний получил предложение работы от Intel: компания просила разгрузить своих работников от растущего потока электронных писем. К концу 2019 года Зелдес уже был готов опустить руки. Он писал у себя в блоге: «Я бы с удовольствием дал вам какое-нибудь волшебное зелье, чтобы продлить концентрацию внимания, но это невозможно. Последствия десятка лет использования смартфонов и социальных сетей кажутся необратимыми». Он посоветовал людям завести какое-нибудь хобби. 

В эпоху перегрузок мы ощущаем, как технологии процветают. Они растут, ускоряются и пробираются в нашу жизнь все глубже. Еще до того, как мир охватил коронавирус, в нашей культуре изоляция и депривация все больше становились показателями желаемого стиля жизни, будто время наедине с собой без девайсов стало очередным модным трендом. 

Еще до того, как пандемия отбила всякое желание бултыхаться после кого-то в тепленькой водичке, по всему Лондону открывались флотариумы (центры флоатинга; релаксирующий эффект флоатинга достигается за счет нахождения в растворе, позволяющем «парить» на его поверхности — прим. Newочём). В Чехии есть спа-центры, которые предлагают клиентам провести неделю в полностью темных закрытых номерах с обслуживанием. «Социальную дистанцию сильно недооценивают» — в марте 2020 года невозмутимо твитнул Эдвард Сноуден: корона-шутка, адресованная собратьям-технарям из Кремниевой Долины, для которых уединение в ретритах было профессиональной профилактикой.

Не так давно я увидел твит девушки по имени Селин из Сан-Франциско, в котором она жаловалась своим 2500 подписчикам о том, как трудно «встречаться с парнями из Сан-Франциско в перерывах между их недельным отдыхом в центрах медитации, выходными на озере Тахо, месяцами удаленной работы…» Около 4000 человек одобрительно ретвитнуло это сообщение, отправляя мысли Селин на экраны бесчисленных незнакомцев, включая меня. Стандартный звук оповещения о новом твите — свист, он как нечто среднее между дружеским приветственным свистом и тем свистом, которым хозяева подзывают собак. Британский психотерапевт Хильда Бёрк, автор работы о зависимости от смартфонов, сообщила мне, что частично проблема перегрузки информации в наше время исходит именно из настойчивых оповещений, с которыми каждая новая порция информации добивается нашего внимания. Динамики трезвонят. Оповещения всплывают, иконки истерично пульсируют, как будто где-то случился пожар. Мы дергаемся, ведь такова наша реакция на все срочное. 

Когда в одну спокойную пятницу мне пришло оповещение о твите Селин, я не мог понять, почему меня напрягает это читать. Я почувствовал себя старым? Или потому что у меня и так забот хватало? Наконец я понял, что меня в принципе вгоняет в стресс каждый твит. Бёрк говорит, что каждая свистящая трель оповещений для нас «как волк в овечьей шкуре. Тело направляет свое внимание, приходя в готовность бить или бежать, а причины-то и нет. Это вводит нас в заблуждение». В случае Сэма Уинстона, момент истины настал, когда он понял, что наслаждается своим похмельем на утро после тусовки. Он просто валялся на диване и не чувствовал себя «жертвой твиттера, инстаграма, фейсбука, всех этих сервисов с алгоритмами, которые делают их настолько привлекательными, сочными и максимально отвлекающими, что мои синапсы зажигаются так часто, насколько это возможно. В чем тут избитая истина? Бойтесь своих желаний». Он понял, что хочет срочно спрятаться на месяцок где-то вроде круизного лайнера, «чтобы ощутить, что всему этому может быть конец». 

Лето 2018-го Уинстон занимался выбором места для своего месяца в темноте. Знакомый согласился сдать ему однокомнатный домик в Лейк-Дистрикт (горный район на северо-западе Англии, известный ледниковыми озерами — прим. Newочём), с одним лишь условием — как только Сэм запечатывает помещение тканью, он подписывает документ, согласно которому берет на себя всю вину в случае любой катастрофы. Художник запасся аптечкой, замороженными пирогами и таким количеством бутылок с водой, которого хватило бы на целый апокалипсис. Он договорился с надежными людьми, чтобы они звонили ему по телефону и при случае навестили его, чтобы проверить, не превратился ли он там в полного психопата. Уинстон установил для себя еще несколько правил. С начала октября он должен был продержаться 4 недели, с первого понедельника по четвертое воскресенье. В сумме это 672 часа в заточении. Он должен был делать голосовые заметки с помощью диктофона и делать зарисовки карандашом. 

Находясь в бунтарском расположении духа, он не сильно задумывался о рисках для здоровья. Он немного почитал о мелатонине и серотонине — гормонах, которые вырабатываются в мозге шишковидной железой размером с горошину и помогают телу регулировать циклы сна и бодрствования. Уинстон предполагал, что скорее будет страдать от нехватки серотонина, который обычно вырабатывается в дневные часы и помогает нам бодрствовать, чем обалдеет от избытка снотворного мелатонина. Он не советовался с врачом, зато пообщался с консультантом Specsavers (британская сеть магазинов оптики — прим. Newочём) во время обычного визита. Она сказала, что не знает, чем ему помочь. 

Уинстон не смог устоять и все же отправил последний твит перед своим заточением: «Без связи. Без залипания в экран. Рисую в темноте. Увидимся в ноябре». В последний вечер сентября он прогулялся по полям вокруг домика, чтобы встретить закат, посмотреть на холмы и пасущихся коров и в целом насладиться последними мгновениями, когда он использовал свои глаза по прямому назначению. Потом он отправился внутрь, лёг спать и отключился от света на следующие 28 дней. 

Он нормально выдерживал кромешную тьму по утрам, ведь у него уже был опыт с предыдущего эксперимента. И когда он проснулся и пережил момент первой паники, не потерял ли он за ночь зрение, он легко согласился на вторую порцию сна, к которой подталкивала темнота. Когда он наконец встал, поддавшись зову желудка, он потратил больше времени на то, чтобы приготовить завтрак и съесть его. Так он и потерялся во времени. В самые первые дни он думал, что встал вовремя, занимался утренними делами и йогой, рисовал за своим рабочим столом. А потом ему звонила его девушка, чтобы проверить, как он там — и тут он понимал, что отстает на несколько часов. Без чёткого ощущения времени он затерялся в расплывчатом ритме дня, в котором было что-то вроде утра, что-то вроде обеда, что-то вроде вечера и что-то вроде ночи.

В загородном домике было тише, чем в его городской студии. Ушам Уинстона пришлось настроиться на более удаленные звуковые сигналы. Вскоре он понял, что мог уже отличить день от ночи по плотности шума транспорта на шоссе на расстоянии полумили. Он преодолел и другие переходные стадии, свойственные его прежней жизни: например, эта странная значимость новостей и последних событий исчезла, когда его психика и память очистились от лишних крох информации и «куки»-данных — «накопленных песен, мелких вихрей мыслей, калейдоскопа ерунды», как отметил Уинстон в записи диктофона на пятый день. Через день он сделал еще одну запись: «Я обнаружил, что не имеет значения, как передвигаться в темноте — спиной или лицом вперед. В любом случае ничего не видно. Весьма неплохо ходить задом наперед». 

Когда его зрение было подавлено, остальные четыре чувства получили шанс активизироваться и показать свои способности. Долгое время считалось, что у незрячих людей хорошо работают другие органы чувств. С развитием технологий сканирования мозга в 1990-2000-х годах ученые начали проверять наши способности к неявному восприятию с помощью эмпирических исследований. Их результаты показали, что повышение восприятия невизуальных органов чувств в темноте происходит быстро. Уже через 30 или 45 минут нахождения в темноте у человека усиливается вибрация кончиков пальцев, а также улучшается способность определять направление движения звука. Исследования в этой области продолжаются. Их результаты волнуют ученых, специализирующихся на органах чувств, так как возможно, что наш мозг способен к приспособлению (или «пластичен», согласно научной терминологии) гораздо больше, чем считалось ранее.

Чарльз Спенс с кафедры экспериментальной психологии Оксфордского университета рассказывает о пластичности мозга как магнат недвижимости. «Когда тело погружается в темноту, — рассказывает он мне, — огромная часть мозга, отвечающая за зрение, перестает выполнять свои функции. В голове будто освобождается место, и вдруг вы обнаруживаете, что оно на удивление быстро переоборудуется или перепрофилируется». Его просто занимают другие чувства. Тот факт, что невизуальные органы чувств так быстро захватывают пространство мозга (согласно некоторым исследованиям, в течение часа) может означать, что мозг использует скрытые связи вместо того, чтобы формировать новые, на что ушло бы больше времени. И это разжигает интерес таких специалистов, как Спенс. Другими словами, когда мы выключаем свет, у нас не обязательно усиливаются другие чувства, мы просто начинаем внимательнее прислушиваться к ним.

На второй неделе своего пребывания в темноте Уинстон целую вечность развлекался тем, что водил пальцами по обычным предметам, их краям, по разным поверхностям, отвлекаясь на мельчайшие текстурные детали, которые мог различить. Он рисовал в темноте. Теперь, когда бы Сэм ни брал карандаш, он был уверен, что может интуитивно определить плотность грифеля по его колебаниям на бумаге, а также чувствовал «его звук и энергию по всей странице». Некоторые тактильные ощущения сопровождались интересными визуальными впечатлениями. Особенно захватывающе было мыться: душевые были как парк развлечений, и каждая капля воды, казалось, вызывала соответствующую каплю цвета в воображении художника. Когда его девушка позвонила ему из автобуса в Лондоне, он обнаружил, что наслаждается будничными звуками на фоне — голосами пассажиров, сигналами автомобилей. «Это было похоже на целый мини-сериал, о котором потом можно сидеть и думать».

Обострение других чувств приводило и к огорчениям. Уинстон больше не мог спать на простынях, выстиранных порошком из супермаркета, поскольку запах был таким сильным, что вызывал тошноту. Еда, которую он всегда любил, оказалась неприятной, особенно обработанная. Это был незабываемый день с Маккоем (Саймон Маккой — ведущий передачи Afternoon Live на телеканале BBC; передача освещает новости дня, и для Уинстона, вероятно, стал большой новостью дискомфорт от любимой пищи — прим. Newочём). Художник был убежден, что теперь способен отслеживать, как насыщенные жиры чипсов спускаются по его пищеводу. Однажды, в муках от несварения желудка, ему на ум пришел пугающий образ самого себя с толстым распухшим животом. После этого он стал есть меньше. Меньше тренироваться, плакать, мастурбировать. По мере того, как Уинстона все больше охватывало сенсорное восприятие, основные виды физической активности сходили на нет, потому что он находил их слишком волнительными, неестественными, чрезмерными. Он пришел в темноту, чтобы спастись, но это не было похоже на спасение.

К началу третьей недели, насквозь пропитанный мелатонином, Уинстон все больше и больше времени проводил на диване. Он погрузился в воспоминания. Грезы. Галлюцинации. Он видел проплывающие мимо пейзажи, в основном берега, мерцающие моря. Его галлюцинации могли быть будничными, когда его мозг зудел от желания воссоздать в памяти дом, в котором он находился, его оштукатуренные бежевые стены, выложенную плиткой кухню… На смену такой прозе жизни приходили заполненное облаками небо и целое поле звезд.

Физические ощущения от уединения были странными (психоделический душ, змееподобное переваривание чипсов), но это было лишь подножие горы психических последствий эксперимента. После него Уинстону было трудно облечь свои переживания в слова, и мы подолгу беседовали в попытках определить, куда именно он забрел в своей голове, и отличить дневные галлюцинации от ночных снов. Иногда мы возвращались к диктофонным записям, которые Уинстон делал в темноте.

Он был поражен далекими туманными воспоминаниями, всплывшими в его памяти: «Эти странные маленькие пузырьки воздуха из прошлого взялись из ниоткуда». Как и в случае с Трампом, те люди, что посещали Сэма, были то ли галлюцинациями, то ли призраками, и далеко не всегда художник ждал таких гостей. В 17 лет Уинстон некрасиво обращался со своей первой девушкой. Он не вспоминал о ней десятилетиями, а теперь она вернулась (приветик!), чтобы составить ему компанию в темноте. Уинстону потребовалось четыре или пять дней, чтобы, ломая руки, перебрать в памяти давние измены, лень, нечаянную подростковую бессердечность. Он восстановил и полезное воспоминание: однажды она написала ему письмо, на которое он не ответил. «Она была первым человеком, который написал мне „Я люблю тебя‟. А я повернулся и сказал: „Что ж, с меня хватит, у меня есть еще кое-кто‟. Я упустил этот интимный и нежный момент. И вот я здесь, 20 лет спустя, в темноте — осознаю, каким ужасным эгоистом был».

Образ его нынешней девушки мерцал вдали. Позже Уинстон поймал себя на том, что вновь и вновь прокручивает в голове все былые ссоры и недопонимания. Как, впрочем, и приятные моменты. Он много думал о своей девушке. Интересно, почему он никогда не предлагал ей выйти за него замуж? Он обнаружил, что может более любознательно, более проникновенно упиваться воспоминаниями ошеломительных и волнующих событий, которые в свое время пронеслись мимо него.

Это не всегда было приятно. Уинстон много думал о своем умершем брате Бене. «Он просто упал. Ему было 40 лет. У него была жена и маленькая дочь. Его жизнь была в самом разгаре. Это было чертовски несправедливо». Уинстон говорит, что когда кто-то вот так умирает у тебя на руках, «есть рациональная часть тебя, которая знает, что этот человек мертв. Но случаются абсурдные моменты, когда вы чувствуете себя собакой-ищейкой. Вы все вынюхиваете и думаете: „Куда он делся?‟». В темноте, когда времена суток перепутались, а границы между реальным и воображаемым размылись, Уинстон стал вынюхивать еще тщательнее. «Бывало, меня совсем уносило. Какая-то часть меня думала: „Я найду Бена‟». Но этого не случалось. Не происходило никакого спиритического контакта, никакого удовлетворительного воссоединения. Вместо этого в гораздо более страшных грезах на диване в гостевом домике Сэм начал сомневаться в смерти и существовании границ между «этим и потусторонним мирами». Уинстон даже пару раз подумал, не умер ли он сам. Он беспокоился, не сходит ли с ума.

«Когда вы отключаете зрительное восприятие, погружаясь в темноту, — говорит Чарльз Спенс, — ментальные образы не могут конкурировать ни с чем. Они становятся самой интенсивной вещью на свете. Поэтому вы начинаете видеть галлюцинации, путать реальность с ментальными образами». Один из друзей Уинстона, Мартин Эйлворд, который сам попробовал недельное уединение в темноте, предупредил, насколько ярким может быть этот опыт. «Даже если ты проведешь с самим собой совсем немного времени, — говорит Эйлворд, — то заметишь у себя в голове „бла-бла-бла‟ внутреннего монолога. В темноте этот монолог может звучать очень громко, очень утомительно. И безжалостно».

Иногда, слушая рассказы Уинстона из темноты, я задумывался, не последовать ли нам всем его примеру и провести свой собственный месяц, укрывшись от света. В флуоресцентном мире, особенно в эти напряженные времена самоизоляции, не станет ли темнота своего рода легкодоступным лекарством от всех болезней? Мощная, неиссякаемая форма домашней фармацевтики?

Уинстон ушел в темноту на месяц, чтобы избежать цифрового трезвона, прыгающих иконок, сводок новостей и информационных взрывов, изнурительного и ежедневного скроллинга. «Но когда вы надолго погружаетесь в темноту, — недавно признался мне Уинстон, — вы не оказываетесь в пустоте. Вы уходите в себя. И тогда удачи вам найти там блаженную пустую тишину». Невозможно было побороть или заглушить громкий непрекращающийся внутренний монолог. И я задумался — что, если мы создавали и совершенствовали все эти мигающие и отвлекающие информационные сигналы лишь потому, что в какой-то степени знали, насколько беспощадно наше подсознание, которое действительно способно перегрузить мозг.

К началу четвертой недели Уинстон стал терять представление о том, сколько он спит. Он видел такие ослепительно-яркие трехмерные сны, что даже спустя несколько месяцев ему было трудно осознать, что это были только видения. Однажды утром, ближе к концу его пребывания в темноте, Уинстон проснулся и записал на диктофон хриплым испуганным голосом: «День девятнадцатый… Произошло небольшое странное событие. Меня навестила Королева, а я был голый, но она была уже здесь». Примерно в это же время к Уинстону приехал друг, чтобы проведать его. Уинстон открыл дверь с завязанными глазами, бледный и изможденный. Медленно, может быть, на две трети скорости, он проговорил, что никого не ждал до полудня. «Но сейчас пять вечера», — ответил друг.

Реальный мир, с четко разграниченным временем суток, подкрадывался, чтобы забрать Уинстона обратно. За пару дней до конца эксперимента за ним должна была приехать его девушка, чтобы помочь снова приспособиться к человеческому обществу и облегчить переход во внешний зримый мир. Он сделал голосовую заметку: «Значит, сегодня, кажется, двадцать шестой или двадцать седьмой день? Она прибудет через пару часов. Все ускоряется. Все очень спешит. Например, черт возьми, мне нужно вытереть все поверхности или застелить постель. Ничего особенного. Но [по ощущениям] это уже как выход в гиперпространство (в гиперпространстве больше четырех измерений, что позволяет перемещаться в нем быстрее скорости света — прим. Newочём)».

На 28-й день, незадолго до сумерек, его девушка помогла ему выйти из дома. Она отвела его с завязанными глазами в сад. Уинстон был немного нервным, он хихикал и хлопал в ладоши, опускался на колени, чтобы коснуться земли под ногами, поглаживал кору дерева, бормоча: «Кто это сделал?». Когда он осторожно снял повязку с глаз и впервые за 672 часа воспользовался зрением, ему пришлось уклониться даже от слабого вечернего света. Он долго смотрел на горизонт, а потом объяснил, что происходит у него в голове: «Вся система перезагружается… Как будто ты заново родился, но на этот раз с мозгом взрослого человека… Помню, я чувствовал себя по-настоящему невинным. Как те астронавты, которые смотрят из космоса на Землю и удивляются, как вообще могла случиться война, как мы все могли так запутаться. И я чувствовал, как это ощущение исчезает. Я знал, что скоро вернусь на Центральную линию метрополитена, где буду коситься на незнакомца в вагоне, думая, какой он идиот и встал не там, где нужно».

Уинстон хотел извлечь выгоду из своего опыта, прежде чем это редеющее чувство невинности окончательно не покинуло его. Он вытащил свою девушку на прогулку и сделал ей предложение. Она согласилась. За месяц он похудел, и на свежем воздухе его бледно-багровая кожа приобрела свежий ярко-розовый оттенок. Сколько она знала Уинстона, его глаза всегда были обыкновенного серо-голубого цвета. Теперь, когда он снял повязку, она ахнула и бросилась фотографировать. Его глаза после 28 дней, проведенных без «пищи», стали ярко-голубыми, как у младенца.

Вскоре после этого Уинстон поместил причудливую фотографию своих ярких глаз в Твиттере, чтобы показать их подписчикам. Он зашел в свой профиль, загрузил фотографию, добавил небольшую дерзкую подпись и нажал «твитнуть» — рутинное дело, оповестившее, что теперь-то он уж точно вернулся в мир.

Однажды днем в январе этого года я встретил Уинстона на Риджентс-канале в восточном Лондоне. Он только что закончил урок рисования неподалеку и должен был вернуться в свою студию, где его ждал администратор. Прошло больше года с тех пор, как он покинул монашеское убежище, и его глаза снова стали серо-голубыми. Уинстон нес большую сумку, набитую картонными тубусами, и, когда я спросил, что в них, он ответил, что это работы его учеников. В тот день он предложил им надеть повязки на глаза, чтобы рисовать вслепую.

Он стал приверженцем создания искусства вслепую. Уединение Уинстона в темноте оставило его с противоречивыми чувствами, но он был убежден в одном: умеренное погружение во тьму может стать мощным творческим инструментом. Основная идея, которую он внушал другим художникам, заключалась в том, что, при лишении разума визуальных раздражителей, у него остаются другие каналы восприятия. Получилось оригинально. Он был доволен крупными закрученными рисунками, которые делал в темноте карандашом, и планировал выставить их в лондонском Барбикан-центре и Национальном центре письменности в Норидже. Уинстон посоветовал поэтам и писателям проводить погружения в темноту и был рад услышать от них, что раскрепощающие эффекты работы во тьме распространяются и на другие формы творчества.

На его компьютере кучи писем ждали ответа. Входящие (200), Входящие (300). Одной из самых трудных задач, признался Уинстон, были его попытки убедить кураторов в Лондоне и Норидже сконструировать изолированные от света помещения, чтобы посетители могли сами попробовать погрузиться в темноту. «Час или два, не больше», — предлагал Уинстон. Не 672.

Он сказал, что никому не посоветует испытать то, на что пошел сам. Через год Уинстон окончательно пришел в себя, но ему потребовалось на это месяцев шесть. Долгое время он не переставал замечать каждое маленькое впечатление. В таком шумном и зловонном городе, как Лондон, это было невыносимо. После погружения в темноту он часто чувствовал себя угрюмым, почти опустошенным, потому что, несмотря на все ее ужасы, темнота может вызвать привыкание. Он захотел еще одного погружения. Это его встревожило.

В студии я познакомился с его девушкой. Как обычно, чтобы записать наш разговор, я положил свой айфон на стол рядом с надежным айпадом. Позади нас компьютер переключил экран на заставку, скрывая окна, изобилующие задачами. Не желая обращать на это внимание, Уинстон дурачился с картонной трубкой, используя ее как мегафон, и докучал своей девушке. «Почему мы до сих пор не поженились?» — прокричал он в трубу. «Не знаю» — ответила она, бросив на Уинстона двусмысленный взгляд, в котором я уловил недовольство. «Потому что ты из тех людей, которые в любой момент могут сбежать во мрак, как одержимые». Уинстон вздохнул. В темноте все казалось проще. «В темноте я не понимал: как мы могли так запутаться? Потому что там я не видел сложностей. Теперь вижу». 

Он сел за компьютер. Что-то напечатал. Он был обеспокоен. Уинстон спросил меня, хотел бы я попробовать погружение в темноту? За окнами многоквартирного дома садилось солнце. Мы могли бы скрыться от света на пару часов прежде, чем мне будет пора домой, прикинул он. Взволнованный, как мальчишка, достающий свои наклейки, Уинстон схватил с крючка две повязки и начал двигать мебель к стенам. Его девушка оставила нас. Я согласился попробовать написать что-нибудь, пока Уинстон медитирует и дремлет на соседнем диване. Поэт Джордж Сиртеш был так встревожен наступлением темноты, вспомнил Уинстон, что ему нужно было, чтобы его держали за руку. Другой поэт, Дон Паттерсон, признался, что его по-настоящему пугала перспектива постоянного общения с самим собой. «Я просто буду здесь», — сказал мне Уинстон. Раздался щелчок, и свет погас.

По легкому звуку шуршания дивана я попытался представить себе, как Уинстон перемещается. Затем я прислушался к скрипу отопительной системы здания и к отдаленным звукам поездов. Взяв карандаш, я начал делать корявые наброски этой истории (которые в конечном счете станут третьим абзацем). Через полчаса, не больше, я услышал, как зашевелился Уинстон. Он снял повязку и посмотрел на часы. Прошло два часа. С некоторой неохотой я выбрался из мира бледных красок, четкого звука и медленных, спокойных мыслей. Я попрощался с Уинстоном и направился к ближайшей станции. Электронное табло над платформой сообщало, что следующий поезд будет через 15 минут. Неприемлемо. Я написал домой и пожаловался на это. На табло сменялись названия станций, предупреждения безопасности, клишированные фразами о вежливости во время поездки. Мужчина рядом со мной смотрел нового Скорсезе, повернув экран телефона.

По материалам The Economist
Автор: Том Ламонт

В иллюстрациях использованы работы Сэма Уинстона из каталога его выставки «Тонкое зрение» (“A Delicate Sight”)

Переводили: Анастасия Загайнова, Елена Константинова
Редактировал: Сергей Разумов

Эндрю было чуть меньше сорока, когда он осознал, что его привычка мастурбировать выходит из-под контроля. Смотря порно, он мастурбировал по нескольку раз в день. Это было несложно, так как он был холост и работал удаленно. Однако зацикленность на эротических видео мешала нормальной жизни. Он не проводил время с друзьями, не пытался построить карьеру. По словам Эндрю, эта привычка стесняла его доходы и отношения.

Чувствуя растущие стыд и одиночество, он попытался поговорить о своих проблемах с психотерапевтом, но его врачу было неловко обсуждать секс. Когда друг Эндрю упомянул, что проходит 12-этапный курс для сексуально зависимых, он испытал восторг и даже облегчение. Все происходило в начале 2000-х, и Эндрю даже не знал, что нечто подобное существует. Он подумал: «А что, есть такая штука — сексуальная зависимость? Похоже на мою проблему».

Эндрю начал посещать этот курс и понял, насколько полезно иметь место, где можно обсудить свою проблему и конструктивные способы ее решения. Он посвятил много времени самоанализу, стал меньше мастурбировать, и в итоге вовсе перестал смотреть порно. Эндрю был так рад этим переменам, что решил стать профессиональным психотерапевтом, работающим с сексуальной озабоченностью.

Для Эндрю и других людей, обеспокоенных масштабом или природой своих сексуальных желаний, взгляд на проблему как на болезнь дает утешение. В конце концов, больного нельзя в полной мере призвать к ответственности за его действия — зависимость размывает границу между жертвой и преступником. Возможно, поэтому Харви Вайнштейн, который десятилетиями домогался женщин и совсем не чувствовал себя виноватым, записался в центр реабилитации для сексуально зависимых сразу после того, как разразился скандал.

Тем не менее все больше и больше психотерапевтов и экспертов сомневаются в том, что вышеупомянутые проблемы стоит расценивать как зависимость. Они утверждают, что, патологизируя определенные сексуальные желания, мы оказываемся не в состоянии справиться с глубинными причинами такого поведения (патологизировать — ошибочно рассматривать культурально адекватные убеждения или формы поведения как психиатрические симптомы или символы — прим. Newoчём).

Учитывая, как часто этот вопрос обсуждается в прессе и креслах психотерапевтов, стоит задуматься, что мы на самом деле имеем в виду, если называем кого-то сексуально зависимым. Более того, о чем именно мы боимся думать и говорить, когда слышим о такой зависимости?

Понятие «сексуальная зависимость» впервые появилось в книге «Out of the Shadows» тюремного психолога Патрика Карнса в 1983 году. Он рассказывает истории людей, постоянно попадающих в неприятности из-за своего сексуального поведения: мужчин, чьи фантазии привели к преследованию незнакомой женщины или мужа, арестованного за эксгибиционизм. Эти люди могут показаться полнейшими мерзавцами, но Карнс объясняет, что их саморазрушительное поведение похоже на поведение алкоголиков и не является их собственным выбором. «Во всем виновата зависимость». Психолог рекомендовал адаптировать программу «12 шагов» для анонимных алкоголиков под нужды сексуально зависимых, так как она предлагает уже готовую сеть поддержки и ясный путь к трезвости (а в данном случае — к здоровым сексуальным предпочтениям).

Теория Карнса о неподобающем сексуальном поведении в свое время была весьма популярна. Президентом тогда был Рональд Рейган, эпидемия СПИДа усиливалась, и маятник все дальше уходил от сексуального либерализма 70-х. Консерваторы и религиозные лидеры призывали вернуться к традиционным семейным ценностям («СПИД — это способ Господа избавиться от сорняков в саду», — заявлял евангелист Пэт Робертсон). Тем временем новые исследования в области различных зависимостей доказывали, что с зависимыми, которых раньше клеймили пьяницами и наркоманами, обращаются с бо́льшим состраданием. Бывшая Первая леди США Бетти Форд и многие другие стремились придать приличный вид явлению, которое все чаще стало восприниматься как поддающееся лечению заболевание. Ярлык зависимого стал неким облегчением для тех, кого беспокоили или тревожили свои сексуальные потребности и желания. «Диагностирование болезни, предлагающей некое искупление, очень привлекает людей, для которых единственный другой выбор — быть извращенцем», — рассказывает Дуглас Браун-Харви, психотерапевт и автор книги «Treating Out of Control Sexual Behaviour».

Новый 12-этапный подход к лечению быстро обрел популярность. Люди, которым трудно контролировать свое сексуальное поведение, как правило, чувствуют себя одинокими, изолированными, им стыдно, поэтому пребывание в компании людей со схожими проблемами может вселять надежду. «Я был так спокоен, когда пришел на первую встречу. Меня окружали 20 или 30 таких же сексуально зависимых ребят, которые делились своими историями, — рассказывает Артур, 50-летний муж и отец, работающий над контролем своих пристрастий к порно и вуайеризму. — Мне казалось, будто я обрел новую семью». Несмотря на свободный вход, на встречах сохраняется атмосфера сострадания. Еженедельно проходит по всей Америке более тысячи встреч Анонимных Сексоголиков (Sex Addicts Anonymous, или SAA — прим. Newочём). Такие собрания есть и в других, совершенно непохожих странах — например, в Гайане, Иране и Словении.

Движение породило целую индустрию. Центры лечения наркозависимости и алкоголизма начали предлагать варианты стационарного лечения для сексуально зависимых, за которые страховые компании и сами пациенты были готовы платить. Внезапно у терапевтов и консультантов по зависимостям появилась новая группа пациентов. «Я думаю, во всем этом был и экономический аспект», — говорит Эли Коулман, директор программы «Человеческая сексуальность» в Университете Миннесоты. 28-летний Тайлер из Нью-Йорка, который называет себя сексоголиком, все еще выплачивает свой долг за 38-дневное пребывание в Пенсильванском лечебном учреждении Keystone Centre, где 8 лет назад он проходил курс терапии за $25 000. В 2014 году исследование центров стационарного лечения, которые занимаются сексуальной и порно- зависимостями, показало, что средняя стоимость такого лечения составляет $667 в день.

Многие ругают 12-этапный подход, который побуждает людей признавать свои проблемы и обращаться за помощью. Участников подводят к мысли о том, что сексуальная зависимость (как и любая другая) — это болезнь, во многом их ограничивающая. «Аллергия на эгоистичное сексуальное поведение» — согласно тому, что рассказывают на встречах — означает, что во время совершения определенных действий их тела «неверно реагируют на химические вещества, производимые мозгом». Чтобы справиться с беспомощностью перед лицом этой проблемы, зависимых учат искать поддержку в высшей силе: важную роль во всем этом играет религия. Недавнее собрание «Анонимных сексоголиков» в подвальном помещении церкви в Гарлеме началось с минуты молчания, чтобы «поразмышлять и пригласить Бога на эту встречу». Для искупления нужно признать, что ты зависим, на время принять обет воздержания, отречься от большинства форм сексуального эгоизма (таких как порнография и мастурбация, если проблема — именно они) и духовно пробудиться. «Это болезнь, которую можно одолеть только с помощью духовных практик», — говорит Джо, персональный тренер из Далласа, Техас. Ему чуть больше сорока, и он восстанавливается после «неуправляемой одержимости женщинами».

Образ беспомощного перед болезнью человека очень популярен среди тех, кто называет себя сексуально зависимыми. «Многие могут посмотреть порно, а затем просто выключить его, но мы ловим кайф от процесса и хотим еще. Простая химия», — объясняет Артур. Стефани Карнс говорит, что порнография в интернете способствует резкому возрастанию числа сексуально зависимых. Стефани — дочь Патрика Карнса и глава Международного института специалистов по психологическим травмам и зависимостям, ведущей организации по обучению и сертификации психотерапевтов. «Процент людей, которые начинают испытывать проблемы из-за порно, значительно вырос», — добавляет Карнс. Диагноз, по словам Стефани, подкрепляется тезисами из нейробиологии. «Мы наблюдаем ту же самую реакцию, что и при употреблении психоактивных веществ, — рассказывает она, — и рассматриваем это как заболевание мозга». Она сравнивает попытки дискредитировать это исследование с первоначальным подходом к проблеме алкоголизма: зависимость рассматривали как падение духа, недостаток силы воли.

Однако более пристальный взгляд на данные не обнаруживает достаточно доказательств того, что одержимость сексом можно поставить в один ряд с алкогольной или наркотической зависимостью. Психотерапевты утверждают, что их пациенты испытывают ломку и склонны к принятию рискованных решений. Подобно наркоманам, они упорствуют в своих часто пагубных занятиях, несмотря на тяжелые последствия. «У меня есть пациенты, которые вот-вот потеряют в своей жизни все: работу, отношения. Однако они продолжают безудержно заниматься тем же самым», — рассказывает Анна Лембке, психиатр из Стэнфордского университета.

Эти доклады в большинстве своем не систематизированы. Исследователям еще предстоит доказать, что люди, убежденные, будто у них проблемы с сексом или порно, постепенно начинают проводить за мастурбацией всё больше времени, а материал ищут жестче. Что касается ломки, люди иногда испытывают чувство тревоги или огорчения, если какое-то время вынуждены воздерживаться от привычного поведения. Однако это и близко не стоит с симптомами у наркозависимых, которые возникают на физиологическом уровне и выглядят куда более серьезными с точки зрения медицины.

Сторонники существования диагноза «сексуальная зависимость» ссылаются на исследование мозга с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (ФМРТ). Валери Вун, нейробиолог из Кембриджского университета, обнаружила, что активность мозга сексуально озабоченного человека схожа с мозговой активностью наркомана, когда тот получает соответствующие сигналы, в данном случае откровенные видеоролики. «Люди, не считающие это зависимостью, как вы объясните такую реакцию?» — спрашивает Стефани Карнс.

Однако Вун сразу предостерегла кого бы то ни было от того, чтобы по результатам ее работы делать выводы о зависимости от секса или порно. «Для этого требуется гораздо больше исследований», — пояснила она. В это же время нейробиолог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Николь Проз заметила нечто необычное, когда использовала электроэнцефалографию (ЭЭГ) для измерения частоты мозговых волн людей, которым показывали откровенные фотографии. Она обнаружила, что добровольцы, которые подозревали у себя проблемы с порно, реагировали на изображения с куда более низким уровнем возбуждения в головном мозге, чем остальные зависимые. «Возможно, у этих людей есть проблемы. Но это проблемы иного типа, — пояснила Проз. — Зависимость – не лучший способ объяснить их».

Психиатр Кит Хамфрис, который помогает управлять лабораторией по изучению нейробиологии выбора и зависимости NeuroChoice в Стэнфордском институте нейробиологии, скептически относится к возможности быть зависимым от вещей, на потреблении которых завязано наше выживание — таких как еда или секс. «Не обязательно обращаться к редким патологиям, чтобы понять, по какой причине люди едят и занимаются сексом. Не делай мы этого, нас бы просто не было», — заявляет Хамфрис. Для сравнения, вещества вроде героина не только доставляют мозгу большее удовольствие, но и формируют поведение, которое угрожает жизни людей. Поэтому процесс привыкания необходим для объяснения зависимости.

«Очень часто можно услышать, как люди говорят: „У меня зависимость от смартфона, у меня зависимость от шоколада, у меня зависимость от линейного танца (групповой танец в стиле кантри — прим. Newочем)“. Хотите — верьте, хотите — нет, но существует литература, описывающая зависимость от линейного танца», — заявляет Нэнси Петри, психотерапевт из Коннектикутского университета и глава подразделения Американской психиатрической ассоциации. Ее подчиненные изучают поведенческую зависимость для пятой редакции медицинского справочника «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM-5). Однако Нэнси считает, что «ученые и врачи должны провести черту». По ее словам, некоторые вещи могут причинять людям страдания, однако это не значит, что у них есть какое-либо уникальное, попадающее под медицинскую классификацию психическое расстройство. Из всех так называемых поведенческих зависимостей только зависимость от азартных игр включена в DSM-5. Зависимость от секса не прошла отбор в этот справочник из-за отсутствия достаточных доказательств. «Данных все еще не хватает», — объясняет Петри.

Как понять, что человек сексуально зависим, если нет точных критериев для диагностики этой зависимости? Сколько секса или порно будет выше нормы? В большинстве источников сексуальная зависимость определяется как проблема компульсивного, озабоченного, скрытного поведения, из-за которого человек находится в состоянии депрессии и за которое ему стыдно. Международный институт подготовки и сертификации специалистов по психологическим травмам и зависимостям рекомендует психиатрам использовать для определения проблемы тест, состоящий из 6 вопросов. Среди них: «Часто ли вы ловите себя на мысли о сексе?» и «Скрываете ли вы некоторые особенности вашего сексуального поведения?». Хотя бы два положительных ответа делают человека кандидатом на прохождение дальнейшего обследования . «Мы не определяем зависимость количественно, мы определяем ее качественно, — объясняет Роберт Уэйс, ведущий специалист по лечению сексуальной зависимости в Лонг-Бич, штат Калифорния. — Если ваше отношение к сексу или ваше сексуальное поведение становится настолько всепоглощающим, что начинает влиять на ваши жизненные цели, возможно, вы зависимы». Это может означать, что проблема не в том, как часто вы занимаетесь сексом, а в том, как вы к нему относитесь. Александра Кейтхакис занимается лечением сексуальной зависимости и возглавляет Центра здорового секса в Лос-Анджелесе. По ее словам, «люди не обязательно должны чаще заниматься сексом, они могут быть просто озабочены им».

Это гибкое определение позволяет интуитивно понять проблему. Но также оно значит, что люди, которые часто занимаются сексом, но не испытывают от этого никакого дискомфорта, не зависимы от секса. Так можно сказать, например, про Уоррена Битти (американский актер 1970-1980 годов — прим. Newочём), которого считают счастливым Дон Жуаном: хотя он не подпадает под определение озабоченного, в недавно вышедшей его биографии упоминалось, что он переспал почти с тринадцатью тысячами девушек (Битти утверждает, что цифра преувеличена).

Однако в эту классификации зависимости попадают те, кто просто стыдится своих желаний: возможно, из-за стеснения перед партнером или религии. Ян Кернер, специалист по лечению сексуальной зависимости из Нью-Йорка, отмечает, что многие его пациенты жалуются на сексуальную зависимость попросту из-за того, что они хотят участвовать или участвуют в неприемлемых для моногамного общества сексуальных практиках: «Ко мне приходили извращенцы, которые считали себя сексуально зависимыми. Ко мне приходили и те, кто попросту хотел заниматься сексом чаще, чем того желал их партнер, и они тоже считали себя сексуально зависимыми. Гораздо проще навесить на себя ярлык, чем решать истинную проблему. Если мы откажемся от термина «сексуальная зависимость», то с чем нам тогда бороться?»

В данном случае термин «зависимость» описывает исключительно субъективный феномен, а именно — чувство стыда или ощущение потери контроля над собой. Интересно, что часто оно не связано с большим количеством секса или частым просмотром порнографии. Джошуа Граббс, психолог из Университета Боулинг-Грин, обнаружил, что религиозные люди гораздо чаще атеистов считают себя зависимыми от порно, однако это не зависит от частоты просмотра откровенных видео. Он также заметил, что люди, которые опасаются, что зависимы от порно, склонны больше переживать по поводу своего поведения, хотя они и не всегда смотрят эти видео чаще других. «Я не знаком ни с одной зависимостью, которая сопровождалась бы такой степенью ипохондрии», — говорит Проз. Учитывая то отношение к сексу, которое навязывается нам культурой и обществом, в этом определении различие между сексуальными предпочтениями и заболеванием весьма размыто.

Эндрю заметил, насколько тонкой бывает грань, когда начал помогать пациентам с похожей проблемой. «Ко мне приходили люди со словами: „Кажется, у меня сексуальная зависимость. Вы должны мне помочь“, — рассказывает он. — Я, конечно, работал с ними, но на подсознательном уровне чувствовал, что они не были озабоченными в моем понимании этого слова». Он вспоминает женатого мужчину, которого другой психотерапевт назвал сексуально зависимым из-за пристрастия к кокаину и проституткам. Немного поработав с пациентом, Эндрю выяснил, что такое поведение, скорее всего, было связано с сильным чувством стыда, которое мужчина испытывал из-за тайной увлеченности гей-порно. Это заставило психотерапевта задуматься, не будет ли разумнее сосредоточиться на самом чувстве стыда, а не на его внешних проявлениях.

Эндрю также заметил, что большинство получающих лицензию психотерапевта либо сами в прошлом называли себя сексуально зависимыми, либо имели партнера с подобной проблемой. Учитывая его собственное прошлое, поначалу это не казалось странным. Вскоре, однако, он задался вопросом, не приводит ли это к появлению у врачей привычки ставить преждевременные диагнозы и бездумно следовать существующей системе лечения. Научные исследования показали: психологи и психотерапевты, которые в прошлом страдали наркоманией, действительно склонны так поступать. Вот что говорит про других врачей сам Эндрю: «Они настолько укоренились в своей системе, что если пациент придет на прием и скажет: „Я делаю то-то и то-то, но сексуально озабоченным себя не назвал бы“, то его просто обвинят в отрицании своей зависимости. Ты обязан согласиться с их диагнозом, если хочешь получить помощь».

Но таким подходом к лечению проблема не ограничивается. В Америке работает около 1600 специалистов по лечению сексуальной зависимости, однако более 95% тех, кто получил эту лицензию, не обучались сексуальной терапии. В результате многие из них имеют ограниченное понимание сексуального многообразия, из-за чего они более склонны патологизировать поведение, которое не вписывается в стандарты моногамии и гетеросексуальности. «Врачи, не обученные вопросам сексуального поведения, верят в те же самые мифы и стереотипы, что и широкая общественность, особенно в вопросах многообразия сексуальных практик», — уверен доктор Уильямс, директор отдела исследований Центра позитивной сексуальности и социолог Университета Айдахо.

Важно упомянуть, кого именно называют сексуально зависимыми в первую очередь. Данных на эту тему не так много, но ученые считают, что проблема охватывает от трех до шести процентов населения, из которых 80% — мужчины. Такой дисбаланс частично объясняется гендерной системой, в которой мужчины обладают превосходством в сексуальной сфере, убежден Дэвид Лей, клинический психолог из Нью-Мехико, автор книги The Myth of Sex Addiction («Миф о сексуальной зависимости» — прим. Newочём). «Сексуальная зависимость стала удобным оправданием для мужчин, которые хотят уйти от ответственности, если их поймали за чем-то неприемлемым». Мужчины вроде Вайнштейна или американского конгрессмена Энтони Винера, известного за «секстинг» (интимная переписка, от англ. sex и texting — прим. Newочём) с незнакомками, могут заявлять о болезни в надежде снискать сочувствие за свои грехи. Жены более терпимы к изменам, если считают их последствием заболевания. С другой стороны, в редких случаях, когда тот же принцип применяется к женщинам, он обычно вызывает куда меньше сострадания.

Но есть еще кое-что, что тоже может играть свою роль. Мужчины обычно хотят больше секса и больше сексуальных партнеров, чем женщины. Им также больше нравится порно и стриптиз-клубы. Это может привести к некоторому напряжению на личном фронте. У пар часто появляются противоречивые или просто разные желания, но только потребности мужчин определяют как болезнь. «Иногда просто узнать, что муж мастурбирует вместо того, чтобы заниматься сексом с женой достаточно, чтобы в ее глазах он стал сексуально озабоченным», — говорит Коулман. Ряд исследований показал, что женщины, узнавшие, что их партнер мастурбирует на порнографию, находят этот факт «опустошающим» или «травмирующим». Недавнее исследование о просмотре порно среди американских мужчин обнаружило, что гетеросексуальные мужчины чаще геев сообщают о том, что смотрят его на рабочем компьютере — возможно, для того, чтобы избежать осуждающего взгляда супруги.

«Большинство подростков растут с мыслью, что в порно и мастурбации есть нечто постыдное, что это нужно скрывать», — говорит Тони Стикер, психотерапевт из Нью-Йорка. Такое чувство, по его словам, никогда не исчезает. «Вы вступаете во взрослую жизнь с невысказанной постыдной тайной, что вы по-прежнему смотрите порно и мастурбируете. Все женщины знают, что мужчины делают это, но, похоже, считают, что как только вы вступаете в брак, это прекращается. Однако чаще всего это так не работает. Ключевой момент в том, что никто не говорит об этом», — уверен Тони. Многим мужчинам проще идентифицировать себя как сексуально зависимых, чем вести трудный разговор со своими партнерами о потребностях и желаниях, особенно если им стыдно за них.

Мы также склонны давать мальчикам и девочкам разные наставления о сексе. Большинство родителей учат своих дочерей, что секс сопряжен с большими рисками и серьезными последствиями и что лучше заняться им с тем, кому вы доверяете, а в идеале — с тем, кого любите. Сыновьям, однако, часто приходится узнавать об этих вещах самостоятельно. «Наше общество мало волнует сексуальное здоровье мужчин, пока они не вредят другим людям», — отмечает Браун-Харви. Редкий мужчина почувствует себя комфортно, когда придется просить совета у других мужчин, особенно о сексе. В конечном итоге большинство из них узнают то, что считают необходимым узнать, из порнографии.

Религия может усугубить эти проблемы. Мордехай Зальцберг — терапевт, специалист по сексуальным расстройствам, преимущественно он работает с ультраортодоксальными евреями в Нью-Йорке. Мордехай рассказывает, что у мужчин, которые приходят в его кабинет, есть проблемы с самоконтролем. «Речь идет, например, о женах, которые буквально ломятся в дверь ванной, потому что их мужья мастурбируют там по четыре часа, а их пенис истекает кровью». Зальцберг полагает, что это вызвано одиноким, травматическим, половым разделением в детстве, когда мужчинам приходилось подавлять свои потребности и чувства. Детьми они узнали, что, мастурбируя, можно чувствовать себя лучше, и в конечном итоге это превратилось в «успокоительное упражнение, вышедшее из-под контроля». «Назвать это болезнью было бы преувеличением», — говорит терапевт, но многие его клиенты любят ярлык «сексуальная зависимость», потому что он демонстрирует, насколько неуправляема их проблема. Это также обусловлено тем, что поначалу легче работать над поведением, чем вскрывать эмоциональную драму раннего детства.

Для Эндрю чувство стыда составило большую часть того, что позже он стал считать своей проблемой. Его родители-католики чувствовали себя слишком неловко, чтобы говорить с ним о сексе, ничего полезного об этом он не узнал и в школе. В итоге он наткнулся на порнографию, которая казалась Эндрю бесконечно заманчивой, но в то же время ужасно непристойной. «Это было то, о чем у меня никогда не было возможности поговорить», — вспоминает он. По мере взросления перспектива эмоционально близких отношений с женщиной все больше заставляла его нервничать. «Сама идея ужасала меня. Порно дало возможность раскрыть свою сексуальность без принятия на себя каких-либо эмоциональных рисков».

Все это может сделать преимущественно мужскую среду анонимных Сексоголиков привлекательной для участников. Далеко не везде мужчинам можно показывать уязвимость, рассказывая о ней другим. «Встречи Анонимных Сексоголиков — самое большое мужское движение в Лос-Анджелесе, — убеждена Кейтхакис. — Эти ребята — режиссеры, продюсеры, финансисты, банкиры. В Лос-Анджелесе, например, собрания проходят ежедневно».

Человеческая сексуальность — сложная штука. Но так было не всегда. Лишь в середине 20 века исследование Альфреда Кинси показало, насколько часто мужчины занимаются любовью с другими мужчинами и что женщины вообще-то тоже получают удовольствие от секса. Понимая, насколько велико разнообразие сексуальных желаний и опыта, Кинси призывал не патологизировать то, что казалось другим. Его утверждения о субъективности понятия «нормальность» относились скорее к морали, чем к науке. «Нимфоманка, — объяснял он, — это та, кто занимается сексом чаще тебя».

Спустя полвека мы все еще довольно брезгливо относимся к сексу. Секс повсюду, секс продается, но мы редко о нем говорим. Многие боятся обсуждать свои потребности и желания даже с половыми партнерами. Это особенно актуально в Америке, где из-за господствующего пуританства у подростков почти отсутствует сексуальное образование. «Культура в целом довольно сексофобна», — утверждает Джон Джульяно, психотерапевт из Пенсильвании, специализирующийся на неконтролируемом сексуальном поведении. Джульяно отмечает, что у некоторых людей действительно существуют трудности такого рода — точно так же, как у других бывают проблемы с едой или шоппингом. Но психотерапевт считает, что именно стыд, окружающий тему секса и сексуальности, превращает проблему в патологию. «Я не думаю, что концепция сексуальной зависимости будет актуальна, если люди будут осведомленнее и станут восприимчивее к людскому разнообразию».

Америка заслужила дурную славу повсеместным патологизированием сексуального поведения. Не так давно ведущие терапевты работали над «излечением» мастурбации, гомосексуальности и трансгендерности. Многие явления, которые мы ранее относили к психическим заболеваниям, теперь считаются проявлением здоровой сексуальности. Даже садомазохизм после «Пятидесяти оттенков серого» уже не вызывает былых опасений и тревог. Американская психиатрическая ассоциация только в 2010 году исключила БДСМ из Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам.

Сексуальную зависимость, вероятно, ждет похожая судьба. Однако сам термин может оказаться не таким полезным, как некоторые надеются. Эндрю концепция «озабоченности» показалась вполне применимой, ведь тогда «никто об этом не говорил». Но затем он понял: просто повесить ярлык — бессовестно простой способ описать явление, часто скрывающее за собой обширный комплекс проблем. У некоторых сексуальность наигранна, так как они просто не знают других способов ее выражения. Другие, будучи детьми, подвергались сексуальному насилию. Многие стыдятся фетишей. Есть те, кто предпочитает ярлык признанию того, что они больше не хотят своего супруга или супругу. Наконец, кто-то страдает от других психических проблем: например,от обсессивно-компульсивного расстройства или депрессии, которые могут препятствовать контролю своих желаний. Хотя нынешняя модель обычно вешает ярлык «зависимого» на всю жизнь, Эндрю обнаружил, что решение фундаментальных проблем помогает пациентам меняться. «Я больше не идентифицирую себя как сексуально зависимого, — говорит он. — Не думаю, что в этом есть смысл».

Поддержать проект.

Оригинал: 1843 Magazine.

Автор: Эмили Боброу.

Иллюстрации: Нома Бар.

Переводили: Юрий Гаевский, Светлана Писковатскова, Виктория Старовойтова, Андрей Зубов, Денис Руль.

Редактировали: Слава Солнцева, Кирилл Казаков, Иван Рожков, Сергей Разумов.