Существует как минимум две версии истории о ящике Пандоры. В классической версии греческого поэта Гесиода Пандора, не сумевшая победить свое любопытство, впустила в мир всевозможное зло: болезни, голод, смерть и коллег, которые задают вопросы в конце совещания. Когда девушка наконец закрыла кувшин, внутри осталось единственное «зло»: надежда. По мнению Гесиода, нет ничего более жестокого, чем надежда. Надежда заставляет нас строить, чинить и любить, когда в мире царят разрушения, хаос и боль. Она вынуждает нас подниматься, чтобы потом вновь упасть. Надежда — это наивность глупца. Как писал Фридрих Ницше: «Надежда, в действительности, худшее из всех зол, потому что она продлевает муки человека».

Еще один вариант этой истории — греческая басня «Зевс и кувшин с благами». Здесь всё наоборот: в кувшине хранятся не беды, а блага. «Человечество» (в этой версии нет Пандоры) открыло сосуд, выпустило и растратило все блага, которые сделали бы жизнь раем. Когда крышку наконец закрыли, внутри осталось одно божественное благословение: «Одна лишь надежда осталась у людей».

Писатель Джон Рональд Руэл Толкин и христианский экзистенциалист Габриэль Марсель, скорее всего, предпочли бы вторую версию. В конце концов, они считали надежду едва ли не самой важной составляющей человеческого бытия.

Эвкатастрофа

Курт Воннегут широко известен своими романами «Бойня номер пять» и «Колыбель для кошки». Но в кругах сторителлеров он знаменит благодаря созданию «классификации историй». Это восемь диаграмм, которые определяют классическое развитие рассказа, например, «мальчик встречает девочку» или «от плохого к худшему». Его типовая сюжетная линия сказки выглядит следующим образом: всё начинается плохо, потом становится немного лучше. Но затем происходит катастрофа, которая всё рушит. Однако история заканчивается резким переворотом судьбы — преображением и волшебным финалом — и все живут долго и счастливо.

Будь Толкин жив, то согласился бы. Для него самым важным элементом сказки являлась драматическая развязка несчастья в финале. Чтобы ее обозначить, он придумал слово «эвкатастрофа». «Сказки утешают счастливым концом — или, вернее, хорошей катастрофой, а затем неожиданным “поворотом”», — писал Толкин. В финале «Властелина колец» хоббиты не умирают, а Саурон не хохочет над своей индустриальной империей орков. История заканчивается тем, что свет побеждает тьму — простая доброта, любовь и дружба преодолевают зло.

Душевный подъем

Толкин ясно дает понять, что это не форма эскапизма. И не моментальное исполнение желаний. Писатель не пытается внушить, что мир — это бесконечно счастливая идиллия поющих гномов и дружелюбных волшебников. В мире много страданий, несчастий и кошмаров. Однако эвкатастрофа — это «радость избавления, отрицающая, даже перед лицом многочисленных доказательств, всеобщее окончательное поражение».

Цель хорошей сказки не в том, чтобы спрятать темную сторону мира. Оригинальные истории братьев Гримм (а не обработанные диснеевские версии) полны детоубийств, каннибализма и ужасов. Признак хорошего сказочного рассказа, писал Толкин, «…[в том, что] какими бы фантастическими или ужасными ни были приключения, в момент “поворота” и дети, и взрослые замирают от волнения, чувствуют, как захватывает дух, бьется сердце, накатывают слезы, появляется душевный подъем».

Надежда — всё, что у нас есть

Религиозный подтекст здесь не случаен. Толкин был католиком и очень любил идеи искупления и благодати в библейских историях. Марсель, насколько нам известно, не читал Толкина, но его собственная философия надежды имеет поразительное сходство с мнением писателя.

То, что Толкин называет эвкатастрофой, или окончательным избавлением, Марсель называет надеждой. Он считает: «Надежда состоит в утверждении, что в основе бытия, вне всяких данных, вне всяких описей и расчетов, лежит некий таинственный принцип, который благосклонен ко мне».

Надежда — это вера в то, что во Вселенной есть порядок — порядок, при котором всё всегда образуется. Это своего рода отказ принимать то, что мир потерян и что несчастья, страдания и смерть — единственное, что у нас осталось. Марсель был христианином, но его понимание надежды близко каждому человеку. Те, кто не теряет надежду в этом мире, верят, что Вселенная на их стороне. Вопреки «опыту, вероятности, статистике», они видят, что «данный порядок будет восстановлен». Надежда — это не желание. Это не оптимизм или наивность. Это утверждение. И оно гласит: «Всё наладится». И Марсель, и Толкин считают, что только надежда способна изгнать отчаяние.

С тьмой нельзя ни сторговаться, ни вымолить у нее пощады. Всё, что мы можем — подобно пылающему пламени, ярко и яростно сиять надеждой.

По материалам Big Think
Автор: Джонни Томсон
Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Копирайтер, арт-директор и специалист по рекламе садятся в самолет и летят на презентацию к клиенту. Они открывают багажную полку, и вдруг оттуда появляется джинн. «Я был в плену этой проклятой полки больше 10 лет. В награду я могу выполнить лишь три желания, поэтому каждый из вас загадает по одному».

Джинн поворачивается к копирайтеру и спрашивает: 

— Чего желаешь?

— Мне нравятся жизнь и литературный стиль Хемингуэя. Хочу жить как он. Хочу писать как он. Не знаю, чего еще желать, — отвечает копирайтер.

Вспышка — и он тут же исчезает.

Затем джинн поворачивается к арт-директору:

— А чего просишь ты?

— Думаю, хочу быть Пикассо. Вы только представьте: прожить столько лет, увидеть столько мест. А его взгляд, его искусство… Я хочу жизнь как у Пабло Пикассо».

Пуф! Исчезает и арт-директор. Наконец, джинн поворачивается к специалисту по рекламе: 

— Ну, а ты?

Рекламщик отвечает:

— Хочу, чтобы ты вернул их назад. Через два с половиной часа у меня важная встреча.

Это довольно жизненный анекдот в наше время: за срочными делами мы порой забываем о важном. Планы на будущее отступают перед сиюминутной перспективой. При этом, как и в анекдоте, от этого страдают окружающие. 

Я еще вернусь к этой мысли, а пока позвольте мне поделиться кое-чем, что может спасти вам жизнь. Представьте себе устройство, которое покажет,  насколько субъективно устроено наше восприятие времени. 

Маркировка с внутренней стороны вам знакома. Это спидометр, на нем отображается скорость в милях в час.

То, что снаружи, уже интереснее. Это изобретение не ново, но внимание к себе привлекло лишь недавно. Суть в том, что внешняя шкала показывает не скорость, а сколько минут потребуется, чтобы проехать на определенной скорости 10 миль. Представим, что вам нужно проехать 10 миль со скоростью 10 миль в час. Так, поездка займет у вас ровно час.

Но наверняка вы уже заметили, что с этой шкалой всё не так просто. Если интервалы спидометра регулярны, то интервалы внешней шкалы заданы иначе. Суть в том, что если вам нужно проехать 10, 20 или 30 миль, то двигаться со скоростью 30 миль в час куда выгоднее, чем 20. Вы сэкономите аж 10 минут, ускорившись всего на 10 миль. 

С другой стороны, если ускоритесь что с 80 до 90, что с 70 до 80 миль в час, то выиграете всего минуту.

Вероятно, с этим сталкивались водители, у которых в машине стоит GPS. Скажем, вы едете со скоростью 60 и тут понимаете, что на пять минут опаздываете на встречу. Газ в пол, и вот вы мчитесь на безумной скорости добрых восемь минут. Всё это только для того, чтобы вдруг осознать: время прибытия сократилось всего на 60 секунд. 

Удивительно. Для физика обе шкалы означают одно и то же. Но стоит только представить время и расстояние в разных отношениях друг с другом, наша реакция тут же меняется. По сути, прибор сообщает следующее: небольшое ускорение на маленькой скорости — и ты в выигрыше. Большое ускорение, когда едешь и без того быстро — и ты придурок за рулем.

Одним словом, если вы разогнались до комфортных 65–70 миль в час, то расслабьтесь. Этого вполне достаточно. Риск, которому вы подвергаете себя или других участников дорожного движения, разгоняясь до больших скоростей, совершенно не стоит тех минут, что вы сэкономите.

Это полезный подход к переосмыслению времени. Бывает и другой, более расчетливый. Поразительно, но все сервисы по продаже ж/д билетов относятся к клиентам так, будто те куда-то спешат. Это странно. Может, я наоборот хочу сэкономить на проезде. Взгляните на два билета из Лондона в Эксетер. Если возьмете первый, то поедете от вокзала Ватерлоо до станции Сент-Дэвидс с остановкой в Солсбери. Дорога займет на час больше, чем прямой рейс с вокзала Паддингтон. Очень красивый маршрут.

Однако для того, чтобы найти этот куда более дешевый билет, вам придется вбить «от Ватерлоо до Сент-Дэвидс» и отдельно отметить «следует через Солсбери». Если этого не сделать, то алгоритм просто не выдаст вам этот вариант. Не потому, что он дорогой (вовсе наоборот) и не потому, что он хуже (лучше в разы). Придется дольше ехать — и этого уже достаточно. 

* * *

Что происходит, когда куче инженеров дают задачу? 

Я постоянно задаюсь вопросом: что если бы строительство английской High Speed 2 (высокоскоростная ж/д магистраль — прим. Newочём) поручили не инженерам, для которых важны скорость, время, расстояние и мощности? Что если бы проект поручили компании Disney? 

Первым делом там бы сказали: «Давайте перефразируем вопрос. Относительно High Speed 2 нужно понять: как сделать так, чтобы, съездив из Лондона в Манчестер на поезде, садиться за руль никто уже не захочет?» Проблема именно в этом. Не во времени и расстоянии. Эти понятия лишь косвенно связаны с поведением человека и его предпочтениями. 

Но почему никто не задает этот вопрос? На него нельзя дать конкретный ответ, вот почему. Бизнесменам, правительствам и политикам важно не решить проблему, а победить в споре. Как это сделать? Притвориться, что неопределенная ситуация, из которой есть множество выходов, на самом деле таковой не является. «Пусть всем будет весело: бесплатная выпивка на борту, Wi-Fi в каждом вагоне, бассейн с шариками для детей», — так бы ответили в Disney. Но их решение не однозначно. Такими аргументами спор не выиграешь.

Нужно притвориться, что это школьная задача с единственным правильным ответом: ты приходишь к решению с помощью правил, и никто потом не посмеет с тобой спорить, ведь, по сути, ты ничего не выбирал. Ты просто следовал за условием. 

В этом и кроется большая беда в принятии решений. Мы пытаемся сузить область ответа на любой вопрос до того, с которым уже сложно спорить.

* * *

Вокруг полно ярких примеров того, как субъективно люди воспринимают время. Один из моих любимых — это карта с отслеживанием машины в Uber. Она никак не влияет на скорость подачи такси, но качественно меняет ощущение от ожидания, уменьшая неопределенность. Хоть люди часто и говорят, что не любят ждать машину, на деле их тревожит именно неопределенность, связанная с ее прибытием. Проблема не во времени. Часто нам проще подстроиться под числа — время и скорость. Куда сложнее — подстраиваться под эмоции, среди которых могут быть беспокойство и тревога.

Бывает, что хорошая реклама меняет имидж времени. Так было со слоганом пива Guinness: «Хорошее приходит к тем, кто ждет».

Знаете, какой у этой марки был недостаток? Оно тянулось из крана до посинения, и бармены за это Guinness ненавидели. Чтобы стать врагом заведения, достаточно было сделать длинный заказ и завершить его фразой: «И пинту Guinness. «Твою мать, — думали бармены. — Пока ты заказывал всю эту хрень, я мог бы его уже наливать». Но слабость бренда обратили в достоинство. 

Помимо прочего, у нас есть привычка смотреть на время как на сырье или нечто однородное — кажется, что 10 отрезков по 10 минут это то же самое, что один кусок в 100 минут. Но с человеческой точки зрения это обман. «Одно лишь осознание своих обязательств порой донимает тебя весь день». Это сказал Чарльз Диккенс. Иначе говоря, если попытаться разбить день на множество временных отрезков, то на продуктивности это скажется худшим образом. Даже если самого времени не стало меньше.

Когда-то мы совершили ужасную ошибку, сделав мгновенной отправку электронных писем. Куда лучше было бы ввести двухчасовую задержку для всех писем, которые не помечены как срочные. Почему? Потому что сейчас мы проверяем почту каждые 10–15 минут, чтобы узнать, не упустили ли мы что-то, что требует немедленного ответа. Из-за этого на получателя, иногда нескольких — в отличие от отправителя, который всегда один — падает тяжкое бремя сортировки сообщений по срочности. 

Для нашей продуктивности это настоящий кошмар. Фундаментальная катастрофа. И если вы хотите эффективнее тратить время, то одно из лучших решений — настроить почту так, чтобы письма обновлялись каждые 2–3 часа.

* * *

Есть одна примечательная история, которая показывает, насколько мы склонны экономить время, следуя принципу «чем быстрее, тем лучше». Мой знакомый, эксперт из транспортной компании Лондона, обнаружил, что довольно многим вообще-то нравятся поездки на работу — и еще больше удовольствия им приносит дорога домой. Причем среди любителей поездок мужчин чуть больше, чем женщин. Мы, мужчины, как телевизионная приставка: у нас есть режим ожидания. Иногда мы любим просто посмотреть вдаль. Вероятно, поэтому 95% любителей рыбной ловли — мужчины. Ведь, по сути, любительская рыбалка — это то же созерцание, только со снастями.

Многим людям действительно нравится проводить время в дороге, и их поведение это наглядно подтверждает. Экономисты отмечают, что люди часто выбирают жилье чуть дальше от работы, чтобы создать временной буфер между работой и домом. Нам нравятся эти спокойные моменты.

Итак, он сообщает о результатах исследования людям, ответственным за моделирование трафика в транспортной компании Лондона, а ему говорят: «Вы никогда и никому не должны об этом рассказывать. С вашей стороны просто неправильно заявлять, что людям может нравиться поездка на поезде».

«Что? Но ведь так и есть», — возражает он.

«Пусть так, но согласно всем нашим моделям обоснованности инвестиций в транспорт, время в пути — это всегда неудобство для пассажира. Иными словами, чем дольше едешь, тем больше потери. Если вы станете распространять свои надуманные идеи о том, что люди иногда предпочитают более медленное передвижение, вы подорвете всю нашу модель».

Так вот что случилось с миром. В погоне за эффективностью мы пожертвовали своими предпочтениями. Стремясь любой ценой выиграть спор, люди готовы поступиться человеческими истинами ради сохранения искусственной модели.

В своей замечательной книге «Машина безответственности» Дэн Дэвис утверждает, что люди создают такие модели потому, что упрощая процесс принятия решений до алгоритма, формулы, процесса или процедуры, мы снимаем с себя всякую ответственность. Ведь это компьютер говорит «нет», а не мы.

Люди по своей природе склонны всё упорядочивать, сводить к цифрам и превращать в задачи на оптимизацию с единственным правильным ответом, ведь осознание любой неопределенности вынуждает нас делать выбор. Однако если притвориться, что неопределенности не существует, значит, никакого решения вы не принимаете. Вас нельзя ни упрекнуть, ни заставить нести ответственность. А что нужно первым делом устранить, чтобы убрать неопределенность модели? Человеческую психологию. Ведь именно она и является воплощением неопределенности, особенно когда речь идет о времени.

* * *

В девятнадцатом веке, когда железнодорожная сеть США достигла Калифорнии, люди вполне искренне радовались: «Только представьте, сколько времени освободится, если мы сможем добраться до Сан-Франциско за два с половиной дня вместо двух недель». Они рассчитывали, что клиенты не узнают о существовании железной дороги, и можно будет сообщить об отправлении кораблем, 10 дней играть в гольф, а затем приехать поездом.

К сожалению, информация быстро распространилась, и вскоре от вас ожидали прибытия через два дня. Это подводит нас к проблеме, которая, на мой взгляд, ставит под сомнение определенные технологии и модели поведения: возможность превращается в обязательство. Сначала мы с энтузиазмом принимаем новую технологию, потому что она расширяет наши возможности. Но когда она внедряется повсеместно, мы внезапно обнаруживаем, что жить стало труднее.

Например, четыре из пяти автомобилистов заявляют, что хотели бы отключения приложений для парковки. И дело здесь не в самих приложениях, просто их использование стало обязательным. Доходит до того, что люди устанавливают их в подземных паркингах, где мобильной связи нет вовсе. Так и получается: когда модель поведения становится нормой, она затрагивает всех.

Или фото с концерта. Кто-то скажет, что желание заснять всё на камеру мешает людям полностью погрузиться в момент. А кто-то простодушно ответит: «Это выбор каждого. Хотите — смотрите, а хотите — снимайте». Но есть одна проблема: даже если вы не хотите снимать концерт, поведение окружающих всё равно портит атмосферу. Когда я решил разобраться в этом глубже, то к своему удивлению обнаружил, что больше всего это раздражает артистов. Они признаются: «Раньше мы выступали перед живой публикой, а теперь будто клепаем контент для соцсетей».

Когда один человек поступает определенным образом, это частный выбор. Один из возможных вариантов. Но по мере распространения такие модели поведения перестают быть просто альтернативой и превращаются в социальные нормы и правила, от которых уже не уйти.

Немецкий социолог Хартмут Роза написал замечательную книгу про социальное ускорение, в которой затрагивается эта проблема. Он утверждает, что несчастными нас сделало постоянное ускорение темпов развития, начавшееся еще во времена промышленной революции. Пространство нашего выбора расширилось настолько, что мы перестали верить в достижимость всех своих целей. Ускоряя темпы, мы многократно увеличили количество доступных вариантов, но в итоге обрекли себя на постоянное чувство неудовлетворенности и ощущение, что оптимальный результат так и не достигнут.

* * *

Я часто говорю, что если перевернуть хорошую идею, то можно обнаружить еще одну, не менее удачную. Возьмем, к примеру, рекламу «Гиннесса». Медленный налив можно превратить в достоинство. Долгая дорога на поезде также может оказаться чем-то положительным. Возьмите полную корзину для пикника, сядьте на поезд из Ватерлоо — и вместо утомительной поездки вас ждет настоящая экскурсия.

Человеческий мозг замечателен тем, что одну и ту же вещь он может воспринимать двумя разными способами. Математические модели устроены иначе. В любой из них, которая обладает параметром времени, быстрее — значит лучше. Но есть вещи, которые торопить не стоит. Секс, например. Фраза «Мой личный рекорд — 3 минуты 15 секунд» вряд ли вызовет восторг.

Понять эту истину мне помог мой коллега, блестящий копирайтер из агентства Ogilvy Колин Нимик. Он заметил: «В Нью-Йорке люди говорят быстро. На американском Юге — медленно. И то, и другое — это форма уважения, просто выражается она по-разному. В Нью-Йорке речь быстрая, потому что там ценят чужое время и не хотят отнимать его слишком много. На юге говор неспешный — это показывает человеку, что ему готовы уделить сколько угодно времени».

В зависимости от культурного контекста две эти формы поведения нацелены на один результат, хотя по сути противоположны друг другу. Думаю, что психология человека буквально соткана из таких противоречий. Это и есть единство противоположностей.

Если вы прочтете книгу «Психология влияния» Роберта Чалдини, то увидите, что добиться успешных продаж можно также используя противоположные подходы. Например, «это хорошая вещь, раз у всех есть». Или, наоборот, «вещь редкая — значит наверняка неплохая». Одинаковый эмоциональный эффект можно вызвать противоречащими друг другу сообщениями. Заселиться в отель можно двумя замечательными способами. Первый полностью автоматизирован. Вы добираетесь до двери в номер и отпираете её через телефон. Во втором случае вас лично проводят в номер и принесут чашку чая. В обоих случаях есть своя прелесть, хотя подходы совершенно противоположны. 

Мы должны понимать, что иметь возможность самообслуживания — это хорошо. Но быть обязанными ей пользоваться — плохо. Ведь порой ценность процесса складывается из затраченного на него времени. Именно поэтому по субботам люди отправляются на рынок — самый неэффективный способ ходить за покупками. Рынок — это по сути полная противоположность большого супермаркета. Чтобы сделать хотя бы одну покупку, нужно обойти семь разных точек и побеседовать с каждым продавцом. Всё как в зеркальном отражении. Однако в зависимости от ситуации каждый из вариантов может принести нам удовольствие.

Проблема времени заметна и в масштабах всей экономики. Ниже представлена модель «болезни издержек» Уильяма Баумоля.

Из графика становится понятно, что происходит в мире начиная примерно с 1920-го года. Массовое производство позволило в разы сократить время и усилия, затрачиваемые на единицу продукции, что существенно удешевило промышленные товары. В то же время услуги, на оказание которых требуется время, неуклонно дорожают. Если вам кажется, что мир перевернулся с ног на голову по сравнению с вашим детством, причина именно в этом. Сейчас покупку телевизора почти не обдумывают, а вот нанять няню — решение, которое требует долгих размышлений. В 1920-ом году всё было наоборот. У молодой Агаты Кристи было трое слуг, но она и мечтать не могла об автомобиле.

Всё это сводится к следующему. Большинство из нас, будучи студентами, писали эссе или творческие работы. Уверен, что почти никто их не хранит и не перечитывает. Более того, сами по себе эти эссе абсолютно бесполезны.

Однако ценность здесь не в эссе как таковом, а в усилиях, потраченных на его подготовку. Эссе, написанные искусственным интеллектом, помогают решить задачу мгновенно, однако при этом теряется самое ценное — время и старания, вложенные в создание текста.

То же самое справедливо для рекламы: ценность имеет не только конечный результат, но и процесс его достижения. Разрабатывая рекламную кампанию, вы вынуждены задавать нестандартные вопросы о бизнесе. Например: «Что мы отстаиваем?», «В чем наша функция?» «К кому мы обращаемся?», «Кто наша целевая аудитория?», «Как мы хотим себя позиционировать?», «Как выгодно выделиться на рынке?», «Как показать свою уникальность и доказать ценность для потенциальных клиентов?»

Что-то в жизни действительно стоит упрощать, ускорять и оптимизировать. А есть такие вещи, ценность которым придает как раз неэффективность, затраченное время, перенесенная боль и вложенные усилия. Думаю, что не стоит проводить между ними четкую границу. В этом плане я разделяю позицию моего знакомого из лондонской транспортной компании: мы бессознательно считаем, что чем быстрее, тем лучше. Нам нужно просто понимать, когда стоит сбавить темп.

Закончу странным вопросом: как мог бы выглядеть медленный искусственный интеллект? Мы по привычке полагаем, что ответы генерируются мгновенно. Но должно ли так быть? Не правда ли, интереснее было бы написать: «В течение трех или четырех месяцев предлагай мне идеи как провести отпуск в Греции»? Нужно ли нам принимать это решение немедленно? Я в этом сомневаюсь. Ведь сначала стоит рассмотреть несколько вариантов, взвесить все «за» и «против», всё обдумать и обсудить.

В моделях, ориентированных на оптимизацию, приоритет всегда отдают скорости. Я считаю, что в некоторых ситуациях нам нужно сознательно замедляться, чтобы сохранить здравый рассудок и продуктивность. Если мы перестанем задумываться о том, в каких именно ситуациях это необходимо, то, на мой взгляд, дела у нас будут плохи, очень плохи.

По материалам Behavioral Scientist
Автор: Рори Сазерленд
Переводили: Георгий Щерба, Дмитрий Кравцов
Редактировал: Сергей Разумов

Материал переведен в 2016 году

Начало Дня музыкальных магазинов около Used Kids в Коламбусе, Огайо, а коллекционеры — заняв свои места складными стульями — уже выстроились в очередь на тротуаре Хай Стрит. Владелец магазина, Грег Холл, в свои 54 года легко сбегает с лестницы, сплошь оклеенной постерами, чтобы поприветствовать всех рано собравшихся широкой ухмылкой и коробкой пончиков из ближайшего Buckeye Donuts. С седыми волосами, с нахлобученной бейсболкой, бумажником на цепочке, выглядывающем из кармана шорт, и белыми носками под туристскими ботинками, Холл сразу кажется открытым и общительным человеком. Он смеется часто и громко; его хохот заставляет столь избитое при письме, но редко произносимое, «ха ха ха» зазвучать.

В 8 утра посетители заполняют эту гавань независимой музыки с тридцатилетней историей, а бесплатные пончики и кофе уступают место пицце и PBR на льду (Pabst Blue Ribbon; марка американского пива, известного, в частности, по отсылкам в поп-культуре). Местные инди-рокеры и рэперы выступают в конце зала магазина без окон, который выглядит хоть износившимся и обжитым, но менее запыленным, чем в прошлые годы. Сетки с пластинками — упорядоченные по желто-черным указателям, подписанным вручную, — лежат в черных корзинах, установленных на шлакоблоки, стоящие на потускневшем шахматном полу. Хотя Used Kids занимают помещение на первом этаже, здесь пахнет как в подвалах, откуда и произошла большая часть товаров в магазинах.

К середине дня издания, которые искали в День музыкальных магазинов, разобраны, но покупатели продолжают подходить. Одна женщина тщетно ищет эксклюзивную семидюймовую пластинку фронтмена My Chemichal Romance — Джерарда Уэя, пока местный MC, готовящийся к выступлению, просматривает секцию джаза. Магазин кажется полным жизни, излучающим энергию, таким, каким он был в середине 90-х годов прошлого века, когда CD-бум завалил магазин деньгами, с которыми прежние владельцы Дэн Доу, Рон Хауз и Бела Кюи-Кромпехер не знали, что делать: магазин получал миллион долларов валовой прибыли ежегодно в 1996 и 1997 годах.

Однако, как и большинство музыкальных магазинов, Used Kid бедствовал в первое десятилетие двухтысячных — не говоря о пожаре, который уничтожил его в 2001 году. Он открылся заново, но продажи упали. Работники ушли или были уволены. Но несмотря на то, что магазины со схожим наследием, такие как Ear X-tacy в Луисвилльленде или Other Music в Нью-Йорке закрылись, Used Kids каким-то образом остается на плаву.

На данный момент, независимый музыкальный магазин — вымирающий вид, и только у желающих меняться и адаптироваться есть шанс выжить в окружающей среде, в которой музыкальные сообщества мигрировали в онлайн. При всех разговорах о возрождении винила в последние несколько лет легко забыть, что этот формат представляет лишь 12 процентов физических продаж альбомов. Это не похоже на 80-е и 90-е годы, когда вам нужны были пальцы на двух руках, чтобы пересчитать магазины грамзаписей на этом участке Хай Стрит напротив Университета Огайо. В этом году, на в День музыкальных магазинов, Used Kids — единственный музыкальный магазин в студенческом городке.

Грег Холл купил Used Kid осенью 2014 года, надеясь предложить ему будущее на Хай Стрит. Но прямо перед Днем музыкальных магазинов в апреле этого года он получил неприятное известие: владельцы здания, где обосновался Used Kids имеют планы на это помещение, из которых не усматривается долгосрочное существование магазина. Холл мог или закрыть и ликвидировать магазин, или переехать. Закрытие было крайней мерой, но переезд значил бы, что магазин покинул бы место, которое десятилетиями являлось для многих домом.

Присутствие Used Kids всегда было неотъемлемой частью музыкальной сцены Коламбуса, от клерков за стойкой, запускавших лейблы, основывавших культовые группы и выкупавших билеты на рок-шоу в ближайших округах, до сутуловатых коллекционеров пластинок, ковавших свою дружбу среди вощеных полок.

Used Kids не был первым магазином грамзаписей на этом участке Хай Стрит в Коламбусе. В 70-х годах всего в паре домов от него был Mole’s, один из немногих магазинов в стране, продававших подержанные пластинки. Им управлял Кенни Стоун, болтливый фанат Элвиса Костелло, который, как и многие владельцы музыкальных магазинов того времени, не очень любил платить налоги.

Одним из первых работников Стоуна был Дэн Доу, тихий меломан, который дошел до того, что создал вычурные кантри-блюз костюмы для Gibson Bros. (Позднее Джон Спенсер заменил Доу в группе). В Mole’s Доу привел в середине 80-х годов его приятель Рон Хауз, которого три раза увольняли и нанимали обратно из другого музыкального магазина на Хай Стрит, с запоминающимся названием Magnolia Thunderpussy, прежде чем он наконец уволился, когда владелец обвинил его друга в краже $20. «Мой друг мог украсть $20. Но я ушел из солидарности», сказал мне Хауз.

На тот момент Доу занимался повседневными делами в Mole’s. Курт Шибер, владевший близлежащим подвальным магазином SchoolKids Records и занимался лейблом No Other Records, решил перевезти магазин наверх и спросил Доу, не хотел бы он продавать подержанные пластинки этажом ниже. Так что в 1986 Доу и Хаус объединили свои коллекции грамзаписей, и назвали подвальный магазин Used Kids Records. Пока Хауз управлялся с деньгами, Доу нанимал новых помощников, таких так Майк «Рэп» Хуммель, который записывал или продюсировал пластинки Gibson Bros., New Bomb Turks, Guided by Voices, и группы Хауза Great Plains.

Тем временем, панк Бела Кюи-Кромпехер работал в трех разных музыкальных магазинах в штате Огайо. Он вспоминает: «Я ходил в Used Kids каждый день и покупал пластинки. Помню, однажды Рон спросил: “Эй, хочешь пива?” Это было типа “Да! Я в деле!” Мне было 19. Я был так горд, расхаживая среди долларовых пластинок и попивая Black Label (Еще одна марка пива). Это был мир, частью которого я хотел быть». Скоро Доу предложил Кюи-Кромпехеру работать в магазине полный день, предлагая ему $12 000 в год, бесплатные пластинки и возможность пить пиво за работой.

The Used Kids в качестве пристройки открылись в 1990 и наняли хорошего друга Доу Дэйва Димера (которого называли Капитаном за его любовь к Капитану Бычье Сердце (Captain Beefheart)) и других. В начале 90-х Доу сделал Хауза и Кюи-Кромпехера совладельцами, и пока они нанимали еще работников на неполный день — большинство которых тоже играли в группах из Коламбуса — Used Kids стал сердцем андерграунда, заслужив упоминания в статье Entertainment Weekly 1995 года о подъеме музыкальной сцены Коламбуса. Он стал клубом, местом, где могли собраться аутсайдеры, с кучей пива и травкой, ходившей по кругу.

«Люди, работающие в магазинах грамзаписей намного более интересны и естественны, чем все, с кем вы столкнетесь в других сферах музыкального бизнеса. В Used Kids я наконец нашел место, где культурные ценности совпадали с моими — с ними у меня было больше общего, чем с 99 процентов людей в мире», рассказывает Джерри ДеЦикка, который основал дум-фолк группу Black Swans и пополнил персонал Used Kids в середине 90-х.

Пока Доу выпускал музыку под лейблом OKra Records, Кюи-Кромпехер запустил свой собственный проект, в сотрудничестве с группами из Коламбуса, а также с малоизвестной тогда группой из Дайтона Guided By Voices. Он признается, что одной из причин «икающего» звука в Hardcore UFO’s, открывающей песне их знаменитого альбома 1994 года Bee Thousand, было то, что магнитофонная дека в Used Kids зажевала кассету. Примерно в это же время Кюи-Кромпехер начал скупать билеты на концерты таких групп, как Pavement, Sebadoh, Magnetic Fields, проходившие на площадках неподалеку.

Лейблы, билеты, группы, — все это работало на репутацию Used Kids и привлекало все больше и больше людей в магазин. Зашли The Ramones. И, на пике популярности Pearl Jam, заглянул Эдди Веддер, который в конце концов завис там на целый день. «Он пил пиво и названивал всем», — вспоминает Кюи-Кромпехер.

«Когда в магазин зашли Sonic Youth, мы слушали My Bloody Valentine, — рассказывает Хауз, ­— и ребята такие: „Вау, это так странно. Мы играли с ними 3 месяца назад, но они звучали совсем по-другому. Теперь же они похожи на нас“».

Благодаря привлечению втрое больше групп на местную сцену, сотрудники подвального магазина пластинок превратили музыку Коламбуса в что-то совершенно особенное. Однако это не было чисто местным феноменом. Used Kids превратился в оплот независимой музыки Среднего Запада, довольно известный в определенных кругах по всей стране. Европейские фанаты Gibson Bros. приписывали магазину статус культового.

«Сейчас люди возможно и не понимают, как потрясающе было находиться в магазине пластинок в 90-е», — считает Хауз.

Когда дело дошло до бизнеса, нести музыку в народ стало философией Доу. Цена назначалась так, чтобы все можно было продать. Если говорить о подержанных дисках, альбом, купленный магазином за $3, продавались по $5, $4 — по $7, а $5 — по $9. В случае с бывшим в употреблении винилом, записи за 50 центов продавались по доллару, а записи за $2 — по $4. «Я не думаю, что мы когда-либо продавали что-то дороже, чем за 25 долларов», — полагает Кюи-Кромпехер. Тогда, в середине 90-х, Used Kids зарабатывал на продажах от $1000 до $2000 в день, а затем и больше, и все благодаря резкому взлету популярности CD-дисков. «Поразительно, как люди подсели на диски», — рассказывает Хауз, вспоминающий 3 ящика с рекламными дисками Counting Crows, купленные у одного клиента, хотя о группе они никогда не слышали. «Мы месяцами их распродавали», — признается он.

А один раз, зимой, во время метели, в магазине выбило пробки. Но как только Хауз собрался вывесить табличку «Закрыто», объявились сразу 15 покупателей, которые пришли в холод и с непокрытой головой, чтобы приобрести диски.

Пока подержанные CD-диски окупали магазин, крыло, отданное под винил, пустовало и казалось забытым. Но по указанию Доу сотрудники всегда оставались рядом.

«Никто не греб деньги лопатой, но обращались с нами очень хорошо. Дэн, возможно, даже слишком доверял людям. Он не пересчитывал деньги в кассе. Если ты попал в неприятности и нуждался в деньгах, ты мог их занять. Они оплачивали мою медицинскую страховку. Бывало, заходил парень с улицы, и Дэн давал ему $20, чтобы тот вынес мусор», — вспоминает ДеСикка.

Благодаря прибыли от продажи CD-дисков, владельцы магазина добились успеха. «Конечно, мы стали слегка надменными», — признается Хауз, обладатель массивной и устрашающей фигуры, пронзительных голубых глаз на румяном лице и гнусавого голоса. Он был известен, как главный хитрожопый администратор в магазине пластинок.

«Мы повесили плакат, это было моей идеей, который гласил “Центр вселенной”. И мы определенно чувствовали себя именно так. Когда ты зарабатываешь столько денег, ты уверен в том, что действительно знаешь, что делаешь, даже если тебе просто везет.

Хотя наши представления о магазинах пластинок и их работниках сегодня прямо противоположны, Used Kids были на вершине успеха, как только что сформированная группа, и просаживали деньги на наркотики и выпивку, считая, что светлая полоса будет длиться вечность. Но ничто не вечно. К концу 90-х, после тех приносящих миллионы долларов, отношения начали расстраиваться. У Доу появился ребенок. The Captain умер в 1998 году. Продажи начали падать. Группа Хауза покинула главную записывающую фирму. Кюи-Кромпехер стал алкоголиком, а группы, в которых он вкладывал всю свою жизнь, распадались, их участники сходили с ума и становились наркоманами. В январе 2001 года, Джерри Вик, бывший неотъемлемой частью Used Kids и ответственный за контракт с группой Gaunt на альбом Anyway, был насмерть сбит машиной во время поездки на велосипеде. В июле того же года, магазин полностью сгорел в случайном пожаре из-за неисправности в проводке.

«Парни буквально лишились рассудка, когда это произошло, — рассказывает ДеСикка — магазин уже не стал прежним; Дэн, Рон и Бела не стали прежними»

Хотя сейчас Хауз и Кюи-Кромпехер считают случившееся полезным для магазина, так как он заставил их переделать магазин и заново открыться в помещении наверху через несколько месяцев, тогда пожар казался катастрофой. Между тем, скачивание музыки набирало популярность, и рынок CD-дисков обвалился. Продажи винила остались прежними. На фоне снизившихся прибылей напряжение между владельцами и сотрудниками нарастало.

В 2007 году Доу уволил Кюи-Кромпехера. С тех пор они не разговаривают. (Кюи-Кромпехер до сих пор владеет Anyway Records, излечился от алкоголизма, женился и воспитывает двух детей.) ДеСикка и Хауз шли в 2008 году, хотя Хауз и оставался совладельцем еще несколько лет и продолжает выступать с парой групп из Огайо. «Во всех группах, с которыми я выступал, я всегда был самым известным просто тем, что я парень из Used Kids», — вспоминает Хауз.

Пока магазин продолжал существовать под руководством Доу, частично поддерживаемый ростом продаж винила по всей стране в 2008 году, он смог вернуть свое былое великолепие. Следствием постоянной стройки вокруг студенческого городка университета штата Огайо стали ухудшение дорожного движения, нехватка парковки, а также вытеснение давнего независимого бизнеса сетями кафе. И все же сотни студентов приходили в магазин каждый день, хотя во время сессии заходили лишь немногие.

Перед тем, как стать владельцем Used Kids в сентябре 2014, Грег Холл подрабатывал в магазине: помогал Доу наводить порядок и пересматривал систему онлайн-продаж. Доу многие годы не вносил существенных изменений в работу магазина; друзья рассказывают, что он был изнурен и «выбит из колеи» после десятилетий работы в Used Kids. (Доу отказался дать комментарий и продолжает заявлять, что он старается держаться в стороне от всего, что связано с магазином.).

«Когда я купил магазин, он находился в жутком состоянии, — рассказывает Холл. Для покупки ему пришлось взять «внушительный кредит». — Риск, финансовые потери… Все это — неотъемлемая часть бизнеса. Я не приношу домой никаких денег. Я хочу снова вложить весь свой капитал в магазин. Это необходимо, чтобы изменить магазин и поддержать его на плаву. А мне хочется не просто поддерживать его на плаву. Я хочу, чтобы он вновь стал легендой».

«Когда Грег стал за главного, мы практически перешли на круглосуточный режим работы», — рассказывает Келли Морган, 30-летняя сотрудница Used Kids, работающая неполный день. Она влюбилась в магазин в старшей школе и работала как под началом Доу, так и Холла. Моран вспоминает, что Холл поставил перед ней амбициозную задачу — сделать Used Kids «самым крутым магазином между Нью-Йорком и Чикаго».

Чтобы добиться поставленой задачи, необходимо было изменить многое — а в Used Kids давно ничем таким не занимались. Магазин был пыльным, хаотичным, но по-прежнему обладал своим шармом, вместе с тем он начинал походить на пережиток прошлого. «Я, вроде как, старомоден и застрял на одном месте, — заявил Доу в интервью в 2012 году. — Я просто двумя руками против перемен».

Холл — совершенно другой человек. «Я считаю, что людям чрезвычайно важно быть в состоянии справляться с переменами, — говорит он. — Я принимаю их, жопу надрываю на этом деле, и меняюсь, меняюсь, меняюсь. Я как Боуи».

Для Холла часть процесса перемен заключается в расширении ассортимента. Теперь в Used Kids продаются вертушки и стереоаппаратура. («Им понадобится лопата, чтобы загребать золото», — говорит он.) Часть стереоаппаратура также продается в интернет-магазине, которым управляет Том Шэннон. Шэннон, высокий мужчина с серьезным взглядом, который компенсируется мягким нравом, появился в Used Kids в самом конце CD-бума и удержался на своем месте в неспокойные времена, когда работники сменялись один за другим. Шеннон — доверенный советник Холла. В его арсенале — два десятилетия опыта, полученного в Used Kids, магистерская степень в библиотечном деле и годы фронтментства в оглушительно громком трио гаражного панка The Сheater Slicks. Шеннон занимается специализированными покупками, при которых требуется высокая степень погруженности в тему, а также всеми продажами на eBay, которые с 1999 года являются важнейшей частью бизнес-плана Used Kids.

И все же, несмотря на распространенное мнение о том, что на сегодняшний день продажи на eBay составляют львиную долю доходов традиционных магазинов, Шеннон заявляет, что подавляющее большинство продаж — 90% или даже больше — по-прежнему осуществляется в магазине.

Хотя некоторые из зарубежных продаж держатся на внушительном уровне («Любой, кто занимается продажей пластинок, продает большое количество соул-музыки британцам», — поясняет Шеннон), большинство онлайн-покупок совершают потребители из США. «Продажа пластинок — по-прежнему крайне сложное дело, и только мизерное количество пластинок популярно у покупателей, — рассказывает Шеннон. — Проблема магазинов, торгующих пластинками — набрать ассортимент пластинок. Их количество ограничено, и заполучить исходный тираж некоторых записей становится все сложнее и сложнее».

Некоторые магазины пластинок отказываются продавать записи онлайн, утверждая, что таким образом приходящие покупатели лишаются возможности найти дефицитные записи. Однако Холл считает, что Used Kids не должен быть музеем: «Я не хочу, чтобы пластинка, которая стоит $50, валялась на полу. Недавно мы продали 7-дюймовую пластинку за $2800, так что я могу выручить $2800 за 7 дней, или же я могу оставить пластинку валяться здесь годами и надеяться, что когда-нибудь появится человек, которого она заинтересует».

Чтобы пополнить ассортимент, Холл обходит дома по всему Огайо и за его пределами. Помимо этого, у него есть сеть сборщиков по подвалам. «Я хочу, чтобы у меня была группка людей, которая вносила бы свою лепту в магазин, — объясняет Холл. — Я упущу по тысяче сделок каждый день, но я хочу попытаться привлечь максимум подобных людей — каждый день, просто просто крутя классные пластинки».

Подобная философия переносится и на новый ассортимент. Холл заказывает намного больше новых пластинок, чем Доу. К примеру, в любой день в Used Kids можно увидеть многочисленные запечатанные копии бэк-каталога Spoon. «Некоторые магазины заказывают его на случай, если кто-то спросит, но дело так не делаются, — поясняет Холл. — Я осознаю риск, но это часть фактора крутизны: если у тебя этого нет, ты не можешь это продать».

Холл одержим музыкой со времен, когда он был юным панк-рокером из провинции, который поступил в колледж в Коламбус в 1979 и заплатил за образование в Огайском Государственном университете, работая в SchoolKids Records. Выпустившись, он до середины 2000-х работал на должностях клерков в индустрии видеокассет. Поскольку Холл на своей шкуре испытал последствия перехода от кассет к DVD, он весьма чувствительно относится к тому, как индустрии меняют форматы и заворачивают прежнее содержание в новую оболочку. Впрочем, он по-прежнему сохраняет оптимизм в отношении винила. Его раздражают высокие цены на новые LP. «Если какая-нибудь панк-рок группа может зайти в магазин и продать мне свою пластинку за $9, чтобы я перепродал ее за $15, не вижу никаких причин, почему Билли Доел не может сделать так же», — говорит он. Однако он не считает так называемое «возрождение» винила заслуживающей внимание тенденцией. Он думает, что в данном случае речь идет о чем-то другом, о каком-то более глубоком явлении.

«Молодежь начала реагировать инстинктивно, понимать, что им нравились тактильные ощущения, которые приносила музыка — я даже не думаю, что они понимали это на сознательном уровне, — объясняет Холл. — Им приносит удовольствие прямое взаимодействие с музыкой, а не скачивание ее с какой-то железяки. Покупка музыки на физических носителях более благотворна в плане общения, укрепляет общество, и люди чувствуют это».

В апреле, когда перед Холлом встал выбор, закрыть Used Kids или переехать, он быстро нашел новое место, в 1,5 милях к северу — подальше от большинства студентов, но также подальше от экскаваторов, которые продолжают сносить остальные бизнес-помещения поблизости от Огайского госуниверситета. Возможно, на новом месте Used Kids не привлечет такое же количество «да-я-тут-просто-мимо-проходил» покупателей, но сможет компенсировать эту потерю за счет удобной и бесплатной парковки, а также за счет того, что для музыкантов и художников, живущих к северу от университета, дорога до магазина существенно сократится. (Холл также надеется однажды снова открыть на территории студенческого городка маленький филиал Used Kids).

Когда Холл купил Used Kids у Доу в 2014 году, он и Том Шеннон зажгли ароматическую палочку и прошли все помещение на Хай-стрит, чтобы церемониально избавить магазин от любых старых примесей и позволить ему начать с чистого листа, «Переезд на новое место, — поясняет Холл, — это что-то вроде последней ароматической палочки».

Сегодня четверг, 26 мая — день открытия нового магазина Used Kids на Саммит-стрит. Его можно назвать тихим: никаких шариков или громких объявлений. Сара Кэмпбелл, ученица старших классов, которая уже два года подрабатывает в магазине, пробивает покупки посетителей. Лотки заполняются пластинками, однако в углу, где потом будет устроена сцена, громоздятся коробки, а большой знак на улице по-прежнему гласит «Пиво и вино на вынос» — он достался магазину от предыдущего владельца.

Холл выглядит веселым, но он явно измотан. Его рваная рубашка и шорты пропотели насквозь, а сам он берет холодную бутылку пива и пытается решить проблему с принтером. Прошлой ночью он не спал, разбираясь с засорившимся туалетом.

Однако теперь магазин открыт. Они опробовали новую цветовую схему: красный кирпич и черные как смоль лотки. Примитивно, но функционально. И в магазин заходят люди — на самом деле, больше людей, чем заглянуло бы в старое помещение магазина в четверг днем. Некоторые из них — завсегдатаи, как, к примеру, мужчина средних лет в оливковом костюме и наглухо застегнутой желтой рубашке — он заходит раз в несколько дней, надеясь пополнить свою коллекцию Beatles; или молодой парень, продолжающий погоню за дисками с эсид-джазом. Другие посетители раньше никогда не заглядывали в Used Kids.

«Никогда раньше не видел этого парня, никогда не видел этого парня, — приговаривает Холл, улыбаясь и указывая по сторонам. — Отличное чувство».

Я просматриваю лотки и понимаю, что мне хотелось бы приобрести новую пластинку луизвилльской певицы Джоанны Шелли «Over and Even», хотя она и принадлежит к тому типу неживых LP, которые большинство магазинов не станет включать в свой ассортимент месяцами после ее выхода в свет. Искать ее — это бить в белый свет как в копеечку. И все же я еще немного копаюсь в лотках, просматриваю пластинки с фольклором, затем — раздел «Инди-Ш». Вот она. Философия Холла — предугадывать, какие пластинки захотят купить посетители, и закупать их, несмотря на цену — сработала в моем случае. Я выложил 19 баксов.

Когда я уже собираюсь уходить, парень в очереди позади меня говорит продавцу, что он живет поблизости. Он с восторгом наблюдал за ремонтом и ждал открытия магазина. Я спросил, часто ли он ходит до старого магазина.

«Практически никогда», — отвечает он, выходя за дверь со стопкой пластинок в руках.

Автор: Джоэл Олифинт
Оригинал: Pitchfork

Перевели: Влада Ольшанская, Денис Чуйко и Наташа Очкова
Редактировали: Егор Подольский и Артём Слободчиков

В мае прокуратура города Буэнос-Айрес впервые применила генеративный искусственный интеллект, чтобы прогнозировать судебные постановления в рамках некоторых разбирательств по искам о невыплате заработной платы.

Позднее департамент по рассмотрению административно-тяжебных и налоговых вопросов города Буэнос-Айрес загрузил материалы дела в ChatGPT, который отследил в них паттерны, предложил предварительную классификацию по каталогу шаблонов и сгенерировал решение. На данный момент с помощью ChatGPT вынесено 20 приговоров.

Согласно недавним исследованиям, проведенным в департаменте, использование генеративного искусственного интеллекта сократило время, необходимое для составления приговора, с одного часа до десяти минут.

Как сказал заместитель генерального прокурора по административным и налоговым вопросам Хуан Корвалан: «Мы, профессионалы, больше не главные герои истории. Мы стали ее редакторами».

Внедрение инструментов генеративного ИИ повысило продуктивность департамента. Однако теперь как представители судебной системы, так и независимые эксперты в области права озабочены возможной предвзятостью в судебном процессе, проблемами с использованием персональных данных, а также галлюцинациями искусственного интеллекта. Подобными вопросами задаются и далеко за пределами Аргентины.

Юрист Лукас Баррейро, специализирующийся на защите персональных данных и член гражданской ассоциации Privaia, занимающейся защитой прав человека в цифровую эпоху, поделился своим мнением с Rest of World: «Любое неправомерное использование, как например распространение конфиденциальной информации может повлечь за собой большие судебные издержки».

Юристы из США отнеслись к использованию генеративного ИИ в суде скептически. Федеральный судья округа Манхэттен Эдгардо Рамос сказал, что ChatGPT показал себя ненадежным средством. В Колумбии и Нидерландах специалисты раскритиковали использование ChatGPT в суде. Но не все юристы обеспокоены. Так, судья Апелляционного суда в Великобритании, который использовал ChatGPT, чтобы написать часть приговора, назвал его «весьма полезным».

По мнению Карвалана, переход к использованию генеративного искусственного интеллекта — это кульминация изменений, которые в течение многих лет претерпевала генеральная прокуратура Буэнос-Айреса. В 2017 году он собрал группу разработчиков, чтобы обучить систему на основе искусственного интеллекта PROMETEA. Она должна была автоматизировать юридические задачи и ускорить процесс рассмотрения дел. Группа использовала более 300 тысяч постановлений и материалов дел по страхованию жилья, премированию госслужащих, взысканию неоплаченных штрафов и отказам в выдаче лицензий на такси лицам с судимостью.

Дела были похожи между собой и вердикты были стандартными. Сотрудникам по-прежнему приходилось проверять приговоры, которые выносила программа. Вскоре производительность выросла почти на 300%, и теперь юристы могли обрабатывать около 490 дел в месяц по сравнению с прежними 130.

Как поясняет Корвалан, цели заменить человека не стояло. Всегда есть проверяющий. Это скорее способ переосмыслить работу.

Согласно отчету городской прокуратуры, PROMETEA может предсказывать исход дела с точностью 90% менее чем за 20 секунд. Внедрение PROMETEA стало поворотным моментом, говорит Мелиса Рабан, секретарь заместителя генерального прокурора по административно-тяжебным и налоговым вопросам.

Однако за эффективность программы пришлось заплатить: каждая новая категория преступлений, для которой задействовали PROMETEA, требовала дальнейшего обучения модели и разработки алгоритмов. В начале этого года Корвалан начал поэтапно отказываться от PROMETEA в пользу ChatGPT. 20 постановлений, подготовленные с помощью последнего, были рассмотрены адвокатом и утверждены заместителем прокурора. В настоящее время судебные органы расширяют использование программы на другие подразделения, включая отдел закупок, который занимается рассмотрением жалоб граждан.

«Цель проекта в том, чтобы сделать генеративный ИИ доступным», — подчеркивает при разговоре с Rest of World София Таммаро, служащая офиса заместителя генерального прокурора и ведущий разработчик проекта. Для Аргентины, которая отстает от развитых стран в доступе к передовым технологическим достижениям, — это большой шаг.

Эксперты опасаются, что у многих пользователей нет необходимой подготовки и цифровой грамотности, чтобы пользоваться стремительно меняющейся технологией, и это может стать причиной предвзятого отношения к мало представленным группам населения, а также других проблем.

«Хотя одни из них удастся предотвратить, появятся иные, потому что разработчики исходят из субъективных оценок, и это отражается в устройстве модели», — говорит Баррейро.

Команда Корвалана пытается снизить некоторые из рисков, возникающих при использовании искусственного интеллекта, в том числе опасность кражи данных и хакерских атак. «Мы все еще работаем над обезличиванием конфиденциальных данных, получаемых при анализе дел», — отмечает Таммаро.

Галлюцинации искусственного интеллекта также могут представлять значительные юридические риски. По данным исследования, проведенного в 2024 году в Стэнфорде, случаи, когда системы искусственного интеллекта выдают ложную или неактуальную информацию, составляют около 17% от общего числа при использовании генеративного искусственного интеллекта для юридических целей. По мнению Корвалана, уменьшить эти риски можно только путем использования программ с меньшей погрешностью, таких как PROMETEA, для дел с конфиденциальной информацией, в том числе связанных с гендерным и домашним насилием.

«PROMETEA прочно закрепилась в нашей работе. Ее отпечаток уже никогда не сотрется, — признается Роберто Бетанкур, директор по информационным технологиям и модернизации прокуратуры Буэнос-Айреса. — Она помогла нам понять механику принятия судебных решений».

На данный момент PROMETEA используется для вынесения приговоров в делах о государственных служащих, а также поиска и обработки запросов в интернете, которые включают сексуальное насилие или насилие над детьми. Со временем ее использование, скорее всего, сократится.

«PROMETEA словно блокбастер в мире, где набирает обороты Netflix. Подобные изменения происходят по всему миру», — резюмирует Корвалан.

По материалам The Rest of World
Автор: Виктория Мендицабал

Переводила: Александра Листьева

Вечером 16 октября 1984 года в реке Волонь на востоке Франции обнаружили тело четырехлетнего Грегори Виллемена. Маленький мальчик пропал из палисадника своего дома в Лепанж-сюр-Волонь ранее в тот же день. Мать отчаянно искала сына по всей деревушке, но его никто не видел. 

Вскоре стало ясно, что ребенок погиб не в результате несчастного случая. Руки и ноги мальчика были связаны веревкой, а до его исчезновения семья получала угрозы в виде писем и записей на автоответчике. На следующий день отцу ребенка, Жану-Мари Виллемену, пришло еще одно письмо. «Надеюсь, ты умрешь от горя, босс, — было написано неряшливым почерком. — Деньги не вернут тебе сына. Это моя месть, подонок».

Эта история стала самым известным нераскрытым делом об убийстве во Франции. Расследование неоднократно возобновлялось, было задержано множество подозреваемых. Кристин, мать Грегори, обвинялась в преступлении и ненадолго оказалась за решеткой, но позже была оправдана. Жан-Мари тоже отбыл тюремный срок после того, как застрелил своего двоюродного брата Бернара Лароша, ставшего главным подозреваемым. Следственный судья Жан-Мишель Ламбер, которому поручили это дело в 32 года, допустил серьезные ошибки на начальном этапе расследования и в 2017 году покончил с собой.

Более чем через тридцать лет после убийства Грегори полиция привлекла команду лингвистов из швейцарской компании OrphAnalytics, чтобы изучить письма: словарный состав, правописание и структуру предложений. Отчет, представленный в 2020 году, частично просочился в прессу и указывал на двоюродную бабушку Грегори — Жаклин Жакоб. Эти результаты подтвердили выводы предыдущего анализа почерка и лингвистической экспертизы, которые привели к аресту Жакоб и ее мужа в 2017 году. (Супругов позже освободили в том же году из-за процессуальных нарушений.)

Несмотря на то, что новые доказательства еще не были представлены в суде, есть надежда, что они могут помочь раскрыть дело, которое не дает покоя целому поколению. Это расследование также привлекло внимание к малоизвестной области судебной лингвистики. Во Франции применение стилометрии — науки, изучающей индивидуальные особенности письма, — долгое время ограничивалось академическими кругами. Дело Грегори стало первым случаем использования этого метода в крупном уголовном расследовании. 

К применению судебной лингвистики в этом деле изначально отнеслись скептично. Адвокаты супругов Жакоб отвергли предыдущий стилометрический анализ, назвав его «совершенно нелепым» и «псевдоэкспертизой». Филипп Астрюк, генеральный прокурор Апелляционного суда Дижона, отказался комментировать для этой статьи методы, используемые в текущем расследовании. Однако в недавнем интервью радиостанции RTL он предупредил: «Полагать, что дело внезапно разрешится благодаря лишь одному отчету, — наивно». 

«Пресса экспертизу не поняла, а юристы говорят, что она не поможет», — сказал в телефонном разговоре Клод-Ален Ротен, генеральный директор OrphAnalytics. Но он заверил, что результаты надежные. «Мы пришли к выводам, схожими с теми, которые следователи уже получили другими методами», — сообщил Ротен. Он также добавил, что в прошлом году OrphAnalytics завершила работу над новым отчетом, заказанным генеральным прокурором Дижона, который курирует расследование дела Виллемена. В нем анализировалось еще одно анонимное письмо. «Нам удалось составить весьма точное представление о личности автора», — отметил Ротен.

✺

По мнению лингвистов, занимающихся криминальной экспертизой, у каждого из нас есть свой особый стиль речи, который может быть таким же уникальным идентификатором, как и отпечаток пальца. Словосочетание «криминальная экспертиза» навевает образ ученого в защитном костюме, который осматривает место преступления в поисках капель крови. Однако у представителей этой профессии больше общего с Шерлоком Холмсом из рассказа «Скандал в Богемии». «Человек, написавший записку, немец. Вы замечаете странное построение фразы? — спрашивает детектив в рассказе 1891 года. — Француз или русский не мог бы так написать. Только немцы так бесцеремонно обращаются со своими глаголами» (Перевод Н. С. Войтинской — прим. Newочём). 

Понятие «судебная лингвистика», вероятно, было введено в 1960-х годах Яном Свартвиком, шведским лингвистом, который заново изучил противоречивое дело Тимоти Джона Эванса. Эванс, валлиец, был ошибочно обвинен в убийстве своей жены и дочери, осужден и повешен в 1950 году. Свартвик обнаружил, что за неграмотного Эванса показания записывала полиция и, вероятно, сфабриковала наиболее уличающие части признания. Настоящим виновным оказался сосед семьи, который, как выяснилось, был серийным убийцей.

Сегодня судебная лингвистика, пожалуй, наиболее известна своей ролью в раскрытии дела «Унабомбера» в Соединенных Штатах. С 1978 по 1995 год неизвестный отправлял по почте бомбы ученым, бизнесменам и случайным гражданам, убив трех человек и ранив не менее 24. Преступник-одиночка тщательно следил за тем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев или следов ДНК, избегая поимки властями в течение 17 лет, и стал причиной одного из самых длительных и дорогостоящих уголовных расследований в истории США. Но в 1995 году он допустил роковую ошибку: сообщил полиции, что прекратит свои атаки при условии, если газета опубликует его манифест против технологий из 35 тысячи слов.

Когда документ появился в Washington Post, New York Times и журнале Penthouse, несколько человек, включая брата преступника, сообщили, что узнали стиль письма. Тем временем лингвист ФБР Джеймс Фицджеральд и социолингвист Роджер Шуй, изучавшие письма анонима, выявили в его тексте закономерности, которые помогли сузить круг подозреваемых. Например, такие написания как wilfully вместо willfully и clew вместо clue указывали на жителя Чикаго. В конце концов, лингвистические доказательства оказались достаточно весомыми, чтобы выдать ордер на обыск дома затворника-математика по имени Теодор Казински. Он вырос в Чикаго, но жил в сельской местности Монтаны, где нашли копии манифеста и самодельные бомбы.

 Пока власти США охотились за Унабомбером, область судебной лингвистики развивалась и в других странах. В 1992 году Бирмингемский университет провел первый британский семинар по судебной лингвистике, собрав ученых из Австралии, Бразилии, Голландии, Украины, Греции и Германии. В барселонском Университете Помпеу Фабра лаборатория судебной лингвистики существует с 1993 года. Однако эта область стала более структурированной лишь в следующем десятилетии: появились университетские исследовательские группы, магистерские программы, а также финансируемые государством полицейские лаборатории и агентства.

«Судебная лингвистика продолжает распространяться за пределы стран, где зародилась, и развивается благодаря обучению новых специалистов», — рассказывает Никки Маклеод, старший преподаватель Института судебной лингвистики, основанного в 2019 году в английском Бирмингеме.

Всё чаще лингвисты с опытом в компьютерных науках берутся за дела по «атрибуции авторства» — определению автора изучаемого текста, и в некоторых случаях проливают свет на давние литературные загадки. Например, в 2015 году специалист по вычислительным социальным наукам Райан Бойд и и социальный психолог Джеймс Пеннебейкер проанализировали пьесы Шекспира и сравнили их с «Двойным вероломством» — пьесой, авторство которой оспаривалось. С помощью программного обеспечения, проанализировавшего, помимо прочего, служебные слова вроде the, by, of, a, thee и ye, они определили Шекспира как автора пьесы и предположили, что над ее четвертым и пятым актами он мог работать вместе с писателем Джоном Флетчером. 

Специалисты по компьютерной лингвистике Флориан Кафьеро и Жан-Батист Кампс проделали аналогичную работу во Франции. Более века ученые утверждали, что Мольер не мог написать некоторые из своих лучших произведений по причине отсутствия образования. Они предполагали, что пьесы от имени Мольера написал поэт Пьер Корнель. Исследователям удалось опровергнуть эту теорию, проанализировав язык, рифму, грамматику и формы слов. В результате удалось провести четкую границу между пьесами Мольера и работами Корнеля. 

«Вы думали, что Мольер написал свои пьесы? Что ж… так оно и есть, — с усмешкой сказал Кафьеро, когда мы встретились в его кабинете в Национальной школе хартий в Париже, чтобы обсудить исследование. — Сенсации не получилось». 

Эти литературные расследования, за которыми часто пристально следили СМИ, помогли сделать судебную лингвистику более популярной во Франции и за ее пределами. После работы Кафьеро и Кампса над Мольером, их (вместе с OrphAnalytics) привлекли к расследованию New York Times, посвященному зачинщикам QAnon — крайне правой американской теории заговора, которая стала распространяться в интернете в 2017 году. Используя машинное обучение для анализа постов в социальных сетях различных подозреваемых, обе команды независимо друг от друга определили вероятных авторов анонимного Q: Пола Фербера, южноафриканского программиста, и Рона Уоткинса, американского конспиролога. Результаты, опубликованные в 2022 году, дали правдоподобное объяснение интернет-загадке, которая на протяжении многих лет сеяла хаос.

✺

В отличие от литературных загадок, где у лингвистов обычно много материала для работы, уголовные дела, как правило, включают лишь отрывки текста — признание, письмо с угрозой, предсмертную записку.

Ситуация меняется с появлением социальных сетей. Сейчас большинство людей создает обширную библиотеку публичных постов, твитов, текстовых сообщений и электронной переписки, по которым можно определить языковые особенности. Это может облегчить установление авторства, однако тогда возникают вопросы о неприкосновенности частной жизни и этичности этих методов.

«Такова обратная сторона медали, — сообщил мне Кафьеро. — Есть что-то тревожное в осознании того, что если вы под псевдонимом напишете какую-нибудь чушь в интернете, однажды в вашу дверь может постучаться полиция». 

Шейла Керальт, судебный лингвист из Барселоны, говорит, что многие дела, с которыми она сейчас работает, связаны с социальными сетями: «Раньше было гораздо сложнее найти материал о подозреваемом, и нам часто приходилось полностью отказываться от дела. Но сегодня люди без раздумий публикуют информацию в интернете, и это становится материалом для первичного анализа».

Однако лингвисты спешат отметить, что определение авторства — неточная наука. Когда судебных лингвистов задействуют в идентификации авторов в уголовных делах, они не дают однозначного ответа. Они скорее указывают на наиболее вероятного автора из списка подозреваемых.

Ротен, профессор микробиологии, объясняет, что алгоритмы выявляют закономерности в синтаксисе подобно тому, как это происходит в последовательности ДНК. Разница, по его словам, в том, что «в геномных последовательностях обнаруживается очень мало ошибок, чего нельзя сказать о текстах». В отличие от ДНК, которую преступник контролировать не может, автор анонимного письма с угрозами, вероятно, попытается скрыть свой стиль письма, например, пытаясь казаться менее образованным или иностранцем. 

И всё же лингвисты утверждают, что стиль почти невозможно скрыть, поскольку многие наши языковые решения принимаются неосознанно. Человек может намеренно допустить орфографическую ошибку, но забыть изменить менее заметные детали, например, особенности использования знаков препинания. «Люди много рассказывают о себе, когда пытаются скрыть свой стиль письма, — говорит Ротен. — Для нас это просто дополнительная информация».

Несмотря на то, что судебные лингвисты уже два десятилетия используют ранние формы искусственного интеллекта, недавние достижения в технологии ИИ открывают для этой области новые направления. Например, большие языковые модели позволяют анализировать огромные объемы данных и проводить более тонкий анализ, чем когда-либо прежде.

Для тех, кто привык работать в юридической сфере, сложность ИИ означает, что его не всегда можно эффективно использовать в уголовных делах. Самые мощные системы ИИ часто описывают как «черный ящик» — выявленные ими закономерности могут быть настолько запутанными, что их трудно понять даже профессиональному лингвисту, не говоря уже о присяжных или судье. Например, большие языковые модели могут выявлять в расшифровках текстов особые лингвистические паттерны, соответствующие конкретным людям или демографическим группам, но не способны предоставить обоснование полученных результатов. 

«То, что многие методы искусственного интеллекта дают прогноз, но мало объясняют, почему был сделан именно такой вывод, вызывает вопросы, — говорит Кафьеро. — Недостаточно того, что метод статистически надежен. Мы хотим иметь возможность объяснить, привести аргументы, почему этот текст сильно напоминает то, что мог бы написать конкретный подозреваемый». Кафьеро добавил, что надеется на технический прогресс, который сделает методологию ИИ более прозрачной.

Пока что «мы не можем использовать для судебных разбирательств только искусственный интеллект или вычислительные методы, — отмечает Керальт. — Всегда должен присутствовать эксперт, чтобы объяснить полученные данные или результаты».

✺

На момент написания статьи дело Грегори всё еще остается открытым, спустя 40 лет после совершения убийства. Получив отчет по стилометрии, генеральный прокурор теперь ожидает результатов нового анализа ДНК и анализа голосовых сообщений, отправленных родителям Грегори. Оба эти результата могут быть представлены в суде в ближайшие месяцы.

Для многих судебных лингвистов это дело — проверка легитимности их развивающейся области. «Франция входит в число стран, где судебная лингвистика наименее развита, поэтому риск крайне высок, — говорит Керальт, испанский лингвист. — Если дело завершится успешно, это станет большим прорывом, но если нет, последствия могут быть крайне негативными».

«Это очень громкое дело, — отмечает Кафьеро. — Можно с уверенностью сказать, что предстоит тяжелая борьба, сопровождаемая медийной баталией, которая попытается либо придать авторитет этим методам, либо их дискредитировать».

По материалам The Dial
Автор: Джулия Вебстер Аюсо

Переводилa: Екатерина Лобзева
Редактировала: Елизавета Яковлева

Они ехали ночью. Вроде несколько часов, но сложно сказать точно. Йонасу завязали глаза, и успокоительное, которое ему дали, вгоняло в сон. Он не знал, где находится, но, когда машина остановилась, уловил в воздухе запах соли. Йонас услышал, как Али, второй пассажир, опустил окно и закурил. Водитель сидел без движения, тяжело дыша. Несколько минут стояла тишина. Затем Йонас услышал звук оповещения. Кому-то на телефон пришло сообщение.

Дверь около Йонаса распахнулась, и двое мужчин завели его в здание. Они сняли повязку с глаз и провели молодого человека по длинному коридору, а потом спустились по лестнице в подвал. Йонас зашел внутрь и увидел, как мужчина в голубом медицинском халате говорит с Али — посредником, который привез Йонаса в это место. Второй мужчина, решил Йонас, вероятно, врач, он будет делать операцию. Не успел Йонас задать вопросы, как его отвели в соседнюю комнату, сказали переодеться в халат и ждать, когда ассистент сделает анестезию.

Пока Йонас ждал, он думал о родителях в Эритрее, младшем брате, которому предстояла служба в армии, сестре, которую ожидала жизнь в прислуживании другим. Он надеялся, что его жертва им поможет. Пришел ассистент. Руку оцарапала игла, флуоресцентные лампы погасли, и всё поглотила чернота.

Йонас предпринял три попытки добраться до Европы, дважды из Ливии и один раз из Египта. Но каждый раз его задерживали и заставляли выплачивать огромные суммы — в размере между $3000 и $7000 — за освобождение. Нищий и по уши в долгах, Йонас брал займы у ростовщиков в Каире. На него наседали кредиторы, угрожавшие получить свои деньги силой, если потребуется. Но больше всего Йонаса заботила отправка денег его семье в Эритрею. Запутавшись в нескончаемых долгах, он решил продать свою единственную ценность: почку.

Покупка и продажа органов запрещена во всем мире, за исключением Ирана. Тем не менее, по оценкам, примерно 10% органов для трансплантации поступают нелегальным путем. Правда, о большинстве таких случаев не сообщается правоохранительным органам, поэтому настоящая статистика, вероятно, намного выше.

Страны вроде Пакистана, Египта, Бангладеш, Индии, Турции, Филиппин и Китая считаются центрами торговли органами, но продажа органов — бизнес международный. В Глобальном отчете о торговле людьми, выпущенном в 2018 году подразделением ООН по наркотикам и преступности, указано более 700 сделок по продаже органов, большая часть из которых состоялась на Ближнем Востоке и севере Африки. В докладе Интерпола за 2021 год утверждается, что торговля органами вызывает особую обеспокоенность в Северной и Западной Африке, где «бедные сообщества и перемещенное население подвергаются риску эксплуатации».

По данным Глобальной обсерватории по донорству и трансплантации (GODT), ежегодно удовлетворяется лишь 10% мирового спроса на пересадку органов. Повышенный спрос на трансплантацию почек усугубляется, в частности, нехваткой доноров-добровольцев и ограниченным доступом к услугам трансплантации. Это привело к увеличению зависимости от преступных сетей, которые получают органы от людей, оказавшихся в трудном положении.

На черном рынке можно найти такие органы, как почки, роговицы глаза и доли печени. Рост спроса на почки отчасти обусловлен распространением болезней достатка — диабета, гипертонии, ожирения — и связанным с ними увеличением количества случаев почечной недостаточности. По данным благотворительной организации Kidney Care, с приходом пандемии в Великобритании резко увеличился список ожидания на пересадку почки. В связи с этим всё больше людей едут за границу, чтобы сделать операцию по пересадке. Во многих странах, продвигающих трансплантологический туризм, почки для пересадки получают из тел бедняков и тех, кто оказался лишенным гражданских прав.

Я юрист и с 2014 года занимаюсь исследованием мировой торговли органами. За последние 10 лет я поговорил с 43 людьми из Судана, Южного Судана и Эритреи, которые продали почку из-за финансовой нужды. Как правило, они становились мишенью преступных группировок из-за своего неопределенного статуса, поскольку являются просителями убежища, беженцами или нелегальными мигрантами. Большинству из них не выплатили обещанной суммы. Некоторым не заплатили ничего. Дважды совершившие незаконные действия, как нелегальные мигранты и продавцы органов, они не могли торговаться или требовать гарантий получения оговоренной суммы. Из-за своего неопределенного правового статуса они также менее склонны сообщать властям о преступлениях в свой адрес.

В отсутствие законных путей миграции многие продавали свои почки после того, как их арестовывали, задерживали и в некоторых случаях депортировали обратно в страны, где их жизнь находилась под угрозой. Большинство старались держаться подальше от лагерей беженцев, называя их «тюрьмами» и «лагерями смерти», в которых люди гибнут. Управление ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) их разочаровало. Лучше рискнуть пересечь Сахару, сказал мне Йонас, чем жить под постоянным наблюдением, в плену, зависеть от неработающей системы. Многие, как и Йонас, потратили все силы на то, чтобы добраться до Европы и попросить убежища. Попав в категорию нелегалов и оказавшись на задворках общества, они стали мишенью для различных видов эксплуатации.

Незаконные сети, которые обеспечивают рынки органов товаром, зависят от тесного сотрудничества с врачами. Преступники-посредники участвуют в переговорах о вознаграждении и оформлении официальных бумаг, выдаваемых за информированное согласие на добровольное донорство. Эти посредники, которые связывают пациентов с бедными «донорами», не имеющими правовой защиты, также устанавливают долгосрочные партнерские отношения с медработниками. Если бы не хирурги, зарабатывающие на незаконных трансплантациях, торговля органами прекратила бы свое существование.

В марте 2023 года в Великобритании состоялся первый судебный процесс по делу о торговле органами. Нигерийский политик, его жена и их посредник были признаны виновными в сговоре с целью доставки мужчины в Великобританию из Лагоса, чтобы получить его почку для пересадки. После того, как приговор был вынесен, судья сказал: «Перевозка людей через международные границы для дальнейшего извлечения их органов — это форма рабства. Человек и его части тела рассматриваются как товар, который можно купить и продать. Это торговля, которая наживается на бедности людей, их страданиях и отчаянии». К сожалению, по мере того как войны и глобальное потепление вынуждают всё больше людей покидать свои дома, нет недостатка в отчаявшихся, на которых можно поживиться.

Йонаса призвали на военную службу в Эритрее, когда ему было 14 лет. Его отправили на обучение в Центр оборонной подготовки Сава, огромный военный комплекс на западе Эритреи, печально известный суровой дисциплиной, физическими наказаниями и принудительным трудом. «Со мной был брат, — вспоминает Йонас. — Они пытались промыть нам мозги. Не хотели, чтобы у людей были политические идеи, мысли. Мне пришлось оттуда бежать».

Однажды ночью в сентябре 2012 года Йонас выбрался на свободу. Его семья заплатила контрабандисту, чтобы парня вывезли в Судан. На дальнем конце лагеря Йонаса ждал грузовик. Чтобы добраться до него, юноша должен был проползти под проволочными ограждениями и по острым камням, избегая света прожекторов. Он знал, что если его поймают, то расстреляют.

В старом военном городке недалеко от границы Йонас пересел в другой грузовик, направлявшийся в суданскую столицу, Хартум. В Омдурмане, городе-побратиме Хартума на противоположном берегу Нила, Йонаса познакомили с контрабандистом, который, как ему сказали, сможет переправить его через Средиземное море.

Путешествие было дорогим и опасным, но Йонасу казалось, что терять нечего. Родные отдали все средства, чтобы помочь ему выбраться из Савы, и он был полон решимости добраться до Европы и вернуть им деньги. Йонас слышал истории о том, как мигрантов похищают, но надеялся на благополучный исход и хорошую репутацию контрабандиста.

Проделав долгий и трудный путь через Сахару, Судан и Ливию, Йонас добрался до побережья Средиземного моря, недалеко от Триполи, как и было оговорено. В апреле 2018 года его посадили в небольшую лодку вместе с еще примерно сотней мигрантов. Они были из разных частей Африки — Эритреи, Сомали, Судана, Южного Судана, Чада и Нигерии. Одному из пассажиров, никогда прежде не выходившему в море, поручили управлять лодкой. Примерно через час двигатель заглох.

Мужчины, женщины и дети сидели беспомощные, обезвоженные и усталые, пока лодка качалась на волнах. Прошло шесть часов, прежде чем ливийская береговая охрана перехватила судно и доставила людей обратно на африканский материк для проверки. Им сообщили, что они будут задержаны за попытку нелегального въезда в Европу. По словам Йонаса, после того как двигатель заглох, пассажиры были готовы к худшему. «Когда прибплыла береговая охрана, — замечает Йонас, — некоторые из нас пожалели, что остались в живых, ведь мы знали, что нас ждет».

Ливийские центры содержания мигрантов, частично финансируемые ЕС, пользуются дурной славой. Задержанные подвергаются пыткам, издевательствам, физическому насилию, сексуальной эксплуатации и принудительному труду, при этом они не имеют официальной регистрации, не проходят через юридический процесс и им отказывают в доступе к адвокатам или каким-либо судебным органам. Во время содержания под стражей Йонас ни разу не разговаривал с представителями УВКБ ООН или Международной организации по миграции (МОМ). «Думаю, кто-то приходил, — рассуждает Йонас, — но они не задержались».

За неимением юридической процедуры единственным способом избежать суровых условий в центрах временного содержания остается взятка. «Когда охранники получают деньги, они бросают вас в пустыне. Дальше надо сделать всё возможное, чтобы не арестовали опять», — говорит Йонас.

Он оставил часть денег у друзей в Египте на случай непредвиденных обстоятельств. Его родственники, живущие в Швеции, Нидерландах и Великобритании, собрали средства, чтобы помочь юноше освободиться из заключения в Ливии. «Деньги перевели на счет в ливийском банке через Western Union», — рассказывает Йонас. По его словам, он заплатил охранникам в тюрьме около $7000. После освобождения Йонас отправился в Каир.

К тому времени, как Йонасу удалось с помощью взятки выйти на свободу, у него закончились средства, которые он получил от друзей и родственников. Оказавшись в Каире, Йонас занял у кредиторов 30 000 египетских фунтов (около 60 000 рублей) — как он считал, это была временная мера, чтобы покрыть расходы на еду и жилье, пока ищет работу.

Прошло два месяца. Так и не найдя стабильного заработка, Йонас был не в состоянии выплачивать долги. Он знал, что если пропустит следующий платеж, его ждут серьезные неприятности. «Тот мужик [коллектор] сказал, что за каждый пропущенный платеж будет вырывать мне зуб».

Йонас практически оставил надежду добраться до Европы, но как-то на каирском рынке к нему подошел мужчина. Он представился как Али. Йонас рассказал ему, в какую попал историю. Али поделился, что знает способ вернуть все долги и застолбить надежное место на рыболовецком судне, отправляющемся из Египта в Италию. Нужно только продать почку — так можно и неплохо заработать, и спасти чью-то жизнь. 

Йонас сомневался. Но, пытаясь пересечь Средиземное море, он погряз в серьезных долгах, отдать которые требовалось друзьям, семье и кредиторам. «На такое решаешься в последнюю очередь, — признался молодой человек. — Но у меня не было другого выбора». Али, оказавшийся посредником, производил приятное впечатление и выглядел искренним. Йонас согласился. За почку ему пообещали $10 000. Он надеялся, что этих денег хватит на уплату долгов и путь до Европы. 

Операцию провели в медицинском учреждении неподалеку от Александрии в ноябре 2018 года. «Помню, как придя в себя, я почувствовал туман в голове», — делится Йонас. Первым, что он заметил, было жужжание плохо вкрученной лампочки, которое напоминало возню застрявшего насекомого. Потом вспыхнула боль, следом нахлынули страх, паника и злость. «Я кричал изо всех сил. Мне хотелось убраться оттуда прочь». Йонас перевернулся, и его стошнило на пол. 

Прошло несколько часов. Наконец дверь открылась, и вошел человек с планшетом для бумаг. Он объявил, что Али скоро придет, и после этого Йонас будет свободен. Неизвестный дал две таблетки обезболивающих, стакан воды и, прежде чем Йонас успел задать хоть один вопрос, снова исчез за дверью. 

Когда Али в конце концов появился, он сразу велел Йонасу одеваться. Голос его был строгим, а от былого очарования не осталось и следа. Медсестра сняла капельницу, и двое крепких мужчин сопроводили Йонаса обратно до машины. Следующие две недели он приходил в себя в каирской квартире. За ним пристально наблюдали, следя, чтобы Йонас никуда не ушел — он не должен привлекать внимание. Заметь парня кто-нибудь в таком состоянии, могла бы появиться полиция. Безопаснее держать Йонаса вдали от посторонних глаз. 

За почку ему обещали $10 000, но он получил наличными всего шесть. Этого хватило, чтобы разобраться с долгами, но за переправу через Средиземное море контрабандисты требовали еще $3 500. Йонас пошел в полицию и сообщил о незаконной деятельности Али. Пока он пытался объяснить, что его обманом заставили продать почку, в комнату вошел второй полицейский. Он уведомил Йонаса, что продажа почки является преступлением. Полицейский достал блокнот и попросил Йонаса предъявить документы. Тот стал хлопать по карманам в поисках бумаг, которых, как он знал, у него не было. 

Сотрудники полиции посмеялись над Йонасом, не похожем на египтянина ни темной кожей, ни кучерявыми волосами. Если он беженец, ему стоило обратиться в УВКБ ООН. Но мог быть и другой сценарий: нелегальная миграция. На это второй полицейский напомнил, что, если документы не найдутся, они имеют право на арест и депортацию подозреваемого. 

Йонас пожалел о решении обратиться в полицию. Он нервно смотрел по сторонам, ожидая, когда кто-нибудь снова с ним заговорит. Второй полицейский презрительно улыбнулся и сказал, что Йонас свободен. 

Я стал изучать торговлю органами, чтобы разобраться в ее схемах и том, как посредники оправдывают свои действия. Как выяснилось, некоторые из них в курсе моих исследований. Среди них оказались те, кто захотел встретиться со мной, чтобы узнать побольше и объяснить свою позицию. 

Посредники, с которыми мне довелось поговорить, не всегда оценивают свои действия как что-то плохое. По их мнению, если кого-то и нужно винить, то врачей, которые сознательно проводят незаконные операции. Сами же посредники по большей части видят себя поставщиками услуг, лишь звеном в цепи и без того прогнившей медицинской системы. Для них это не более чем бизнес. 

С Хакимом я познакомился в Египте в феврале 2020 года. В посреднический бизнес его привели финансовые проблемы. Как сказал сам Хаким: «Мой дядя взял меня под крыло». Семья моего собеседника родом из Хартума (столицы Судана), а его дядя был успешным посредником, чьи связи с врачами и отделениями трансплантации охватывали не только Египет, но и другие страны (преимущественно, Саудовскую Аравию, Оман и ОАЭ). Хаким поделился, что родственник свел его «со всеми крупными шишками, врачами и другими посредниками, которые ведут дела с клиентами». Под клиентами он имел в виду пациентов — из Египта, Европы, Северной Америки и с Ближнего Востока, — перенесших трансплантацию. 

На момент нашего знакомства Хаким проживал в Каире и занимался тем, что вербовал доноров, после чего перенаправлял их на своего дядю. За много лет до этого, в марте 2004 года, хартумское правительство при поддержке отрядов «Джанджавид» (в переводе с арабского означающее «джинн на коне» — прим. Newочём) начало безжалостную кампанию против повстанцев в регионе Дарфур. За время боев сотни мирных жителей погибли, а многие тысячи были вынуждены покинуть свои дома. Возник хаос, и Хаким увидел в нем возможность наживы. Он связался с контрабандистами в Хартуме, многие из которых знали нужных людей на границе Судана и Египта. Те, в свою очередь, могли пропустить мигрантов в обмен на определенную сумму. Посредники стали активно предлагать свои услуги всем, кто, отчаявшись сбежать от сражений, мог согласиться продать почку. Хаким вспоминает: «Я думал так: эти люди находятся в крайне тяжелом положении. Может, кто-то из них согласится продать почку за $5000. В Каире это обошлось бы дороже».

Стоимость пересадки органа на мировом черном рынке колеблется от $20 000 до $200 000 — чем качественнее лечение и уход, тем, как правило, дороже. «Донорам» же от этих сумм достаются копейки. При этом, размеры выплат варьируются от страны к стране. Есть свидетельства, что на Филиппинах и в Колумбии обнищавшие фермеры и попавшие в кабалу работники получали за почку менее $2000. Для сравнения, в Израиле и Турции почки продаются по цене в $10 –$20 тыс.

В Египте почку можно продать как за $5000, так и за $20тыс. Пациенты, или, как их называют, «туристы-трансплантологи», платят за пересадку почки от $50 до $100 тыс (вместе с расходами на дорогу и пребывание). Цены, как правило, отражают ситуацию на рынке. Часть работы посредника заключается в том, чтобы «прощупать» обеспеченность покупателя и установить минимальный ценник, на который согласится продавец. Вместе с тем малоимущие и безработные продавцы с неопределенным правовым статусом не в силах диктовать условия. Именно поэтому нелегальные мигранты превращаются в основную цель торговцев. 

Затяжные конфликты в Дарфуре обеспечили стабильный приток людей, чье отчаянное положение можно по-разному монетизировать: кому-то нужно пересечь границу, кого-то можно продать, а у кого-то извлечь органы. По словам Хакима, в неделю через него проходят 20-30 продавцов, которые сами связываются с ним через контакты в Хартуме. «Сначала мы договариваемся о сделке [продаже органов], а потом я звоню дяде и говорю, чтобы он готовился принимать людей. После операции многие продолжают путь к побережью в попытке пересечь Средиземное море». Однако мало кому, по его словам, это удается.

Я спросил у Хакима, не мучает ли его совесть за то, что он подобным образом наживается на людях. Он ответил: «Да, я им сочувствую. Но я всегда соблюдаю свою часть уговора. Есть посредники, которые бьют с тобой по рукам, а после операции исчезают, бросая ни с чем. Это примерно 40% всех случаев». 

Многим не платят обещанные деньги, но, поскольку продажа почки незаконна, жертвы обмана ничего не смогут с этим сделать. Посредники и связанные с ними медицинские работники прекрасно знают о запретах, поэтому используют опасность уголовного преследования как способ заткнуть своих жертв. 

С Хибой, молодой матерью-одиночкой из Судана, я познакомился в Каире в марте 2020 года. На продажу почки ее толкнула нужда: требовались деньги на уход за маленькой дочерью. Девушке обещали заплатить $10 тыс, но от этой суммы она получила лишь четыре. После операции Хиба вернулась в больницу за обещанной платой. Но еще до процедуры девушка подписала документы, по которым она жертвует почку безвозмездно. Этот пункт обеспечивал юридическую защиту всем причастным к операции. А саму Хибу, если бы она решила обратиться в полицию, могли арестовать за незаконную продажу почки. В конечном счете, у нее не было никаких рычагов, чтобы получить свои деньги. 

Одна из причин, по которым в мире так редко выносятся приговоры за незаконное извлечение органов, это нежелание самих жертв говорить об этом вслух. Другая причина — коррумпированность системы. Хаким предполагает, что врачи дают взятки полиции, чтобы избежать расследований в свой адрес. Правда, он расплывчато добавил: «Врачи не управляют этим бизнесом. Они лишь платят проценты тем, кто действительно главный. Никто не знает, что это за люди и чем они занимаются. Известно лишь, что они берут с врачей комиссию и ведут дела. Иначе врачи не могли бы заниматься трансплантацией».

На мое уточнение, имеет ли он в виду людей из правительства, Хаким ответил коротко: «Я про тех, кто сверху». По его словам, опасность ареста работает как форма административного вымогательства. Коррумпированным медработникам, которые занимаются незаконной пересадкой органов, приходится покупать себе защиту от уголовного преследования. Те, кто отказываются платить, рискуют оказаться в тюрьме. 

Три года спустя, в марте 2023 я снова встретился с Хакимом, но уже в Хартуме. В город меня привели мои контакты из Египта: по их сообщениям, из Хартума в Каир налажен поток людей для изъятия органов. Этим людям, преимущественно выходцам из Дарфура, обещали безопасную переправу в Европу по схеме «езжай сейчас, плати потом». Но как только они прибывали в Каир, ценой за остаток пути оказывалась почка. 

Я спросил у Хакима в WhatsApp, знает ли он что-нибудь об этом. Он ответил мне так: «Если хочешь поговорить, сейчас я в Хартуме. Такие вещи по телефону не обсуждают».

Не знаю, хотел ли Хаким нагнать драматизма, но он предложил встретиться на кладбище неподалеку от острова Тути — места, где Белый Нил сливается с Синим. Мы обсудили растущее напряжение между армией Судана и Силами быстрого реагирования (СБР). Уже через месяц после нашей встречи борьба двух сторон вылилась в ожесточенные уличные бои. Конфликт очень быстро перерос в гражданскую войну, которая бушует в стране по сей день. Согласно отчету Международной организации по миграции, более 10 миллионов человек в Судане стали вынужденными переселенцами. И всем им нужна гуманитарная помощь. 

«Как идет бизнес?», — поинтересовался я у Хакима. 

«Из-за конфликтов стало бежать больше людей», — ответил он. «Одни пытаются уйти в Ливию. Другие хотят пересечь Средиземное море через Египет, но это сложнее. Иногда приходится идти на жертвы». Хаким сказал мне, что ничего не знает об изъятии органов у беженцев. Но добавил, что в тяжелые времена люди часто вынуждены делать то, на что в других условиях никогда бы не решились. 

Война в Судане и вызванный ей гуманитарный кризис толкают людей на крайние меры. В попытке покинуть зоны сражений, люди всё чаще продают почки, потому что это последняя «валюта», которая может их спасти. В июне 2023 года я связался с двумя девушками из Судана, бежавшими от боев в Хартуме. Рания и Фатима учились в Хартумском университете, и в апреле 2023 пережили рейд главного здания силами СБР. «Мы пытались спрятаться от боев», — рассказала по телефону Рания. «В кампусе было много студенток, которые боялись покидать укрытия. Мы думали, что находимся в безопасности, но солдаты нашли нас и силой заставили вступить с ними в связь». 

Вскоре после этого они собрали свои вещи и сели на автобус до границы с Южным Суданом. Они слышали, что путь на юг дешевле, чем на север в Египет. К тому же у Рании был брат в Кампале, столице Уганды, до которого девушки надеялись добраться. Их путешествие длилось семь дней: из Хартума они поехали в Ренк, маленький приграничный город в Южном Судане, где тысячи человек развернули временные лагеря. Условия их жизни были тяжелыми: из-за нехватки пищи и воды, проблем с медициной и царившей антисанитарии люди сталкивались с болезнями, голодом и насилием. Каждый день прибывали тысячи новых беженцев. «Люди набивались в кучи под брезентовыми крышами, — вспоминает Рания. — Повсюду были комары. Не хватало еды, воды и мыла. Мы отчаянно нуждались в организованной поддержке. Это был хаос».

Когда Рания и Фатима прибыли в палаточный лагерь на краю города, к ним подошли люди в штатском. Они продавали билеты на рейсы до Южного Судана, вылетавшие с небольшого аэропорта под Ренком. Самолеты отправлялись в два города: до Джубы, столицы, и до Нимуле. Несмотря на то, что аэродром должен был быть частью гуманитарного коридора, рейсы контролировались вооруженными отрядами, которые брали за посадку огромные суммы. «Они требовали очень много, — рассказала мне Рания. — И каждый день становилось только дороже. Военные сказали, что, если у нас нет денег, мы можем переспать с ними». 

На отказ девушек военные предложили расплатиться еще кое-чем — почкой. «Они сказали, что только так мы сможем убраться из страны, — вспоминает Фатима. — Я знаю, что двое беженцев согласились на продажу, но что с ними стало, мне неизвестно. Я боялась, что меня убьют и заберут органы». 

Через две недели после того, как Рания и Фатима попали в Ренк, они написали мне из Кампалы. «Родственники из Уганды дали нам немного денег. Они заплатили контрабандисту $500, чтобы тот довез нас до столицы, — рассказала Рания. — За перевозкой людей не следили ни гуманитарные организации, ни правительство. Водители и военные пытаются ободрать беженцев на каждом шагу». 

В Ренке девушки видели, как большие грузовики вывозят сотни людей в транзитные лагеря на юг, по слухам, более просторные и благоустроенные. Кто-то набивался в тесные и переполненные лодки, чтобы по Нилу добраться до города Малакаль. Оттуда им предстояло двигаться к Джубе 970 километров на юг. И каждый этап пути стоит денег. 

Фатима сказала мне: «Мы делимся нашей историей не просто так. Люди, которые застряли в Судане, отчаянно нуждаются в поддержке. В Дарфуре происходит геноцид. Но никому до этого нет дела. Каждый день там насилуют женщин. Убивают и похищают детей. Люди в отчаянии. Это то состояние, в котором ты соглашаешься продать почку». 

По материалам The Guardian
Автор: Шон Коламб
Иллюстрация: Дина Со’Отех

Переводили: Елизавета Яковлева, Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

* Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией, а также Всемирный фонд дикой природы, который внесен в перечень нежелательных организаций.

Вечером 5 апреля 2023 года Андреа Папи решил выйти на пробежку. 26-летний мужчина сказал своей девушке, что к семи часам вернется домой на семейный ужин. Затем он отправился через Кальдес, селение с бледно-розовыми домами, которые усеяли извилистые горные дороги, спускающиеся к реке.

Папи вырос здесь, в одной из коммун Трентино-Альто-Адидже — альпийского региона на севере Италии, у границы с Австрией. Получив спортивное образование в Университете Феррары, Папи вернулся в Кальдес, где занялся подработками, размышляя о дальнейших планах. Мужчина подумывал открыть тренажерный зал.

Пробежки по горным тропам в окрестностях Кальдеса были одним из любимых занятий Папи. Они помогали ему снимать напряжение. В тот день бегун пересек реку и свернул на петляющую среди валунов тропу, которая вела в сосновый лес на склоне.

Время ужина прошло, но Папи так и не появился. Он никогда не опаздывал, поэтому около восьми вечера семья сообщила об исчезновении мэру Кальдеса Антонио Майни. Затем родители, сестра и девушка Папи собрались в здании местной пожарной части, которая координирует горноспасательные работы. 

Прошло еще несколько часов. В полночь была собрана специализированная поисковая группа из ста человек, чтобы прочесать горы с собаками и дронами. В 2:30 спасатель нашел бутылку для воды, принадлежавшую Папи, на тропе, по которой группы школьников совершают горные походы. Через несколько минут было обнаружено само тело. Рядом лежал сломанный окровавленный сук. 

Прибыв на место происшествия, Майни тут же понял, что случилось с Папи. Мэр считал своим долгом лично рассказать семье о гибели мужчины. Когда он сообщил печальное известие, реакция родственников была сдержанной — словно они догадывались о произошедшем. Когда родня спросила, было ли это нападением медведя, Майни потребовался весь его профессионализм, чтобы не ответить «да». Он не мог сделать официальное заявление до проведения вскрытия.

Когда я спросил Майни о ранах молодого человека, он отказался вдаваться в детали. Другой местный чиновник тоже был неразговорчив. Он лишь сказал, что медведи нападают на людей с той же силой, что и на других медведей.

Горы Кальдеса буквально состоят из тел древних животных. Розоватый цвет стенам домов придают окаменевшие остатки морских обитателей — в доисторические времена северная Италия находилась под водой.

В округе необычайно богатая природа. Местность усыпана пышными виноградниками, яблоневыми садами и живописными селениями, такими как Кальдес. Над сосновыми лесами парят орлы, а на отвесных горных склонах скачут альпийские серны, скрываясь от рысей и волков.

Но больше всего среди этого разнообразия почитается европейский бурый медведь (Ursus arctos arctos). Медведи живут здесь с незапамятных времен. Они изображены на вывесках ресторанов и сувенирных футболках. Население Трентино часто сравнивают с этими животными, которые в итальянском фольклоре показаны скромными и молчаливыми существами. Согласно легенде, местный святой по имени Ромедиус верхом на медведе забрался на гору и основал там отшельническую обитель.

Европейские бурые медведи, чей вес варьируется в пределах 140-450 килограммов, лишь немного уступают в размерах американским гризли. В полный рост зверь выше большинства людей. Голова медведя кажется такой же огромной, как его плечи, которые достигают около 120 сантиметров в ширину. А двигаются эти животные с мощью и грацией профессиональных спортсменов.

В 90-е годы прошлого столетия долгая история медведей в Трентино могла прерваться. Без видимых на то причин популяция сократилась едва ли не до четырех особей. В целом медведям, как и людям, свойственно менять места обитания. Иногда они заводят семьи, а иногда нет.

В 1993 году власти, ответственные за крупнейшую природоохранную зону в Трентино, провели встречу международных экспертов по дикой природе, чтобы обсудить возможное решение. Одно из предложений заключалось в отлове медведей в Словении, где их популяция была многочисленной, и последующем переселении их в Трентино. Некоторые специалисты сомневались в эффективности такого подхода, но все были согласны, что времени критически мало, поэтому комитет поддержал выдвинутую стратегию. Затем инициативу приняли власти Трентино-Альто-Адидже, а Европейский Союз выделил средства на ее осуществление. В 1999 году словенских медведей начали выпускать в лесной массив неподалеку от Кальдеса.

В то время термин «ревайлдинг», то есть возрождение дикой природы, еще не был широко распространен, но фактически именно эта идея лежала в основе программы ЕС. Концепция ревайлдинга представлена большим спектром практик: начиная с отказа от газонокосилки и заканчивая выпуском пум в лес. Она строится на предположении, что устойчивость природной среды напрямую зависит от ее разнообразия. Деятельность человека — строительство городов, уничтожение лесов, активное использование химикатов — нарушила процесс саморегуляции систем дикого мира. «Возрождение» должно заново запустить его, поскольку везде, где это возможно, контроль снова будет передан природе. 

Например, можно вернуть в изначальные места обитания крупных хищников, охота на которых привела к их полному исчезновению. Согласно концепции «трофического каскада», деятельность плотоядных благотворно сказывается на всей пищевой цепи. В 1995 году специалисты по сохранению природы опробовали эту идею в Йеллоустонском национальном парке в Америке, повторно заселив его волками. Численность лосей в Йеллоустоне стремительно сократилась, а это значило, что мелкие млекопитающие, такие как бобры, стали получать больше еды, и, как следствие, их исчезание было остановлено. Парк стал примером успешного увеличения биологического разнообразия (хотя сегодня ученые сомневаются в настоящей степени влияния волков).

Идея восстановления дикой природы привлекает людей с разными политическими и идеологическими взглядами. Некоторым консерваторам нравится скрытое в ней отторжение современности, другие с неприязнью находят в этой концепции очередное доказательство того, что брюссельские бюрократы игнорируют интересы простого народа. Существуют сторонники ревайлдинга, которые рассматривают природу прежде всего сквозь призму человеческих потребностей. Есть и те, кто считает, что людям пора понять: наш вид — лишь один из многих на планете. С этой точки зрения проект означает нечто большее, чем трофические каскады — это акт покаяния и возмещения.

Поначалу никто в Трентино всерьез не задумывался о последствиях реинтродукции диких медведей. Спаривались лишь некоторые особи, и популяция оставалась небольшой. Однако в середине 2010-х годов ее численность стала резко расти. Эксперты ЕС предполагали, что популяция стабилизируется на уровне приблизительно 50 особей. К 2023 году в Трентино насчитывалось уже 100 взрослых медведей и 20 детенышей.

Всеядные медведи охотятся и добывают пищу в основном ночью. Они едят орехи, ягоды, насекомых, фрукты, рыбу, мясо — почти всё, что попадется на пути. Обычно медведи стараются избегать людей, но это не всегда возможно. Горы Трентино, которые прежде были тихим местом, сейчас привлекают более 30 миллионов туристов в год. Случайное столкновение двух видов стало куда вероятнее.

Самцы медведей кочуют на большие расстояния. Особи из Трентино расселились по обширной территории, пересекающей границы с Австрией и Германией. Весной и летом, после зимней спячки, они возвращаются к самкам для размножения. Матери растят детенышей в одиночку и яростно защищают их от самцов, которые часто убивают молодняк соперников.

К 2010 году медведи Трентино стали совершать регулярные вылазки к жилищам людей в поисках мусорных контейнеров. В ответ лесное управление установило специальные защищенные контейнеры, однако вскоре звери научились их открывать.

Один особенно крупный медведь завел привычку забираться в дома – известно около 50 случаев. Двери и окна не были помехой: он просто вырывал их вместе с рамами легким движением длинных когтей.

Люди начали волноваться, особенно в горной местности, где воспоминания о жизни бок о бок с медведями были куда ближе к реальности, чем в зале заседаний в Брюсселе. Спускаясь ночью на шум разбитого окна, местные подвергались смертельному риску столкнуться со зверем в замкнутом пространстве. 

Сценарий таких встреч одинаков. Противостоять медведю так же бесполезно, как бороться с лавиной. Бежать — только отсрочить неизбежное. Медведи развивают скорость до 56 км/ч и не остановятся, пока не устранят видимую угрозу. Все ваши иллюзии о том, как бы вы повели себя в подобной ситуации, будут жестоко развеяны. Профессор Университета Бригама Янга, изучающий взаимодействие медведей и людей, рассказывает о случае, когда шокированный видом животного мужчина толкнул свою жену на землю и со всех ног убежал прочь. 

В Америке туристов и охотников призывают держать при себе специальный баллончик — разновидность перцового спрея, который хорошо отпугивает медведей. Но в Италии это средство считается оружием и не продается без разрешения. Взамен местные власти рекомендуют при встрече с медведем лечь на землю и закрыть шею руками (официальные брошюры аккуратно умалчивают, что данный способ лишь увеличивает шансы сохранить голову и жизненно важные органы).

Восполнение медвежьей популяции не вызывало тревоги до 2014 года, когда оператор канатной дороги Даниэле Матури отправился собирать грибы недалеко от своего дома. Подняв голову, он увидел медведицу и двух медвежат, которые спали всего в шести метрах от него. Самку звали Даница, она была одной из первых словенских особей, привезенных в Трентино. Медведица проснулась почти сразу, как ее заметил Матури, и, толкнув мужчину лапой, бросилась на него. Матури выжил лишь потому, что мать медвежат отступила. Он до сих пор не знает, почему. 

В 2015 году медведь застиг врасплох мужчину, который бегал на природе со своей собакой. В результате нападения человек попал в больницу с тяжелыми травмами лица, рук и груди.

Через два года, в июле 2017 года, другой мужчина гулял с собакой. Он услышал что-то за спиной, но не успел обернуться, как медведь уже повалил его на землю. Сначала зверь укусил ногу, затем потянулся к горлу. Мужчина успел выставить руку, чтобы хоть на несколько мгновений удержать животное. В этот момент лай собаки отвлек медведя, и человеку удалось сбежать.

Чиновники сообщили журналистам свои подозрения: они решили, что в обоих случаях была замешана одна и та же самка — четырнадцатилетняя KJ2 (молодняку присваивают идентификационные коды на основе инициалов их родителей, а некоторым даже дают имена).

В следующем месяце KJ2 серьезно ранила пожилого мужчину на прогулке с собакой. Власти Трентино приняли решение застрелить медведицу. Лига анти-вивисекции (неправительственной организации по защите прав животных) назвала убийство KJ2 «позорным самоуправством местной администрации, жаждущей власти над жизнью и смертью».

В 2018 году органы власти Трентино, крупнейшей провинции в регионе, приняли закон, упрощающий лесникам отстрел медведей, которые проявляют признаки опасности. Защитники прав животных были возмущены и довели свои жалобы до центрального правительства. Их союзником стал министр окружающей среды Серджио Коста, представитель популистского Движения пяти звезд. «Нельзя стрелять в волков и медведей», — пишет Коста в социальной сети X (ранее известной как Twitter). Власти Трентино были вынуждены отступить.

В 2020 году лесничество поймало M49 — медведя, который проникал в дома людей. Из-за отмены местного закона об отстреле опасных хищников единственное, что оставалось властям — поместить зверя в охраняемое ветеринарное учреждение. У М49 обнаружился дар к побегам: ему дважды удалось обойти средства охраны, включая электрические заборы. Газеты всей Европы освещали проделки медведя, дав ему прозвище «Папийон», по названию известного фильма 1973 года о побеге из тюрьмы (что в переводе с французского означает «Мотылек»). Бриджит Бардо призвала освободить M49. Местные держались вдали от леса, пока медведь гулял на свободе.

Маурицио Фугатти, член правой партии «Лига Севера» под руководством Маттео Сальвини, стабильно выступает против проекта по сохранению медведей в Трентино. В 2011 году он посетил провокационный банкет, на котором подавали медвежатину, по словам организаторов, привезенную из Словении. Мясо было конфисковано до употребления, но Фугатти заявил, что своим присутствием он подал «четкий сигнал» в поддержку итальянцев, которые лишились собственных гор и лесов из-за угрозы нападения дикого зверя.

Фугатти был избран главой Трентино в 2018 году, но его неодобрение проекта с медведями стало ощутимым только в 2020. Тем летом два местных жителя, отец с сыном, встретили медведицу, гуляя по горе Пеллер. Она встала на задние лапы и начала драть парня когтями. Пытаясь спасти сына, отец прыгнул на животное. В итоге медведица по имени Гая сломала мужчине ногу в трех местах и отступила.

Гая была четвертым детенышем двух медведей, Йоже и Юрки, которых привезли в Трентино в начале 2000-х. Официально ее звали JJ4. Самке было около 14 лет, и она уже имела трех собственных медвежат.

Фугатти приказал выследить и убить Гаю. Однако он не учел влияние социальных сетей, благодаря которым этот случай перерос в громкое международное дело. Защитники прав животных обратились в Региональный административный суд Трентино-Альто-Адидже с просьбой приостановить выполнение приказа. «Нам всё еще не хватает данных, чтобы оценить поведение медведицы, — сообщили представители Всемирного фонда дикой природы газете New York Times. — Прежде чем усыплять ее, необходимо лучше разобраться в произошедшем». В июле 2020 года суд встал на сторону активистов. Участники кампании выступили с заявлением, в котором выразили радость, что никто не сможет причинить вред медведице.

Джованни Джованнини, глава лесничества Трентино, работает лесником уже более 20 лет. Его коротко подстриженные волосы седеют, но он полон энтузиазма и активно жестикулирует, когда говорит о таких вещах, как охрана водных ресурсов. Джованнини был бы рад посвятить себя изучению лесных экосистем. На деле же он днями напролет разбирается с жалобами по поводу медведей.

К весне 2023 года Джованнини составил для начальства три доклада, в которых говорится, что Гая опасна для людей и ее нужно либо переселить, либо устранить. Поэтому, когда один из сотрудников сообщил лесничему об изуродованном трупе, найденном вблизи Кальдеса, где, как известно, обитала Гая, это имя сразу пришло ему на ум. После того, как власти провели ДНК-тесты слюны, найденной на теле Папи, и другого собранного генетического материала, подозрения Джованнини подтвердились. Фугатти незамедлительно повторил приказ о поимке и уничтожении Гаи.

Джованнини не знал, что страшнее: выследить умную медведицу и трех достаточно взрослых медвежат, способных смертельно ранить человека, или столкнуться с зоозащитниками, возмущение которых было неизбежным. Зная примерную территорию обитания Гаи, команда использовала камеры и другое оборудование, чтобы определить лучшее место для засады. 

План заключался в использовании ловушки-трубы — большой клетки, чуть выше человеческого роста, внутри которой находится металлическая труба размером с медведя. Труба не позволяет животному сломать клетку или пораниться, зацепившись за углы, когда дверь захлопнется.

В качестве приманки команда Джованни решила использовать сладкую кукурузу, менее привлекательную, чем, например, мясо. Это уменьшало шансы привлечь на запах медведей из других частей леса.

Лесники круглосуточно следили за ловушкой с помощью камер и датчиков. Если другое животное переворачивало или сдвигало клетку, им приходилось совершать рискованное путешествие на территорию зверя, чтобы поставить ее на место. Рядом с ареалом Гаи обитало около 20 других медведей. Каждый раз, поворачиваясь спиной к темной лесной чаще, чтобы настроить ловушку, лесники ощущали укол первобытного страха.

18 апреля Гая забрела в клетку. Она не пришла в ярость, когда захлопнулась дверь, и не стала сопротивляться, даже когда ее разлучили с детенышами.

Гибель Папи стала последней каплей. Мэр Кальдеса Майни стал получать бумажные записки и сообщения в Facebook, в том числе угрожающие, с требованием объяснить, почему он не защитил своих избирателей. В школе мальчик сказал шестилетней дочери мэра, что ее отец — убийца.

По всему населенному пункту люди развесили таблички: «Справедливость и правосудие для Андреа». Фугатти, политик правой партии, подлил масла в огонь, заявив, что Папи мог остаться в живых, если бы медведицу позволили убить еще в 2020 году.

За пределами Трентино зоозащитники мобилизовались, чтобы не допустить гибели Гаи. Они подали апелляцию в Риме, и суд согласился заменить смертный приговор на заключение. Активисты предложили переместить животное в заповедник в Румынии. Прения о судьбе Гаи до сих пор продолжаются между судами Трентино и Рима. 

На протяжении всего процесса защитники прав животных протестовали возле дома Фугатти. Один из плакатов гласил: «Фугатти, JJ4 — это все мы!» Объявив себя «противниками видовой дискриминации и фашизма», благожелатели Гаи также устроили акции протеста в Милане и Риме. Они писали и Майни: «Вы хотели медведей, теперь защищайте их».

«Все они говорят о воображаемых горах, — сказал мне недавно Майни. — Мы вынуждены жить в настоящих». Кальдес осаждают журналисты со всего мира, а поднявшийся ажиотаж стал для мэра сильным стрессом. В какой-то момент его пульс в состоянии покоя вырос до 200 ударов в минуту.

Папи похоронен на кладбище небольшой церкви в Кальдесе. Его могила украшена яркими цветами, свечами и фотографией, где он запечатлен на вершине горы. На фасаде дома поблизости висит баннер с призывом к справедливости.

Семья Папи держалась в стороне от развернувшейся бури. Однако позже, в июле 2023 года, она сделала заявление через адвоката. Кратко, но твердо семья выразила гнев по отношению к тем, кто сосредоточен на благополучии медведицы. Родственники пожаловались, что местные власти по-прежнему недостаточно заботятся о безопасности людей в лесу. Они назвали Папи «мучеником политического проекта, который вышел из-под контроля».

Если пройти по тропе возле города Тренто, миновав знаки, предупреждающие об опасности встретить диких кабанов (переносчиков африканской чумы), можно увидеть огромные и очень прочные черные ворота в ограде, увенчанной четырьмя рядами колючей проволоки. Это Кастеллер — больница для животных и фактически их тюрьма. Здесь теперь находятся Гая и Папийон, застрявшие между жизнью и смертью. Кастеллер стал местом сбора для протестующих. Они даже запускали дроны, чтобы выяснить условия содержания медведей. Гая и Папийон живут в вольерах площадью 2500 квадратных метров, хорошо питаются и получают отличную ветеринарную помощь. Однако зоозащитники считают такую замену свободе в лесу жестокой. 

Один из участников кампании, Массимо Виттури, рассказал мне, что ему позволили встретиться с Гаей. Это событие сильно его впечатлило. «Взгляд медведицы тронул мое сердце, — поделился Виттури. — Я почувствовал полную ответственность человеческого рода и должен был извиниться от лица всех восьми миллиардов людей». 

Те, кого коснулась борьба за судьбу Гаи, пришли к удивительно схожему выводу о проекте по возрождению дикой природы. Виттури выступает против него, потому что верит, что люди не должны вмешиваться в жизнь зверей — медведей вовсе не стоило привозить в Трентино из другой страны. Лесничий Джованнини согласен, но по другой причине: популяцией медведей невозможно управлять без отстрела, который в Словении проводят куда свободнее. Мэр Майни считает проблемой саму идею «дикости», за которую борются активисты. Лес находится под тщательным контролем, и с этим никто не спорит. Почему же необходимо позволять популяции медведей разрастаться без какого-либо регулирования?

Я провел много времени в Тренто, погрузившись в тему медведей. Читал отчеты, встречал совершенно разные мнения, слушал эмоциональные истории о встречах с ними. Смотрел видео и фото с этими животными, видел их чучела, гипсовые слепки следов и блестящие пластиковые копии экскрементов.

Но я хотел поглядеть на живого бурого медведя. Понять, каково это — свернуть с лесной тропинки и наткнуться на огромного зверя. Поэтому я посетил горное убежище, основанное Ромедиусом — святым, который ездил на медведе. Там в его честь, на огороженном участке церкви, содержат самца медведя по имени Бруно.

Я всматривался в лесистый вольер, окруженный каменными стенами, с террасы на возвышенности, но никак не мог разглядеть зверя. Потом я понял, что медведь сидит на клочке земли прямо подо мной, прижавшись к стене.

Ему было около 20 лет — его жизнь среди людских капризов уже перевалила за свою середину. Раньше он был цирковым медведем, которого выпускали из крошечной клетки во время представлений. Затем его забрали из цирка, и десять лет назад он попал в Трентино, где за ним, очевидно, хорошо ухаживают. 

Однако он не выглядел счастливым. По крайней мере, мне так показалось. Медведь крутился на одном месте, его мощные челюсти были расслаблены и приоткрыты. Иногда он покачивался взад и вперед с явной тревогой.

Его шерсть была слегка влажной, и я попытался себя этим обнадежить. Я не мог разглядеть границ его вольера, поэтому представил, что он простирается вдаль. Представил, что Бруно может добраться до горного ручья, вдоль которого пролегает путь к церкви. Я хотел верить, что медведь чувствует себя диким и свободным, охотясь на темную форель величиной с мое предплечье, которую я видел скользящей между валунами в ледяных водах.

Потом я понял, что ручей находится слишком далеко. Возле медведя стояла ванночка с грязной водой, не больше детского надувного бассейна. В ней Бруно и пытался намочить свою шерсть, но у него не получилось сделать это полностью.

По материалам The Economist
Автор: Рави Сомайя

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировал: Фёдор Каузов

На 11-м этаже высотки в пригороде Гонконга в крохотной ветхой квартирке жила одна 86-летняя женщина. Семья редко навещала старушку. Ее дочь вышла замуж за мужчину из Макао и обосновалась там с ним и двумя их детьми. Сын скончался несколько лет назад, а его единственный ребенок поступил в университет в Англии. 

Однажды сентябрьским вечером старушка упала и сломала бедро, когда пыталась заменить лампочку. Она не могла подняться, никто не слышал ее криков о помощи. В течение двух следующих дней она медленно умирала от обезвоживания. Потребовалось еще три дня, чтобы соседи сообщили властям — три дня, чтобы вонь стала по-настоящему невыносимой. Полиция забрала тело и известила семью. Провели скромные похороны.

Несколько недель спустя домовладелец заказал генеральную уборку и попытался снова сдать квартиру в аренду. Поскольку смерть женщины не была насильственной, квартиру не включили ни в один из интернет-списков гонконгских домов с привидениями. Чтобы привлечь нового арендатора, хозяин немного снизил арендную плату. Скидки оказалось достаточно, чтобы студентка по имени Дайли, которая только приехала с материкового Китая, обратила внимание на квартиру.

В первую ночь, проведенную в квартире, Дайли приснилось расплывчатое лицо старухи. Она не придала этому значения и утром отправилась в магазин за растениями, чтобы высадить их на крытом балконе. Девушка повесила горшок с бегониями на специальный крючок в потолке.

На следующую ночь Дайли опять привиделась во сне женщина. Так повторялось снова и снова, и с каждым разом лицо старухи становилось всё отчетливее. Иногда женщина говорила с Дайли:

Почему бы тебе не зайти? Где ты? Когда снова заглянешь? 

Видения не давали покоя, и у Дайли начались проблемы со сном. Иногда вместо того, чтобы просто лежать в кровати, она выходила на балкон, чтобы полить растения или посмотреть на луну.

Однажды сон был настолько реалистичным, что даже после того, как Дайли проснулась и вышла на балкон, женский голос всё не умолкал.

Иди ко мне. Где же ты?

Дайли поднялась по небольшой лесенке, чтобы полить бегонии на краю балкона.

Мне так одиноко. Ты никогда меня не навещаешь. 

Дайли налила немного воды в цветочный горшок.

Мне нужна твоя помощь, сейчас же!

«Хорошо», — ответила Дайли.

Она выглянула за край балкона, спрыгнула со стремянки и разбилась насмерть, пролетев 11 этажей.

Полиция посчитала случай самоубийством, после чего квартиру добавили в городской онлайн-список квартир с привидениями. Хозяину квартиры не оставалось ничего, кроме как снизить плату на 30 процентов и ждать арендатора, который не верит в призраков.

Когда студент из Гонконга прислал мне эту историю, которую я перевел с китайского и изменил несколько деталей, я знал, что в ней мало правдивого. В сети можно найти множество подобных рассказов о паранормальных явлениях и смерти при загадочных обстоятельствах. Хотя все они являются вымыслом, я заметил, что эти истории отражают переживания и тревоги многих жителей городской части Китая: пожилые родители, оставшиеся без семьи к концу своей жизни; приведения, донимающие незнакомцев (и даже подталкивающие их свести счеты с жизнью); всепроникающий страх смерти и укрепляющаяся связь между боязнью призраков и рынком недвижимости.

На первый взгляд здесь нет связи. Вера в призраков — просто суеверие, пережиток традиционного сельскохозяйственного уклада жизни, оставленного во имя прогресса. Кажется, что что жители городов должны быть менее суеверны, чем их соседи в деревнях. Однако вера в сверхъестественное является неотъемлемой частью городской жизни и стремительной урбанизации. Хотя в Китае страх перед привидениями имеет богатую историю, я считаю, что рост числа городов лишь трансформирует и углубляет его. А этот страх, в свою очередь, меняет социальную среду и городское пространство, которые тесно переплетаются с памятью и подавлением памяти о мертвых. 

В современном Китае вера в призраков принимает неоднозначную форму. Хотя далеко не каждый признается в ней, факт существования привидений считывается в поведении буквально каждого, с кем я общался в течение десятилетий, пока проводил этнографические исследования в Нанкине, Шанхае, Цзинане и Гонконге. Эти люди соблюдают особые меры предосторожности при посещении кладбищ или похоронных бюро, заявляют о присутствии потусторонних сил в заброшенных зданиях и избегают бесед на тему смерти и всего, что с ней связано. И, конечно, никто из них не снимает и не покупает квартиры, которые могут быть «населены призраками». 

Я занимаюсь антропологическими исследованиями в Китае с конца 1980-х годов. Тогда я жил в сельской местности в провинции Шаньдун — в ту пору лишь немногие иностранцы могли поселиться в китайской деревне. Я приехал в Шаньдун, чтобы изучать модели социального взаимодействия сельских семей. Именно здесь я впервые познакомился с сельскими похоронными обычаями, которые более-менее одинаковы по всей стране. После смерти тело умершего человека, как правило, хранят дома в гробу — иногда в сделанном из кедра, но теперь чаще в холодильной камере — в течение нескольких дней до похорон. Люди приходят, чтобы выразить дань уважения умершему, принести последние дары и выразить соболезнования родственникам. Сами похороны проводятся старшими в семье. После церемонии тело либо в нетронутом виде предают деревенской земле, либо сначала кремируют, а затем хоронят. Однако за всё то время, что я провел в пригородах Китая, я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался на то, что их сосед хранит дома труп. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь говорил, будто на поле, где он работает — и где были похоронены его родственники — видели привидение. 

Я думал, что похороны и отношение к мертвым в городе ничем не отличается от сельских обычаев, однако всё оказалось не так. За годы жизни в провинции Шаньдунь я посетил лишь несколько поминальных служб по друзьям и родственникам (моя жена родом из Нанкина). Всё изменилось, когда я начал изучать, как проходят похороны в городе. 

В 2013 году я занялся проведением соцопросов среди сотрудников похоронной индустрии, посещал кладбища во многих китайских городах, уделяя особое внимание Нанкину и Гонконгу. Я обнаружил, что погребальная практика в городском Китае значительно отличается от принятой в деревнях. В целом жители сельской местности, как оказалось, меньше боятся смерти, мертвых тел и мест захоронения, чем горожане.

Как только мертвое тело обнаруживают, например, в Нанкине, Шанхае и Гонконге, его выносят из дома или больничной палаты и отвозят либо в больничный морг, либо в похоронное бюро. Похороны организуют и проводят профессионалы отрасли, а не члены семьи. После похорон тело кремируют, а прах хоронят на кладбище или в колумбарии, расположенном подальше от центра города (в Шанхае мне понадобилось более двух часов, чтобы добраться до известного кладбища Фу Шоу Юань на общественном транспорте). 

Когда я рассказывал о сельских похоронных обычаях жителям крупных китайских городов, где все живут в многоквартирных домах, большинству такие практики показались отвратительными. Одному мужчине из Нанкина особенно не понравилась идея держать тело в квартире, даже если оно хранится в холодильном гробу и не источает запаха. По его словам, такая практика может принести несчастье и позор людям, живущим в том же доме. Кроме того, добавил он, хранить мертвое тело в многоквартирном доме незаконно. И действительно, когда я спросил представителей властей в Нанкине и Гонконге об этом, они подтвердили, что любой, кто обнаружит труп в доме, обязан немедленно сообщить об этом местным властям, и те в кратчайшие сроки организуют вывоз тела.

В крупнейших городах Китая даже публичное объявление о смерти считается незаконным. Некоторые из моих студентов в Китайском университете Гонконга, приехавшие из небольших городов в центральном Китае, рассказали мне о похоронах в своих родных городах, где для присутствующих устанавливались специальные палатки возле жилых домов. Но в крупных городах, как Шанхай или Тяньцзинь, такие палатки теперь запрещены.

Я видел, как в Нанкине люди ставили в квартирах алтари с фотографиями усопших, чтобы не хранить тело дома. Друзья и родственники могли посещать эти домашние алтари, чтобы выразить почтение. Но из-за постоянного потока приходящих и уходящих гостей и видимых символов, связанных со смертью, на входной двери, другие жильцы всё равно узнавали, что кто-то скончался. Хотя некоторые и устанавливали домашние алтари, были те, кто не одобрял эту практику. Одна женщина во время интервью высказалась следующим образом: «Очень грубо со стороны семьи объявлять о том, что в их доме произошло такое несчастье, как смерть!»

В крупнейших городах, которые я посетил, включая Шанхай и Пекин, мне неоднократно повторяли, что никто не устанавливает домашние алтари. В Тяньцзине, городе с населением около 15 миллионов человек, я увидел официальную афишу о том, что установка домашнего алтаря в квартире запрещена. Если соседи сообщат правительству, что кто-то из жильцов установил такой алтарь, на жильцов будет наложен крупный штраф.

Складывается впечатление, что чем больше город, тем меньше соседи хотят знать о чьей-то смерти в их доме – и, скорее всего, практика официального уведомления о смерти там вне закона.

Проводя интервью со специалистами похоронного дела в 2010-х годах, я узнал, что горожане не только питают отвращение к новостям о смерти, но и с повышенной осторожностью относятся к посещению связанных с ней мест. Сотрудники городского похоронного бюро часто рассказывали семьям, как противостоять призрачной энергии — иными словами, «инь» в дихотомии «инь/ян», которая пронизывает места скорби. Энергии инь можно противостоять с помощью действий ян: пить теплые, сладкие напитки, посещать многолюдные места или проводить «огненный ритуал». В Шанхае и других городах места для перешагивания через огонь даже встроены в выходы из похоронных бюро. 

Наблюдая за похоронной процессией в Нанкине, я видел, как сотрудник разжигал небольшой костер из травы на установленной на парковке металлической платформе. Перед уходом все скорбящие переступили через огонь, чтобы впитать энергию ян и противостоять инь, которая возникает от пребывания рядом с мертвыми. Я никогда не видел подобного ритуала на сельских похоронах.

Похоже, жители крупных городов Китая боятся трупов и мест захоронения больше, чем жители сельской местности. Их тревожит сама мысль о том, что в квартире соседа может произойти смерть. Видимо, стремительная урбанизация усиливает страх, что, в свою очередь, приводит к удалению из городских районов инфраструктуры, связанной со смертью. По всему Китаю кладбища и похоронные бюро постоянно переносят за пределы городских центров. Быстрое расширение городов и их границ привело к необходимости неоднократного перемещения государственных похоронных бюро и крематориев, в результате чего многие кладбища пришлось перекопать. Когда я спросил одного из чиновников Нанкина, почему так происходит, он ответил:

Люди до сих пор боятся призраков. Недвижимость рядом с кладбищами и похоронными бюро всегда дешевле, чем в центральных районах. Поэтому, чтобы сохранить цены, муниципальные власти всегда следят за тем, чтобы похоронные бюро располагались где-нибудь на окраине.:

Однажды я рассказал чиновнику из Управления похоронных дел Нанкина о своем американском родственнике, чей прах был развеян в его любимом парке. Чиновник возмутился:

Нельзя позволять развеивать прах родителей в общественных парках. Люди боятся призраков. Они не будут посещать парки Нанкина, если узнают, что там водятся призраки. Даже если кремированные останки не загрязняют окружающую среду и неотличимы от остальной грязи, их всё равно запрещено там развеивать. 

Гонконге в своем страхе перед мертвыми ничем не уступает материку. Этот ужас влияет и на работу похоронных бюро. По состоянию на 2022 год в Гонконге насчитывается всего семь лицензированных похоронных бюро и около 120 лицензированных гробовщиков, которые помогают в организации похорон, но не имеют помещений для их проведения. Только гробовщики, начавшие свою трудовую деятельность до введения нынешнего режима регулирования (в 2000-х годах) могут открыто рекламировать свои услуги, выставлять гробы в магазинах и хранить прах. Такие предприятия имеют так называемые лицензии класса А. Обладатели лицензии класса B не могут хранить кремированные останки или выставлять гробы в своих конторах, не запросив согласия других близлежащих предприятий или домовладельцев. Владельцы лицензии класса С еще более ограничены: им не позволяется даже использовать слово «погребальный» на вывесках.

Логика здесь та же, что и в Нанкине: если сосед боится смерти или трупов, беспокоится о том, как это отразится на стоимости бизнеса или собственности, то имеет право ограничить деятельность похоронного бюро. На практике это затрудняет положение всех владельцев с лицензиями класса B и C.

На сегодняшний день большинство гробовщиков с лицензией класса А работают в жилом районе Гонконга Хонг Хом, и жильцы многих квартир видят из окна контору гробовщика (в том числе вывеску). Такие квартиры сдаются дешевле, чем помещения с другим пейзажем. В Гонконге, как известно из истории самоубийства Дайли, есть онлайн-ресурсы, с помощью которых можно найти так называемые «дома с привидениями» — здания, где произошли необычные смерти, и квартиры в которых продаются и сдаются по сниженным ценам.

Почему же современные китайские горожане так боятся привидений? По-видимому, имеют значение четыре фактора: строгое разграничение жизни и смерти в городах, рост «чужого» общества и экономики, идеализация семей при одновременном сокращении их размера, а также растущее число заброшенных или бесхозных зданий. Важно отметить, что все четыре фактора являются продуктом самой урбанизации. Урбанизация порождает призраков. Есть и пятый фактор, который отличается от остальных, но всё же усугубляет помешательство на смерти в современном Китае — политика подавления связанных с ней эмоций.

Первая причина заключается в увеличении разрыва между жизнью и смертью. Горожане обычно не умирают у себя в квартире. Это происходит в больницах, где медицинский персонал делает всё возможное, чтобы спрятать тела. Даже в тех случаях, когда кто-то умирает не в больнице, трупы быстро забирают в морги. В результате многие жители крупных городов Китая никогда не видели мертвецов. Такой разрыв только усиливается по мере того, как кладбища и морги перемещают всё дальше от городского центра. Чем меньше людей сталкивается со смертью, тем сильнее страх. Многие считают одно лишь упоминание о ней дурным предзнаменованием.

Важнее, как мне кажется, вторая причина: поляризация понятия «чужак» в обществе и экономике. В деревнях родственников хоронят вблизи друг от друга, однако на городских кладбищах бок о бок лежат незнакомцы — похожая ситуация складывается в многоквартирных домах, где соседи, как правило, друг с другом не знакомы. В урбанистическом Китае концепция призрака (иероглифом 鬼, или «гуй» обозначают злобных духов и различных — возможно, метафорически — злых людей и даже животных) напрямую связана с понятием «чужак». Родня становится предками, незнакомцы — привидениями. Они могут совершать злые поступки, их нужно опасаться. В истории, которая приведена в начале статьи, призрак старушки подталкивает Дайли к самоубийству. Во время похорон на городских кладбищах в Нанкине работники часто представляют новых покойников их «соседям» в надежде, что духи, чьи тела погребены рядом, не будут вести себя как призраки.

Городская экономика — это экономика незнакомцев. В городах мы покупает товары и услуги у тех, кого не знаем, и надеемся, что они нас не обманут. И, что важнее всего, похороны в китайских городах организовываются и проводятся посторонними. Они отвечают за тела в залах прощания и крематориях, они же работают в больничных моргах и на кладбищах (продают у входа цветы и похоронную символику).

В Китае, как и много где в мире, работа в этом секторе стигматизирована. Таким людям сложно найти пару, они части женятся и выходят замуж за кого-то из своего профессионального круга. Не пожимают руки покупателям. Врут о месте работы незнакомцам и говорят своим детям делать то же самое, если их будут спрашивать, где работает мама или папа.

Стигматизация работников похоронного сектора связана со страхом перед кладбищенскими призраками. Ситуацию хорошо иллюстрирует сравнение с отношением в Китае к сексу: женщина, которая занимается сексом с мужем, считается образцовой гражданкой, однако если они занимается сексом с незнакомцами за деньги — сразу предстает в глазах людей испорченной и портящей других. Схожим образом человек, помогающий с похоронами родственника в деревне, видится добродетельным, а человека, помогающего с похоронами посторонних в городе за деньги, нужно сторониться. Захоронение родни является проявлением долга детей, захоронение чужаков и контакт с энергией призраков приводит к духовному очернению. В результате стигматизации и проституция, и похоронный сектор становятся очень прибыльным делом. Они размывают линию между семьей и монетизированной экономикой незнакомцев.

С этим связана третья причина боязни призраков в Китае: идеализация семьи. По мере урбанизации и модернизации Поднебесной увеличилось число контактов с посторонними, а размер семьи и домашнего хозяйства уменьшился. Социальный мир человека уже не состоял целиком из родственников разной степени дальности — в него теперь входили только близкие родственники и огромное число посторонних или знакомых. С уменьшением семьи становился всё более значимым контраст между родней и посторонними. Семья превращается в идеализированное место морального взаимодействия. В мире же незнакомцев можно столкнуться с эксплуатацией, ограблением и обманом. Но если семья слишком заметно сокращается в размере, человек может оказаться в полной изоляции и превратиться в призрака — как женщина в начале нашей истории.

Китайская урбанизация меняет представления о духах. Только в городском Китае и Китае, затронутом урбанизацией, призраки ставятся на один уровень с чужаками. В традиционной китайской деревне привидениями часто считают родственников, с которыми плохо обращались при жизни и которым не провели правильные похороны. Главная цель последних — убедиться, что мертвец стал предком, а не призраком. Если социальная вселенная человека включает только его семью, то и добро, и зло должны находиться там же. Жители городов могут эти понятия разделять: семья представляется исключительно положительно, незнакомцы же наделяются негативными характеристиками.

Еще сто лет назад в китайских деревнях мертвых младенцев и маленьких детей вообще не погребали. Их тела бросали в канаву на съедение животным. Они считались злыми духами, чем-то вроде призраков, которые вторглись в чрево женщины и могут вернуться обратно, если их тела похоронить по всем правилам. Однако в современном городском Китае потеря ребенка является одним из наиболее болезненных опытов, которые можно представить. Мертвым детям устраивают пышные похороны, их могилки зачастую наиболее богато украшены. Такие мертвецы рассматриваются только через призму любви их родственников и никогда не ассоциируются со злом. Семья священна, чужаки (и их духи) опасны.

Четвертая причина засилья призраков в Китае — это заброшенные здания, районы и фабрики. В таких местах некогда бурлила жизнь, но они попали под городскую реновацию, поэтому жители и работники были вынуждены их покинуть. Эти постройки, пустые и зачастую ветхие, напоминают покинувшим их людям (или тем, кто живет поблизости) об утрате сообществ и привычного образа жизни. В число объектов, подлежащих сносу, входят как сельские районы, так и ранее урбанизированные места, особенно не столь интенсивно застраивавшиеся. После реновации они превращаются в новостройки, становятся более высотными и густонаселенными. Местные жители, затронутые подобными проектами, могут выражать протест или пытаться протестовать, но в Китае подобные акции часто быстро подавляются.

Призраки — это не только посторонние, но также кто-то или что-то, кого не следует вспоминать – по крайней мере, с точки зрения властей. Поскольку память о таких мертвых подавляется, духам приходится настойчиво преследовать живых, чтобы они признали их существование. Политическое вытеснение этих воспоминаний, что особенно распространено в Китае, только плодит таких призраков. И это приводит нас к последнему пункту: каким образом страх перед призраками связан с более широкой политикой в отношении памяти и страха. Проекты по обновлению городов представляют собой одну из многих причин, которая потенциально может привести к антиправительственным протестам, и в глазах правительства любое сопротивление такого рода должно быть подавлено. Если опираться на эту точку зрения, то призраков, созданных во времена, от которых партия теперь отрекается (Большой скачок, культурная революция и бойня на площади Тяньаньмэнь) нельзя вспоминать. Однако я верю, что тоталитарный импульс режима Коммунистической партии — изгнать всех призраков, кроме призрака коммунизма — только больше наводнит города Китая привидениями. Нужно научиться жить с нашими призраками, а не загонять их под лавку.

Страх перед призраками в городском Китае — это не исчезающий пережиток деревенского прошлого. Он появляется в результате урбанизации и усиливается за счет того, что он выгоден режиму. Разделение жизни и смерти, усиление концепции чужака, идеализация семьи и ее отмежевание от широких слоев общества, постоянное саморазрушение сообщества горожан и засилье сектора услуг, повсеместное забвение — всё это вносит свой вклад в то, что города Китая полны духов. О них рассказывается с помощью историй, в которых такие призраки появляются, потому что их покинула семья, или в результате уничтожения районов реновацией, или из-за неправильной смерти, вызванной действиями незнакомцев, как в рассказе о Дайли и старушке. Такой нарратив показывает, как разрушение больших семей и сообществ увеличивает вероятность смерти в одиночестве, и, по мере того, как горожане всё больше и больше полагаются на посторонних во всех аспектах своей жизни, делает нас более уязвимыми.

В городском Китае кладбища и залы прощания посещают только по необходимости, а мертвецов видят (если видят вообще) чрезвычайно редко. И всё же смерть проникает в наше личное пространство. Внезапное и незваное появление делает ее только более жуткой. Городская жизнь всё больше подразумевает взаимодействие с незнакомцами, людьми или существами, которые для нас — загадка, и в городах селится всё больше и больше призраков. Жилые районы сносят и строят заново, урбанистическая экономика меняется, ее ход нарушается, и по мере того, как социальные изменения убыстряются, а политические репрессии продолжаются, воспоминания, которые нас преследуют, будут лишь множиться.

По материалам Aeon
Автор: Эндрю Кипнисис, преподаватель на кафедре антропологии Китайского университета Гонконга

Заглавное фото: Оливия Артур/Magnum

Переводили: Валерия Зитева, Эвелина Пак, Елизавета Яковлева
Редактировала: Влада Ольшанская

Сеул, Южная Корея. Почти каждый день Ын Со-Ран начинает в семь утра с чаепития со своей приемной дочерью Ли Эо-Ри*. После чашечки чая они отправляются работать в разные комнаты — Со-Ран пишет эссе, а Эо-Ри готовится к экзамену. Ближе к полудню они готовят, потом обедают и смотрят любимую комедию. Вскоре их звонкое хихиканье заполняет гостиную трехкомнатной квартиры. А там, снаружи, километрами простираются зеленые листья капусты. 

Вечером они ужинают и занимаются домашними делами. Ясными ночами из окна видно, как вдалеке мерцает силуэт гор. Женщины занимаются йогой перед сном и болтают о друзьях и работе, провожая еще один день спокойной жизни. 

«Мы были неразлучны несколько лет… Эо-Ри, наверное, знает меня лучше всех в мире», — рассказывает Со-Ран, маленькая, тихая женщина.

Хотя она и стала приемной дочерью, 38-летняя Эо-Ри всего на пять лет младше Сэо-Ран, которой сейчас 43 года. Женщины семь лет жили по соседству и дружили. В мае прошлого года Со-Ран удочерила Эо-Ри в отчаянной попытке создать семью в условиях строгого семейного права, согласно которому членом семьи может считаться только кровный родственник, супруг(а) или приемный ребенок. 

Строгие гендерные роли и семейный патриархат глубоко укоренились в культуре Южной Кореи. Но в последние годы многие корейцы начали сопротивляться устоям. Они всё чаще настаивают на том, чтобы государство расширило понятие семьи, включив в него такие типы отношений, как «неженатые пары» или «живущие вместе друзья», и требуют все те права и услуги, которые доступны традиционным семьям. Часто в авангарде оказываются именно женщины; кроме того, именно за их счет растет число живущих «вне брака»: они выбирают одиночество, отрицая давление по вопросам вступления в брак и рождения детей. 

История о том, как Со-Ран и Эо-Ри стали семьей, показывает их желание противостоять устоям и переосмыслить понятие семьи в Корее. 

«Мама трудилась десятилетиями» 

Со-Ран выросла недалеко от Сеула. Ее семья относилась к среднему классу: работающий отец, мать-домохозяйка и старший брат — нуклеарные семьи к тому времени уже сменили традиционные, состоящие из нескольких поколений. Но, хотя структура семьи менялась быстро, связанные с этим институтом обычаи сохранялись.

В большинстве семей от женщин ожидали, что после замужества они оставят работу и станут пожизненными сиделками для родственников. В семьях мужей они занимали низшие позиции, а во время семейных праздников, включая древние ритуалы в честь умерших предков, почти всё время работали на кухне. Ритуал под названием «чеса», или «чаре», проводится во время праздника урожая Чусок, лунного Нового года и в дни рождения умерших родственников. Женщины должны готовить еду на несколько дней вперед. Этот обычай настолько возмущает многих, что после каждого традиционного праздника увеличивается число разводов.

«Моя мама десятилетиями трудилась на благо семьи отца, каждый год выполняя долгие приготовления к чеса. Но мой отец — очень патриархальный человек, он никогда не выражал благодарности за всё, что она делала», — рассуждает Со-Ран.

«Наблюдая за всем этим, я никогда не мечтала о замужестве или о так называемой „нормальной семье“», — объясняет она. Мать Со-Ран все ее детство не пускала дочь на кухню. Она очень надеялась, что девочка будет жить по-другому. 

«Тебе не надо жить, как я», — часто повторяла она. 

Со временем некоторые традиции ушли в прошлое, но многие сохранились. Сегодня в семьях, где оба партнера работают, женщины тратят на уход за детьми и работу по дому в три  раза больше времени, чем мужчины. Более того, даже те женщины, которые в одиночку кормят семью, всё равно тратят на работу по дому больше времени, чем их сидящие дома мужья.

(картинка) Так выглядит «чаре» — ритуал с едой и подношениями в знак благодарности предкам в преддверии празднования Нового года по лунному календарю в традиционной деревне в Сеуле. Считается, что для таких ритуалов женщины должны готовить еду в течение нескольких дней.[File: Kim Jae-Hwan/AFP]

«Почему ты до сих пор не замужем?»

Еще с юных лет Со-Ран знала, что хочет жить одной в обществе, где романтические отношения считаются прелюдией к браку и рождению детей.

«К тому же я очень свободолюбивый человек. Я люблю приключения, люблю спонтанные путешествия и не люблю детей, — она пожимает плечами. — Думаю, для такой, как я, выйти замуж было бы попросту безответственно».

Окончив колледж, Со-Ран устроилась работать в офис, переехав через всю страну — с южного острова Чеджу в далекую горную деревню. Она хотела быть ближе к природе и подальше от загрязненного воздуха, чтобы не усугублять мучившую ее с детства хроническую экзему. Но женщине никогда не было комфортно в деревне..

«Незамужняя женщина, живущая одна в маленькой деревне, притягивает бесконечные сплетни, непрошенные предложения сватовства и сексуальные домогательства», — объясняет она, закатывая глаза.

Однажды пьяный домовладелец пытался вломиться в ее дом посреди ночи — и это лишь один из нескольких случаев, с которыми она столкнулась. В стране, где многие одинокие люди живут с родителями, живущие отдельно молодые женщины часто уязвимы, их стереотипно считают сексуально доступными, а вероятность взлома в 11 раз выше, чем у мужчин.

Старейшины деревни докучали Со-Ран вопросами о замужестве и ругали за то, что, оставаясь незамужней, она «идет против природы». Многие предлагали ей выйти замуж за их сыновей или мужчин, живущих в округе. «Где твой муж? Где твои дети? Почему ты еще не замужем?» — не давали покоя соседи.

Измученная допросами, в 2016 году Со-Ран вновь переехала, на этот раз в сельский округ Чолла с населением в десятки тысяч человек. Многолюдность давала ей чувство анонимности. Вскоре она обнаружила, что по соседству с ней в одиночестве живет другая женщина.

Это была Эо-Ри, которая тоже переехала в Чолла, чтобы спастись от городской жизни. У них было много общего, включая любовь к растениям, вегетарианской кухне и изделиям ручной работы. Более того, они были солидарны в своем решении оставаться незамужними, поэтому быстро сблизились.

Каждый вечер они ужинали вместе, а годом позже Эо-Ри переехала к Со-Ран. 

«Настоящая семья»

Отчасти такое решение было принято в целях защиты, поскольку Со-Ран чувствовала себя небезопасно в одиночестве: две женщины, живущие вместе, привлекали гораздо меньше нежелательного внимания.

«Но самое главное… Мы с Эо-Ри много размышляли о том, как хорошо и счастливо можно прожить старость, и пришли к выводу, что жизнь с другом-единомышленником — один из лучших сценариев», — объясняет Со-Ран.

Нам потребовались месяцы, чтобы прийти к комфорту в совместной жизни. Эо-Ри, хоть и любит готовить, со временем устала готовить на двоих, а Со-Ран призналась, что из-за состояния кожи она «немного помешана» на чистоте — принимает душ, как только приходит домой. Они решили, что Эо-Ри будет меньше готовить и следовать привычке Со-Ран принимать душ.

По словам Со-Ран, у них довольно разные характеры:  Со-Ран чувствительна, но откровенна, а Эо-Ри более покладиста и невозмутима — но они хорошо дополняют друг друга.

«Эо-Ри с легкостью приняла мою озабоченность чистотой и даже как-то пошутила: “Такое чувство, что у меня есть профессиональная горничная”», — со смехом рассказывает она.

Их совместная жизнь дарила «радость, покой и утешение». 

«Я пришла к выводу, что настоящая семья — это люди, которые живут одной жизнью, уважая и храня верность друг другу, независимо от того, состоят ли они в кровном или брачном родстве», — утверждает Со-Ран.

Через несколько лет, наладив совместный быт, они решили купить квартиру. Но выяснилось, что у Со-Ран были и другие проблемы со здоровьем, например, хронические головные боли. Она несколько раз попала в больницу, и женщины заговорили о том, что, будь они семьей, могли бы подписать друг за друга медицинское согласие. Южнокорейские больницы, опасаясь судебных исков (в случае, если что-то пойдет не так), обычно отказываются оказывать неотложную помощь — в том числе хирургическую — без согласия законной семьи пациента.

«Мы помогали и защищали друг друга на протяжении многих лет. Но в самые сложные моменты не могли друг другу помочь», — объясняет Со-Ран.

Законная лазейка

Они стали изучать семейное право, чтобы найти решение. 

О браке не могло быть и речи. «Мы не состояли в романтических отношениях и не хотели жениться. А если бы и хотели, то не смогли бы, так как в Южной Корее запрещены однополые браки», — объясняет Со-Ран.

«Так что единственным выходом для нас оставался этот странный вариант: я удочеряю Эо-Ри», — она с досадой хмурит брови.

Согласно южнокорейскому законодательству, взрослый человек может легко усыновить более молодого с согласия обеих сторон — к такому решению обычно прибегают те, кто выходит замуж за человека, имеющего взрослых детей, или консервативные семьи, не имеющие сыновей, которые усыновляют мужчин в расширенной семье, чтобы продолжить «семейную линию».

«Все, чего мы хотели — это просто заботиться друг о друге, например, иметь возможность подписать медицинское согласие, взять отпуск по уходу за семьей или организовать похороны, когда одной из нас не станет, — со вздохом объясняет Со-Ран. — Но в Южной Корее всё это невозможно, если вы не являетесь законной семьей. Поэтому мы решили воспользоваться этой лазейкой в законодательстве, какой бы странной она не была».

Около миллиона корейцев в 50-миллионной стране по состоянию на 2021 год жили с фактическими родственниками — друзьями или партнерами, но не имели права на покупку субсидируемых государством квартир, жилищные кредиты или общую медицинскую страховку, налоговые льготы и другие услуги, доступные супружеским парам и семьям.

В случае смерти у понесших утрату партнеров или друзей практически нет прав: их легко могут выселить, если не владеют собственностью, а при получении наследства они сталкиваются с огромным количеством юридических препятствий. В 2013 году 62-летняя женщина, чей сосед, с которым они жили вместе более 40 лет, скончался от онкологии, покончила с собой после того, как родственники умершего вынудили ее уйти из дома. 

Хоть семьи Со-Ран и Эо-Ри приняли их образ жизни и женщины совместно владели домом, они хотели получить равную юридическую защиту и права. 25 мая 2022 года, взявшись за руки, они вошли в местный административный офис и подали документы на усыновление. На следующий день они официально стали матерью и дочерью.

«В Южной Корее май — это месяц семейных праздников: 5 мая – День детей, 8 мая –  День родителей. И мы выбрали май, чтобы устроить свой собственный праздник», — рассказывает Со-Ран с озорной улыбкой.

«Бехонсе»

История Со-Ран, описанная в 2023 году в мемуарах «Я удочерила подругу», стала первым в стране публично известным случаем, когда взрослый человек пошел на усыновление для того, чтобы стать одной семьей.

Однако количество южнокорейцев, изучающих и одобряющих выходящий за пределы традиционной семейной ячейки образ жизни, растет. В прошлом году число семей, состоящих из одного человека или юридически не связанных между собой людей, достигло рекордной отметки: почти восемь миллионов, или более 35% всех семей.

Гвак Мин-Джи, общительная и дружелюбная телеведущая из Сеула, — одна из таких «незамужних» женщин. Почти каждую неделю 38-летняя женщина записывает свой подкаст «Бехонсе», сидя за обеденным столом.

Название подкаста состоит из двух корейских слов «бихон (не жениться или добровольно не выходить замуж)» и «сесанг (мир)» с отсылкой к Бейонсе и ее песне Single Ladies. Мин-Джи начала его записывать дома в 2020 году, устав от изоляции во время пандемии и надеясь достучаться до подобных ей женщин.

«Мы относимся к меньшинству, которым часто пренебрегают на телевидении и в СМИ. Моя цель — сделать нас более заметными, рассказывая о нашей повседневной жизни», — говорит Мин-Джи в своей уютной трехкомнатной квартире в модном районе Хэбанчхон. «Я хотела показать, что в мире, где на каждом углу кричат, что выйти замуж — это единственное правильное решение, и что быть одинокой женщиной — неприлично, если только ты не богата и успешна, есть много одиноких женщин, живущих обычной жизнью, и что это совершенно нормально!»

Подкаст охватывает широкий спектр тем, начиная от книг, отношений и психического здоровья и заканчивая советами о том, как пережить отпуск с назойливыми родственниками, а также лучших районов для незамужних. Мин-Джи брала интервью у одиноких женщин разных возрастов и слоев общества.

«Не все мои слушатели против идеи брака. Некоторые из них состоят в отношениях, а некоторые даже слушают мой подкаст вместе с парнями», — рассказывает Мин-Джи. Тем не менее чрезмерная нагрузка на работающих матерей и постоянное общественное осуждение разведенных «заставляет многих женщин отказываться от замужества», добавляет она.

У подкаста Мин-Джи более 50 тыс еженедельных слушателей. Некоторые из них создали собственные групповые чаты. В январе Мин-Джи организовала ток-шоу; 200 с лишним билетов были распроданы в считанные секунды.

«Такое чувство, что все мы так отчаянно хотели найти друг друга», — радостно рассказывает Мин-Джи, показывая мне свою квартиру. Стены ее спальни увешаны фотографиями и открытками из путешествий по Европе, а холодильник завален письмами от друзей и поклонников.

«Мой подкаст стал платформой, где женщины, не состоящие в браке, могут общаться с такими же, как они, и делать что-то вместе», — объясняет Мин-Джи, поглаживая по голове своего единственного постоянного компаньона — маленькую собачку-спасателя, сидящую рядом с ней на диване.

«Право не быть одинокими»

Однако и Со-Ран, и Мин-Джи, и ее незамужние подруги сталкиваются с главным вопросом: кто позаботится о них, когда они состарятся или заболеют?

«У нас это одна из самых главных тем, — говорит Мин-Джи. — Мы всерьез обсуждаем, где и как можно купить вместе дом, или как мы будем заботиться друг о друге, когда заболеем».

Пока что они создали группу «Перекличка за завтраком» в приложении KakaoTalk, где каждое утро отмечаются и навещают тех, кто не отвечает два дня подряд. Но в конечном итоге Мин-Джи и некоторые ее подруги собираются жить вместе.

Такие решения имеют далеко идущие последствия для страны, столкнувшейся с тем, что многие называют бомбой замедленного действия: население Южной Кореи стареет быстрее, чем в любой другой стране, в то время как уровень рождаемости находится на самом низком в мире уровне (0,78 по состоянию на 2022 год). По прогнозам, к 2050 году более 40% населения будет старше 65 лет, а к 2070 году почти половину населения будут составлять пожилые люди.

Перед Южной Кореей стоит серьезная политическая задача: позаботиться о пожилых, особенно в связи с ростом числа одиноких людей.

В апреле Ён Хе-Ин, начинающая южнокорейская законодательница, сделала, по ее словам, ключевой шаг на пути к решению кризиса здравоохранения, предложив закон, который расширит юридическое определение семьи.

«Многие южнокорейцы уже живут вне традиционных понятий семьи, — объясняет Ён, 33-летняя женщина-законодательница из леворадикальной Партии базового дохода. — Но наши законы не поддерживают их образ жизни».

Ён, принадлежащая к меньшинству в парламенте — на долю женщин приходится всего 19% из 300 мест, а средний возраст составляет около 55 лет, — прославилась как активная сторонница прав женщин, детей, представителей рабочего класса и других политически недопредставленных групп.

Закон, продвигаемый под лозунгом «право не быть одинокими», поможет друзьям или живущим вместе парам, в том числе часто оставляемым без внимания пожилым людям, которые развелись, овдовели или отдалились от своих детей, а также людям, живущим в одиночестве, — объяснила мне Ён.

«Поскольку наше общество стремительно стареет и всё больше людей живут одни, многие пребывают в изоляции и одиночестве или подвергаются риску оказаться в таком положении», -— объясняет Ён. «Мы должны помочь им разделить свою жизнь с другими гражданами и проявить солидарность, помочь им заботиться друг о друге».

Ее предложение вызвало многочисленные отклики, поскольку в стране растет число случаев «одиноких смертей», когда тела людей остаются не обнаруженными в течение длительного времени после их смерти. В 2021 году в Южной Корее было зарегистрировано почти 3400 случаев «одинокой смерти», или «годокса», которые за последние пять лет выросли на 40%. Подавляющее число жертв этого феномена составляли мужчины в возрасте 50–60 лет.

Консервативный протест 

Законопроект Ён вызвал бурю протестов со стороны консерваторов и евангелических церковных групп, обладающих огромным политическим лоббистским влиянием. Они обвинили ее в «поощрении гомосексуальности», поскольку проект может предоставить гомосексуальным парам такой же статус, как и гетеросексуальным, а значит, по их мнению, фактически разрешить однополые браки.

Ён получала сотни агрессивных звонков и сообщений. 

«Зловещий законопроект» может „разрушить“ институт брака и семьи и испортить жизнь детям, разрешив однополые браки и поощряя внебрачные роды», — говорится в совместном заявлении около 500 консервативных групп.

«Если не считать однополые браки, мне трудно понять, почему люди, живущие вместе, требуют такой же правовой защиты, как и обычные семьи, — сказал мне представитель Христианского совета Кореи (CCK), попросивший не называть его имени. — Если вы заболели и нуждаетесь в лечении, ваша настоящая семья должна сразу же приехать и подписать [форму согласия на лечение], независимо от того, как далеко она живет. Почему кто-то другой должен брать на себя ответственность?»

Теперь будущее законопроекта неизвестно — его игнорирует большинство законодателей и публично отвергает правящее правительство и многие группы евангелических церквей.

Мин-Джи и Со-Ран, ярые сторонники законопроекта Ён, подверглись публичной критике за свой образ жизни. Интервью, которые давала Мин-Джи, вызвали шквал оскорблений в интернете: люди говорили, что она недостаточно красива, чтобы выйти замуж, или пророчили ей одинокую смерть. Другие писали, что ее «эгоистичный» образ жизни «оскорбляет» женатых людей — с такими же обвинениями столкнулась и Со-Ран после публикации своей книги в июле.

Медицинская кооперация феминисток 

Поскольку законодательные и предпринятые правительством меры по борьбе с одиночеством и отсутствием ухода в значительной степени застопорились, некоторые женщины решили взять дело в свои руки. Так появилась Салим — общественная медицинская кооперация, организованная десятками феминисток в Сеуле в 2012 году. 

Клиники организации Салим расположены в многоэтажном здании в северном Ынпхёне — одном из самых неоднородных, но быстро стареющих районов Сеула, где каждый пятый житель — представитель старшего поколения. 

«Здесь я не чувствую себя пациентом — скорее частью сплоченного сообщества», — делится 31-летняя Ким Е-Джин, бывшая телепродюсер и член кооператива.

По словам соучредительницы Салим Чу Хе-Ин, врачи-феминистки и активистки, многие из которых не состоят в браке, основали сообщество, чтобы люди могли «стареть вместе, заботясь друг о друге».

Салим, что в переводе с корейского означает «спасение», открыта для всех желающих за минимальную плату в 50 000 вон ($39). Вначале там было около 300 членов и небольшая клиника семейной медицины во главе с Чу, которая сама работает врачом и не состоит в браке. Но за десять лет она завоевала репутацию места, где принимают не только женщин или жителей Ынпхёна, но и людей с ограниченными возможностями, жертв сексуального или домашнего насилия, сексуальных меньшинств и рабочих-мигрантов, которыми могут пренебрегать в клиниках или не оказывать должного лечения из-за языкового барьера или отсутствия страховки. Сегодня в организации насчитывается около 4200 членов, в ее состав вошли гинекологическая, психиатрическая и стоматологическая клиники, а также дневной стационар для пожилых людей.

«Это такое сообщество, которое окажет помощь, когда тебе плохо и одиноко», — рассказывает Е-Джин, добавляя, что Салим — одна из главных причин, по которой она и ее друзья хотят состариться в этом районе.

В Ынпхёне расположено множество неправительственных организаций, групп по защите прав женщин и социальных предприятий, а подкаст Мин-Джи одобрил его как один из лучших районов для одиноких женщин благодаря активному сообществу.

Выйдя на улицу, Ё-Джин пробирается мимо офисных работников, матерей с колясками, женщин средних лет с собаками и пожилых мужчин на ходунках, направляясь в популярную среди ее друзей пекарню, где рядом со стопками круассанов лежат книги о старении и общественном уходе.

Ё-Джин активно участвует в жизни местного сообщества. Она основала клуб для незамужних женщин «Сестры Ынпхёна», десятки членов которого собираются вместе, чтобы заниматься спортом или разделить трапезу, часто разговаривают по мобильному телефону на самые разные темы — от инвестиций в акции до пабов, где можно посидеть с другими женщинами.

«Я надеялась создать сообщество мало связанных друг с другом людей, в котором женщины смогут чувствовать себя в безопасности, получать поддержку и уважение, а также весело проводить время за занятиями, которые не под силу каждой из нас в одиночку», — говорит она.

Видения будущего 

Джи Ын-Сук – научная сотрудницы Института межкультурных исследований Сеульского национального университета. Она изучает жизнь незамужних женщин По ее мнению, небольшие организации наподобие Салим или такие группы, как «Сестры Ынпхёна», основанные на солидарности и взаимной поддержке, могут показать, как бороться с одиночеством и изоляцией по мере того, как общество меняется, а люди живут всё дольше.

«Именно поэтому государство должно уделять больше внимания деятельности женщин. Их усилия могут показать картину грядущего будущего и потенциальные решения для устранения проблем», — считает она.

Останутся ли эти усилия экспериментом или приведут к реальным изменениям, пока неизвестно. Но Со-Ран настроена оптимистично, утверждая, что изменения уже происходят среди многих простых южнокорейцев. Она рассказала свою историю, чтобы помочь таким же, как она — женщинам, которые не хотят выходить замуж, но хотели бы узнать, каково это — создать семью. После выхода ее книги многие одинокие женщины, живущие с друзьями, написали, что рассматривают возможность подобного шага, а другие поблагодарили ее за то, что она показала, что они не одиноки.

«Я надеюсь, что моя история послужит тревожным сигналом для нашего государства и общества», — говорит Со-Ран.

В первую годовщину семейной жизни Со-Ран и Эо-Ри вместе с мамой и бабушкой Со-Ран отправились на выходные на остров Анмёндо, известный своими живописными пляжами, усеянными сосновыми лесами, — отпуск, на который собралось аж четыре поколения женщин (это если судить по бумагам). 

Долгое время мать Со-Ран хотела отдать дочь замуж, опасаясь, что после ее смерти та останется одна. Но теперь она рада, что Со-Ран счастлива и создала свою семью. «Теперь у меня есть внучка», — шутит она.

«Не обращайте внимания на то, что говорят другие — просто живите полной жизнью», — такое наставление она дала дочери. 

*Псевдоним использован по просьбе Со-Ран.

По материалам Al Jazeera
Автор: Хавон Чон

Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Софья Фальковская 

Старый потрепанный клочок бумаги затерялся в библиотеке Загребской академии изящных искусств. Он торчал из книги как закладка, чем привлек внимание студентки-искусствоведа, известной под именем ОКО. Девушка внимательно изучила оказавшуюся не на своем месте страницу. Текст на кириллице сопровождался рисунками рук, украшенных изогнутыми линиями и простыми орнаментами. Сияющее солнце, кресты с раздвоенными наконечниками и полумесяцы, увешанные ветвями, обвивали запястья, кисти и пальцы. ОКО никогда прежде не видела ничего подобного, но вскоре ей предстояло узнать, что это — ее наследие. «Я не знала об этой традиции, — говорит она спустя несколько лет. — И никто не знал, как она зародилась».

Тысячелетиями женщины, жившие на территориях нынешних Хорватии и Боснии и Герцеговины, занимались боцаньем — дословно «укалыванием». Таким методом они делали татуировки своим дочерям. С помощью игл и смеси сажи, слюны, меда и грудного молока они украшали руки, грудь и иногда лоб традиционными символическими узорами. В 1920-х годах антрополог Эдит Дарем писала, что традиция тату-росписи переходила от одного поколения женщин к другому на протяжении 4000 лет, но в середине 20 века постепенно сошла на нет. Сейчас новое поколение балканских женщин (и мужчин) возрождает традицию, внося таким образом свою лепту в признание и уважение наследия предков.

До сих пор точно неизвестно, когда и зачем племена бронзового века в данном регионе стали набивать себе татуировки, но причиной тому, вероятно, были религия или социальный статус. «К сожалению, у нас нет первоисточников, способных объяснить происхождение традиции. Всё что мы имеем — это записи греков о противостоящих им племенах», — пишет Мария Маракич, соавтор проекта «Боцанье», содержащего устные и визуальные материалы по истории традиции. Маракич родилась в Боснии, ребенком эмигрировала в США и изучала историю искусств в Кливлендском университете штата Огайо. Именно там теперь и хранятся материалы по данному проекту.

Древние греки записывали сведения о жителях Балкан, изображали их с татуировками на вазах и других предметах искусства, а благодаря раскопкам древних захоронений в регионе были обнаружены бронзовые тату-иглы возрастом 3000 лет. Некоторые из древних орнаментов встречались повсеместно, например, круг (или kolo в сербском языке), символизирующий семью и единство. Также назывался народный танец-хоровод, который до сих пор исполняют на свадьбах и семейных праздниках. Другие татуировки, например, определенные комбинации орнаментов, были призваны выделять представителей определенных деревень или племен. 

Боцанье символизировало идентичность, но также на протяжении веков было средством защиты, благословения и украшения. Когда в 9 веке на Балканы пришло христианство, языческая традиция боцанья видоизменилась, чтобы соответствовать католицизму. Например, криц — символ четырех сторон света — превратился в христианский крест. И хотя традиционно женщины помечали татуировками своих дочерей-подростков в качестве обряда посвящения в день весеннего равноденствия, с приходом христианства они стали делать это в День святого Иосифа, почти совпадавшего по дате с языческим праздником. 

В 15 веке боцанье снова претерпело изменения, в этот раз в знак сопротивления. В годы правления Османской империи, балканские семьи, исповедовавшие христианство, облагались девширме, «кровавой данью». Мальчиков в возрасте восьми лет забирали в Стамбул, чтобы воспитать из них верных слуг султана, ограничивая тем самым власть турецкой элиты. Люди, набранные посредством девширме часто были хорошо образованы и служили в качестве высокопоставленных военных и чиновников, но всё же они находились далеко от дома. 

В этот период на Балканах матери в католических семьях стали татуировать не только дочерей, но и сыновей, помечая их на видном месте символами защиты и причастности к роду. И если бы жертва девширме вернулась в деревню уже взрослой, то ее бы узнали по татуировке даже спустя много лет. 

После падения Османской империи боцанье оставалось символом красоты, религиозной и племенной принадлежности. В большинстве своем тату носили женщины, но иногда их можно было заметить и на мужчинах. Однако в середине 20 века в тогда уже Социалистической Федеративной Республике Югославия традиция боцанья начала сходить на нет. Маракич утверждает, что старые традиции потеряли значимость в результате урбанизации, модернизации и других процессов. Женщины стали прятать свои татуировки, дочери отказывались их наносить. К 1960-м годам боцанье уже существовало только в виде выцветающих рисунков на руках пожилых женщин.

В 21 веке новое поколение историков и художников возрождает традицию. Маракич замечает растущее глобальное принятие татуировок и интерес к ним и считает это ключевым фактором в возрождении боцанья. Популяризация почти утраченного искусства — это также способ уважать свое наследие и идентичность в постъюгославском мире. 

Благодаря случайной находке в университетской библиотеке ОКО, ныне известная художница-аутсайдер (художники-аутсайдеры — это люди, творящие для себя или своего ближайшего окружения, и, как правило, не осознающие себя художниками до тех пор, пока эксперты не убедят их, что создаваемые ими произведения относятся к искусству — прим. Newочём), и сама нанесла на кисти рук традиционные татуировки, которые стали ее отличительным знаком. Она также смогла внедрить боцанье в уличное искусство Загреба. «Я рисовала по всему городу большие граффити, увеличенные копии моих татуировок, — рассказывает художница. — Так я сделала весь город своим. Это мой дом, у нас с ним общие отметины».

Боснийский татуировщик Лука Томич, вдохновленный своими католическими и языческими корнями, использует боцанье в иммерсивных арт-шоу. «Я хочу чтить свое наследие», — заявляет Томич. По ходу шоу гостей угощают ракией, традиционным бренди и боснийским кофе. Сама выставка проходит в пространстве, созданном Томичем по подобию гостиной его бабушки. В соседней комнате, которую сам Томич называет «ритуальной», он ежедневно делает татуировки с оригинальным дизайном по традиционным мотивам всем желающим, тем самым оживляя искусство.

Маракич на исследование вдохновила семья. «Я выросла среди пожилых женщин с татуировками на руках, которые говорили, что их наносили всегда», — вспоминает она. Поэтому Маракич и удивилась, когда почти не нашла письменных упоминаний об этой традиции. Она вернулась на родину, чтобы найти последних оставшихся женщин с традиционно нанесенным боцаньем. Ради этого она вместе с соавтором Джосипой Карача посетила самые удаленные регионы Боснии. Маракич надеется, что ее труд не только сохранит память о боцанье, но и вдохновит на изучение его истории. 

«Такие люди, как я, которые росли среди сплошь татуированных старушек, не видят в боцанье ничего необычного, но для других это что-то новое, — говорит Маракич. — Познакомиться с каждой из участниц нашего исследования было огромной честью. Надеюсь, люди также оценят возможность познакомиться с ними и узнать их традиции».

По материалам Atlas Obscura
Автор: Фрея Уэст

Переводила: Апполинария Белкина
Редактировала: Елизавета Яковлева

Наступило Рождество, и я собиралась посетить самое что ни на есть кошачье место на Земле — остров под названием Аосима, примерно в 800 километров к юго-западу от Токио во Внутреннем Японском море. Это водоем, который разделяет три главных острова Японии: Хонсю, Сикоку и Кюсю. Четыре года назад газета «Асахи симбун» сообщила, что на Аосиме, островке площадью меньше 500 квадратных метров, проживает всего шесть человек — все в преклонных годах — и неизвестное число кошек: как минимум сотни, но никто точно не знал, сколько. На Аосиме нет ни ресторанов, ни гостевых домов. Единственный способ до него добраться — 35-минутная поездка на пароме, который выходит дважды в день из портового города Нагахама на Сикоку. Город этот находится в часе езды на юго-запад от места, где остановились мы с моей подругой Михоко — не шибко большого города под названием Мацуяма, который в период Эдо (1603–1867) был домом влиятельного даймё — крупного военного феодала, а сейчас в основном славится своими апельсинами.

Последние несколько дней по всей стране дули сильные ветра (в аэропорту Токио я даже слышала объявление про рейс в Фукуоку: «Пожалуйста, имейте в виду, что самолету, возможно, придется вернуться в Токио из-за ветра»), и когда Михоко позвонила в порт, чтобы уточнить, отправится ли паром вовремя, капитан порта сообщил ей, что из-за снега и ветра возникли необычно сильные течения. А это означало, что паром, который и вчера отменили, на сегодня тоже отменялся. «Как насчет завтра?» — спросила Михоко. «Не могу сказать, — ответил капитан порта. — Может, паром будет. А может, и нет». Ответ в очень японском стиле.

Я невероятно расстроилась. Я приехала на Сикоку только ради того, чтобы увидеть остров кошек, сделать груду фотографий и потом хвастаться ими перед своими друзьями-кошатниками. Я просто обожала представлять, как они будут мне завидовать. Михоко тоже расстроилась — она уже сходила в магазин возле отеля и купила большой мешок корма и кошачьи угощения. Только теперь ей предстояло всё это тащить в Токио и скармливать своей кошке Манчите.

«Не переживай, — сказала Михоко. Она редактор журнала, поэтому быстро попыталась что-то придумать, чтобы спасти положение. — В Японии полно мест, где можно увидеть кошек».

«Но мне хотелось увидеть именно этих кошек», — разнылась я.

«Необязательно смотреть именно этих, — ответила Михоко, — Аосима — не единственное в стране место, где полно кошек». В это время мы уже ужинали: разочарование всё не отпускало меня. Я начала грустить во время бранча в кофейне в американском стиле (такого, каких в Америке уже нет, но здесь они обрели популярность после оккупации). Грусть сопровождала меня в Замке Мацуяма (построенном в 1627 году), одном из примерно дюжины сохранившихся замков Японии, не отставала в баре с апельсиновым соком (где можно заказать сок, выжатый из нескольких местных сортов — как сладких, так и терпких). И, наконец, грусть последовала за мной на ужин в ресторан, где мы заказали гю — тонко нарезанную маринованную говядину-гриль, которую подают с кровью на подушке из риса, с приготовленным на гриле корнем лопуха и луком. Весь день, пока я кисла и разражалась тирадами о богах, погоде и капитане порта, Михоко терпеливо указывала мне на кошек — вот одна сидит и вылизывается у самодельного алтаря. Вот другая, щурится и смотрит на нас. Михоко нагружала меня интересными фактами про кошек: Нацумэ Сосэки — пожалуй, величайший японский писатель нового времени и автор книги «Ваш покорный слуга кот» (1906), сатиры на общество начала 20-го века от лица кота — однажды преподавал английский ученикам средней школы в Мацуяме. А чуть ранее, в сувенирном магазине, мы видели печенье с изображением его лица.

На следующий день (паром не работал) мы вернулись в Токио. Весь вечер мы изучали тему кошек в Японии. Мы пытались выяснить, есть ли простые способы попасть на один из 10 кошачьих островов страны — или в кошачьи тематические парки, или же пройти к кошачьим алтарям, большая часть которых расположена на западе. Но ехать на поезде было бы слишком далеко, а из-за постоянного ветра путешествие на самолете невозможно было спланировать.

Я видела, что мое отчаяние начало вызывать у Михоко недоумение. По ее мнению, вся Япония была одержима кошками. Кошки настолько сроднились со страной, что она, собственно, популяризовала кошачьи кафе, где можно взять себе кофе и провести время в компании усатых-полосатых. Кому нужна Аосима, если можно получить кошачью дозу прямо тут, в Токио? Кому понадобится ехать на остров, полный кошек, если ты и так на острове кошек? Приехать в Японию значит окружить себя кошками: нужно только посмотреть по сторонам.

Как и всё то, что Япония считает по сути своим — тэмпура, сакура и мисо — кошек туда также завезли извне. Ученый Тадааки Имаидзуми считает, что первые кошки попали в Японию в шестом веке по Шелковому пути из Индии через Китай (другие историки считают, что они прибыли через Корею). Можно утверждать, что кошек тут же приспособили к делу тем или иным способом: Япония столетиями была в основном аграрной страной, и кошек наверняка очень бы ценили на ферме или в зернохранилище за способность отпугивать мышей. Но Япония также славится и своей придворной культурой, кошки могли развлекать придворных дам, которым наверняка бы пришлось по душе наблюдать за любимыми занятиями кошек на протяжении всей истории их вида — везде прыгать, лазать, играть и прихорашиваться.

К 14 веку кошки закрались в несколько основополагающих исторических текстов. Среди них — «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, «Повесть о Гэндзи» и «Записки от скуки» за авторством Ёсиды Кэнко. (Кошка даже играет важную роль в сюжете «Гэндзи». Когда кошка бросается наутек, она тянет за собой занавеску, позволяя придворному на мгновение увидеть юную принцессу — после чего тот безнадежно влюбляется.) Кошки также появляются в визуальном творчестве и литературе последующих периодов, особенно Эдо и Мэйдзи (1868–1912): «Фестиваль Ториномати на рисовых полях Асакуса» Утагавы Хиросигэ, излюбленная гравюра 1857 года из цикла «Сто знаменитых видов Эдо», изображает сытую белую кошку, которая смотрит в окно, сидя спиной к наблюдателю. Как и ее хозяйка-куртизанка — как видно по изящным лакированным украшениям для волос, вколотым в кусок ткани на полу — она и избалована, и, в то же время, узница. Обожаема, но в плену.

Два самых стойких кошачьих символа страны были рождены с разницей в столетия. Hello Kitty, персонаж, появившийся в 1974 году, стал послом первой волны культуры «кавай». Изображения этой кошки печатались на ластиках, фартуках и гигиенических прокладках, и распространялись по всему миру (согласно официальному «лору», Hello Kitty живет даже не в Японии, а в пригороде Лондона, а ее создатель заявил, что она человек, а не кошка). Но задолго до нее — или даже ее мультяшного предшественника, Дораэмона, синего безухого улыбчивого робота-кота — в Японии были манэки-нэко, «приглашющие кошки».

Манэки-нэко — это фигурка обычно белой бесстрастной кошки (зачастую керамическая). Выражение ее мордочки не разгадать, но опасности она не несет. На шее у кошки висит колокольчик, а одна лапа поднята к уху как бы в приветствии. Вы такую наверняка видели в японском ресторане в любой точке мира. В Японии они настолько повсеместны, что через какое-то время взгляд замыливается и перестаешь их замечать. Через несколько дней после возвращения из Мацуямы я встретилась с Михоко, и мы направились в район западного Токио, Сэтагая, где находится посвященный манэки-нэко храм периода Эдо — Готокудзи.

День был просто прекрасный, прохладный и без единого облачка — как часто бывает в декабре. Та часть Сэтагая от вокзала, где мы проходили, напомнила нам о том, что современный Токио похож на лоскутное одеяло: в отличие от Лондона или Нью-Йорка, большинство зданий здесь послевоенные, неотличимые друг от друга и пресные, построенные во время великого экономического бума страны после того, как столицу утюжили бомбами. Практически в каждом районе центрального Токио можно свернуть с бульвара, застроенного небоскребами, и оказаться практически на пригородного вида улице с двухэтажными особняками. Вокруг — курносые маленькие машины, живые изгороди из кустов камелии с восковыми листьями, глянцевые вороны размером с петуха на ветках хурмы. Их грубое жуткое карканье — один из узнаваемых «саундтреков» города.

После 15-минутной прогулки мы дошли до высокой каменной стены, которая окружала периметр храма. Он занимает едва ли не целый квартал. Готокудзи — не просто храм, а место захоронения Ии Наосукэ, министра сёгуната Токугава. Но место больше знаменито одним из связанных с ним мифов. 

Когда-то храм был мал и беден, и его содержанием занимался только один монах. У него было мало еды, но он делился тем, что было, с котом, который оставался ему верен. Однажды монах сказал коту: «Если хочешь помочь, принеси храму удачу». Несколько месяцев спустя к храму подъехала группа самураев. Они сообщили монаху, что хотели было уже проехать мимо, но увидели кота, который махал им лапой. В удивлении они въехали на территорию храма, монах подал им чай. Пока самураи отдыхали, монах читал молитвы. Самураи, слушая молитвы, решили внять пути Будды и пожертвовать землю и деньги храму, чтобы и другие люди могли почувствовать в нем то же, что и они. Некоторое время спустя кот умер. Монах решил почтить его память и ту удачу, которую он принес храму. Так появились манэки-нэко, и потому храм посвящен им. 

(Таким образом эта легенда рассказана на листовках для посетителей храма, но, как сказала Михоко, «это не та, которую я слышала». «История, которую мне доводилось слышать, рассказывала о том, что в один прекрасный день группа путешественников проезжала мимо храма. Начался дождь, и они заметили кота, который их подзывал. Путешественники поспешили в храм и смогли там укрыться, и потому-то манэки-нэко и является символом удачи и гостеприимства».)

Все, кто бывал в Японии, знают, что практически в каждом районе есть как минимум один буддийский храм и одно синтоистское святилище. Большинство этих мест довольно скромные: аккуратный дворик и темное главное здание, открытое разве что на Новый Год. Но некоторые из них богаты: с ухоженными садами, подстриженными деревьями, свежими зелеными бамбуковыми заборами. Готокудзи — богатый храм. Посреди центральной дорожки мы увидели впечатляющую железную жаровню для благовоний с моном Ии (его фамильным гербом) — цветком апельсина, тисненым золотом в основании жаровни. Храм богат благодаря паломникам-кошатникам, которые приходили сюда десятилетиями, делали пожертвования и просили принести им удачи. А также благодаря (как и в других смекалистых храмах) тому, что здесь продается мерч, перед которым невозможно устоять — керамические манэки-нэко пяти разных размеров. Самая большая фигурка размером где-то в 30 сантиметров, а самая маленькая — всего 2,5 сантиметра.

В храме стоит целый набор полок, чтобы вместить тысячи купленных посетителями манэки-нэко. Они пишут на них свои имена и пожелания и оставляют на удачу. Было чудесно и чуть-чуть жутковато увидеть в одном месте столько кошек — было что-то эдакое в солнечном молчании вечера и в непроницаемых мордочках кошек: очень просто представить, как они оживают по ночам, превращаются в настоящих кошек и бродят в молчании по храму, превращаясь снова в керамику на рассвете. Япония только недавно начала снова разрешать въезд туристам после нескольких лет жестких ковидных ограничений, и храм в тот день был пуст, с разве что парочкой упорных корейских и филиппинских посетителей, которые деловито снимали селфи.

Мы с Михоко бродили меж полок, выискивая идеальное место, чтобы оставить своих кошек. Наконец, поставили их под подоконником одного из храмовых зданий. Несмотря на то, что кошки стояли на улице, они все были на удивление чистыми, с яркими красными ошейниками. Только пара маленьких листьев с кленов, которые японцы называют момидзи, расположились на их головах подобно беретам. На тех кошках, которые больше были подвержены непогоде, красовались небольшие следы грязи на лбах. Так они выглядели еще живее: своей поднятой лапой они как будто собирались умываться. (Этим, наверное, тот старинный кот и занимался, когда его заметили путешественники — он их не зазывал, а эгоистично заботился о себе. Кошатники души не чают в эгоизме своих питомцев.)

Я заметила, что в храме не было живых кошек, скорее всего потому, что они бы посшибали всех фарфоровых. Все эти расставленные, незащищенные неодушевленные объекты на полках стали бы слишком большим соблазном даже для самой послушной кошки. Если бы настоящая кошка пролезла в храм, он был бы устлан черепками; разрушенными надеждами тысяч людей, стертыми в пыль взмахом лапки.

Японская культура, конечно, не единственная в мире, которая любит кошек. Не могут японцы и претендовать на звание их главных обожателей. Однако они, вероятно, лидеры в мифологизации усатых.

Можно даже сказать, что японцы смотрят на кошек с чувством несколько более сложным и сильным, чем любовь: нежность — да, но также страх и благоговение. В Японии некоторые животные считаются священными — в частности, олени, которые в синтоизме часто предстают в роли посланников богов. Но кошки принадлежат к другой группе животных — той, в которую входят лисы и барсуки: животных, которых нужно задабривать.

Японцы любят лис, но относятся к ним с опаской, ведь те считаются в Восточной Азии оборотнями. Пускай у них и не всегда злые намерения, лисы — знаменитые проказники, и на то, чтобы они пребывали в хорошем настроении, японцы тратят немало времени. Инари дзинзя, святилище Инари, относится к тем синтоистким святилищам, которые популярны как у бизнесменов, так и домохозяек. Оно посвящено ками Инари — богине, которая покровительствует богатству, домашнему хозяйству, рису, саке и лисам. Однако со временем символом тех, кто пользуется благословением Инари, стала кицуне — лиса. Именно ей, а не Инари, нравится рис, именно ее просят даровать удачу. В одном из самых известных и красивых святилищ Инари в стране, построенному в 15 веке на юге Киото, расположены десятки каменных изображений лис. У их лап посетители оставляют суши Инари — рис для суши, обернутый в жареный тофу. Считается, что лисам нравится такое подношение. Японцы также верят, что лисы принимают форму прекрасных женщин, чтобы соблазнять незадачливых мужчин ради веселья или денег. Как-то я отправилась в Фусими вместе с моим другом Биттер, тоже недавно переехавшим из Токио. Он был убежден, что каждая третья женщина, которая встречалась нам по пути, на самом деле — лиса. «Видела какая? — прошептал Биттер, когда мимо нас прошла очаровательная девушка в длинной черной плиссированной юбке. — Вот она точно лиса». Кроме того есть еще и барсуки, тануки. На самом деле это японская енотовидная собака, но в народе так называют еще и барсука. Своим внешним видом тануки напоминают Фальстафа (персонаж из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих V» — прим. Newочём): игривые пузатые весельчаки-пьянчуги (их часто изображают в соломенной шляпе путника с бутылкой саке), которые не блещут умом и на которых нельзя положиться. Они тоже оборотни, но намерения у них менее злокозненные и более эгоистичные — еда, саке и безобидные шалости.

Большую часть времени эти животные сосуществуют с людьми в мире. (До тех пор, пока им отдают должное уважение. Когда мы бродили по Мацуяме, то прошли мимо сделанного на скорую руку святилища тануки — грубая каменная статуя около 30 сантиметров в высоту. Сбоку от нее лежали букетики лесных цветов и миниатюрная бутылочка саке. Скромное неумелое святилище, и всё же Михоко остановилась и быстро поклонилась статуе, как сделали и другие люди, проходившие мимо.) Но порой, хотя и не по вине людей, существ, входящих в эту группу, охватывает гнев или же они становятся одержимы. Тогда ваша кошка внезапно перестает быть кошкой: она превращается в демона.

В Японии можно провести немало времени, разговаривая о демонах. Когда о них заходит речь в беседе, то ее тон обычно небрежный, словно обсуждают что-то привычное. Однажды, спускаясь вниз по холму от храма, расположенного высоко в лесу над Киото, мы с Биттером прошли мимо пожилой пары в сопровождении гида. «Сюда лучше не приходить ночью, — непринужденно рассказывала она, — в это время холмы заполняют разные существа». Биттер, программист, убежденный в том, что демоны реальны, был поражен словом, которое использовала экскурсовод — мамоно: «злые существа», — и тем, как супруги шепотом с ней согласились.

Кошки особенно подвержены превращению в демонов. Я использую слово «демон» в широком смысле, имея в виду одновременно и юрэй, которые призраки, и ёкай, которые духи. (Настоящие демоны наравне с оборотнями и óни относятся к ёкай.) Зак Дэвиссон, автор книги «Кайбё: сверхъестественные кошки Японии» (2021) выделяет пять основных категорий кайбё, или «странных кошек»: «нэко-мата с двумя хвостами (снова кошка), бакэ-нэко, которая способна изменять свою форму (меняющаяся кошка), нэко-мусумэ, гибрид кошки и женщины (дочь кошки), машущая лапкой манэки-нэко (приглашающая кошка) и кася, крадущая трупы (огненная кошка)». Ни у одного другого животного, отмечает Дэвиссон (с ноткой восхищения), нет такого же количества демонических воплощений, как у кошки.

Внутри этой классификации существуют разные степени злобности. Наиболее хорошо известная из перечисленных выше демонических кошек — бакэ-нэко. Но что это такое? Кошка, превращающаяся в человека? Или же просто кошка, которая однажды становится на задние лапы, как бы объявляя о своей ночной демонической сущности? (На традиционных ксилографиях бакэ-нэко часто изображается в виде огромной кошки с клыками размером с бивни мастодонта и дикими злобными желтыми глазами.) Хочет ли она причинить нам вред или же просто пугающе выглядит? Здесь-то мы и натыкаемся на ограничения, налагаемые на нас фольклором, которые одновременно и неоспоримы, и крайне субъективны. Такое наблюдается повсеместно, но в Японии заметно особенно ярко. Все согласны, к примеру, что большинство животных и некоторые люди могут становиться демонами, но нет единства в ответе на вопрос, почему или как это происходит. Некоторые рассказывают, что бакэ-нэко появилась как ответ на засики вараси. Раньше в некоторых регионах Японии практиковалась традиция, когда детей убивали, если в семье было слишком много ртов. Эта практика называлась усугоро — «алтарное убийство». Однако мертвый ребенок часто возвращался в виде призрака, засики вараси, сотрясая стены дома и пронзительно завывая. По одной из теорий, крик бакэ-нэко напоминал крик человеческого младенца, а воображать, что вас преследует кошка, легче, чем думать об убитом младенце.

Но вот Биттер никогда о таком не слышал. «Зато слышал, что когда кошка становится очень старой, скажем, если ей уже больше десяти лет, то она увеличивается в размерах и превращается в демона», — сказал он мне.

— В смысле превращается в демона? — удивилась я.

— Становится демоном, когда стареет, — ответил Биттер.

— Ты хочешь сказать, что любая кошка, которая старше десяти лет либо уже демон, либо скоро им станет? 

— Да, — был мне ответ. (У Биттера две кошки, одной из них десять лет и, по словам Биттера, скоро она, вероятно, станет демоном. Частью японского фольклора является широко распространенная вера в том, что старые существа уязвимы к демоническим трансформациям, и в период Эдо, когда такое поверье пользовалось популярностью, десять лет для кошки было и правда серьезным возрастом).

Однако даже неоднозначная репутация кошек может быть интерпретирована как еще одно доказательство того, какую важную роль эти непредсказуемые существа сыграли в культуре Японии. Кошкам часто приписывают роль хранителей первых попавших в страну буддийских рукописей. Тем не менее, как знает каждый ребенок, воспитанный в японской традиции буддийского фольклора, когда умер Будда, единственными животными, которые не стали его оплакивать, были змея… и кошка.

В иной стране или культуре кошек из-за этого стали бы избегать, но не в Японии. Вместо этого поступок кошки возвысил ее в глазах людей спустя века после смерти Будды — любая культура, которая ценит манеры так, как ценят их японцы, в тайне ценит и бунтарство. И в образе кошки, возможно, виделось вызывающее восхищение демонстративное неповиновение, заслуживающее похвалы самообладание. Существо, которое не сделает то, что ему сказано, то, что от него ожидается. Существо, которое выбирает собственный необъяснимый путь. Существо, которое нужно ценить — и в то же время бояться.

Кошки не были единственным импортом, перевернувшим японскую культуру в шестом веке. Другим стал буддизм.

До прихода буддизма в Японии главенствовал синтоизм. Многие системы верований стремятся ограничить число священных существ или форм, если не свести всё к одной. Для синтоизма характерно противоположное. В зависимости от вашего взгляда такой подход можно назвать либо щедрым, либо обескураживающим, потому что в синтоизме божественным может быть всё что угодно: люди, животные и даже камни или деревья. У Мари Кондо, японского гуру уборки, есть стандартный вопрос, который наделяет человека правом выбрасывать вещи. Он звучит следующим образом: «Приносит ли оно мне радость?» В синтоизме такой вопрос можно применить вообще ко всему: «Приносит ли оно мне радость? А он?»

Возможно, именно благодаря синтоизму у животных в Японии столько индивидуальности. Находясь здесь, сразу вспоминаешь, как мало места отводится им в текстах христианства, иудаизма или ислама. Эти религии сосредоточены на душе человека. В синтоизме же место людей находится среди мириадов других живых существ — если люди и более важны, то не намного.

Хотя буддизм быстро распространился по всей Японии, он так никогда и не заменил собой синтоизм, который оказался достаточно гибок, чтобы приспособиться к новому учению. Две системы — наряду с богатой и красочной фольклорной традицией — дополняли и обогащали друг друга, создав уникальную синкретичную культуру. Она официально просуществовала до 1868 года, когда правительство указом отделило синтоизм, провозглашенный этнонациональной верой, от буддизма, который был принесен извне, приказав буддийским храмам и синтоистским святилищам проводить разные ритуалы. Всего за 15 лет до этого коммондор Военно-морских сил США Мэтью Перри заставил Японию открыться западному миру после тысячелетней изоляции. Националистические настроения, которые достигнут своего пика в следующем веке, уже пришли тогда в движение.

Несмотря на разделение, ставшее известным как политика симбуцу бунри, в повседневной жизни мало что поменялось. Буддийские монахи всё также проводили похороны и ритуалы поклонения предкам. Люди продолжали молиться в синтоистских святилищах. Если буддизм отвечал в Японии за смерть, то синтоизм — за жизнь.

Синтоизм, без сомнения — одна из причин существования таких мест как Аосима. В Японии можно найти не только кошачьи острова (11 штук). Есть также обезьяний остров. И кроличий. И олений (еще есть оленьи города, самый знаменитый из них — Нара, который в восьмом веке был столицей Японии и где живут тысячи пятнистых оленей. Они заняли всю территорию главного парка и время от времени пытаются бодать посетителей, которых знаки в парке предупреждают не провоцировать животных). Встреча с оленями Нара проходит захватывающе, пока они не начинают за тобой гоняться, но в целом к священным животным в Японии относятся как к константе. И, хотя число особей ежегодно регулируют, задача человека — создать для них комфортные условия проживания.

В своих фильмах «Принцесса Мононоке» (1997) и «Унесенные призраками» (2001) мультипликатор и режиссер Хаяо Миядзаки предлагает зрителям взглянуть на Японию после человека, а также на миры, где иерархия между людьми и животными зыбка. В «Унесенных призраками» действие происходит в зачарованной бане рубежа 20 века. Люди в наказание превращены в животных, а сами животные, многие из которых явно гибриды, предстают в качестве хозяев человека, заставляют последнего работать и назначают ему наказания. Среди животных и людей мелькают, с любопытством наблюдая за смертными, боги: некоторые из них ужасают, другие приносят с собой атмосферу праздника — но все желают попариться в бане.

Пересматривая недавно  «Унесенных призраками», я вспомнила о людях на Аосиме — их число теперь сократилось до пяти, — в чьи обязанности входит кормить проживающих там кошек. Они не одиноки в своей работе: есть еще группа волонтеров с острова Сикоку, которые привозят еду и необходимые товары, когда море спокойно. И всё же никто, похоже, не предлагает пяти смотрителям уехать. Во-первых, Аосима — их дом. Во-вторых, кормить кошек — их обязанность. Кошки, несмотря на всю свою самостоятельность, не обезьяны или лисы и даже не олени. Их жизнь зависит от нас и создаваемого нами мусора, который, в свою очередь, привлекает грызунов.

На Аосиме современная пищевая цепочка оказалась повернута в обратную сторону: слишком мало людей, слишком мало мусора, слишком мало мышей, слишком много хищников. Результат получился похож или на кошмар Миядзаки, или же на его мечту, которые порой неотличимы друг от друга. Кошки держали смотрителей в заложниках или же людям оказали честь быть их смотрителями? Кто главный на Аосиме? Или рассматривать ситуацию на острове с точки зрения иерархии ошибочно? Представляла ли Аосима собой идеальный пример вдохновенного синтоизмом симбиоза, в котором, в зависимости от контекста и обстоятельств, человек мог однажды проснуться и обнаружить, что больше не контролирует происходящее? Век человека клонился к закату. От животных мы произошли — к животным и вернемся.

После посещения Готокудзи Михоко и я решили еще раз попробовать попасть в общество кошек. Мы сели на поезд до района Янака на севере Токио. Янака представляет собой треть округа покрупнее, Янэсэн, который также включает в себя районы Нэдзу и Сэндаги. На их месте раньше были рисовые поля, поэтому во время войны бомбежки обошли это место стороной. Сегодня этот округ — машина времени, которая доставит вас в довоенную столицу, с домами 20-го столетия из дерева и бумаги и маленькими районными храмами. Жители Токио называют такие районы «ситамати», что дословно переводится «нижний город». Но более лирически это означает «старый город» — он воплощает в себе то далекое время, когда в каждом районе был свой магазинчик с тофу или с традиционными зонтиками из вощеной бумаги — или же магазин с сэмбэй, заставленный стеклянными банками с хрустящими рисовыми крекерами.

Эта часть города — тихая и милая, с небольшим количеством машин и кучей пешеходных тротуаров и аркад — также известна своими кошками: как живыми, так и магазинами, где продают кошачьи сувениры и сладости в форме кошек. Последний раз я здесь была десяток лет назад с Биттер, когда его кошка, которая вот-вот должна уже превратиться в демона, была еще совсем котенком. Я помнила, как вышла из магазина, где Биттер купил два полотенца для рук с кошками, и увидела сборище пушистых, сидящих посреди тротуара. Биттер сразу с воплями восторга рухнул на колени, что сделали и остальные прохожие. Но сами кошки, казалось, никак не отреагировали на такое внимание. Они растеклись лужей рыжей шерсти (много кошек в Японии либо рыжие, либо черепахового окраса) на солнце, размахивали кончиками хвостов, зевали и игнорировали нас, что всех привело в еще больший восторг. Еще одна черта характера, которую обожают кошатники в своих любимцах — бесстрастие.

В этот раз кошек было немного. Я обрадовалась, когда наконец увидела необычно крупную красивую белую кошку, что сидела на навесе овощного магазина и осматривала улицу. Но стоило нам подойти поближе, как выяснилось, что кошка-то ненастоящая. Следуя вьющимся улицам, мы заметили еще таких кошек из стекловолокна или пластика, глядящих с навесов и балконов на витрины с дайконом и киотской морковью, которая цветом как помидоры. Неважно, кто этих кошек сделал, ему безупречно удалось запечатлеть присущую этим животным кошатность — то, как они своим видом могут показать, что стоит только захотеть — и они всё перевернут вверх дном, так что мы, люди, должны быть им благодарны за сдержанность.

Солнце клонилось к закату. Мы зашли в кофейню, чтобы обсудить недостаток кошек. До 2014 года столичное правительство практиковало эвтаназию — они утверждали, что это гуманный подход. Если кошкам позволить бесконтрольно размножаться, то еды не хватило бы на всех пушистых, и многие бы умерли от голода — медленной, грустной, болезненной смертью. (Позже я также подумала, что относительная редкость кошек сделала их еще ценнее. Если их не очень много, они становятся предметом любопытства. Если их слишком много, они превращаются во вредителей. Та же история и с оленями в городе Нара: правительство как будто бы осознало: для того, чтобы мы продолжали ценить этих животных, требуется определенное вмешательство — выходит, нами тоже управляли, как оленями.) Но когда мы спросили официантку, где же кошки, ее этот вопрос нисколько не обеспокоил. «Холодно, — ответила она. — Ушли куда-то». Она не объяснила, где могло находиться это «куда-то», но мы и не настаивали. Куда приятнее было верить, что кошки попросту временно ушли, спрятались — как они обычно это делают — будто они тут были на зарплате и ушли в отпуск, и где-то неподалеку стоял уютный домик со всеми кошками Янэсэна. Спящими, мурчащими, ждущими весны. И тогда они снова развалятся на кирпичных тротуарах, окруженные поклонниками.

Или даже можно было поверить, что кошки знали нечто, что нам было невдомек. Хоть Токио с 14 млн жителей и остается одним из крупнейших городов мира, из других частей Японии люди уезжают. Каждый год в западных медиа появляется мрачная статейка о том, как молодые японцы бросают маленькие городки и деревни ради жизни в метрополисе. Одна из наиболее жутких статей была опубликована в 2015 году в журнале Foreign Affairs про отдаленную деревню на острове Сикоку, Нагоро. Из нее ушло столько людей — на тот момент оставалось всего 35 жителей, почти все в преклонных годах — что одна из жительниц решила вернуть деревне ее жителей и стала шить набитых кукол в человеческий рост. Она одевала их и устанавливала в садах, домах и на улицах — где раньше люди работали, готовили еду и играли. В Нагоро больше не осталось детей, поэтому она их сшила. В школе больше не было необходимости, но она наполнила классы куклами, заменила плоть и кровь ватой и нитками. В какой-то момент эта история — величественная в своем смирении, в печали и трогательности — стала лишь еще одним доказательством чудаковатости японцев для западных людей, которые так обычно воспринимают истории о запредельном одиночестве.

Но статистику тяжело игнорировать. В развитом мире Япония — самое «старое» общество: данные, опубликованные в прошлом году Министерством внутренних дел и коммуникаций Японии, показали, что возраст 29,1% населения превысил 65 лет. К 2040 году прогнозируется, что это число достигнет 35%. В 21-м столетии Япония станет по-настоящему старой и, хоть и новые создания рождаются каждый год, всё меньше среди них будет людей. Это мы превратимся в демонов — не бакэ-нэко будут нас пугать, а наоборот. По крайней мере, мы попытаемся их напугать. Аосима ведь не всегда был островом кошек: когда-то его в основном населяли люди — рыбаки, которые привезли с собой кошек, чтобы те охотились на мышей. Но если с определенного момента люди не смогли поддерживать свою популяцию, у кошек такой проблемы не возникло. Теперь коренных жителей заменили захватчики.

На следующей неделе я уже сидела в самолете до Нью-Йорка. Мы летели на восток, я смотрела в окно. Токио такой громадный, что под определенным углом он кажется бесконечным — однообразная бетонная сетка, которая всё тянется и тянется. Где-то подо мной был Аосима — с пятью людьми и неизвестным числом кошек, а еще где-то внизу были кошки Янэсэна и все остальные пушистые жители Японии. На Аосиме они ждали еды, в Янэсэне (хотелось верить) — хорошей погоды. Кошки умеют ждать — конечно, они бы предпочли, чтобы их покормили, но и выживать они тоже мастера.

Меня это заставило задуматься — а не преувеличила ли я значимость людей в жизни кошек? Не только «этих» кошек, как их Михоко называла, а кошек вообще. Исследование 2017 года митохондриальной ДНК древних кошек показало, что, в отличие от других животных, с которыми мы сегодня живем бок о бок — таких как овцы, собаки и лошади — кошки одомашнили сами себя. Между современной домашней кошкой и ее дикими собратьями крайне мало генетических различий. Значит, они решили терпеть нас возле себя — решили, что будут с нами жить. Думать, будто мы за них приняли решение, было высокомерием — это вообще уникальное для людей качество. Но когда-нибудь кошки могут принять обратное решение: что мы больше не забавные спутники, что их общение с нами закончено. И тогда они уйдут — куда? На другую планету, про которую только они знают? На другой остров, который только готовится подняться из пучин?

Может быть, однажды, много лет спустя, на Японском архипелаге вообще не останется людей. Там будут только обезьяны да олени, и кролики промеж них. А вокруг, на пустых островках, по которым будет гулять ветер, да в давно опустевших деревнях будут жить миллионы кошек — по одной на каждого ушедшего человека. Они будут карабкаться на гигантские кедры в лесах и мяукать, потому что боятся слезть самостоятельно. Будут ли они по нам скучать — по нашим большим неуклюжим телам, постоянной болтовне, плохому ночному зрению и обонянию, которое и того хуже? По нашим многолетним попыткам понять их, по нашей к ним любви? Их не заботили мифы и произведения искусства и истории, которые мы создали в попытке воспеть наше очарование кошками. Летопись наших с ними отношений была односторонней.

Быть может, они забудут нас, как случайных гостей их жизни, и найдут другой вид животных, с которыми решат жить? Многие из нас, кто заводит кошек, измеряют свою жизнь по количеству кошек, которые у нас были. Кошка живет в среднем около 12–14 лет, и значит, если повезет, то за жизнь у человека будет шесть кошек, одна за другой.

Но если бы кошка могла измерить время, как бы она это сделала? Точно не по количеству человек в ее жизни. Но, быть может (хотелось бы надеяться), по человеческим жизням, которые прошли перед ней: одна, две, три, четыре. Одно, два, три, четыре столетия. Они будут всё считать и моргать, считать и моргать — пока, наконец, не надоест. И тогда они уйдут куда-то еще. Неважно, куда — куда бы кошки ни пошли, они всюду будут царями. Куда лапа наступит — там рождается новая легенда, куда ус поведет — там же и толпа поклонников. Япония — это не конец, это только начало.

По материалам The New York Times Style Magazine
Автор: Ханья Янагихара

Переводили: Артем Белов, Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Неудивительно, что страна, известная как «кладбище империй», имеет на своем счету немало страшных историй о призраках. Только за последние пару столетий бессчетное количество местных повстанцев и гражданских — равно как и солдат Британской империи, СССР, возглавляемых США и НАТО коалиций — пали на поле боя в Афганистане. В одном передовом наблюдательном пункте далеко на юге страны и местные, и иностранные военные сообщали о странных видениях, рассказывали о происходивших там необъяснимых событиях и мистических проклятиях — и всё это на многолетнем психологическом фоне непрекращающегося конфликта и вызванных им смертей.

Как-то один морской пехотинец из США написал в треде на Reddit, что пережитое в этом затерянном месте глубоко его потрясло. «Девиз моего подразделения был: „Не для себя, а для страны”… Если бы я знал заранее, чему стану свидетелем, точно бы не пошел на это ни ради себя, ни ради страны». Далее он описывает свое пребывание в пункте наблюдения как «один из немногих до абсурдного негативных моментов моей службы в морской пехоте».

У провинции Гильменд дурная репутация по двум причинам. Во-первых, она известна как центр афганской опиумной агрокультуры и, по данным BBC, поставляла не менее 39% мирового оборота героина (как минимум до состоявшегося в 2021 году возврата талибов к власти). Во-вторых, именно здесь, в глубоком тылу «Талибана», погибло больше британских и американских солдат, нежели в любой другой части страны за весь период иностранной оккупации. Сейчас войска выведены, талибы снова пришли к власти, а в регионе больше нет конфликта. Как следствие — на поверхность начинает всплывать всё больше связанных с ним тайн. 

Расположенный в Гильменде наблюдательный пункт — или, как его называли расквартированные там солдаты, НП «Скала» — на первый взгляд неотличим от бесчисленных заброшенных НАТО или Национальной армией Афганистана баз и укрепленных пунктов. Колючая проволока, упаковки из-под пайков, спальные мешки — вот и все немногочисленные следы человеческого присутствия. Скала, которой пункт обязан своим названием, представляет собой ничем не примечательную 30-метровую насыпь с обвалившимся маленьким туннелем, судя по всему, прорытым талибами в качестве оборонительного рубежа. Когда американские морпехи и британские солдаты оккупировали этот район и начали рыть укрепления, они невольно совершили пугающее открытие. 

«По мере того, как мы копали, мы начали находить кости. Не одну, не две — залежи костей, неисчислимое количество, — писал пехотинец, выложивший данную историю на форуме. — Мы могли бы построить весь пункт из этих костей». Местные говорили, что в том районе столетиями располагалось кладбище, а в 1980-е, период афгано-советской войны, здесь неоднократно совершались зверские массовые убийства. 

Впоследствии о странных видениях сообщали и расквартированные в этом пункте британские и американские солдаты — о некоторых из таких историй писали в газете The New York Times. 

«Клянусь, я видел вспышки выстрелов. Отблески сигнальных ракет… Казалось, вся позиция ярко освещена, — писал побывавший там морпех. — Сначала я инстинктивно пригнулся, но не последовало ни звуков, ни чего-либо еще, только вспышки света. И вдруг всё прекратилось — так же внезапно, как началось, — и я снова смотрел на местность сквозь мутную зеленую линзу. И тут — шепот на ухо, как я потом понял, на русском: „Бросай оружие”». 

Другие клялись, что видели и слышали неясные фигуры вдалеке, которые являлись только им, ощущали загадочные радиопомехи или резкие перепады температуры. Они также рассказывали о связанных со стрессом симптомах — что неудивительно в зоне боевых действий. Например, о постоянных кошмарах, случаях сонного паралича, непрерывном ощущении, что за ними кто-то наблюдает. Военные завели собаку по кличке Уродина Бетти, она постоянно заливалась громким лаем, глядя куда-то в пустоту. 

Когда группа морпехов передавала контроль над НП «Скала» британским военным, они предупредили, что, по их мнению, это место населено призраками. Как рассказывал один из пехотинцев журналисту The New York Times, он верил, что наблюдательный пост — это своего рода канал выхода на поверхность паранормальной активности. 

Однако сверхъестественные явления происходили не только с иностранцами. Местные считали весь район одновременно священной и проклятой землей из-за святилища в близлежащей деревне Эмир Ага. Когда американцы встали там на постой, они заметили, что торговые ряды в центре поселения давно заброшены и разрушены. Теперь — как и много где по всей стране — торговля начинала медленно возвращаться в прежнее русло. В паре сколоченных из дерева неряшливых лавчонок продавали предметы домашнего обихода, на улице неподалеку было припарковано несколько мотоциклов. Над многими хижинами развевался белый флаг с арабской вязью — символ Исламского Эмирата Афганистан, как теперь называется подконтрольная талибам страна. 

Крошечное святилище по-прежнему там, хоть и, очевидно, давно пришло в упадок. Многие стены разрисованы граффити на пушту, наиболее распространенном в этой части страны языке, а с потолка обвалились крупные куски краски. В центре помещения — большая мраморная доска со стихами из Корана. Это святилище Хамзы ибн Абд аль-Мутталиба — согласно легендам, дяди и одного из ближайших сподвижников пророка Мухаммеда. Местные почитают его и одного из его потомков, эмира Агу, как своих покровителей. Предполагается, что его гробница располагается непосредственно под святилищем, а деревенька была названа в его честь. 

Джума Гулл, 35-летний житель района Гармсир, знает много историй, рассказанных его отцом, местным муллой, о силах, связанных с этой провинцией. «Мы слышали множество рассказов об американских и британских пехотинцах, которые были в ужасе от того, что им чудились всякие голоса и шумы или казалось, что рядом кто-то был. Но всё это происходит не впервые, — сообщил он с помощью переводчика. — Когда на деревню напали русские, мы помним, что танки, направлявшиеся в сторону святилища, завязли в грязи», где с ними смогли быстро справиться муджахеды. «Они так и остались там, никто не смог вытащить их. Всё это произошло из-за силы эмира Хамзы и святой земли Эмир Ага». 

Останки этих «танков» — которые на деле оказались бронетранспортерами — всё еще можно найти в окрестностях, где они, как и мусор с заброшенного наблюдательного пункта, кажутся древним памятником провалившимся попыткам иностранцев вторгнуться в эту страну. 

Отец Гуллы также рассказывал ему, что в 1982 году «русские выпустили в святилище две ракеты, но говорили, что, хотя они влетели в него, проделав брешь в крыше, ракеты исчезли, так и не приземлившись — и благодаря мистической силе Эмир Аги вылетели обратно через окно». 

У Лалы Яна, 60-летнего смотрителя святилища, есть свое объяснение этих странных происшествий. По его словам, морпехи неоднократно приходили к святилищу в ночное время. Это пугало местных, которые попытались не дать военным зайти внутрь. Однако солдаты приказали им оставаться внутри своих домов, после чего разграбили священное место, забрав белые мраморные плиты с аятами из Корана, которые, по словам местных, находились там столетиями. 

Ян верит, что этот акт вандализма запустил проклятие, наказывающее иностранцев за святотатство. «Иностранцы разграбили святилище, забрали всё ценное, — поясняет он. — Мы были бессильны. Они приказали нам сидеть по домам и унесли наши мраморные плиты. Это земля шахидов, людей, которые умирают, исповедуя исламский путь. Мы лишились наших древних скрижалей, на протяжении веков предоставлявших нам защиту и покровительство». 

Духовные и религиозные традиции Афганистана наделяют ислам локальной мифологией, вплетают в него элементы буддизма и зороастризма — однако «чистые» исламские мифы о джиннах также отлично вписываются в истории о призраках и необъяснимых происшествиях. Джинны — это невидимые духи, населяющие незримый исламский мир, аль-Гаиб, и периодически вмешивающиеся в жизнь людей — будь то во благо или во вред.

Вне зависимости от религиозной системы координат мало кого удивит, что такое место, столь густо пропитанные конфликтом и страданиями, может вызывать подобные чувства дискомфорта и ужаса. Во многом это происходит за счет банальной психологии. 

«Потусторонние голоса или галлюцинации сами по себе не являются симптомами посттравматического стрессового расстройства. Но у психологически травмированных людей могут наблюдаться нарушения связности процессов мышления, что приводит к переживаниям, напоминающим паранормальные», — объясняет психиатр Энтони Фейнштейн из Университета Торонто, занимающийся изучением влияния пережитого конфликта на человеческую психику. 

«В кросс-культурной психологии есть похожие примеры. Классический образец — история камбоджийских беженцев, спасавшихся от Вьетнамской войны. Этот опыт нанес им такую травму, что они верили, будто их преследуют духи. Они слышали голоса и думали, что вступают в контакт с потусторонними силами — это было следствием очевидной травмы». 

«Я не могу поставить диагноз, потому что не общался с пациентом; диагностика без предварительного личного контакта — очень опасная для психиатрии практика», — предупреждает он.

Хотя подобное переплетение фольклора и психологической травмы и могло бы объяснить некоторые моменты, за групповым феноменом приписывания сверхъестественных сил этой местности могут стоять и другие психологические факторы. 

«Возможно, несколько солдат на базе в какой-то момент утратили связность мышления и поделились своими ощущениями с остальными. Таким образом поверье укоренилось, перешло к сменившим их обитателям пункта, кто уже перед отправкой туда знал: „Мы едем в место, где творится всякая чертовщина”. И тогда они заранее приобретают своего рода сверхчувствительность ко всем проявлениям потустороннего», — поясняет Фейнштейн, добавляя, что в психологии это явление известно как прайминг, или «фиксированная установка» (механизм имплицитной памяти, обеспечивающий неосознаваемое и непроизвольное влияние некоторого стимула на обработку последующих стимулов — прим. Newочём). «Они заранее настроены на то, что в месте прибытия будут случаться определенные события, и, когда они прибывают в пункт назначения, так всё и происходит, потому что они уже психологически подготовлены к такому сценарию и ждут его. Пережитый ими опыт как бы закрепляет впечатления их предшественников. Впоследствии он передается группе, которая приходит им на смену, и со временем вы получаете новый компонент в системе верований, который превращается в „Господи, нас отправляют на базу с привидениями!”

Фейнштейн утверждает, что прайминг часто встречается в ряде религиозных учений и верований — не обязательно в привязке к призракам. «Когда католики, отправляющиеся в паломничество в Лурд (французский город, паломнический центр Европы, известный происходящими там «чудесными исцелениями» — прим. Newочём), хотят узреть чудо, они направляются к месту, где, как они верят, их смогут исцелить от терзающих их заболеваний. Они направляются в паломничество с твердым убеждением, что их цель — место, где происходят чудеса, и верят, что смогут исцелиться от своих недугов. За счет этой веры часто могут происходить исключительные случаи, противоречащие всем законам медицины. А место, где произошло «чудо», приобретает определенную репутацию. 

В случае с военным наблюдательным пунктом, по его словам, «ситуация осложняется тем, что в силу обстоятельств вы искусственно оторваны от внешнего мира, а ваша единственная компания — это небольшая группка мужчин. Вы можете полностью потерять связь с реальностью, потому что взаимодействуете исключительно внутри своей маленькой группы. Из-за отсутствия контактов с людьми вне вашего круга вы варитесь в своей системе верований. Именно таким образом я попытался бы концептуализировать этот феномен». 

Война — по крайней мере, пока — прекратилась, и на большей части этой земли установился выстраданный мир со своими ограничениями и продиктованными талибами религиозными правилами. Американские и британские солдаты покинули территорию Афганистана — не только НП «Скала». Как и со многим в серии непонятных войн, ситуация может выглядеть очень по-разному в зависимости от того, с чьей перспективы ее рассматривать. В этом случае мстительный дух одной культуры по совместительству выступает как ангел-хранитель другой. И где бы ни находились те, кто пережил эти явления, — в Эмир Аге или на американском Среднем Западе, — их призраки остались с ними.

По материалам Atlas Obscura
Автор: Том Мач

Переводила: Софья Фальковская 
Редактировали: Юлия Мухтасимова, Елизавета Яковлева