Недавно после спектакля я остался в зале в то время, как актеры, собравшись на сцене, обсуждали только что сыгранную пьесу и предстоящую постановку. Так как у каждого из актеров в спектакле было много реплик, движимый любопытством, я задал вопрос, который они так часто слышат: «Как у вас получается выучить столько текста?»

Перед актерами стоит непростая задача — запомнить свои слова с высокой точностью, но они редко делают это при помощи обычного повторения. Артисты театра не сидят и не читают вслух сценарий по несколько раз до тех пор, пока не выучат его наизусть. Зазубривание — далеко не самый эффективный способ запоминания информации. Вместо него актеры прибегают к вдумчивому чтению, то есть обращают внимание на смысл текста и пытаются найти ассоциации с тем, что уже знают. Актеры изучают сценарий, пытаются понять персонажа и то, как реплики соотносятся с его характером. Поделившись со мной в тот вечер этим неочевидным способом, они дали ценный совет, как запоминать любую информацию достоверно и надолго. 

К аналогичному заключению пришли и психологи Хельга и Тони Нойс, когда провели опрос среди актеров о том, как они запоминают свои слова. Исследователи выяснили, что актеры скорее обращают внимание на суть сценария, чем банально повторяют строчку за строчкой. Они в каждой сцене представляют своего героя, пытаются посмотреть на ситуацию его глазами, оценить происходящее, исходя из предыдущего опыта персонажа, и стараются прочувствовать его состояние. Каждая строчка тщательно анализируется, чтобы выявить мотивацию героя. Такое глубокое понимание сюжета достигается при помощи контрольных вопросов, например: «Я злюсь на нее, когда произношу это?» Позже, во время выступления, приобретенное видение создает контекст для того, чтобы реплики возникали в уме будто сами собой, а не зазубренными фразами. Актер Майкл Кейн в своей книге «Актерское искусство в кино» подробно описывает данный подход:

Вы должны уметь находиться на площадке, не думая о словах. Вы должны читать их на лицах своих партнеров по сцене. В противном случае вы не будете слышать других актеров, а значит не сможете ответить спонтанно и естественно.

Благодаря такому же способу запоминания путем глубокого понимания семидесятилетний актер сумел воспроизвести целиком легендарную поэму Джона Мильтона «Потерянный рай», которая состоит из 10 565 строк. В возрасте 58 лет Джон Бейсингер в качестве дополнительной умственной активности начал учить поэму, ежедневно добавляя несколько новых строк к уже выученным. Спустя восемь лет он выучил поэму полностью, и ему потребовалось три дня, чтобы воспроизвести ее. Когда Бейсингеру было 74, я решил проверить его: дал ему пару случайно выбранных строф из поэмы и попросил прочитать по памяти следующие десять строк. Он справился с заданием почти безупречно. Актер не пользовался обычной зубрежкой. Он старался действительно вникнуть в написанное Мильтоном. Вот, как сам Бейсингер объяснял это:

Во время заучивания поэмы Мильтона я начал по-настоящему обращать внимание на слова и постепенно строки стали обретать форму в моем сознании, ко мне пришло понимание, и мне стало намного легче их запоминать.

Рассказывая о том, как они учат свой текст, актеры помогли обнаружить кое-что важное о нашей памяти — чем больше смысла вы видите, тем дольше вы помните.

Универсальный способ запоминания

Глубокое понимание предполагает внимание к скрытому смыслу предмета или события. Вы можете воспользоваться этим приемом в повседневной жизни. Например, попробуйте взять яблоко в магазине, внимательно посмотреть на его цвет и размер, назвать вслух. Подумайте об энергетической ценности яблока и о том, как использовать его в любимом рецепте пирога. Внимание, направленное на все эти визуальные, аудиальные, сущностные аспекты яблока связаны с поверхностным, средним и глубоким уровнем восприятия, а глубина восприятия в свою очередь напрямую влияет на степень запоминаемости. Глубокое восприятие обычно усиливает воспоминания — в отличие от поверхностного, оно наделяет предмет или событие значением. Участники эксперимента, в ходе которого их попросили воспроизвести предоставленный список слов по памяти, демонстрировали намного более высокие результаты, если перед этим обращали внимание на смысл слова, а не на шрифт или звучание. 

Глубокая и детальная обработка информации позволяет достичь более высокого уровня понимания, связывая новые данные с тем, что вам уже известно. И срок сохранения информации в памяти при детальной обработке выше, чем при поверхностном восприятии, так как появляется больше смысловых ассоциаций, которые могут служить подсказкой. Допустим, вам нужно вспомнить, как звали одного из гномов в мультфильме про Белоснежку. То, насколько легко будет это сделать, зависит от того, какой подсказкой вы воспользуетесь, например:

Имя гнома начинается с буквы «С».

Большинству после этого сложно вспомнить верное, ведь имен на букву «С» очень много. Но можно воспользоваться другой смысловой ассоциацией:

Это имя также означает «робкий».

Если вы смотрели мультик, то теперь правильно назвать гнома не составит труда. Смысловые ассоциации помогают нам вспоминать нужное, а детальная обработка информации (в отличие от поверхностной) создает больше подобных связей. Именно поэтому сейчас вам на ум сразу пришло имя Скромник.

По материалам The MID PRESS Reader
Автор: Джон Симон
Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Валерия Зитева

Когда Владимир Набоков редактировал текст автобиографии «Память, говори», он заметил, что пребывает в странном состоянии. Сначала он написал эту книгу на английском языке. Она была опубликована в 1951 году. Спустя несколько лет нью-йоркское издательство попросило его перевести произведение на русский язык, чтобы книгу могли читать в том числе и русскоязычные эмигранты. Когда Набоков начал писать на русском, использование родного языка вызвало волну воспоминаний из детства, которыми он затем дополнил последнюю англоязычную редакцию книги, вышедшую в 1966 году. 

Как писал позднее сам Набоков: «Изложить на английском русскоязычную адаптацию того, что изначально было пересказом русских воспоминаний на английском языке, было ужасно сложной задачей. Но меня грела мысль о том, что еще ни один человек в мире не переживал столь глубинной, словно превращение гусеницы в бабочку, трансформации».

За последнее десятилетие интерес психологов к подобным явлениям сильно возрос. Помимо влияния на качество наших воспоминаний, переход с одного языка на другой способствует улучшению навыка принимать решения и анализировать морально-этические дилеммы. Разговаривая на иностранном языке, вы даже можете стать более рациональными, открытыми и готовыми справляться с неопределенностью. Данный феномен известен как «эффект иностранного языка», и его преимущества могут вдохновить вас выучить несколько иностранных слов, чтобы развить свое мышление.

Эффект иностранного языка не стоит путать с понятием лингвистического детерминизма, которое подразумевает, что лексика и особенности грамматики влияют на восприятие мира его носителем. Например, восприятие оттенков зависит от того, какими словами обозначаются цвета, а восприятие времени — от вариаций грамматического времени, используемых в языке.

Вы, возможно, знакомы с этим явлением благодаря фильму Прибытие, в котором язык инопланетян удивительным образом формировал их представление о мире. Имеет ли подобное явление место в реальной жизни — вопрос открытый. Эффект иностранного языка не зависит от конкретных особенностей языка, на котором разговаривает человек. Речь скорее идет о самом опыте перехода с одного языка на другой. Как мое мышление может измениться из-за того, что я переключаюсь с английского, который знаю с пеленок, на, допустим, итальянский, который я так старательно учил, уже будучи взрослым?

Влияние на разрешение моральных вопросов: «задача с вагонеткой»

У профессора Боаза Кейсара из Университета Чикаго, который первым занялся исследованием данного вопроса, помимо научного, был еще и личный интерес. Он вырос в Израиле и уже более 30 лет живет в США. Но Боаз до сих пор считает иврит более приспособленным для выражения эмоционального восприятия, чем английский. Однажды, возвращаясь домой с работы, он задумался, может ли это влиять на моральные рассуждения, которые зачастую порождаются нашими чувствами, а не логическим мышлением.

Допустим, вы стоите на пешеходном мосту и видите, что прибывающий поезд сейчас насмерть переедет пять человек, находящихся на путях. Единственный способ спасти людей — столкнуть с моста на рельсы перед поездом толстого человека. В результате он погибнет, но это спасет жизни пяти человек. В одной из версий мыслительного эксперимента, известного как «задача с вагонеткой», такое решение принято называть «утилитарным выбором». Многие испытывают настолько сильное отторжение от одной мысли самостоятельно столкнуть человека, обрекая его на смерть, что предпочитают не совершать никаких действий, даже при условии, что в таком случае погибнет больше людей.

В начале исследования команда профессора Кейсара попросила участников эксперимента, которые знали испанский, решить данную задачу на любом из двух языков: родном или испанском. Как и предполагал ученый, участники, которые решали эту задачу на испанском, чаще делали «утилитарный выбор», чем те, кто рассуждал на английском (родном языке). Но разница была настолько большой, что профессор Кейсар не спешил с публикацией эксперимента. «Я просто не верил полученным результатам», — признался он.

В то же время Кейсар обратил внимание на распространенное когнитивное искажение — неприятие потерь. Ранее уже было доказано экспериментально, что люди не готовы рисковать даже небольшим количеством денег ради того, чтобы получить больше, в том числе и когда условия складываются в их пользу. Если, например, вы предложите людям выбрать: выиграть 2,5 фунта (причем вероятность составляет 50%) или гарантированно забрать 1 фунт, большинство выберет второй вариант. В моменте такое решение может казаться более выгодным, но в долгосрочной перспективе, если вы будете постоянно делать подобный выбор, ваши шансы получить прибыль значительно снижаются.

Неприятие потерь — серьезная проблема для инвесторов. Профессор Кейсар обнаружил, что гарантированную сумму выбирают реже, когда условия представлены на иностранном языке. «Люди ненавидят саму вероятность упустить что-то», — объяснил он. В ходе последующих экспериментов было установлено, что общение на неродном языке также сокращает влияние рамочного эффекта (склонность верить информации в зависимости от формы ее подачи) и эффекта понесенных расходов (неготовность бросить заведомо провальное занятие из-за объема потраченных усилий).

Одно из самых любопытных исследований посвящено «слепой зоне предубеждения», иначе говоря, уверенности человека в том, что другие люди ошибаются чаще. Как пояснил Михал Биялек, доцент Вроцлавского университета: «Мы склонны считать, что другие люди глупые, а мы — нет». Как и профессор Кейсар, он обнаружил, что общение на иностранном языке минимизирует такой самоуверенный образ мышления.

С момента, как профессор Кейсар опубликовал свою первую работу об эффекте иностранного языка, прошло уже 11 лет. За это время многие психологические явления были опровергнуты, но не эффект иностранного языка. По словам Симоне Сульпицио, доцента Миланского университета Бикокка в Италии, этот эффект надежен и имеет практическое применение. Не так давно Сульпицио провел мета-анализ, изучив имеющиеся на сегодняшний день данные. Но и он, и Биялек считают, что нужно провести еще много исследований относительно механизмов, лежащих в основе данного эффекта.

Игры памяти

Психологи также начали изучать влияние эффекта иностранного языка на другие аспекты нашей психики. Например, память. Набоков тоже любил о ней размышлять. Наши воспоминания создаются из вербальных нарративов: определенные слова вызывают определенные ассоциации, связанные с тем или иным событием. Поэтому воспоминания о детстве могут казаться менее яркими, если вспоминать их на неродном языке. Для тех, кто пишет мемуары на иностранном языке, это может стать недостатком. С другой стороны, этот метод может помочь людям пережить болезненные события. Те, кто вспоминал детскую травму на иностранном языке, испытывали меньше эмоциональных переживаний, чем те, кто рассказывал о событии на родном.

В последнем исследовании профессора Кейсара под руководством его аспирантки Ли Грант было выявлено, что эффект иностранного языка может препятствовать созданию ложных воспоминаний. В одном из экспериментов участникам раздали список связанных между собой слов: «сон», «дремота», «кровать» и «отдых». Когда позже их попросили перечислить слова по памяти, многие ошибочно называли слово «спать», которого не было в списке. Это стандартный способ проверки склонности людей к формированию ложных воспоминаний. Но при выполнении аналогичного задания на иностранном языке этот показатель был значительно ниже.

В последующем эксперименте команда исследователей показала участникам два эпизода с ограблениями из фильмов «Розовая пантера» и «Мужские разборки», а затем включила им аудиозаписи пересказа тех же кадров, но с небольшими ложными деталями. Таким образом пытаясь ввести в заблуждение и проверить, насколько люди склонны выдавать дезинформацию за собственное воспоминание. И снова участники, которые слушали аудиопересказ на иностранном языке, запомнили эпизод с меньшим количеством сюжетных ошибок.

Профессор Кейсар советует людям более тщательно и обдуманно размышлять при использовании иностранного языка: «Вы должны быть уверены, что то, что вы говорите, и то, как вы понимаете это, правильно». Такое же внимание стоит уделять и своей памяти, сомневаясь в точности воспоминаний, а не просто пересказывая первое, что приходит в голову.

Эффект иностранного языка может даже влиять на качества личности человека. Сильвия Пурпури из Университета Тренто (Италия) изучала «толерантность к неопределенности», которая связана с восприятием неопределенности и готовностью попадать в незнакомые ситуации. От этого зависит наше поведение в постоянно меняющейся рабочей среде. «Люди с высоким уровнем толерантности к неопределенности проявляют большую гибкость и адаптивность, что позволяет им комфортнее ощущать себя на работе и в целом влияет на показатель эффективности», — объясняет Пурпури. Повышая у людей уровень открытости к новым идеям, толерантность к неопределенности может улучшить их творческий подход к решению проблем. Пурпури и ее коллеги обнаружили, что люди, владеющие и английским, и итальянским языками, демонстрируют более высокий уровень толерантности, когда им приходится использовать второй язык.

В современном глобализированном мире многие регулярно используют в повседневной жизни два или более языка, однако они могут совершенно не осознавать, как это влияет на их мышление. Как считает профессор Кейсар: «Людям следует знать, что если они предпочитают использовать один язык вместо другого, то в долгосрочной перспективе это влияет на качество процесса и результата их деятельности».

Нам предстоит провести еще много исследований, чтобы выяснить, на что еще влияет эффект иностранного языка и есть ли у него недостатки. Но в определенных случаях он может стать полезным инструментом для изменения мышления, позволяя нам быть немного более критичными, объективными и гибкими. Например, вы можете специально перейти на второй язык при изучении инвестиционных бумаг, чтобы более рационально оценить риски. Или, пережив сложную психологическую ситуацию, можете обнаружить, что ваши страхи и тревоги уменьшаются, когда вы рассказываете о случившемся на неродном языке. А если вы изучаете новый спорный закон из области защиты окружающей среды, попробуйте прочитать о нем в иностранной газете: согласно исследованию, это позволит вам более непредвзято отнестись к фактам и не поддаться первому впечатлению.

Для тех, кто уже владеет иностранным языком, это может стать приятным бонусом за старания. Для тех, кто еще не говорит на чужом языке, описанные преимущества могут быть дополнительным стимулом, чтобы достать школьный учебник французского, записаться на занятия по испанскому или скачать Duolingo. Возможно, никому из нас не посчастливится пережить опыт Набокова, но мышление каждого немного меняется, когда мы погружаемся в другую культуру и учимся выражать свои мысли и чувства на чужом языке.

По материалам The Guardian
Автор: Дэвид Робсон

Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Копирайтер, арт-директор и специалист по рекламе садятся в самолет и летят на презентацию к клиенту. Они открывают багажную полку, и вдруг оттуда появляется джинн. «Я был в плену этой проклятой полки больше 10 лет. В награду я могу выполнить лишь три желания, поэтому каждый из вас загадает по одному».

Джинн поворачивается к копирайтеру и спрашивает: 

— Чего желаешь?

— Мне нравятся жизнь и литературный стиль Хемингуэя. Хочу жить как он. Хочу писать как он. Не знаю, чего еще желать, — отвечает копирайтер.

Вспышка — и он тут же исчезает.

Затем джинн поворачивается к арт-директору:

— А чего просишь ты?

— Думаю, хочу быть Пикассо. Вы только представьте: прожить столько лет, увидеть столько мест. А его взгляд, его искусство… Я хочу жизнь как у Пабло Пикассо».

Пуф! Исчезает и арт-директор. Наконец, джинн поворачивается к специалисту по рекламе: 

— Ну, а ты?

Рекламщик отвечает:

— Хочу, чтобы ты вернул их назад. Через два с половиной часа у меня важная встреча.

Это довольно жизненный анекдот в наше время: за срочными делами мы порой забываем о важном. Планы на будущее отступают перед сиюминутной перспективой. При этом, как и в анекдоте, от этого страдают окружающие. 

Я еще вернусь к этой мысли, а пока позвольте мне поделиться кое-чем, что может спасти вам жизнь. Представьте себе устройство, которое покажет,  насколько субъективно устроено наше восприятие времени. 

Маркировка с внутренней стороны вам знакома. Это спидометр, на нем отображается скорость в милях в час.

То, что снаружи, уже интереснее. Это изобретение не ново, но внимание к себе привлекло лишь недавно. Суть в том, что внешняя шкала показывает не скорость, а сколько минут потребуется, чтобы проехать на определенной скорости 10 миль. Представим, что вам нужно проехать 10 миль со скоростью 10 миль в час. Так, поездка займет у вас ровно час.

Но наверняка вы уже заметили, что с этой шкалой всё не так просто. Если интервалы спидометра регулярны, то интервалы внешней шкалы заданы иначе. Суть в том, что если вам нужно проехать 10, 20 или 30 миль, то двигаться со скоростью 30 миль в час куда выгоднее, чем 20. Вы сэкономите аж 10 минут, ускорившись всего на 10 миль. 

С другой стороны, если ускоритесь что с 80 до 90, что с 70 до 80 миль в час, то выиграете всего минуту.

Вероятно, с этим сталкивались водители, у которых в машине стоит GPS. Скажем, вы едете со скоростью 60 и тут понимаете, что на пять минут опаздываете на встречу. Газ в пол, и вот вы мчитесь на безумной скорости добрых восемь минут. Всё это только для того, чтобы вдруг осознать: время прибытия сократилось всего на 60 секунд. 

Удивительно. Для физика обе шкалы означают одно и то же. Но стоит только представить время и расстояние в разных отношениях друг с другом, наша реакция тут же меняется. По сути, прибор сообщает следующее: небольшое ускорение на маленькой скорости — и ты в выигрыше. Большое ускорение, когда едешь и без того быстро — и ты придурок за рулем.

Одним словом, если вы разогнались до комфортных 65–70 миль в час, то расслабьтесь. Этого вполне достаточно. Риск, которому вы подвергаете себя или других участников дорожного движения, разгоняясь до больших скоростей, совершенно не стоит тех минут, что вы сэкономите.

Это полезный подход к переосмыслению времени. Бывает и другой, более расчетливый. Поразительно, но все сервисы по продаже ж/д билетов относятся к клиентам так, будто те куда-то спешат. Это странно. Может, я наоборот хочу сэкономить на проезде. Взгляните на два билета из Лондона в Эксетер. Если возьмете первый, то поедете от вокзала Ватерлоо до станции Сент-Дэвидс с остановкой в Солсбери. Дорога займет на час больше, чем прямой рейс с вокзала Паддингтон. Очень красивый маршрут.

Однако для того, чтобы найти этот куда более дешевый билет, вам придется вбить «от Ватерлоо до Сент-Дэвидс» и отдельно отметить «следует через Солсбери». Если этого не сделать, то алгоритм просто не выдаст вам этот вариант. Не потому, что он дорогой (вовсе наоборот) и не потому, что он хуже (лучше в разы). Придется дольше ехать — и этого уже достаточно. 

* * *

Что происходит, когда куче инженеров дают задачу? 

Я постоянно задаюсь вопросом: что если бы строительство английской High Speed 2 (высокоскоростная ж/д магистраль — прим. Newочём) поручили не инженерам, для которых важны скорость, время, расстояние и мощности? Что если бы проект поручили компании Disney? 

Первым делом там бы сказали: «Давайте перефразируем вопрос. Относительно High Speed 2 нужно понять: как сделать так, чтобы, съездив из Лондона в Манчестер на поезде, садиться за руль никто уже не захочет?» Проблема именно в этом. Не во времени и расстоянии. Эти понятия лишь косвенно связаны с поведением человека и его предпочтениями. 

Но почему никто не задает этот вопрос? На него нельзя дать конкретный ответ, вот почему. Бизнесменам, правительствам и политикам важно не решить проблему, а победить в споре. Как это сделать? Притвориться, что неопределенная ситуация, из которой есть множество выходов, на самом деле таковой не является. «Пусть всем будет весело: бесплатная выпивка на борту, Wi-Fi в каждом вагоне, бассейн с шариками для детей», — так бы ответили в Disney. Но их решение не однозначно. Такими аргументами спор не выиграешь.

Нужно притвориться, что это школьная задача с единственным правильным ответом: ты приходишь к решению с помощью правил, и никто потом не посмеет с тобой спорить, ведь, по сути, ты ничего не выбирал. Ты просто следовал за условием. 

В этом и кроется большая беда в принятии решений. Мы пытаемся сузить область ответа на любой вопрос до того, с которым уже сложно спорить.

* * *

Вокруг полно ярких примеров того, как субъективно люди воспринимают время. Один из моих любимых — это карта с отслеживанием машины в Uber. Она никак не влияет на скорость подачи такси, но качественно меняет ощущение от ожидания, уменьшая неопределенность. Хоть люди часто и говорят, что не любят ждать машину, на деле их тревожит именно неопределенность, связанная с ее прибытием. Проблема не во времени. Часто нам проще подстроиться под числа — время и скорость. Куда сложнее — подстраиваться под эмоции, среди которых могут быть беспокойство и тревога.

Бывает, что хорошая реклама меняет имидж времени. Так было со слоганом пива Guinness: «Хорошее приходит к тем, кто ждет».

Знаете, какой у этой марки был недостаток? Оно тянулось из крана до посинения, и бармены за это Guinness ненавидели. Чтобы стать врагом заведения, достаточно было сделать длинный заказ и завершить его фразой: «И пинту Guinness. «Твою мать, — думали бармены. — Пока ты заказывал всю эту хрень, я мог бы его уже наливать». Но слабость бренда обратили в достоинство. 

Помимо прочего, у нас есть привычка смотреть на время как на сырье или нечто однородное — кажется, что 10 отрезков по 10 минут это то же самое, что один кусок в 100 минут. Но с человеческой точки зрения это обман. «Одно лишь осознание своих обязательств порой донимает тебя весь день». Это сказал Чарльз Диккенс. Иначе говоря, если попытаться разбить день на множество временных отрезков, то на продуктивности это скажется худшим образом. Даже если самого времени не стало меньше.

Когда-то мы совершили ужасную ошибку, сделав мгновенной отправку электронных писем. Куда лучше было бы ввести двухчасовую задержку для всех писем, которые не помечены как срочные. Почему? Потому что сейчас мы проверяем почту каждые 10–15 минут, чтобы узнать, не упустили ли мы что-то, что требует немедленного ответа. Из-за этого на получателя, иногда нескольких — в отличие от отправителя, который всегда один — падает тяжкое бремя сортировки сообщений по срочности. 

Для нашей продуктивности это настоящий кошмар. Фундаментальная катастрофа. И если вы хотите эффективнее тратить время, то одно из лучших решений — настроить почту так, чтобы письма обновлялись каждые 2–3 часа.

* * *

Есть одна примечательная история, которая показывает, насколько мы склонны экономить время, следуя принципу «чем быстрее, тем лучше». Мой знакомый, эксперт из транспортной компании Лондона, обнаружил, что довольно многим вообще-то нравятся поездки на работу — и еще больше удовольствия им приносит дорога домой. Причем среди любителей поездок мужчин чуть больше, чем женщин. Мы, мужчины, как телевизионная приставка: у нас есть режим ожидания. Иногда мы любим просто посмотреть вдаль. Вероятно, поэтому 95% любителей рыбной ловли — мужчины. Ведь, по сути, любительская рыбалка — это то же созерцание, только со снастями.

Многим людям действительно нравится проводить время в дороге, и их поведение это наглядно подтверждает. Экономисты отмечают, что люди часто выбирают жилье чуть дальше от работы, чтобы создать временной буфер между работой и домом. Нам нравятся эти спокойные моменты.

Итак, он сообщает о результатах исследования людям, ответственным за моделирование трафика в транспортной компании Лондона, а ему говорят: «Вы никогда и никому не должны об этом рассказывать. С вашей стороны просто неправильно заявлять, что людям может нравиться поездка на поезде».

«Что? Но ведь так и есть», — возражает он.

«Пусть так, но согласно всем нашим моделям обоснованности инвестиций в транспорт, время в пути — это всегда неудобство для пассажира. Иными словами, чем дольше едешь, тем больше потери. Если вы станете распространять свои надуманные идеи о том, что люди иногда предпочитают более медленное передвижение, вы подорвете всю нашу модель».

Так вот что случилось с миром. В погоне за эффективностью мы пожертвовали своими предпочтениями. Стремясь любой ценой выиграть спор, люди готовы поступиться человеческими истинами ради сохранения искусственной модели.

В своей замечательной книге «Машина безответственности» Дэн Дэвис утверждает, что люди создают такие модели потому, что упрощая процесс принятия решений до алгоритма, формулы, процесса или процедуры, мы снимаем с себя всякую ответственность. Ведь это компьютер говорит «нет», а не мы.

Люди по своей природе склонны всё упорядочивать, сводить к цифрам и превращать в задачи на оптимизацию с единственным правильным ответом, ведь осознание любой неопределенности вынуждает нас делать выбор. Однако если притвориться, что неопределенности не существует, значит, никакого решения вы не принимаете. Вас нельзя ни упрекнуть, ни заставить нести ответственность. А что нужно первым делом устранить, чтобы убрать неопределенность модели? Человеческую психологию. Ведь именно она и является воплощением неопределенности, особенно когда речь идет о времени.

* * *

В девятнадцатом веке, когда железнодорожная сеть США достигла Калифорнии, люди вполне искренне радовались: «Только представьте, сколько времени освободится, если мы сможем добраться до Сан-Франциско за два с половиной дня вместо двух недель». Они рассчитывали, что клиенты не узнают о существовании железной дороги, и можно будет сообщить об отправлении кораблем, 10 дней играть в гольф, а затем приехать поездом.

К сожалению, информация быстро распространилась, и вскоре от вас ожидали прибытия через два дня. Это подводит нас к проблеме, которая, на мой взгляд, ставит под сомнение определенные технологии и модели поведения: возможность превращается в обязательство. Сначала мы с энтузиазмом принимаем новую технологию, потому что она расширяет наши возможности. Но когда она внедряется повсеместно, мы внезапно обнаруживаем, что жить стало труднее.

Например, четыре из пяти автомобилистов заявляют, что хотели бы отключения приложений для парковки. И дело здесь не в самих приложениях, просто их использование стало обязательным. Доходит до того, что люди устанавливают их в подземных паркингах, где мобильной связи нет вовсе. Так и получается: когда модель поведения становится нормой, она затрагивает всех.

Или фото с концерта. Кто-то скажет, что желание заснять всё на камеру мешает людям полностью погрузиться в момент. А кто-то простодушно ответит: «Это выбор каждого. Хотите — смотрите, а хотите — снимайте». Но есть одна проблема: даже если вы не хотите снимать концерт, поведение окружающих всё равно портит атмосферу. Когда я решил разобраться в этом глубже, то к своему удивлению обнаружил, что больше всего это раздражает артистов. Они признаются: «Раньше мы выступали перед живой публикой, а теперь будто клепаем контент для соцсетей».

Когда один человек поступает определенным образом, это частный выбор. Один из возможных вариантов. Но по мере распространения такие модели поведения перестают быть просто альтернативой и превращаются в социальные нормы и правила, от которых уже не уйти.

Немецкий социолог Хартмут Роза написал замечательную книгу про социальное ускорение, в которой затрагивается эта проблема. Он утверждает, что несчастными нас сделало постоянное ускорение темпов развития, начавшееся еще во времена промышленной революции. Пространство нашего выбора расширилось настолько, что мы перестали верить в достижимость всех своих целей. Ускоряя темпы, мы многократно увеличили количество доступных вариантов, но в итоге обрекли себя на постоянное чувство неудовлетворенности и ощущение, что оптимальный результат так и не достигнут.

* * *

Я часто говорю, что если перевернуть хорошую идею, то можно обнаружить еще одну, не менее удачную. Возьмем, к примеру, рекламу «Гиннесса». Медленный налив можно превратить в достоинство. Долгая дорога на поезде также может оказаться чем-то положительным. Возьмите полную корзину для пикника, сядьте на поезд из Ватерлоо — и вместо утомительной поездки вас ждет настоящая экскурсия.

Человеческий мозг замечателен тем, что одну и ту же вещь он может воспринимать двумя разными способами. Математические модели устроены иначе. В любой из них, которая обладает параметром времени, быстрее — значит лучше. Но есть вещи, которые торопить не стоит. Секс, например. Фраза «Мой личный рекорд — 3 минуты 15 секунд» вряд ли вызовет восторг.

Понять эту истину мне помог мой коллега, блестящий копирайтер из агентства Ogilvy Колин Нимик. Он заметил: «В Нью-Йорке люди говорят быстро. На американском Юге — медленно. И то, и другое — это форма уважения, просто выражается она по-разному. В Нью-Йорке речь быстрая, потому что там ценят чужое время и не хотят отнимать его слишком много. На юге говор неспешный — это показывает человеку, что ему готовы уделить сколько угодно времени».

В зависимости от культурного контекста две эти формы поведения нацелены на один результат, хотя по сути противоположны друг другу. Думаю, что психология человека буквально соткана из таких противоречий. Это и есть единство противоположностей.

Если вы прочтете книгу «Психология влияния» Роберта Чалдини, то увидите, что добиться успешных продаж можно также используя противоположные подходы. Например, «это хорошая вещь, раз у всех есть». Или, наоборот, «вещь редкая — значит наверняка неплохая». Одинаковый эмоциональный эффект можно вызвать противоречащими друг другу сообщениями. Заселиться в отель можно двумя замечательными способами. Первый полностью автоматизирован. Вы добираетесь до двери в номер и отпираете её через телефон. Во втором случае вас лично проводят в номер и принесут чашку чая. В обоих случаях есть своя прелесть, хотя подходы совершенно противоположны. 

Мы должны понимать, что иметь возможность самообслуживания — это хорошо. Но быть обязанными ей пользоваться — плохо. Ведь порой ценность процесса складывается из затраченного на него времени. Именно поэтому по субботам люди отправляются на рынок — самый неэффективный способ ходить за покупками. Рынок — это по сути полная противоположность большого супермаркета. Чтобы сделать хотя бы одну покупку, нужно обойти семь разных точек и побеседовать с каждым продавцом. Всё как в зеркальном отражении. Однако в зависимости от ситуации каждый из вариантов может принести нам удовольствие.

Проблема времени заметна и в масштабах всей экономики. Ниже представлена модель «болезни издержек» Уильяма Баумоля.

Из графика становится понятно, что происходит в мире начиная примерно с 1920-го года. Массовое производство позволило в разы сократить время и усилия, затрачиваемые на единицу продукции, что существенно удешевило промышленные товары. В то же время услуги, на оказание которых требуется время, неуклонно дорожают. Если вам кажется, что мир перевернулся с ног на голову по сравнению с вашим детством, причина именно в этом. Сейчас покупку телевизора почти не обдумывают, а вот нанять няню — решение, которое требует долгих размышлений. В 1920-ом году всё было наоборот. У молодой Агаты Кристи было трое слуг, но она и мечтать не могла об автомобиле.

Всё это сводится к следующему. Большинство из нас, будучи студентами, писали эссе или творческие работы. Уверен, что почти никто их не хранит и не перечитывает. Более того, сами по себе эти эссе абсолютно бесполезны.

Однако ценность здесь не в эссе как таковом, а в усилиях, потраченных на его подготовку. Эссе, написанные искусственным интеллектом, помогают решить задачу мгновенно, однако при этом теряется самое ценное — время и старания, вложенные в создание текста.

То же самое справедливо для рекламы: ценность имеет не только конечный результат, но и процесс его достижения. Разрабатывая рекламную кампанию, вы вынуждены задавать нестандартные вопросы о бизнесе. Например: «Что мы отстаиваем?», «В чем наша функция?» «К кому мы обращаемся?», «Кто наша целевая аудитория?», «Как мы хотим себя позиционировать?», «Как выгодно выделиться на рынке?», «Как показать свою уникальность и доказать ценность для потенциальных клиентов?»

Что-то в жизни действительно стоит упрощать, ускорять и оптимизировать. А есть такие вещи, ценность которым придает как раз неэффективность, затраченное время, перенесенная боль и вложенные усилия. Думаю, что не стоит проводить между ними четкую границу. В этом плане я разделяю позицию моего знакомого из лондонской транспортной компании: мы бессознательно считаем, что чем быстрее, тем лучше. Нам нужно просто понимать, когда стоит сбавить темп.

Закончу странным вопросом: как мог бы выглядеть медленный искусственный интеллект? Мы по привычке полагаем, что ответы генерируются мгновенно. Но должно ли так быть? Не правда ли, интереснее было бы написать: «В течение трех или четырех месяцев предлагай мне идеи как провести отпуск в Греции»? Нужно ли нам принимать это решение немедленно? Я в этом сомневаюсь. Ведь сначала стоит рассмотреть несколько вариантов, взвесить все «за» и «против», всё обдумать и обсудить.

В моделях, ориентированных на оптимизацию, приоритет всегда отдают скорости. Я считаю, что в некоторых ситуациях нам нужно сознательно замедляться, чтобы сохранить здравый рассудок и продуктивность. Если мы перестанем задумываться о том, в каких именно ситуациях это необходимо, то, на мой взгляд, дела у нас будут плохи, очень плохи.

По материалам Behavioral Scientist
Автор: Рори Сазерленд
Переводили: Георгий Щерба, Дмитрий Кравцов
Редактировал: Сергей Разумов

Репутация Эгона Шиле всегда была полна противоречий. Многие и сегодня назовут его произведения чудовищными. Подозреваемый в проступках разной степени безнравственности, похищении и изнасиловании, художник приглашал подростков в свою художественную студию под Веной и поддерживал отношения с Татьяной Жоржеттой Анной фон Моссиг, которой на тот момент было всего 13 лет. (В причинах ареста Шиле фигурировали социально-политические мотивы, но только обвинение в аморальном поведении подтвердилось, за что он провел в тюрьме около трех недель.)

Период творчества Шиле пересекается со временем написания Зигмундом Фрейдом эссе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). В нем раскрывается взаимосвязь между инстинктами жизни, который позднее получит имя Эроса, и смерти — Танатоса. Жилистые мальчики и девочки пубертатного возраста с картин Шиле часто демонстрируют лобковые волосы, раздвинутые влагалища и заметную эрекцию. Но особенно смешанное и тревожное впечатление производят их мертвенно пустые глаза. 

В работе 1911 года Шиле изобразил две женские фигуры на чём-то вроде кушетки лилового цвета. Однако с тем же успехом можно подумать, что они находятся в гробу. Взгляд девушки на заднем плане устремлен за пределы кадра. Та, что спереди, лежит в неестественной позе. Один ее глаз, по всей видимости, выпал из орбиты, отчего вторая девушка выглядит как безжизненная кукла. Румянец пугающе напоминает синяки. Кажется, что фигуры, связанные только отсутствием на них одежды, существуют отдельно друг от друга. Во внешнем облике одной из них угадывается близость смерти. 

 О скоротечности человеческого существования напоминают многие из картин Шиле, что довольно необычно для юноши 20-ти лет. Опираясь на художественно-исторический принцип memento mori, художник исказил традиционный символ черепа, который можно увидеть, например, на картине Ганса Гольбейна «Послы», изобразив экстаз и страдание на лишенных жизни выражениях лиц. Иногда Шиле открыто высказывал соображения на тему смерти. В 1910 году он написал стихотворение под названием «Автопортрет», где встречаются следующие строки: «Я человек, я люблю/ Смерть и люблю/ Жизнь». Как для Фрейда, так и для Шиле, смерть — это неизбежное оргиастическое явление, неразрывно связанное с эротизмом.

Скорее всего, изобретательницей концептов Эроса и Танатоса была подруга Фрейда и Карла Юнга — терапевт из России Сабина Шпильрейн, предложившая их еще за 10 лет до выхода «По ту сторону принципа удовольствия». Однако версия Фрейда, которая была подкреплена клиническими наблюдениями, известна гораздо шире. В процессе сеансов терапии Фрейд отмечал за пациентами навязчивое возвращение к психологической травме, зачастую происходившее во сне. Психоаналитик пришел к заключению, что большинство людей испытывает влечение к собственной смерти — это и есть Танатос. Эрос, как стремление к удовольствию и самой жизни, выражается противоположным образом. Он связан с либидо и другими «созидательными» проявлениями. 

Сложная взаимосвязь Эроса и Танатоса лежит в основе всей западной культуры и — не без помощи Фрейда — в основе ключевых эмпирический исследований в области психологии. Хотя эти понятия существуют как две крайности целого спектра сил, влияющих на психику, именно в моменты их столкновения человеческая жизнь достигает предельной ясности и насыщенности. 

Так, в романе Джеймса Балларда «Автокатастрофа» эротическое переживание близости смерти выступает как способ противостояния глубинному чувству одиночества в современном мире с его технологиями, которые символизирует автомобиль. Сексуальное влечение персонажей к авариям подпитывается реальными инцидентами со знаменитостями, а его источник не что иное как смерть. Стремление преодолеть границы телесности путем фетишизации выступает здесь способом противостоять собственной конечности.

Влиянием Эроса и Танатоса отмечен роман Джулиана Барнса «Предчувствие конца» (2011), сюжет которого разворачивается вокруг самоубийства студента из Кембриджа, а также воспоминаний рассказчика об их дружбе. Траекторию движения этих сил можно сравнить с подковой. Изгибаясь, она время от времени позволяет своим противоположным концам соприкоснуться — и тогда происходит «взрыв». Рассказчик воспринимает смерть друга как симптом романтического характера. Лишь в конце повествования он осознает свою ошибку и узнает вероятную причину трагедии: мать девушки покончившего с собой молодого человека родила от него сына-инвалида.

Никто из упомянутых авторов — Баллард, Барнс или Шиле — не дает простых ответов на вопрос о природе секса и смерти. Точнее будет сказать, что все они по-своему демонстрируют, как напряжение между Эросом и Танатосом образует жизненные перипетии. Сталкиваясь со смертью или потерей, не сразу понимаешь, в каком отношении с ними находится эротизм. Может ли ядерная смесь из секса и смерти стать своего рода лекарством, радикальным освобождением, как в «Автокатастрофе»? Приобретает ли тогда тема секса черты гротеска или даже абсурда, как в некоторых из работ Шиле? Или же секс — это путь к смерти, как может показаться в «Предчувствии конца»? Каждый из этих вариантов звучит провокационно и вряд ли имеет шанс оказаться темой светской беседы. 

Культура испокон веков проводит строгую черту между сексом и смертью. Вспомним, что еще век назад в США и Великобритании от скорбящих ожидалось ношение черного во время траура, продолжительность которого устанавливалась обществом. В некоторых случаях предписывалось держаться вдали от людских глаз. Показательна реакция Авраама Линкольна на скорбь своей жены Мэри Тодд. Когда их сын Вилли скончался от брюшного тифа, Линкольн сказал ей: «Постарайся справиться с горем, иначе оно сведет тебя с ума. Тогда нам придется отправить тебя туда». По словам портнихи семьи, речь шла об угрозе упрятать супругу в сумасшедший дом. Судорожные страдания Мэри продолжились, хотя никто не принял эти «пароксизмы горя», подавленные мужем и общественными нормами. 

Подобная реакция, конечно, только усугубляет переживание одиночества скорбящим, что часто приводит к общему ухудшению психического здоровья. В некоторых аспектах мы вышли далеко за рамки традиционных представлений о том, как следует оплакивать потерю. Мало кто отмеряет положенный срок возвращения в общество, совсем немногие наказывают себя состриганием волос, а ожидания изоляции существенно ослабли. Хотя скорбь всё еще частично поощряется, наиболее губительные виды самобичевания и самопожертвования, к счастью, остались в прошлом.

Но всё же идея, что понесший тяжелую утрату человек может радоваться, вести активную жизнь и свободно обсуждать ее — не говоря уже о сексе — представляется определенным вызовом культуре. Предрассудки в отношении секса по-прежнему живы, поскольку мы продолжаем цепляться за мысль о надлежащей моральной и физической «чистоте» горюющего. Секс и горе, стремление к жизни и стремление к смерти, Эрос и Танатос, по мнению большинства, смешивать не стоит. Например, мы не выражаем эмоции по поводу утраты сексуальных отношений в связи с потерей партнера, так как не считаем подобные переживания достаточно весомыми. Слова о любви и совместной жизни воспринимаются гораздо проще и естественнее, чем разговор о более осязаемом и фундаментальном влечении.

Несколько любопытных исследований могут изменить общественное сознание. В 2013 году нейропсихолог Элис Радош потеряла мужа, с которым прожила 40 лет, из-за редкой формы рака. В 2016, справляясь с тяжелой сексуальной утратой, Радош и ее соавтор Линда Симкин опросили около ста женщин в возрасте не менее 55 лет. Большая часть опрошенных предположили, что, став вдовами, захочет открыто обсудить грусть в связи с нехваткой секса с супругом. Что в исследовании Радош цепляет больше всего — и вместе с тем демонстрирует порочный круг молчания вокруг данной темы — так это то, что более половины женщин признались, что им бы и в голову не пришло спросить овдовевшую подругу о тех же самых чувствах. Даже осознав, как важна сексуальная утрата для них самих, испытуемые не могли представить себе беседу с другим человеком, оказавшимся в похожей ситуации. 

В определенном смысле это неудивительно. Равно как и то, что сексуальный опыт в период скорби зачастую полезен для тех, кто жаждет близости и признания, которые может обеспечить секс. Англо-американская культура подталкивает как можно скорее искать выход из горевания, преодолевать его. Бросая вызов этой установке, секс помогает принять свою жизнь, такой какая она есть здесь и сейчас, вместе с тягостными мыслями. 

Некоторые специалисты утверждают, что выброс дофамина во время секса помогает отвлечься от боли и страданий. Проводя исследование для своей книги «Лекарство от горя» (2024), я поговорил с обозревателем и писателем Софией Бенуа. Ее мнение заключается в том, что секс способен на время облегчить «разрушительный эффект чрезмерной грусти», так как он концентрирует, а затем преобразует гнев вместе с хаосом внутри нас. «Секс — это когда мы чувствуем: окей, прямо сейчас я занимаюсь чем-то жизнеутверждающим, вокруг меня есть что-то, помимо смерти и горя. Значит, еще не всё кончено», — рассказывает Бенуа. 

Для психотерапевта Кэт Мейер, занимающейся психологическими травмами, секс — это также возможность прожить горе. Принятие потери, находясь в интимной близости, позволяет преодолеть болезненные чувства. По ее словам, этого можно достичь как с помощью практик мастурбации в одиночестве, так и с партнером, способном контейнировать ваши эмоции, которые выражаются напрямую или же передаются без слов.

Мейер объяснила, что яркий сексуальный опыт ведет к катарсису — слиянию Эроса и Танатоса, — который помогает выразить самые глубокие и тревожные переживания. «В состоянии оргазма границы между мной и окружающим миром стираются, и это действительно окрыляет нас, несмотря на тяжесть боли, — говорит психотерапевт. — Повышенный в результате сексуального возбуждения уровень дофамина и эндорфинов увеличивает порог чувствительности… При нем такие эмоции, как страх, грусть или отвращение переносятся гораздо легче». Благодаря этой особенности мы можем прямо взглянуть в глаза той проблеме, которую стараемся в иной момент не замечать или вовсе забыть. 

Принимая в расчет силу, которую секс способен придать в горе, может быть, нам следует искать не спокойствия, но именно такого освобождения? Мифическое по своей сути понятие облегчения всегда больше служило обществу, нежели скорбящему. С его помощью окружающие могут оградиться от чужих страданий, сделав их незаметными для себя. Если всё «позади» — значит это больше не «проблема». Вместе с тем секс позволяет совсем иначе подойти к переживанию одиночества и вновь обрести себя. Смерть может стать жизнью. 

Действительно, несмотря на внушаемый стыд, секс может оказаться именно тем, что нам необходимо в минуты горя. Некоторые работницы секс-индустрии, с которыми мне удалось побеседовать, утверждают, что всё больше мужчин обращаются к их услугам, чтобы справится с подавляемыми чувствами — глубокой печалью, униженностью и скорбью. Обстоятельства таких встреч как бы дают мужчинам «разрешение» на выход из состояния горя и возможность обойти ожидания общества. 

Женщина из Киото под псевдонимом Госпожа Айрис рассказала о скорбящих мужчинах, которые иногда приходят к ней пережить свои самые большие страхи по поводу потери и, в конечном счете, почувствовать в себе силы пройти через это. Айрис вспомнила «много словесных и физических игр, основанных на причинении боли» с одним потерявшим жену клиентом. Сперва она устроила порку, а затем расспросила, каково справляться с тяжелой утратой в одиночку. Объединив секс и горе, Айрис показала с помощью доминирования ошибочность его веры в то, что он никогда не сможет оправиться от потери. Несчастье не бесконечно, как кажется на первый взгляд, а понимание того, как дальше жить с потерей, является самым верным способом к его преодолению. Не нужно ждать «смирения».

В конце концов Айрис обнажила его страхи — покинутости и собственного ничтожества, — а затем помогла их развеять. Она дала понять мужчине, что он уже обладает необходимой силой. Госпожа Айрис так вспоминает время, проведенное с этим клиентом:

Я наращиваю темп [порки] и приближаюсь к порогу его выносливости. По лицу заметно, что он уже почти готов физически, поэтому я начинаю разговаривать с ним. Звучало это чертовски хреново, вроде: «Как часто ты пялился на мою фотографию? Ты трогал себя в это время?» Я вижу, как он возбуждается. «Только посмотри на себя, ты жалок». Всё в таком духе и, конечно, много чего еще… В какой-то момент он сдается и начинает плакать: «Я неудачник, ничтожество». Я тоже плачу, хотя он не видит моих слез… И потом, когда он, подавленный и рыдающий, должен подходить к пику, я ложусь на него сверху, словно тяжелое одеяло. Начинаю приводить эмоции в норму, возвращать на землю. Очень ласково я говорю: «Ты хороший мальчик. Именно здесь ты и должен быть. Я так тобой горжусь. И всякое такое. Наступает спокойствие. Мы сидим, обсуждаем его состояние… Он просто расслаблен. Больше не чувствует себя дерьмом. «Посмотри: на мгновение ты оказался тем, кем больше всего боялся стать. — говорю я. — И мир не развалился на части».

Кинорежиссер и писатель, известная как Лиара Ру, некогда связанная с секс-индустрией, поделилась своим опытом общения с несчастными клиентами. Оказавшись в «безопасном пространстве» — хотя кого-то возмутит подобное выражение — некоторые из них получали уникальную возможность открыто рассказать о своей утрате. Один убитый горем клиент после секса долго беседовал с Ру о покойной жене. Они разбирали проблемы мужчины с противоположным полом. Оказалось, что он боится предать память о супруге, если снова начнет ходить на свидания. «Это было по-настоящему трогательно, — делится Ру. — Я очень благодарна ему за доверие». Она провела часы за разговорами со многими, кто обращался к ее услугам, вместе работая над переосмыслением их травм и потерь. 

Исследование, опубликованное в 2024 году, систематизирует то, что уже давно известно секс-работницам. Ученые опросили 10 психологов и психотерапевтов, которые помогают людям преодолевать траур, и выяснили, что горе препятствует сексуальной близости по целому ряду причин, включая «эмоциональную уязвимость, травматические переживания и характер потери». Тем не менее, они также отметили, что интимная связь в подобный период может в целом способствовать раскрепощению, «соучастию и взаимопониманию партнеров в отношении борьбы с проблемой».

Решение делать ставку на секс как средство от горя частично зависит от непредсказуемых скачков либидо. В письме Фрейду 1922 года психоаналитик Карл Абрахам предположил, что «зачастую потребность в сексе повышается спустя некоторое время после тяжелой утраты». Этот факт стал открытием, которое подтвердили и усложнили современные исследования. Эмили Нагоски, бывший директор просвещения в области здоровья в колледже Смит в Массачусетсе и автор бестселлера «Как хочет женщина» (2015), выделяет в организме две системы: сексуального возбуждения (SES) и сексуального подавления (SIS). Споря с Абрахамом, Нагоски считает, что из-за высокого влияния системы подавления в моменты горя либидо, как правило, снижается. Например, повсеместное столкновение с потерями в период COVID-19 привело огромное количество людей к угасанию сексуальной активности. 

Однако в отдельных случаях может происходить обратное. «Реакции на горе многообразны. Они включают в том числе возбуждение и жажду секса, — замечает София Бенуа. — Зачастую именно наши мысли и вызываемые ими чувство вины становятся настоящим препятствием для желаний». 

Любая реакция должна быть естественной. Секс может мешать близости или же укреплять ее. Либидо может расти, но может и снижаться. В некоторых случаях поиск сексуального контакта представляется закономерным — например, в период войн, когда наслаждение жизнью и новые связи даются с особым трудом. В иных случаях кажется, что нет ничего более далекого друг от друга, чем Эрос и Танатос. Когда уходит ребенок или партнер, одним из первых побуждений может оказаться стремление последовать за ними в небытие или, по меньшей мере, отказ от счастья. 

Согласно одному небольшому исследованию, две трети родителей, перенесших смерть своего ребенка, признались, что не могут заниматься сексом, так как, вероятно, не чувствуют, что заслуживают наслаждаться жизнью или даже испытывать близость. Хотя большинство пар согласны с важностью физического контакта в трудные времена, возобновить его может быть слишком тяжело. Некоторые из опрошенных заметили, что трудности в сексе связаны для них с напоминанием о рождении ребенка. 

Можно понять эти душераздирающие выводы. Однако меня по-прежнему волнует то, какую роль в них играют ожидания социума. Нам нужно принять мысль о возможности желания секса после утраты и перестать искать скорейшего выхода из состояния горя. Вместо этого мы можем постараться превратить его в часть опыта.

Творчество Шиле, Балларда, Барнса и многих других деятелей искусства показало, сколь вызывающим и в то же время освободительным может быть слияние Эроса и Танатоса. Однако в конечном счете эти два влечения не столько противостоят друг другу, сколько вступают в тесное взаимодействие. Вспомните женские фигуры на картине Шиле — художник отбросил классическое представление о красоте. Этих девушек не заботит мнение зрителя, они существуют не для нас. Их отведенный в сторону взгляд кажется безразличным вообще ко всему. А автопортреты Шиле? Вытянутые, изможденные, ничем не прикрытые фигуры были созданы не для того, чтобы эротизировать автора, но затем, чтобы, как и в случае с «Двумя женщинами», выразить жестокую правду душевной жизни. Она заключается в незримом присутствии смерти, разложении молодого тела, которое ощущается даже в юном возрасте.

По материалам Aeon
Автор: Коди Делистрати

Переводила: Валерия Зитева
Редактировала: Анастасия Железнякова

В 1987 году Гордон Гекко, беспринципный брокер с сигарой в фильме «Уолл-стрит», заявил всему миру: жадность — это хорошо. В фильме — который оказывается в итоге поучительной историей — показано, как одержимые работой и богатством руководители просиживают часами в шикарных небоскребах, заключают сделки и поднимают себе зарплату за счет тех, кто оказывается на их пути. Если вы живете работой (а заодно не обделены гибкостью морали), то вас ждет незабываемая награда.

Хотя у многих из нас амбициозные трудоголики ассоциируются с 1980-ми годами и финансовой сферой, склонность посвящать себя работе и превозносить культуру сверхурочных часов по-прежнему широко распространена. Более того, она проникает во всё новые отрасли и профессии, подстраиваясь под каждую из них.

Исследования показывают, что работники по всему миру в среднем работают 9,2 неоплачиваемых сверхурочных часа в неделю — по сравнению с 7,3 часа всего год назад. Офисы заполнены плакатами, мотивирующими нас на работу. Техмиллиардеры призывают сотрудников жертвовать сном, чтобы те смогли «изменить мир». После пандемии рабочие недели удлинились; мы отправляем электронные письма и сообщения в Slack в полночь, границы между личной и профессиональной жизнью стираются.

По сути, мы не так далеко ушли от эпохи Гекко, как нам кажется. Но есть одно отличие: мы гораздо лучше понимаем последствия сверхурочной работы и того, как выгорание может отразиться на нашем психическом и физическом здоровье. Однако преклонение перед напряженной работой засело настолько глубоко в нас, что придется изменить культуру – чтобы положить конец одержимости переработками. Может, постковидный мир — это наш шанс?

Где и почему люди перерабатывают

Переработки — явление, характерное не только для Кремниевой долины или Уолл-стрит. Люди работают подолгу во всем мире в силу различных причин.

В Японии культура переработок восходит к 1950-м годам, когда правительство активно добивалось быстрого восстановления страны после Второй мировой войны. В странах Лиги арабских государств наблюдается высокий уровень профессионального выгорания среди медицинских работников. Вероятно, потому, что 22 члена этой организации — развивающиеся страны с перегруженными системами здравоохранения, как показывают исследования.

Причины переработок также зависят от отрасли. Одни из первых исследователей профессионального выгорания в 1970-х годах отмечали, что многие люди, работающие в сфере оказания помощи, например сотрудники больниц или психологических центров, как правило, работают подолгу, что приводит к эмоциональному и физическому истощению — эта тенденция проявилась и во время пандемии.

Но для миллионов людей переработки — символ статуса, который выводит нас на путь к успеху, независимо от того, определяем ли мы его богатством или постом в Instagram, который создает иллюзию воплощения мечты на работе мечты. Романтизация работы, похоже, особенно распространена среди «информационных работников» из среднего и высшего классов. В 2014 году журнал New Yorker назвал эту преданность переработкам «культом».

 «Мы прославляем определенный образ жизни, и он заключается в следующем: вы дышите работой, спите с работой, просыпаетесь и работаете над работой весь день, а затем ложитесь спать, — комментирует Анат Лехнер, доцент факультета менеджмента Нью-Йоркского университета. — И так повторяется снова, и снова, и снова».

Истоки

Откуда же берет начало привычка превозносить переработки? Почему в богатых западных странах бытует мнение, что работать до изнеможения — это повод для гордости?

Корни этого явления восходят к «протестантской трудовой этике» 16 века — мировоззрению европейских протестантов. В соответствии с ним тяжелый труд и стремление к прибыли представлялись добродетелью. Салли Мейтлис, преподаватель организационного поведения и лидерства в Оксфордском университете, полагает, что «позднее стремление к эффективности, которое зародилось в эпоху промышленной революции», равно как и ее способ оценки, «еще больше укрепили ценность усердного труда, часто ценой личного благополучия».

Перенесемся во времена Тэтчер и Рейгана, когда долгие часы, которые яппи проводили в офисе, чтобы обеспечить себе карьерный рост и безудержный консьюмеризм того десятилетия, вошли в норму. Затем, в конце 1990-х и в начале 2000-х годов, трудоголиков стали распознавать не по пиджакам, а по толстовкам, потому что технологические стартапы выросли в таких гигантов, как Google и Facebook, а власть сосредоточилась в Кремниевой долине. 

Общество стало превозносить предпринимателей, которые говорили, что хотят изменить мир, и рассказывали, как они планируют свои (очень длинные) дни в расчете на максимальную эффективность. Мейтлис подчеркивает мотивационный сдвиг между Гордоном Гекко и Марком Цукербергом; последний полагает, что им движет «страсть к товару или услуге, или к высшей цели». (Правда, в дураках осталось само общество, потому что новые технологии в конечном итоге привели к перегрузкам и профвыгоранию.).

Сегодня многие вынуждены долго работать, чтобы расплатиться с долгами, удержаться на работе или продвинуться по карьерной лестнице (и во многих случаях компании ожидают, что сотрудники будут засиживаться в офисе и всегда быть на связи). Но для тех, кто исповедует культуру переработок, в этом есть и элемент перформанса, проявляющийся в виде новой машины, которой можно похвастаться, «карьеры мечты», позволяющей заниматься чем-то значимым, или даже усталости, которую можно выставить напоказ как причудливый трофей.

Столетия назад «мужчины дрались на дуэлях, и у них оставался дуэльный шрам — этакий почетный знак. Ты сражался и выжил, — говорит Кристина Маслач, заслуженный профессор психологии Калифорнийского университета в Беркли. — Вот в этот момент-то и можно похвастаться: „Да, я не сплю“. Культура переработок такая же».

Фаст-трек профвыгоранию

Одновременно с культом работы, однако, проявилось и его неприятное последствие — профессиональное выгорание. «У этого явления есть циклы — его открывают заново, потом интерес к нему ослабевает, и потом его открывают вновь», — рассказывает Маслач, которая изучает выгорание с 1970-х годов.

В то время профессиональное выгорание изучалось на волонтерах наркологических клиник и прочих работниках сферы услуг, которые часто дежурили по ночам и жаловались на головные боли, депрессию и раздражительность на работе. Десятилетие спустя, когда в США и Великобритании экономика развивалась бурными темпами, фиксация на личном капитале резко возросла, и люди стали работать долго и упорно. Но если переутомление было в почете, следующее за ним выгорание — нет.

Всемирная организация здравоохранения характеризует профессиональное выгорание как синдром, «возникающий в результате хронического стресса на рабочем месте, который не был успешно преодолен», сопровождающийся чувством усталости, негативным отношением к работе и снижением профессиональной эффективности. Другими словами, вы чувствуете себя опустошенным, физически и эмоционально, и задаетесь вопросом, почему вообще согласились на эту работу. В 2019 году ВОЗ включила профессиональное выгорание в 11-ю Международную классификацию болезней.

«Сегодня мы живем в кошмаре», — констатирует Лехнер. Несколько десятилетий назад «масштабы профессионального выгорания не были сравнимы с тем, что вы видите сегодня». По ее словам, «культура выгорания во многом пришла с Уолл-стрит», но сейчас всё еще хуже, потому что мы возводим на пьедестал технологических бизнесменов, которые почти не спят. (В 2018 году глава Tesla и SpaceX Илон Маск написал в Twitter, что, если говорить о его компаниях, «есть места, где работать гораздо проще, но никому еще не удавалось изменить мир за 40 часов в неделю».)

«Прежнее разделение на день и ночь или „ давайте поработаем до пяти, потом пойдем в паб, и ляжем спать в 10 вечера“ — это для 20 века. 21 совсем другой», — объясняет Лехнер». В нашей культуре всё происходит в режиме 24/7. Социальные сети — 24/7, общение — 24/7, стриминги — 24/7, всё — 24/7. У нас нет фиксированных границ».

Будущее

Несмотря на то, что мы работаем больше, чем когда-либо, а молодые работники сталкиваются с потенциально токсичным сочетанием усиления финансового давления (студенческие долги вдобавок к более низкой зарплате и росту цен на жилье), стремлением найти стабильную работу мечты на всё более нестабильном рынке труда, можно заметить и некоторые признаки перемен. 

В марте 2021 года шуточный опрос 13 начинающих аналитиков Goldman Sachs стал достоянием общественности. По словам респондентов, в среднем они работали по 95 часов в неделю и спали по пять часов за ночь. «Это уже не „трудолюбие“, это бесчеловечность или издевательство», — сказал один из участников опроса, с которым ознакомилась BBC. На TikTok, пользователи поколения Z открыто говорят о проблемах с психическим здоровьем и создают сообщества, в которых обсуждают депрессию, панические атаки и выгорание.

Какой бы разрушительной ни была пандемия, она заставила нас по-новому взглянуть на баланс между работой и личной жизнью. В 2021 году LinkedIn провела в течение двух недель опрос более 5000 человек: 50% и 45% респондентов ответили, что после пандемии они стали больше внимания уделять гибкости графика или расположению места работы, балансу между профессиональной и личной жизнью.

«Пандемия оказалась мощным фактором не только для того, чтобы привлечь внимание ко многим важным составляющим нашей жизни — здоровью, семье, отношениям, — но и нарушила часть ее привычного уклада, которые удерживал людей на беговой дорожке работы», — говорит Мейтлис.

Как следствие, некоторые компании заговорили о том, чтобы предлагать работникам более эффективные программы по заботе о психическом здоровье, включая такие бонусы, как бесплатные сеансы психотерапии или доступ к оздоровительным приложениям. Однако эксперты считают маловероятным, что мы вступаем в новую эру, в которой благополучие будет цениться выше переработок.

К примеру, хотя технологии позволили нам работать из дома неограниченное количество времени, они также привязывают нас к работе в течение всего дня. Если планируется созвон, в котором участвуют сотрудники из Лондона, Токио, Нью-Йорка и Дубая, некоторым из них придется встать в два часа ночи. Если они откажутся, компания найдет тех, кто согласится, потому что, пока мы поддерживаем культ денег, статуса и достижений, всегда найдутся люди, готовые упорно работать, чтобы их получить.

В конечном счете, компании хотят зарабатывать деньги. «Мы давно дегуманизировали рабочее место, и у меня это не вызывает никакой гордости», — говорит Лехнер. Для многих компаний ситуация не изменилась: «Если не будете работать, придет кто-то, кто сможет. А если и это не поможет, мы привлечем ИИ. Если же ИИ одержит верх, мы перейдем на внештатников». Работайте сверхурочно или останетесь без гроша в кармане.

Поэтому Лехнер не верит, что проблему профвыгорания удастся решить в ближайшем будущем. «Людям не очень-то нравится такое слышать. Они думают, что вступают в отношения с работодателем, в которых прописано: “Я много работаю, а вы обо мне заботитесь”. И опять же, это мышление 20 века».

Мы на распутье: можно сделать приоритетом свое благополучие, а можно — отправить электронное письмо в три часа ночи, потому что это понравится начальству. Возможность работать из дома лишь немного облегчит бремя — работники должны отказаться от идеализирования профвыгорания, а компании — от внушения сотрудникам мысли, что они должны работать во внеурочные часы.

«Офис может быть для нас крайне нездоровой средой, поэтому если когда-то и стоило изменить подход к работе, то сейчас для этого самое время, — говорит Маслач. — Если посадить растение в горшок, не поливать его, дать ему плохую почву и лишить солнечного света, то неважно, насколько красивым оно было раньше — ваше растение завянет».

По материалам BBC
Автор: Брайан Лафкин

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Вам когда-нибудь доводилось оглядеться по сторонам и обнаружить, что вам совсем не нравится ваша жизнь? Быть может, вы потратили годы на бессмысленную работу, съем жилья в шумном районе или отношения, в которых уже давно нет прежней близости. «Как так вышло, — хочется спросить себя, — как можно было так долго всё это терпеть?» Возможно, вы убедили себя в том, что проблемы не существует, или попросту застряли в одной точке. Но почему же вы ничего не предприняли? 

Психологическая концепция, о которой мало кто помнит сегодня, объясняет эту ситуацию. Речь идет о парадоксе бета-региона. В его основе — распространенная ошибка в прогнозировании длительности реакции стресса на те или иные обстоятельства. Мы ежедневно сталкиваемся с мелкими проблемами — в семье, на работе, в окружении. Они могут касаться привычек или физических ощущений. Все эти неприятности кажутся незначительными, поэтому мы отмахиваемся от них с мыслями вроде: не стану же я менять жилье из-за недостатка света в квартире или увольняться только потому, что начальник постоянно присылает письма вечером в пятницу. Разве такой пустяк может серьезно мне навредить? Это, в конце концов, не то же самое, что жить в доме с клопами или работать с боссом, который орет на тебя 

Мы думаем, что всё не так уж плохо, и не делаем ничего, что помогло бы исправить положение. Это и есть «бета-регион» — обстоятельства, которые не требуют сиюминутной физической или психологической реакции. Парадокс заключается в том, что относительно приемлемые неудобства в конечном счете могут иметь более длительные и разрушительные последствия, чем сильный стресс, который спровоцировал бы нас на моментальную реакцию. 

Вот еще пример. Попробуйте представить, как бы вы вели себя при ушибе колена и при его переломе. Наверное, серьезная травма будет напоминать о себе дольше, чем простой синяк? Не факт. С подобным повреждением вам придется обратиться к врачу и пройти курс восстановления. Недолгий курс лечения — и карьера марафонца снова открыта. Однако вряд ли простой ушиб станет поводом для тщательного обследования. В то же время скрывающаяся за ним травма может стать причиной многолетней ноющей боли или даже хромоты.

«Сложно поверить, но порой после действительно тяжелых переживаний люди приходят в себя быстрее, чем от легких огорчений», — пишет психолог из Гарварда Дэниел Гилберт. Вместе с соавторами статьи «Необычайная живучесть пустячков» (The Peculiar Longevity of Things Not So Bad) он исследует феномен бета-региона. Два тысячелетия назад Овидий писал: «Маленький ум заботится о маленьких проблемах». «Едва ли римский поэт представлял, сколь устойчивым может быть их влияние даже на самые великие умы, если психика не даст своевременный ответ», — комментируют ученые. 

С тех пор в свет не выходило значимых исследований бета-региона. Однако именно благодаря этому открытию мы узнали о важном когнитивном искажении, которое свойственно многим в принятии решений. Мы считаем, будто сильные эмоции воздействуют на нас дольше умеренных. Парадокс бета-региона демонстрирует ошибочность данного суждения и помогает избежать ловушки маленьких проблем. 

Гилберт предполагает, что выбор действий основан на том же принципе, что и психологическая реакция на различные вызовы повседневности. У психики имеются защитные механизмы, помогающие снизить степень стресса, однако они срабатывают в результате достаточно сильных переживаний. Как ни удивительно, именно мелкие неурядицы, оставаясь без внимания, рискуют стать серьезной проблемой в долгосрочной в перспективе.

Представьте две ситуации. В первой некоему офисному работнику необходимо отказаться от ящика для бумаг в своем кабинете. Во второй — переехать в более маленькое подвальное помещение. Нам свойственно реагировать на радикальные и болезненные изменения самоутешением. Например, облегчить и свести на нет негативные эмоции от переезда в новый офис помогут мысли о близости к кофемашине или к рабочему месту приятеля. Вместе с тем такие мелочи, как потеря ящика для хранения и складирование всех бумаг на пол, не побуждают психику искать плюсы в данной ситуации или как-то иначе подбадривать себя. Как следствие, хотя ситуация с ящиком объективно менее тревожна, связанное с ней раздражение может копиться еще долгое время после того, как забудется стресс от смены офиса. 

Другим примером данного принципа служит исследование 2000 года. В его ходе было обнаружено, что реже всего мы пропускаем медицинские процедуры, которых больше всего боимся. Некоторые люди увеличивают вероятность своего визита к врачу путем обязательства платы за отмену приема, другие обращаются к друзьям с просьбой проконтролировать и поддержать их в процессе неприятного лечения. «Ирония заключается в том, что в конечном счете мы скорее откажемся от самой безболезненной процедуры, чем от той, которую ожидаем с ужасом», — комментируют результаты исследования Гилберт и соавторы. 

Статья Гилберта также показывает, что большинство из нас не замечает описанного механизма. В одном из экспериментов студентов колледжа попросили оценить ряд воображаемых ситуаций с точки зрения глубины вызываемых переживаний: 

1) вам вежливо отказали в свидании; 

2) сосед по комнате без спроса взял вашу обувь; 

3) старый приятель присоединился к экстремистской группировке; 

4) лучший друг начал встречаться с вашей бывшей половинкой. 

Затем участники должны были предположить, какие чувства данные обстоятельства будут вызывать через неделю после новости. Чем более страшным казался им тот или иной сценарий, тем более длительным виделся период адаптации к нему. Студенты не учли тот факт, что сильный стресс зачастую провоцирует защитную реакцию организма, после чего постепенно спадает. 

Социальный психолог и автор блога «Экспериментальная история» Адам Мастроянни услышал о парадоксе бета-региона от Гилберта, когда тот был его научным руководителем в Гарварде. «Он рассказывал мне о бета-регионе, пока мы сидели у него в кабинете, — делится Мастроянни. — Я подумал, отлично, эта концепция сможет объяснить то, с чем мы сталкиваемся постоянно». 

Осознав парадокс однажды, начинаешь замечать его проявления повсюду. Предположим, ваш приятель выпил несколько бокалов, поэтому вы забираете у него ключи от машины и отправляете домой на такси. Если же он выпил всего одну или две рюмки, вы, скорее всего, позволите ему сесть за руль в нетрезвом виде. Можно также вообразить огромный торт, глядя на который, вы быстро вспоминаете о своем решении следить за питанием. Вероятно, вы откажетесь даже попробовать десерт. Однако блюдо с крошечными пирожными не будет таким же ярким напоминанием о наносимом организму вреде. И вот вы, кусок за кусочком, движетесь к нежелательному уровню сахара в крови. 

«Легкость, с которой приходят на ум подобные примеры, подчеркивает повсеместность парадокса бета-региона, а также то, как опасно может быть его игнорирование». 

Вы наверняка вспомните случаи из собственной жизни, когда отсутствие незамедлительной реакции привело к усугублению ситуации со временем. «Мелкие неприятности случаются каждый день, — говорит Мастроянни. — Но даже самая незначительная неприятность длиною в жизнь хуже одного поистине кошмарного дня».

Как отмечает Карлос Алос-Феррер, исследователь из Школы менеджмента Ланкастерского университета в области микроэкономики, психологии и нейробиологии принятия решений, существуют и другие факторы, которые помогают объяснить отсутствие реакции на легкий дискомфорт. 

Он напоминает об инерции, с которой мы, как правило, действуем, а также о том, что для психики легче всего вообще не принимать никаких решений. «Сомнения могут привести к тому же результату, что и парадокс бета-региона», — замечает Алос-Феррер. Иными словами, оставаться на нынешней работе или в квартире, в которой вас не устраивает какая-нибудь мелочь, требует меньших усилий, чем кардинальная смена курса. 

Не помогает делу и наша предрасположенность сохранять статус-кво. Мы склонны ставить настоящее в приоритет перед собственным будущим. Любые изменения, будь то смена работы или разрыв отношений, сопряжены с сиюминутными издержками, а выгода от них наступает не сразу. Страх скорой боли от расставания становится мощным сдерживающим фактором в сравнении с туманными перспективами новых здоровых отношений или самодостаточной жизни без пары.

«У перспектив нет гарантий, — замечает Алос-Феррер. — В конечном итоге мы не верим в возможные преимущества настолько, что предпочитаем оставаться на месте».

Итак, что же делать, если вы оказались заложником бета-региона? Ведь для многих, по словам Алоса-Феррера, инерция в совокупности с ориентацией на настоящее становятся причиной бездействия. 

Исследователь рекомендует сопротивляться естественному порыву к слишком мягкой реакции. Нужно давать отпор даже незначительным вызовам повседневности. Один из способов сделать это — мысленно приблизить последствия, поверив в то, что они так же важны, как и происходящее прямо сейчас. Спросите себя, исчезнут ли ваши проблемы, связанные с работой, партнером, изнурительными поездками до офиса или условиями аренды сами собой? Что вы испытываете при мысли, что спустя 10 лет они всё еще с вами? Не поленитесь и составьте список того, что вы приобретете от изменений, даже если сейчас они кажутся разрушительными. 

Понимание работы парадокса бета-региона помогает оптимистичнее смотреть на такие жизненные неурядицы, как увольнение, развод или получение травм. Если сейчас вам приходится туго из-за того, что нужно бороться с негативным опытом, помните: это приближает вас к благополучию гораздо быстрее, чем пассивность в отношении меньших зол. 

«Когда настоящие друзья злятся друг на друга, то вступают в конфликт, который зачастую только укрепляет или даже спасает союз», — замечает Гилберт. 

Мастроянни считает, что данный парадокс заслуживает большего внимания не только из-за своей правдоподобности, но также в силу той изящности, с которой он описывает всем так хорошо знакомые обстоятельства. Бета-регион и другие похожие концепции наставляют нас, подобно басням Эзопа. Ведь, согласно Мастроянни, применение этих знаний на практике требует определенной мудрости. 

Сказанное вовсе не означает, что следует бить тревогу при малейших неудобствах. Личные или деловые, отношения не бывают безоблачными, и далеко не каждое досадное недоразумение рискует обернуться катастрофой в будущем. Однако стоит признать, что некоторые из них действительно серьезно сказываются на нашей жизни. У каждого свой бета-регион. Концепция не предлагает однозначного ответа на вопрос, когда пора принимать меры. Но призывает обратить внимание на сферы, где, возможно, скопилось слишком много «сущих пустяков». 

По материалам Psyche
Автор: Шайла Лав
Заглавное изображение: Getty Images

Переводила: Валерия Зитева
Редактировала: Анастасия Железнякова

«Разум чаще страдает от переедания, чем от голода»

Петрарка

Мы так одержимы сахаром, потому что в прошлом этот источник энергии был очень редким. Но как только мы научились производить его в промышленных масштабах, любовь к сладкому внезапно обернулась против нас. То же самое сейчас происходит с данными. В эпоху переизбытка информации любопытство, которое когда-то помогало сосредоточиться, только отвлекает от важного. Мы столкнулись с массовой проблемой «интеллектуального ожирения». То есть с тем, что наши мозги постоянно забиты ненужными фактами. 

Сравнение информации с сахаром имеет под собой все основания. Исследование, проведенное в 2019 году учеными из Беркли, показало, что информация воздействует на дофаминовую систему вознаграждения мозга так же, как и еда. Проще говоря, мы воспринимаем знания сами по себе как награду. Неважно, являются ли они точными или полезными, мозг всё равно будет жаждать новых и получать удовольствие от их потребления (по крайней мере, до тех пор, пока не начнет требовать еще больше).

На протяжении сотен тысячелетий это не представляло угрозы, потому что на равнинах саванны информация была столь же редкой и ценной, как сахар. Но всё изменилось с развитием индустриального общества и появлением интернета.

Мы живем в век экономики внимания, когда любое средство хорошо, чтобы  удерживать интерес людей. Поскольку качество информации не влияет на удовлетворение от получения новых знаний, самым распространенным способом привлечь внимание в цифровую эпоху стало массовое производство «инфо-снэков». Этот своеобразный фастфуд для ума, как и обычный, дешево производить и приятно потреблять, однако в нем полно добавок и мало питательных веществ. А при чрезмерном употреблении он вреден и может вызывать зависимость.

Информационный фастфуд часто содержит ложные факты, но не это делает его столь вредным. Его коварство заключается в отсутствии пользы. Он не делает жизнь лучше и не расширяет мировоззрение. Даже ложь может обогащать разум. Произведения Достоевского — это художественный вымысел, однако с их помощью вы можете узнать о людях больше, чем из любого учебника по психологии. В то же время от большинства достоверных фактов нет никакого толка. Перефразируя Ницше, они нужны нам точно так же, как знание формулы воды тонущему человеку.

Привычными разновидностями информационного фастфуда являются сплетни, банальщина, кликбейты, лайфхаки, маркетинг, копипастинг и пустая болтовня. Но на самом деле любая информация, которую нельзя использовать, является мусором. Вот типичный пример: кто-то выложил в сеть фото сочного бургера с подписью «Смотрите, что я приготовил!», но не приложил к нему рецепт, так что вам не удастся воссоздать этот шедевр. Возможно, увидев такое изображение, у вас потекут слюнки, и вы решите приготовить собственный бургер, однако эта фотка не привнесет ничего серьезного и ценного в вашу жизнь.

Мало кто задумывается о том, что он постит в социальных сетях, а более вдумчивые пользователи, разумеется, публикуют записи гораздо реже. Поэтому банальные посты (например, «устал, наверное, пойду спать, лол») быстро наводняют интернет-платформы.

Но лучше всего продается такой фастфуд для ума, который вызывает сильные эмоции. Этим умело пользуются те, кто больше всего жаждет вашего внимания, — журналисты и комментаторы.

Самая сильная эмоция, которую можно вызвать без больших усилий, — это возмущение. Нет ничего проще, чем взять историю о притеснении чьих-то интересов и адаптировать ее для соответствующей политической группы. И всё же, несмотря на свою дешевизну, возмущение очень заразительно и вызывает сильную зависимость, что делает его излюбленным оружием каждого, кто хочет быть замеченным на просторах сети. Даже некогда уважаемые издания, такие как «Нью-Йорк Таймс», теперь прибегают к «рейджбейту» — сенсационным историям, рассчитанным на то, чтобы вызвать гнев как у читателей газеты, так и у ее политических оппонентов, обеспечивая максимальное внимание.

Законы рынка и социальное давление привели к тому, что информационный фастфуд — дешевый, простой в производстве и очень заметный — заполонил сеть. Бесполезный контент окружает нас повсюду, и в результате на него подсели миллионы людей . Именно поэтому мы бесконечно скроллим Twitter, проверяем Instagram, обновляем YouTube или продлеваем подписку на Times.

Сегодня большая часть потребляемого нами онлайн-контента не помогает лучше понять окружающий мир. В действительности может возникать обратный эффект. Согласно недавнему исследованию, люди, которые проводят много времени в социальных сетях, подвержены  «нормативной диссоциации». Это означает, что их способность  понимать и обрабатывать информацию заметно снижается, и   зачастую они даже не могут вспомнить смысл только что прочитанного. 

И хотя фастфуд для ума — это «пустые калории», он всё равно выглядит аппетитным. Дофаминовой системе неважно, был ли материал полезным или нет, поэтому информационный мусор приносит то же удовлетворение, как если бы вы учились действительно чему-то новому. Вам кажется, что вы питаете свой разум , а на деле  просто набиваете его виртуальным попкорном.

В конечном итоге зависимость от бесполезной информации приводит к тому, что я называю «интеллектуальным ожирением». Как злоупотребление вредной пищей ведет к лишнему весу, так и наш разум раздувается под действием инфо-фастфуда. Он забит отвлекающей и сбивающей с толку тарабарщиной, которую мы едва можем вспомнить. Не в состоянии отличить важное от несущественного, мы начинаем беспокоиться из-за пустяков и возмущаться из-за лжи. Всё это подталкивает нас потреблять еще больше контента и мешает заниматься другими делами: учиться, сосредотачиваться и даже думать. Как итог, сознание засоряется, и развивается умственный атеросклероз.

Постоянная рассеянность, вызванная нашей зависимостью от бесполезной информации, стала неотъемлемой частью современной жизни, и эта рассеянность настолько сильна, что мы даже не замечаем, когда отвлекаемся. Скорее всего, вы прочтете эту статью, на мгновение задумаетесь о вреде инфо-снэков, а затем снова вернетесь к бесцельному пролистыванию ленты социальной сети.

Но прежде, чем вы это сделаете, давайте попробуем найти другое решение.

Лучшая информационная диета заключается в мета-осознанности, то есть в привычке обращать внимание на то, чем занят мозг. Без причины тянетесь к телефону или думаете полистать соцсети? Примените «правило 10-10-10»: спросите себя, как вы будете относиться к этой информации через 10 минут, 10 месяцев и 10 лет. Это поможет осознать, что кратковременный всплеск удовольствия от этого «перекуса» настолько мимолетен и незначителен в общей картине жизни, что просто не стоит вашего времени.

Если же одними рассуждениями не  справиться с тягой к инфо-фастфуду, попробуйте изменить свой образ жизни так, чтобы к нему просто не осталось доступа. Лично мне удалось преодолеть интеллектуальное ожирение, когда я решил серьезно заняться писательством. Ответственность перед читателями учит проверять факты и отсеивать ненужное. Кроме того, писателю следует  время от времени полностью отключаться от внешнего потока информации, чтобы оставаться наедине со своими мыслями. Это помогает сохранить ментальное здоровье в мире, который постоянно пытается свести вас с ума. 

В конечном счете вам придется самостоятельно определить, какая информационная диета подходит именно вам. Но если вы не ограничите себя в бесконечном потреблении всего, что предлагает интернет, знайте, что этот банкет завершится горьким десертом. Вряд ли на смертном одре вы скажете: «Эх, жаль, я не посидел в интернете чуть дольше».

Напротив, вы не вспомните ни тот случайный твит о преимуществах пасты над пиццей, ни ту гифку, которая казалась смешной пять секунд, ни ту статью в Times, взбесившую вас на целую минуту. И когда вы заметите бесчисленные пробелы, оставленные в вашей памяти этим информационным фастфудом, тогда, наконец, станет ясно, что не вы потребляли его — это он потреблял вас.

По материалам Gurwinder

Переводила: Валерия Зитева
Редактировал: Фёдор Каузов

Как возникает и меняется восприятие смешного с течением времени?

Вступление: я потерял чувство юмора?

В одиннадцать лет я обожал «Очень страшное кино 3». Если кто не в курсе, это эксцентричная комедия, пародирующая популярные фильмы ужасов 2000-х годов, вроде«Знаков» или «Звонка». 

Этот фильм стал третьей частью очень популярной среди пародий франшизы «Очень страшное кино». К этому же поджанру относятся такие картины, как «Знакомство со спартанцами», «Нереальный блокбастер», «Очень эпическое кино» и целая вереница низкопробных, дешевых проектов, состоящих из дурацких гэгов. 2000-е были десятилетием расцвета пародийных фильмов: «Очень страшное кино 3» собрало более $220 млн в прокате, несмотря на то, что его рейтинг на Rotten Tomatoes составил 35%.

Я впервые столкнулся с этим головокружительным аттракционом пародий, когда был без году подростком. Тогда я не особенно задумывался о художественной ценности и кинематографическом мастерстве — мне просто нравилось «Очень страшное кино 3». Я пересматривал его каждый месяц, устраивал показы для друзей и даже сделал центром празднования дня рождения. 

Пару месяцев назад я попробовал посмотреть этот фильм еще раз, и, о боже, как же он устарел. Спустя 30 минут от начала я пришел к неутешительному выводу: мне совсем не весело. Как когда-то столь близкое моему сердцу кино могло теперь казаться таким чуждым? Неужели я утратил свое чувство юмора, или оно просто изменилось с возрастом? Нормально ли это?

К счастью, множество научных исследований посвящено взаимосвязи юмора, взросления и культурных норм. Итак, сегодня мы рассмотрим, как формируется и меняется наше чувство юмора, а также физиологические факторы, которые влияют на восприятие комедии.

Как чувство юмора меняется со временем?

Мы рождаемся лишенными юмора маленькими машинами по производству фекалий. Мы не можем издавать смешные звуки, шутить или играть словами — мы просто едим, спим, какаем, плачем и снова какаем. И тут, прямо посреди этого натиска испражнений, зарождается чувство юмора. 

Опросник раннего чувства юмора (The Early Humor Survey, EHS) — это стандартизированная анкета для оценки восприятия детьми юмора в первые четыре года жизни. Собранные (у родителей) с его помощью данные показывают, что чувство юмора начинает проявляться в младенчестве, как правило, около четырех месяцев. В этот период дети уже реагируют на простые раздражители смехом и подают первые признаки шуток.

Еще более интересно то, что развитие чувства юмора зависит от его направленности. Умение распознать и оценить бессмыслицу, каламбуры и уловки возникает с разной скоростью.

Когда подростковый возраст заканчивается, комедийные взаимодействия становятся слабее, и мы смеемся реже. 

Исследование Институтом Гэллапа частоты юмористических взаимодействий в 2013 году сообщает о ее резком спаде при взрослении. Каждый год мы смеемся чуть меньше, чем ранее. Этот процесс длится до тех пор, пока нам не стукнет 80, после чего мы начинаем смеяться немного больше (какое облегчение). 

При взгляде на впечатляющие результаты может сложиться ложное представление, словно снижающаяся при взрослении ценность юмора — это единственная подвижная черта. Однако на самом деле комедийные способности связаны с целым набором предпочтений, которые продолжают меняться на протяжении всей жизни. 

Многие ученые изучают динамику комедийных предпочтений и реакций на стиль юмора на разных этапах жизни человека. В одном из таких исследований, опубликованном в журнале «Современная психология», испытуемым предлагалась серия юмористических высказываний с целью оценки склонности к четырем типам шуток:

1. Самоподдерживающий юмор: комедия повседневных ситуаций, часто основанная на доброжелательных шутках в собственный адрес. 

2. Компанейский юмор: юмор, направленный на укрепление социальных связей с помощью обмена шутками и забавными историями, которые также избегают негатива. 

3. Самоуничижительный юмор: шутки в собственный адрес, призванные получить одобрение или избежать конфликта, которые могут подрывать самооценку.

4. Агрессивный юмор: комментарии, которые высмеивают или принижают окружающих, часто направленные на утверждение доминирования или демонстрацию враждебности. 

В конце концов, оказалось, что с возрастом люди начинают больше ценить самоподдерживающий юмор и теряют интерес к остальным типам.

Аналогичное исследование из Германии показало, что с возрастом нас всё больше интересует такой подход к юмору, который направлен на разрешение несоответствия и комический эффект достигается за счет противоречащих друг другу элементов или обманутых ожиданий. Такая шутка включает в себя сетап, который настраивает на тот или иной исход, и панчлайн, придающий ситуации неожиданный поворот. Например: «Я только сегодня прилетела сюда, и, боже, как же устали мои руки!»

То есть становясь старше, люди чаще отдают предпочтение юмору, основанному на разрешении несоответствия, и испытывают гораздо меньше удовольствия от абсурда. 

Возможно, этим объясняется моя новообретенная неприязнь к «Очень страшному кино 3». Ведь фильм можно было бы описать как «84 минуты полнейшего абсурда». Глупость ради глупости уже не так привлекательна для меня 30-летнего. 

Социальные нормы также влияют на наши динамичные отношения с юмором. Разрыв между поколениями в том, что принято считать «уместным», во многом определяет наше восприятие комедии. 

Чтобы лучше понять, как связаны культурные обычаи и юмор, исследователи из Акрона и Северо-Восточного Университета показали испытуемым ряд комедийных фильмов и роликов, чтобы те оценили их с точки зрения уместности и комичности. «Уместные» ролики сочли смешными все возрастные группы, тогда как так называемый «неуместный» материал гораздо меньше забавлял людей в зрелости. 

С концептуальной точки зрения уместность — весьма относительное понятие. Особенно когда дело касается оценки юмора. Юмор, в отличие от вина, не всегда становится лучше с годами, так как меняются стандарты поколений. Этот факт создает (значительно) более напряженную среду в интернете. 

Всякое чувство юмора — как индивидуальное, так и основанное на принадлежности к определенному поколению — это сложное и подвижное явление. С течением жизни мы смеемся несколько меньше, начинаем тяготеть к «уместному» юмору, который основан на несоответствии и призван поддерживать нас, и охладеваем к другим стилям. Но что заставляет меняться эту часть нашей личности и обусловливает этот сдвиг во вкусе? Развитие комедийных предпочтений — это следствие природы или воспитания?

Почему меняется наше чувство юмора?

Несколько месяцев назад я писал о том, как и когда формируется музыкальный вкус. Согласно результатам анализа Spotify по различным критериям, музыкальные открытия больше всего совершаются в 24 года и практически не наблюдаются после 30. Вероятно, что музыка детства останется с вами навсегда.

Начав изучать юмор, я ожидал некоторого соответствия в своих открытиях. Может ли быть так, что чувство юмора следует по той же траектории, достигая пика в раннем возрасте и спадая с этого момента? Если коротко, нет. Большинство исследований показывают, что мы начинаем терять вкус к комедии гораздо позже, примерно в 60. Любопытно, что мы не начинаем любить юмор меньше, просто становится сложнее его понять и обработать. 

Ученые из Рурского университета и Университетского колледжа Лондона исследовали понимание юмора в пожилом возрасте. Они проанализировали способность испытуемых к завершению шутки, а также производимый ею эффект. Панчлайны, выбранные пожилыми людьми, были не столь удачны, как в случае с представителями других возрастных групп, и проигрывали в комичности.

В аналогичном исследовании ученые из Польши собрали данные об отношении к юмору, здоровье, образовании, занятости и возрасте среди 109 пожилых испытуемых, чтобы понять, чем обусловлено восприятие комедии на когнитивном уровне. Анализ показал, что когнитивное функционирование и высшее образование с наибольшей вероятностью указывают на склонность к юмору в позднем возрасте. 

Ученые попытались определить биологические факторы, которые обуславливают наши комедийные способности. Согласно ряду исследований, восприятие юмора зависит от процессов, которые сосредоточены в правой лобной доле. В одном из таких исследований утверждается, что физическая и эмоциональная реакция людей с повреждениями в данной области мозга выражена слабее, а также что им сложнее закончить шутку. 

При «нормальном» старении (без получения черепно-мозговых травм) снижение комедийных способностей связано, по всей видимости, с постепенными изменениями в правой лобной доле, что приводит к трудностям в воспроизведении юмора и получении удовольствия от него. 

Выводы не воодушевляют: старость лишает нас радостей жизни, и смех — не исключение. Физиологические процессы, которые мы не можем контролировать, постепенно снижают количество юмора. Однако есть и хорошие новости. Часть исследований утверждает, что при целенаправленном обучении пожилые люди могут сохранить и развить чувство юмора. Мало кто станет специально ходить на курсы комедии, и это нормально. Возможно, и не придется этого делать, ведь регулярное общение с высокой вероятностью приведет к тому же эффекту. Мы вовсе не обречены на жизнь без юмора, черт бы побрал эту правую лобную долю. 

Все хотят смеяться

В 14 лет я обожал фильм «SuperПерцы». Настолько, что посмотрел его трижды, пока он шел в кинотеатрах. Из-за дурацкого возрастного ценза я не мог смотреть этот фильм без сопровождения взрослого. Поэтому я упросил отца пойти со мной на второй просмотр.

Когда мы сели рядом и я приготовился к очередному взрыву смеха, я осознал ужасное… Мне придется сидеть рядом с отцом во время той самой сцены с нарисованными пенисами. Если вы не знали, в «SuperПерцах» есть трехминутная сцена, в которой во всех красках описывается одержимость одного из героев рисованием пенисов. Я, подросток, буду вынужден наблюдать, как эти фаллосы мелькают на экране, сидя рядом с важнейшим человеком в моей жизни. В этот момент у меня случилась небольшая паническая атака. 

Будет ли отец в ярости от такого грубого монтажа? Станет ли он осуждать меня за любовь к этому фильму? Или мы просто сделаем вид, что не смотрели это вместе? Я допустил ужасный просчет.

Когда наконец пришло время той сцены, весь зал разразился хохотом. И громче всех смеялся мой отец. Я был в шоке: как это возможно? Я всегда считал, что есть взрослый юмор, а также юмор для детей, и что они не должны пересекаться. Еще более странным было то, что ранее я не видел, чтобы отец так сильно смеялся над кино.

После пары секунд замешательства я отбросил лишние мысли и начал хохотать. Оглядываясь назад, я понимаю, что недооценил умение отца находить те или иные вещи забавными, как и его стремление к этому. Почему-то мне всегда казалось, что взрослые не так любят смеяться, как дети. Я думал, что чтение газет, поедание французской ветчины, жалобы на цены бензина и газа, а также просмотр «Клана Сопрано» заменили взрослым потребность в юморе. Что ж, я ошибался. Все хотят смеяться. Даже взрослые. 

Несколько месяцев назад в магазине безделушек на пляже я увидел подушку с надписью: «Смейся каждый день так, будто он последний». Я усмехнулся этому предмету интерьера и подумал: «Какая глупость». Мне не нужны уроки жизни от подушки — я выше этого. Подушки созданы для того, чтобы поддерживать спину, чтобы на них сидели, но не для того, чтобы учить мудрости. 

И всё же, знакомясь с исследованиями юмора и его связи с биологией, я не мог не признать, что в этой подушке был толк. С каждым годом мы смеемся меньше, но наша тяга к комедии останется прежней. Наш мозг, культура и социальные нормы меняются, но мы всё еще люди — которые всё еще жаждут смеха (даже если это трехминутная склейка из рисунков пенисов). 

Мы рождаемся, но отнюдь не заканчиваем жизнь маленькими лишенными юмора машинами по производству фекалий. Мы вольны прожить ее иначе, и, возможно, отчасти благодаря подушке. 

По материалам Stat Significant
Автор: Дэниел Пэррис

Переводила: Валерия Зитева

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Недавно в метро я оказался в знакомой всем неловкой ситуации: я стоял позади попутчицы и смотрел, что она делает в телефоне. Вагон был набит битком, час пик, тусклый холодный свет старых нью-йоркских поездов едва освещал лица пассажиров. Яркий экран привлекал мой взгляд, и я наблюдал, как она листает бесконечную ленту видео, которые люди наснимали у себя дома. Она смотрела каждое на протяжении четырех-пяти секунд, после чего переходила к следующему. Переключалась на мессенджер и, ничего не отвечая, возвращалась обратно. Люди на экране, в тщательно подобранных нарядах, кривлялись, словно мимы, отчаянно пытаясь получить то, чего она не могла им дать — ее внимание. Я был подавлен: ведь по обе стороны экрана я видел те же симптомы, что и у себя.

На протяжении десятилетий мы слышим всё новые и новые причины, почему наша способность удерживать внимание пугающе ослабевает. Технологии — жужжащие, мигающие устройства в карманах — преследуют нас. Темп современной жизни, всё более быстрый и раздробленный, не способствует концентрации. Эту проблему можно было игнорировать бесконечно долго, но беспокойство по поводу снижения внимания возникло еще в сороковых годах прошлого века, когда телевидение стало объектом критики за то, что оно отвлекает и поглощает наше время. С тех пор появилось множество новых технологий, некоторые из которых действительно полезны и функциональны.

Однако в последнее время эта тревога значительно усилилась. В прошлом году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) сообщила о значительном снижении успеваемости по чтению, математике и естественным наукам среди 15-летних школьников по всему миру за последнее десятилетие. Треть из них назвала цифровые отвлечения основной причиной. Клинические проявления проблем с вниманием также растут. Недавнее исследование данных компании Epic, занимающейся разработкой медицинского программного обеспечения, показало, что с 2010 по 2022 год число диагнозов СДВГ увеличилось в три раза, причем наибольший рост наблюдался среди детей младшего школьного возраста. Студентам колледжей становится всё труднее читать книги, что подтверждают их преподаватели, многие из которых признаются, что сталкиваются с той же проблемой. Темп фильмов ускорился, кадры стали короче, а средняя длина популярных песен сократилась более чем на минуту с 1990 по 2020 год. В 2004 году психолог Глория Марк провела исследование, которое показало, что участники удерживали свое внимание на одном экране в среднем две с половиной минуты. В наши дни, отмечает она, этот показатель сократился до 47 секунд.

«Внимание как категория не столь важно для молодых людей», — поделился со мной недавно Джейк Маллен, писатель и учитель средней школы в Нью-Хейвене. «Сложно доказать, как внимание влияет на результат, и что фокус на одной задаче, а не распыление на множество, облегчает выполнение сложных заданий, — отметил он. — Но это тот подход к преподаванию, которого я придерживаюсь». Он считает, что в этом нет вины студентов: многозадачность и ее более благозвучный аналог «управление временем» стали целью в образовании. В качестве примера он приводит недавнее сокращение продолжительности теста SAT на сорок пять минут (экзамен, который американские учащиеся сдают на последнем году обучения в школе для того, чтобы поступить в высшие учебные заведения — прим. Newoчём), а также уменьшение объема заданий на понимание прочитанного до двух-трех предложений. По словам некоторых профессоров Лиги плюща, им рекомендуют менять ход занятия каждые десять минут, чтобы удерживать внимание студентов. То, что на первый взгляд кажется кризисом внимания, может быть на самом деле переосмыслением его ценности. Нам необходимо срочно определить, куда и зачем мы стремимся.

«В конечном счете, всё сводится к рекламе и ее ключевому вопросу: как привлечь внимание», — отметила Джоанн Леонг, руководитель агентства Dentsu, когда мы беседовали в конференц-зале на тринадцатом этаже ее офиса в Мидтауне. Мы обсуждали новый рынок внимания под мерцание слайдов на стене, в то время как за окном раздавались обрывки разговоров из коридора. На протяжении десятилетий отношения между рекламой и аудиторией оставались туманными: не было четкого понимания, что такое внимание и как его измерить. «Сегодня ситуация изменилась, — продолжает Леонг, — появились более совершенные технологии для выполнения этой задачи».

Dentsu, одно из ведущих мировых рекламных агентств, сотрудничает с такими международными корпорациями, как Heineken, Hilton, Heinz, Microsoft, Subway и многими другими. В 2019 году компания внедрила цифровые технологии для сбора данных, позволяющих не только отслеживать количество людей, увидевших рекламу, но и анализировать их последующее поведение. Эта информация может быть использована для количественной оценки ценности внимания. Еще в 1997 году технологический обозреватель Майкл Голдхабер предсказал мир, в котором внимание станет новой доминирующей валютой, заменив деньги. («Если у вас достаточно внимания, вы можете получить все, что захотите», — сетовал он.) С тех пор реклама практически сравнялась по значимости с торговлей.

«Шесть лет назад главный вопрос звучал так: “Можно ли эффективно измерить внимание?” — вспоминает Леонг. — Теперь же ситуация дошла до абсурда. Некоторые компании используют отслеживание движений глаз, другие занимаются “кодированием лица”, считывая эмоции по микровыражениям. Теперь главный вопрос не в том, как убедить клиентов обратить внимание, а в том, как это сделать наиболее эффективно»

В английском языке основной глагол, связанный со словом «внимание», — это «платить» (to pay attention). В испанском языке это «одолжить» (prestar atención). Швейцарский литературовед Ив Ситтон, автор исследования о цифровой эпохе «Экология внимания», выступает против сведения внимания к экономическим терминам. Он считает, что традиционно внимание считалось ценным, потому что оно способно наделять ценностью другие вещи. «Обращая внимание на что-то, вы делаете это интересным. Оценивая, вы придаете этому ценность», — утверждает он. По его мнению, относиться к вниманию как к простой рыночной валюте — значит существенно недооценивать его истинную природу и значение.

Интерес рекламодателей к вниманию как показателю возрос после публикации книги «Экономика внимания» (2001) Томаса Х. Дэвенпорта и Джона К. Бека, в которой была предложена теория внимания как прелюдии к действию: мы обращаем внимание, чтобы совершить действие (или купить). Однако на этот счет уже давно существуют различные точки зрения. Нейробиолог Карл Фристон предположил, что внимание — это способ расстановки приоритетов и фильтрации сенсорных данных. Симона Вейль, один из наиболее красноречивых философов внимания, также выступала против идеи о том, что внимание можно измерить экономически.

В офисе Dentsu Леонг, в полосатом свитере и с аккуратно собранными волосами, сидит рядом с Селестой Касл, руководителем отдела исследований и измерений. Селеста следит за расчетами, лежащими в основе собственного ответа Dentsu на вопрос о ценности внимания — «эффективной стоимости внимания на тысячу» реакций. Раньше в рекламе использовались показатели, основанные на «возможности увидеть». «Реакция» — это просто показатель того, что объявление было просмотрено, объясняет Леонг. Но последние данные показали, что даже большинство якобы «просматриваемых» объявлений на самом деле не просматриваются. «Сейчас считается, что продолжительность внимания потребителей составляет менее восьми секунд, — говорит Раджа Раджаманнар, директор по маркетингу Mastercard, клиента Dentsu. — Это меньше, чем у золотой рыбки».

В Dentsu, как и в других компаниях, стремятся извлечь максимум из этих крупиц внимания. Некоторые наблюдатели сравнивают этот процесс с гидроразрывом пласта, используемым для добычи остатков ископаемого топлива. На мой вопрос, не приведет ли это к еще большему рассеиванию внимания людей, Касл ответила, что оптимизация позволит рекламе точнее подстраиваться под аудиторию. «С совершенствованием измерения внимания, — заключила она, — некоторые вещи отойдут на второй план, и мы сможем отбросить всё лишнее».

В прошлогоднем сборнике научных эссе «Сцены внимания» редакторы Д. Грэм Бернетт и Джастин Смит-Рую оспаривают распространенное мнение. Они считают, что снижение концентрации внимания не вызвано исключительно технологическим прогрессом. Да, технологии и жизнь ускорились, но считать инновации первопричиной — ошибочно. «Люди создают технологии, но в контексте того, что для кого-то они необходимы или желаемы». Не то чтобы люди после тысячелетий раздумий ни с того ни с сего «придумали» паровой двигатель, прялку и телеграф и привели нас к современной жизни. Скорее наоборот, появились в ответ на изменившиеся приоритеты людей: продуктивность, объективные показатели, новые цели. В этом смысле ускорение темпа жизни — не неизбежность, а идеологический результат.

Бернетт, историк науки из Принстона, автор пяти книг на самые разные темы — от изготовления линз в XVII веке до судебной системы Нью-Йорка. Последние несколько лет он посвятил изучению истории научного исследования внимания. «Именно наука порезала на куски эту туманную, трудноопределимую особенность нашей сознательной и сенсорной жизни, чтобы рынок мог назначать за нее цену», — заявил Бернетт.

Для академика за кафедрой Бернетт выглядел довольно нестандартно. Высокий, с седеющей бородой любителя походов и светло-коричневыми волосами, стянутыми в пучок. На нем было шестнадцать серебряных колец, ногти накрашены бронзовым лаком. Одежда — футболка, свитер с V-образным вырезом, брюки-клеш — исключительно светло-серых оттенков.Он выглядел так, словно только что закончил паять металл на заброшенном чердаке.

Бернетт утверждал, что научные модели внимания тоже были продуктом своего времени. Так называемые «исследования бдительности», в которых внимание рассматривалось как когнитивная бдительность, совпали с ростом монотонной работы на контрольных панелях после Второй мировой войны. Когда солдаты стали получать многочисленные директивы по проводам, наука занялась вопросом многоканального восприятия информации.

Произошел резкий переход к агрессивной рекламе. Компании, ранее использовавшие билборды и печатные объявления для массового охвата, теперь стремятся привлечь внимание потребителей в их личное время. В своей книге «Торговцы вниманием» юрист Тим Ву отмечает, что мы неосознанно разрешили коммерческое использование нашего внимания практически в любом месте и в любое время. В связи с этим неудивительно, что молодые люди стали испытывать трудности с концентрацией. В статье, опубликованной в Times осенью прошлого года, Бернетт и его соавторы утверждают, что школы должны не только требовать от учеников сосредоточенности, но и учить их этому.

Я навестил Бернетта в его квартире в Вашингтон-Хайтс, где он живет со своей девушкой, режиссером Алиссой Лох, и двумя детьми-подростками. Окна гостиной были открыты, и бриз с реки Гудзон развевал серебряные спирали, свисавшие с потолка. На серванте стояло выдутое страусиное яйцо с изящно выгравированным изображением скелета птицы — подарок одного из его студентов.

«Идеальное сочетание техники скримшоу и рентгеновского снимка птицы», — прокомментировал Бернетт из открытой кухни, пока нарезал редис для салата (скримшоу – разновидность резьбы по кости, включающая в себя гравировку с подкраской рисунка – прим. Newочём).

Остальная часть гостиной была художественно оформлена, словно представлена для изучения гостям. Пол был устлан выцветшим ковром дхурри, а обеденный стол был сделан из цельного ствола дерева. В углу располагался своеобразный алтарь из необычных предметов: лука и стрел с перьями из Гайаны, скелета птицы и небольшой стопки старых книг в кожаных переплетах, среди которых первое английское издание L’Oiseau («Птица») — исследование о птицах девятнадцатого века историка Жюля Мишле, и «Канарейки и птицы в клетках» орнитолога Джорджа Холдена. «Лекции, на которых основаны эти главы, были объявлены как прочитанные под „эгидой“ одного из наших птичьих клубов», — гласила книга, — поскольку слово „эгида“ (auspices) происходит от латинского avis, птица, и spicere, смотреть».

Этот отрывок пробудил во мне давно забытые воспоминания о таинственном «Ордене третьей птицы» — якобы тайном международном сообществе художников, писателей, книготорговцев, профессоров и авангардистов, существующее уже несколько веков. Участники ордена собирались в музеях, полчаса пристально смотрели на произведение искусства и исчезали, завершив свой странный подвиг внимания. Название отсылает к древней легенде о трех птицах и картине Зевксиса: первую спугнули, вторая подошла и попыталась съесть нарисованный плод, а третья просто смотрела. Еще тогда я попытался связаться с Орденом, но мои попытки ни к чему не привели. «Это что-то вроде Бойцовского клуба», — объяснил мне кто-то позже с той степенью искренности, которую, как и многое другое в Ордене Третьей Птицы, мне было трудно оценить. Ведь первое правило «Птиц» — не говорить о «Птицах». Может быть, Бернетт знает больше?

Впоследствии Бернетт признался, что он давно состоит в «Птицах». По его словам, работа Ордена была сложнее, чем казалось, некоторые «Птицы», обеспокоенные повсеместной потерей внимания в обществе, стали более открыты к обсуждению своей практики, чем раньше. На протяжении многих лет орден посвящал себя своей главной теме: что такое внимание, как им управлять и на что оно способно. С помощью Бернетта я отправил очередное сообщение в Птичий край, не особо рассчитывая на ответ. Но всё вышло совсем иначе. 

Однажды воскресным утром я получил загадочное сообщение от перформансиста Стиви Кнаусса, с которым мы никогда лично не встречались. «Давайте запланируем встречу в месте, отмеченном на карте», — гласило сообщение. К карте прилагался спутниковый снимок района вокруг 155-й улицы и Бродвея, на котором красной стрелкой было отмечено здание Музея и библиотеки Испанского общества.

Позже, когда я уже ехал в поезде на встречу, Кнаусс отправил мне запрос в «Найти мой iPhone». Я последовал за сигналом через Одюбон-террас, площадь, названную в честь художника и орнитолога XIX века, и вошел в галерею Испанского общества. Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. В том месте, где, как сообщил мне телефон, находился Кнаусс, спиной ко мне сидела молодая женщина в чёрной футболке и смотрела на картину. Я сел рядом с ней. «Стиви?» — спросил я.

На ней были широкие зелёные брюки Dickies, высокие кожаные ботинки на шнуровке и асимметричные серьги. Она повернулась ко мне, окинула взглядом, а затем снова обратила внимание на картину.

Кнаусс назвала себя эмиссаром «Птиц» и рассказала, как они действуют. «Практика длится двадцать восемь минут — четыре части по семь минут, — объяснила она. — О переходе от одной части к другой сообщает колокольчик».

Кнаусс рассказала мне, что некоторые Птицы никогда не встречались лично. Об акциях они узнавали из электронных писем, отправленных с псевдонимов — об этой она узнала от некоего Wrybill Wrybillius, а имена приглашенных всегда скрывались. Любая Птица могла инициировать акцию; Орден не управлялся из единого центра. Существующие Птицы приглашали новых участников по своему усмотрению, и таким образом Орден постепенно привлекал новых людей в местные отделения, известные как «стайки». Никто точно не знал, сколько Птиц в мире — в одном только Нью-Йорке существовало несколько стаек, в той или иной степени пересекающихся друг с другом, но считалось, что их сотни. Акции происходили в самых разных уголках мира, включая такие далекие места, как Корея, Галапагосские острова и Канзас.

Кнаусс проводила взглядом нескольких прохожих. «Первая семиминутная фаза называется „Встреча“. Что-то вроде входа на вечеринку. Сначала ты осматриваешься». Прибыв на место действия, Птицы блуждают. Объект акции редко, если вообще когда-либо, определяется заранее, но обычно это самая неприглядная работа в поле зрения. («В музее это будет картина рядом с туалетом или на стене напротив „Моны Лизы“», — объяснил мне Бернетт). Работа не объявляется заранее, потому что Птицы должны найти ее, используя внимание. Те, кто не могут, просто следуют за стаей.

Далее следует «Присутствие», которое объявляется первым звонком. «На вечеринке это время, когда вы можете завязать с кем-то разговор», — объясняет Кнаусс. Птицы выстраиваются перед произведением искусства бок о бок в так называемую фалангу. В течение семи минут они молча уделяют работе всё своё внимание.

В этот период не рекомендуется делать три вещи. Первая — это то, что называется studium, то есть анализ на основе изучения. Вторая — интерпретация, а третья — суждение. Если произведение кажется Птицам оскорбительным (или просто плохим), они должны отбросить эту реакцию.

Алисса Лох, партнерша Бернетта, которая тоже является Птицей, сказала мне, что понимает эти запреты как защиту от способов, которыми люди отключают внимание. «Частые вопросы в отношении предметов искусства: для чего они нужны и что с ними делать? Мы, Птицы, чаще всего отказываемся отвечать на эти вопросы — нельзя „разгадать“ произведение, оценивать, победоносно заявлять, что правильно определили его происхождение или что это образец 18 века». Вы просто присутствуете.

Второй звонок возвещает о начале «Отрицания» — фазы, в которой Птицы пытаются выкинуть объект из головы. Некоторые ложатся, другие закрывают глаза. По третьему звонку, через семь минут, группа вновь собирается в фалангу для «Осмысления».

«Хороший способ понять фазу „Осмысления“ — это задать вопрос „Что нужно этой работе?“». В некоторых случаях ответ может быть конкретным — например, переместиться на соседнюю стену — но чаще он абстрактен. Возможно, скульптура хочет, чтобы на нее залезли дети. «Может быть, произведение хочет, чтобы вы услышали его песню», — загадочно заметила Кнаусс. По финальному звонку Птицы расходятся. «Покиньте место акции, найдите тихое место и запишите свой опыт прохождения четырех фаз», — сказала Кнаусс.

Через некоторое время Птицы встречаются, обычно в кафе, для Коллоквиума, в ходе которого по очереди делятся своими впечатлениями, не избегая даже самых незначительных деталей. Некоторые Птицы считают Коллоквиум самым важным этапом; он отличается от их «осознанного» подхода и других индивидуальных этапов. Обсуждение может принести невероятный заряд. «Необычно проводить так много времени в небольшой группе, глядя на одну вещь, и ещё более необычно обсуждать свои впечатления, доходя до сверхтонких вибраций и ассоциаций, которые они вызывают, — поделился Адам Джаспер, доцент кафедры истории архитектуры в Китайском университете Гонконга. — Есть люди, с которыми я участвовал в акциях Птиц больше нескольких раз. Я знаю об их эмоциональном и ментальном устройстве больше, чем имею на это право». Писатель Брэд Фокс описал этот опыт как «наблюдение за людьми в их лучших проявлениях».

Кнаусс, проверив свой телефон, внезапно заторопилась. «Мне пора, — сообщила она. — Но сначала по традиции я передам вам вот это». Она вытащила из одной из петель своего пояса кусок ткани шафранового цвета, оторвала полоску и протянула мне. По ее словам, так Птицы узнают друг друга.

«После того, как я уйду, вы выйдете из этой двери слева на террасу и повернете направо», — сказала она, поднимаясь. «Произведение будет слева от вас».

«Но как я пойму, какая из них та самая?» — спросил я.

«Вы поймете», — отрезала Кнаусс и ушла.

Снаружи, в солнечном свете, мать играла с двумя детьми у желтой инсталляции Хесуса Рафаэля Сото — нет, она не Птица. За столиком сидел пожилой мужчина — возможно, но маловероятно. Потом я увидел их: высокий худой мужчина и беременная женщина пересекали террасу, неотличимые от других прохожих, если бы не проблески шафранового цвета, подобные моим. Птицы были здесь.

Несмотря на все недавние лабораторные исследования, внимание веками оставалось сферой гуманитарного обмена. Стоики писали о prosochē — бдительном внимании — как о необходимом условии морального сознания. Для Фрейда gleichschwebende Aufmerksamkeit, или «равномерно распределенное внимание», было рабочим методом психоаналитика. Бернетт часто приводит образ внимания из романа Генри Джеймса «Крылья голубки»: «большая пустая чашка» на столе между занятым доктором и его страдающим пациентом — то, что Бернетт описывает как нечто «среднее между предложением и готовностью принять».

Многие сходятся во мнении, что именно Уильям Джеймс — брат Генри — разработал первую полноценную американскую концепцию внимания. В посвященной этому явлению главе своей книги «Принципы психологии» (1890) Джеймс описывает внимание как неустанный процесс. Когда нам кажется, что мы в состоянии его удержать, наш разум отвлекается на какие-то домашние дела и затем возвращается; на самом деле, продолжительное внимание — это поток отдельных моментов сосредоточенности. Поэтому, несмотря на сложность и многосторонность мира, «в сознании никогда не бывает множества идей одновременно». (Это наблюдение легло в основу философских трудов Джеймса.) Когда мы смотрим на скульптуру, камень не меняется, но произведение искусства, которое мы видим, меняется, потому что мы постоянно замечаем разные детали. Модель Джеймса противоречит представлению о том, что внимание — это нечто, что мы просто «уделяем», свободно от блуждающих мыслей и личных размышлений.

В понимании Джеймса заложено также и функциональное определение искусства. В своем объективном состоянии «Звёздная ночь» Ван Гога — это просто мазки краски на холсте. Где-нибудь на Луне, без зрителей, эта картина была бы простым космическим мусором. Только когда я обращаю своё внимание на холст (привнося в него свой личный опыт, знание мира, образ мышления и восприятия), он становится произведением искусства. Это не означает, что гениальность Ван Гога — плод воображения или моя проекция. Это лишь значит, что произведение искусства — это не физический объект и не мысленный образ зрителя, а нечто среднее, созданное в пространстве внимания. Бразильский искусствовед и политический активист Марио Педроса писал об этом опыте как о диалоге между формой и восприятием.

«На самом деле, всё довольно просто», — как-то раз сказал мне Лен Наленц, еще один представитель «птичьего» клана. «Птицы используют внимание как материал — подобно глине, словам, мрамору или масляным краскам. Ты используешь свое внимание, чтобы создать нечто, но только ты можешь это увидеть. Поэтому тебе приходится переводить это в слова, чтобы поделиться этим с другими».

Наленц несколько лет проработал профсоюзным организатором, но сейчас он доцент кафедры английского языка в Колледже Маунт-Сент-Винсент в Бронксе. Многие из Птиц, с которыми я познакомился, были учеными. Многие из них испытывали фаустовский ужас от осознания того, что им удалось достичь успеха на выбранной стезе, но не приблизиться к пониманию «людского» компонента искусства, изначально всколыхнувшего их интерес. Джоанна Фидучча, доцент истории искусства в Йельском университете, сказала мне: «Есть один историк искусства, Майкл Энн Холли; он пишет о том, что у историков искусства есть “меланхоличная” черта. Они осознают, что мы никогда не сможем постичь истину, никогда не доберемся до сути того, что изначально нас привлекло. Так я начал понимать “птичий” взгляд на мир. Он представляет собой еще один способ познания искусства — способ коллективный и, тем не менее, проистекающий из субъективного осознания, или “опыта”». 

«Думаю, для всех нас загадка, что делать с произведением искусства — или даже просто как находиться рядом с ним, — сказал Джефф Долвен, профессор английского языка в Принстоне и один из Птиц. — Вот мы здесь, вместе. И что теперь?» В этом есть что-то от неловкости школьной дискотеки: люди испытывают какие-то искренние эмоции,находясь в одном помещении; но, не зная, как начать общение, сдаются и остаются около стеночки. Для некоторых Птицы предоставляют структуру и эстетику, выраженную в непропорционально большом количестве брошюр и руководств, напечатанных в эпиграмматическом стиле, который скорее подошёл бы для гадальной палатки«Я вспоминаю, что поначалу принятый порядок действий показался мне отталкивающим — серьезно, вы ожидаете, что я буду городить такую многословную чушь? — поясняет куратор, Габриэль Перес-Баррейро. — Но за годы практики внимания я понял, что чем больше у тебя опор, тем свободнее становится опыт».

Не в силах полностью отказаться от своих академических привычек, подгруппа Птиц выпустила собственное исследование. В начале прошлого десятилетия Бернетт и пара его коллег начали писать и рецензировать статьи для воображаемого научного журнала, посвященного исследованию феномена Птиц. Поначалу проект был способом обменяться идеями относительно работы ордена над практиками внимания без необходимости писать об этом напрямую. (Как и сами Птицы, я получил разрешение участвовать в их практиках с тем условием, что не стану описывать их на бумаге. Как объяснил один из Птиц, «мне страшно, что люди станут ошибочно принимать описание действия за само действие»). Однако многим понравилось писать для воображаемого журнала так называемого Эстетического общества трансцендентного и прикладного понимания (сейчас слившееся с Обществом Эстетов-Понимателей) — или ЭОТПП (ОЭП) — а некоторым такое занятие понравилось больше, чем их основная работа. Когда в 2021 году Бернетт и два его соредактора завершили отбор материалов, у них получился увесистый томик толщиной в более чем 750 страниц. 

Этот выпуск журнала под заголовком «В поисках третьей Птицы» составлен силами преданных своему делу исследователей, пытающихся выследить и описать ускользающий от них Орден. Представленные в журнале статьи — не чистая фикция, в их числе — реальные научные исследования, посвященные феномену внимания, — но это не значит, что они на 100% объективны и верны. В содержание просачиваются «контрафактные» истории, ссылающиеся друг на друга. Какие-то из статей подписаны настоящими учеными, но некоторые напечатаны под «птичьими» псевдонимами (например, Молли Готтстаук) с причудливыми биографиями. Джастин Смит-Руиу, писатель и профессор Парижского университета, а также один из выпускающих редакторов «В поисках третьей Птицы», с гордостью говорил мне о «мироустроительном измерении» сборника. «Мы решили: давайте сделаем из научного подхода форму арт-высказывания». 

«Когда я смотрю на мир, у меня возникает чувство, что что-то безвозвратно утрачивается», — поделился он со мной. «Иногда мне кажется, что дело во внимании. Иногда — в воображении. А иногда, — он делает паузу, подбирая слова, — кажется, что исчезает сама суть того, к чему ты стремился, выбирая филологию. Тот полувымышленный, полуреальный образ, который ты надеялся воплотить в жизнь… Что бы это ни было, сейчас оно под угрозой».

Недавно я заглянул в один из официальных магазинов Apple, чтобы примерить новые очки дополненной реальности Apple Vision Pro. Я видел много роликов, в которых люди разгуливали в них по улицам, взаимодействуя с невидимыми для окружающих предметами и делая ужасно выглядящие жесты: смахивая или хватая существующие лишь для них страницы и иконки. Надев на себя девайс под присмотром сотрудника, я словно оказался заперт в пространстве, где мое внимание оказалось одновременно пассивнее и активнее обычного. Детали «внутриочечного» мира были словно заранее настроены для изучения: я перенесся из заснеженной Исландии на берега озера около Маунт-Худ. Тихий живописный пейзаж без намека на других обитателей разворачивался у меня перед глазами; вид менялся в зависимости от настроек меню, которое можно было открыть с помощью кнопки, постоянно висевшей у меня перед глазами. Когда я смотрел видеоролик с девушкой, задувавшей свечи на торте, мое сердце чуть не остановилось от всепоглощающего чувства одиночества. Я чувствовал себя последним человеком на земле. 

При этом с каждым движением моих глаз что-то происходило. Когда я открыл Word, передо мной возникла клавиатура. Консультант подсказал, что я могу печатать с помощью глаз. Так я и поступил — или, вернее, п-о-с-т-у-п-и-л, — переводя взгляд с буквы на букву. Для человека, привыкшего зачастую печатать вслепую, пока его взгляд рассеянно блуждает по комнате, такое детальное погружение в покнопочное печатание показалось нереалистичным способом записи сродни вождению автомобиля, глядя на двигатель.

Идее отслеживать внимание с помощью анализа движений глаз уже более ста лет. В 1970-е страдавший от глаукомы французский офтальмолог Луи Эмиль Жаваль начал изучать мельчайшие движения глаз — он назвал их саккадами, ассоциируя эти скачкообразные движения с резкими движениями пришпоренных лошадей — с целью понять, каким образом люди читают. В середине 20-го столетия советский психолог Альфред Ярбус (урожденный Краковский) приставил контактную линзу к поверхности глаза и отследил его маршрут. Ярбус изучал явление, на протяжении долгого времени ускользавшее от внимания науки: загадку внимания людей к искусству. В рамках своего наиболее известного эксперимента ученый использовал картину Репина «Не ждали» — реалистичное полотно со сценой возвращения народовольца к семье. Участников эксперимента просили сначала спокойно посмотреть на картину, а потом — взглянуть на полотно снова, но уже следуя подсказкам, которые направляли их внимание.

В СССР результаты эксперимента могли быть использованы для подкрепления тезиса об эффективности социального образования. На Западе утверждение о том, что внимание человеческого взгляда поддается внушению, имело коммерческий эффект. В последние десятилетия ученые и рекламщики использовали усовершенствованные версии техники Ярбуса: вместо того, чтобы использовать контактные линзы, они зачастую отслеживают микродвижения зрачка с помощью инфракрасного излучения — метода, который также задействуется в Vision Pro. 

Однако люди видят то, что хотят увидеть. Одна из теорий, объясняющих кризис внимания, заключается в том, что на самом деле речь идет о кризисе его измерения и оценки. Сигналы, на которых мы фокусируемся, наше понимание происходящего. Если под «вниманием» подразумевается борьба за наш непосредственный взгляд, то этот взгляд становится ценным товаром, а не просто медленно адаптирующимся к реальности «прицелом».

«Внимание воспринимается как ресурс, которым можно обмениваться, так что все усилия науки направлены на то, чтобы оценить и классифицировать этот объект», — объясняет мне Майк Фоллетт, управляющий директор Lumen Research — компании, в которой, по ее собственным оценкам, хранится крупнейшая в мире база данных по отслеживанию движения зрачка. В прошлом десятилетии в спонсируемых корпорацией экспериментах приняло участие (на платной основе) более полумиллиона человек; компания также поставляет львиную долю необработанного массива данных по вниманию, использующегося в моделях Dentsu. Поначалу Lumen рассылала инфракрасные наборы отслеживания движений зрачков, однако в процессе то и дело возникали проблемы. Со временем компанией было разработано приложение, позволяющее использовать встроенные камеры смартфона, чтобы фиксировать вспышки отражаемого зрачками света. «Теперь мы можем собрать данные от тысячи человек для эксперимента — и всё это за полдня, — делится Фоллетт. — Мы фиксируем не только количество людей, взглянувших на рекламные объявления — или на протяжении какого времени они на них смотрели, — но и сколько человек кликнуло на рекламные ссылки, а также купили ли они представленные по ссылкам товары». 

И тем не менее, по словам Фоллетта, наше сознание не сводится целиком к движению глаз. «Отслеживание движения зрачков не равнозначно измерению внимания, и в этом деле есть множество нюансов, — поясняет он. — Вы можете взглянуть, но не увидеть — или увидеть не глядя».

Язык тела также сигнализирует о различных типах внимания. Люди смотрят телевизор не в той же позе, в которой они смотрят в экраны своих смартфонов или ноутбуков. Они читают Times, сидя совершенно иначе, чем когда ищут билеты на самолет в Париж. Чем больше типов данных ученые включают в свои исследования, тем удивительнее и загадочнее становится картина человеческого внимания. Фоллетт убежден, что по многим показателям социальные сети являются худшей средой для размещения рекламы: «Люди прокручивают ленту с такой ужасающей скоростью, это как игровой автомат в казино в Вегасе — неудивительно, что никто из них даже не смотрит на рекламу». В то же время, согласно его данным, одним из самых ценных рекламных пространств являются места рядом с длинными, увлекательными статьями из авторитетных изданий.

«Оказывается, внимание к рекламе напрямую зависит от внимания, уделяемого контенту», — объясняет он. Общая тенденция к упрощению материала, возможно, способствовала и созданию мифа о сокращающемся периоде активного внимания. «Может быть, у людей действительно нет времени смотреть 36-секундный рекламный ролик, а может быть, они просто не склонны делать это на Facebook, — продолжает он. — Поэтому Facebook реагирует, разрабатывая новые рекламные продукты, рассчитанные на пять-шесть секунд». Таким образом, платформы создают собственную экосистему искусственного дефицита времени. «Это как извечная загадка о курице и яйце», — добавляет Фоллетт.

Для большинства людей внимание — это не точка визуального фокуса, а нечто более близкое к теплому ветерку, проникающему через открытое окно и доносящему ароматы издалека. Мы чувствуем его силу, когда читаем захватывающий роман. Мы находим его, когда посещаем новое место и замечаем всё вокруг впервые. Для Мориса Мерло-Понти, феноменолога середины XX века, внимание было неудобной истиной современности, сутью того, почему и эмпирическая наука, и чистый внутренний разум обречены на провал в попытках постичь мир таким, какой он есть на самом деле. Современность ценит объективные измерения и передаваемые знания больше, чем опыт, и всё же на протяжении тысячелетий опыт был неразрывно связан со знанием: наши старшие были нашими мудрецами.

«Объективность — это большое достижение, но вместе с тем она выжигает эмпирический опыт, превращая его просто в “личный”», — рассуждал Бернетт однажды за ужином в Саутгемптоне, где Птицы когда-то провели несколько резиденций благодаря поддержке художника Роберта Уилсона. Небольшой обеденный зал был заполнен ими. «Феноменология скажет: “Эй, почему бы не вернуться к опыту и не разбить его об колено на объективность и субъективность, отбросив субъективное как слабое?” — продолжил Бернетт. — Можем ли мы обратиться к своему опыту, придерживаться его и превратить во что-то реальное и истинное, а не просто выплеск эмоций?»

В тот день я гулял с Алиссой Лох, которая обнаружила Птиц самостоятельно, еще до встречи с Бернеттом. «Мне казалось, что всё, что я вижу в жизни, говорит об одном и том же: мир интереснее, чем его образ в голове», — вспоминает она. Запреты Птиц на изучение, интерпретацию и суждения казались ей применимыми и к людям. «Нельзя использовать людей или думать, что полностью понимаешь их, — рассуждает она. — Как относиться к людям справедливо? Мой ответ: внимание. Нужно проявлять к ним внимание».

Для некоторых людей совместные занятия — это не только вопрос этики, но и политический акт. Кристин Лоулер, профессор социологии в Маунт-Сент-Винсент и автор научной монографии о серфинге, заинтересовалась Птицами, по ее словам, ее привлекла «идея о том, что люди могут вместе создавать свой собственный мир». Она продолжила: «Непрерывный поток образов, который обрушивается на нас, разрушает нашу субъективность». Это оставляет людям, особенно молодым, меньше пространства для того, чтобы самостоятельно решать, что им интересно. В этом смысле, возвращение себе контроля над своим вниманием становится актом сопротивления.

С этим мнением солидарны люди самых разных убеждений. В своей новой книге «Тревожное поколение» социолог и публицист Джонатан Хэйдт связывает распространение смартфонов с ростом подростковой депрессии и другими негативными последствиями. «Представители поколения Z… стали подопытными кроликами в радикально новом эксперименте по взрослению, вдали от реального общения в небольших сообществах, в которых эволюционировал человек, — пишет он. — Это как если бы они стали первым поколением, выросшим на Марсе».

В поисках ответа Лоулер, Лен Наленц и другие начали преподавать в основанной ими Школе радикального внимания имени Стротера. (Школа названа в честь Мэтью Стротера, молодого участника движения «Птицы», который умер в прошлом году от рака.) Ей руководит организация «Друзья внимания»; преподаватели проводят семинары в государственных школах Нью-Йорка; для взрослых есть вечерние курсы и бесплатные «Лаборатории внимания» по выходным. «Не обязательно быть Птицей, чтобы добиться таких же результатов», — отмечает Бернетт.

В субботу днем я заглянул на один из семинаров для взрослых в Школе Стротера, который проходил в общественном центре в Нижнем Ист-Сайде. Пришло около пятидесяти человек, многие из которых были моложе тридцати. «Молодые люди, которыми я восхищался, подходили ко мне с запросом: “Мне нужно стать продуктивнее”, — рассказал мне директор программы школы Питер Шмидт, бывший ученик Бернетта. — Но как только они оказываются здесь, в этой комнате, мы создаем условия, в которых они могут получить более глубокий, менее поверхностный опыт».

Мы расселись широким кругом; дневной свет лился сквозь панорамные окна.

«Сейчас я предложу вам найти в этой комнате какой-нибудь объект, на котором вы сможете зафиксировать свой взгляд, — начал Шмидт. — Затем, не двигая глазами, постарайтесь увидеть что-то боковым зрением».

Он подождал десять секунд, пока мы выполняли упражнение, а затем позвонил в колокольчик.

«Давайте вспомним: вы фиксировали взгляд на определенном месте, а затем какая-то другая ваша часть словно сканировала все, что попадало в поле зрения, — подытожил он. — Вопрос: что это была за часть? Что именно двигалось?»

Разумеется, это было внимание. Суть упражнении Шмидта в том, чтобы понять разницу между движением ума и движением глаза.

В течение следующих двух часов были и другие короткие упражнения, направленные на развитие концентрации и внимания. Продюсер и диджей по имени Трой (Бахтрой) Митчелл, в ярко-зеленой флисовой кофте, четыре раза проиграл свою экспериментальную композицию, прося слушателей каждый раз сосредоточиться на разных аспектах музыки. Лох и ее коллега вывели группу на балкон, чтобы исследовать городской пейзаж различными способами: сначала просто смотря на него, затем делая селфи, потом глядя на отражение в выключенном экране телефона и, наконец, с закрытыми глазами. После этого все собрались в небольшой круг, как принято у «Птиц», чтобы поделиться своими впечатлениями.

Наленц рассказал мне об истоках школы. «Я встретил в “Ордене Птиц” много замечательных людей, но кем они были? В основном белые: представители академических кругов, художники», — ответил он. И всё же, по его мнению, самыми большими жертвами «похищения внимания» были молодые люди из малообеспеченных семей, которые, как и некоторые из его студентов, имели доступ к культуре в основном через свои телефоны. «Я чувствовал особую потребность попытаться достучаться до студентов, которых я считал очень умными, но у которых а) не было возможности посещать Метрополитен-музей из-за своего социального положения и б) были только телефоны, но не книги».

Одной из его учениц была Яхони Хермосен, старшекурсница, изучавшая английский язык. Она родилась в Доминиканской Республике и выросла в Бронксе. Хотя Яхони получала отличные оценки на занятиях Наленца, она часто их пропускала. Наленц предложил ей сначала исправить это, а затем попробовать что-то новое.

«Он сказал что-то вроде: «Я состою в этой некоммерческой организации… Я хочу, чтобы ты пришла к нам на встречу», — вспоминает Хермосен. Так она и поступила, и тот опыт ее глубоко тронул.

«Не знаю, как описать это чувство», — поделилась она. «Иногда кажется, что в нашем мире всё и все взаимозаменяемы, будто ничто не имеет ценности. Но потом приходишь сюда и вдруг понимаешь: нет, всё важно. Важен ты сам. Важно даже это здание». Когда она узнала, что самому молодому ведущему в школе Стротера было целых двадцать семь, она решила подать заявку на работу. В тот день именно Хермосен завершала семинар.

Не все Птицы стремились к публичной открытости группы. «Я не была активна в течение многих лет», — рассказывает Доротея фон Мольтке, совладелица Labyrinth Books в Принстоне. «Меня никогда не привлекала перформативная сторона — я любила дух бунтарства». Тем не менее, на периферии Ордена зарождается новый авангард. «Я считаю, что самое важное в этих практиках — их открытость, и то, что люди имеют абсолютную свободу переосмысливать и адаптировать их, — рассказала мне Дафна, сотрудница организации по поддержке транс-сообществ в Монреале. — Практики, которые мы проводим в моем городе, сильно отличаются от практик, которым меня учили здесь».

Однажды дождливым днем я наблюдал за акцией, которую созвала в Новом музее одна из нью-йоркских Птиц. Когда прозвенел первый звонок, четыре Птицы вышли из толпы, чтобы выстроиться фалангой перед картиной Леоноры Каррингтон «Гигантесса (Хранительница яйца)» — сюрреалистическим полотном, на котором изображена женщина, окруженная стаей птиц. Группа, состоящая из двух робких молодых людей и двух женщин в дождевиках, не выглядела угрожающе. Однако к тому времени, как прозвучал второй звонок, охранники уже были настороже, выглядывая из-за перегородок и переписываясь в телефонах. Посетители замирали на месте, словно загипнотизированные — но чем? Подобные реакции вполне обычны.

«Быстро понимаешь, что даже музеи, казалось бы, места, посвященные искусству, не рассчитаны на то, чтобы люди проводили перед картинами больше стандартных пятнадцати секунд», — говорит Бернетт. Недавние акты вандализма в отношении произведений искусства привели к усилению мер безопасности, но давление всегда существовало. (Среди нью-йоркских «точек сбора» Гуггенхайм считается наиболее либеральным.) В 2014 году Наленц организовал акцию у фрески Джули Мехрету в вестибюле здания Goldman Sachs в Нижнем Манхэттене — произведения, которое компания позиционировала как общедоступное, видимое прохожим через большие окна вестибюля. Как только «Птицы» начали собираться на тротуаре, охрана велела им уйти. Следуя указаниям Наленца, они продолжили созерцать фреску через окна. Прибыла полиция.

«Где здесь общественный тротуар? — обратился Наленц к полицейским. — Мы просто хотим посмотреть на произведение искусства».

«Как-то не похоже», — заметил один из полицейских. И правда: началась фаза отрицания. Одна Птица изучала кусты. Другая, похоже, уснула.

«Это же перформанс, — заявил он. — У вас есть на него разрешение?»

Наленц посмотрел на полицейского, на других Птиц и снова на полицейского. Затем он доверительно наклонился к нему и сказал: «Ну, не особо-то это и перформанс, правда?»

Структура, которой я научился у Кнаусса, — Встреча, Присутствие, Отрицание, Осмысление — известна в Ордене как стандартный протокол. Было разработано множество его вариаций. Существует Протокол Ветивера для восприятия ароматов. Есть Протокол Морского Дозора, который следует выполнять в воде (его последний шаг: «Вынырнуть на поверхность; избавиться от жабр»). Некоторые изобретения быстро забываются, но наиболее удачные сохраняются. Встречаясь с Птицами в Шанхае и Бейруте — двух городах, где участники публичных, полуперформативных собраний могли столкнуться с реальной опасностью — Бернетт помог разработать форму акции «на ходу», названную Доплеровским Протоколом: Присутствие происходит при приближении к произведению; Отрицание — в момент достижения его; а Осмысление — оглядываясь через плечо, уже удаляясь. «Мы называем это орфической реализацией, а-ля Орфей», — объясняет Бернетт. Вернувшись в Нью-Йорк, он опробовал этот метод на статуе Христофора Колумба на Коламбус-Серкл, в то время как Птицы наблюдали за ним, идя по Восьмой авеню.

Один из самых значимых протоколов, «Просфорион», исполняется в отношении объекта огромной важности, ставшего недоступным. В этом протоколе один из участников «превращается» в этот объект. Однажды Наленц обратился «Опрокинутой дугой», скульптурой Ричарда Серры, которая была установлена на площади Фоли и демонтирована в 1989 году после бурных споров. И снова к нему подошел охранник. «Я — скульптура!» — воскликнул он и непоколебимо застыл в позе, напоминающей «Опрокинутую дугу». (Охранник отреагировал в типично нью-йоркской манере: «Ладно, ладно», — и пошел своей дорогой).

Мне так и не довелось увидеть Просфорион своими глазами. Но несколько Птиц поделились со мной, что этот протокол обладает неожиданной эмоциональной силой. На завершающей стадии отсутствующий объект «вступает с вами в контакт». «Люди плачут или впадают в транс, — рассказывает Кэтрин Хансен. — Очень трудно не думать о том, что вы потеряли или чего вам не хватает». Кейтлин Суини, директор по цифровым публикациям Института Вильденштейна Платтнера, занимающегося составлением полных каталогов произведений искусства, была настолько тронута акцией «Опрокинутая дуга», что передала письменный отчет о ней своему другу, работавшему на Серру. К ее удивлению, она получила восторженный отклик от жены Серры, и этот отчет был включен в студийное досье на скульптуру, сделав искусство внимания «Птиц» частью истории самого скандального произведения художника.

Подобные свидетельства размаха Ордена заставили меня еще больше задуматься о его истоках. Суини не была уверена, откуда взялись «Птицы». Адам Джаспер заметил: «Наблюдая за всем этим сейчас, начинаешь подозревать, что Орден существует уже очень давно, но никто не знает наверняка. Я практически обвинил Грэма Бернетта в том, что это он придумал все эти практики». На что Бернетт ответил: «Я всегда думал, что они пришли откуда-то из Франции». Я отправился изучить архив неопубликованных отчетов об акциях Птиц, который по каким-то загадочным причинам хранился в большом дорожном сундуке в углу кабинета Коди Аптона, исполнительного директора Американской академии искусств и литературы. Внимательно просматривая документы, я заметил, что в них нет записей о каких-либо акциях до 2010 года. Я поговорил с Хансен. «Я бы посоветовала вам поговорить с Джеффом Долвеном и Сал Рэндольф, — наконец сказала она. — Вероятно, эти люди были свидетелями самого начала».

Когда я спросил Долвена, тот рассмеялся. «Когда я начал практиковать, я не был особенно осведомлен о деятельности других Птиц, — уклончиво ответил он. — Были только я, Грэм и Сал Рэндольф…» Тут он осекся. «Вы говорили с Сал?»

Рэндольф, художница и писательница, автор книги «Применение искусства», договорилась встретиться со мной в просторном кафе на Манхэттене. Ее волосы были коротко острижены и окрашены в насыщенный синий цвет. Она рассказала, что тема внимания заинтересовала ее в конце девяностых, когда она занималась искусством в Провинстауне. «Ты проводишь всю зиму, создавая серию работ, которые потом выставляешь всего на две недели летом, — вспоминает она. — Люди исполняли один и тот же знакомый танец: подходят к произведению искусства, слегка наклоняют голову, кивают и переходят к следующему. Всё это длится две-три секунды». После месяцев, потраченных на живопись, такая реакция казалась до смешного ничтожной. «У меня было ощущение, что искусство, поэзия, любая культурная работа — всё это тратится впустую с чудовищной скоростью».

В 2010 году Рэндольф познакомилась с Бернеттом на одной из дискуссионных панелей. Он работал с Долвеном, и втроем они начали общаться. «Мы стали думать о произведениях искусства, которые нуждаются во внимании, но не получают его», — объяснила она. Я сказал ей, что не нашел никаких прямых свидетельств деятельности Ордена до этого момента. Соответствует ли это ее пониманию его истоков? Она замолчала. «Это соответствует моему представлению о том, когда группа людей узнала друг друга, — наконец произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Но это было очень и очень давно».

Во время одного из моих последних визитов к Бернетту я застал его в игривом настроении. В тот вечер должна была состояться акция Птиц — «полномасштабная ситуация, требующая внимания парамедиков», объяснил он. Произведение искусства, общественная скульптура Питера Лундберга, было окружено съездом с моста Джорджа Вашингтона, расположенного неподалеку. Птицы уже много лет держали ее в поле зрения. Пассажиры автомобилей могли мельком увидеть ее сбоку, проносясь мимо, но не было никакой возможности рассмотреть ее как следует. Затем, в прошлом году, Управление порта вновь открыло давно бездействовавший северный пешеходный переход на мосту Джорджа Вашингтона, сделав скульптуру доступной для обозрения пешеходам.

Я прибыл на место заранее. По пути я прошел мимо Брэда Фокса, сидевшего на скамейке автобусной остановки в темно-синем плаще; по обыкновению Птиц, он не подал виду, что узнал меня. Пешеходная дорожка с обеих сторон была огорожена сетчатым забором и зелеными перилами. Велосипедисты ловко огибали повороты. На неровной площадке, рядом с грузовиком, покоилась изящная скульптура из стали и бетона, словно кто-то поставил ее здесь во время путешествия и забыл забрать. Я заметил знакомую фигуру, неспешно идущую по дорожке: Бернетт в серой толстовке с натянутым на голову капюшоном.

Через минуту за ним последовал Наленц, одетый в черную куртку и спортивную шапочку. Потом я увидел Лох, Фокса, Кристин Лоулер. В конце концов группа сбилась в фалангу у северной дуги аллеи. Седовласый мужчина на мгновение присоединился к ним, пытаясь понять, что они там увидели. Когда прозвенел колокол «Отрицание», Птицы вышли из строя. Бернетт изучал дренажную решетку. Фокс нашел тихое местечко, чтобы прилечь.

Внезапно поднялся ветер. Воды Гудзона потемнели, приобретя угрюмый свинцовый оттенок. Пешеходная дорожка огибала скульптуру подковообразной петлей, и, повинуясь внезапному порыву, Наленц объявил «Реализацию», ведя группу на другую сторону изгиба. Они сформировали новую фалангу, обращенную в противоположном направлении: пятеро людей, отдающих всю свою энергию произведению искусства, скрытому от глаз на протяжении многих лет. Быть может, это игра моего воображения, но казалось, что стальные бока скульптуры вспыхнули новым значением под силой их внимания.

Солнце уже садилось; горизонт Нью-Джерси был очерчен тонкой золотой нитью. Я наблюдал, как группа применяет свою необычную силу к произведению искусства, и это было одно из самых подлинных зрелищ, которые я когда-либо видел.

По материалам The New Yorker
Автор: Нэйтан Хеллер 

Переводили: Эвелина Пак, Влада Ольшанская
Редактировала: Анастасия Железнякова

У гипотезы мужчины-воина две составляющих:

• внутри группы одного пола и возраста конфликт между ее членами равно характерен для лиц обоих полов, хотя физический конфликт более распространен среди мужчин;
• мужчины с большей вероятностью снизят напряженность внутри своей группы, соревнуясь с другой группой.

Основная идея сводится к тому, что в мужской группе агрессия и враждебность по отношению к представителям другой группы в среднем выражены на одном уровне с женской группой или даже в большей степени. Когда одна мужская группа соперничает с другой, уровень взаимопомощи в ней увеличивается, в то время как в женской остается прежним. 

Психология человека сформировалась под воздействием соперничества одних групп с другими за ресурсы и за партнеров для размножения. Именно поэтому нам присуще четкое различие на «мы» и «они». Математическое моделирование эволюции человека предполагает, что следствием соперничества стало развитие взаимопомощи. 

Люди, которые не желали поддерживать свою группу в противостоянии чужакам,  не выживали. Мы потомки командных игроков — тех, кто играл по правилам.

Раньше считалось само собой разумеющимся, что мужчины более агрессивны по отношению друг к другу, чем женщины. Исследователи приходили к такому выводу, потому что часто использовали данные по избыточной агрессии. К примеру, ученые наблюдали за детьми на игровой площадке, записывали число физических взаимодействий, которые между ними происходили, и сравнивали данные по полу ребенка.

Неудивительно, что мальчики толкали друг друга и устраивали драки чаще девочек.

Однако когда исследователи расширили понятие агрессии, включив туда словесное насилие и непрямую агрессию (распространение слухов, остракизм и резкое прекращение дружбы), то обнаружили, что девочки набирают больше баллов по этим параметрам, а в случае словесного насилия различия по полу вообще отсутствуют.

Среди самых распространенных причин проявления агрессии, которые называют опрошенные  опасность ухудшения положения в обществе и угроза репутации.

Межгрупповые конфликты сопровождают всю историю человечества. Антропологические и археологические свидетельства указывают на то, что конфликт, соперничество, антагонизм и агрессия происходили как внутри одной группы, так и между группами. Однако насилие достигает своего пика при межгрупповом конфликте.

Среди 31 общества охотников-собирателей, изученных в рамках кросскультурного исследования, 64% вступают в военный конфликт каждые два года. Основные участники таких конфликтов — мужчины. В различных обществах мужчины составляют 90% убийц и примерно 80% жертв. 

Эволюция коалиционной агрессии привела к развитию у мужчин и женщин разных психологических механизмов.

Как и в случае прямой и непрямой агрессии, проще расследовать убийства и находить виновного, если убийца мужского пола. Когда мужчина забивает другого до смерти, то всем понятно, что произошло. Убийства, совершенные женщинами, могут быть менее очевидными, в таких делах меньше улик.

Вот пример.

Есть отличная книга под названием «Яноама: история Хелены Валеро». Это биография испанки, которую девочкой похитили кохорошиветари, аборигены лесов Амазонии. Валеро рассказывает о частых конфликтах между разными амазонскими племенами. Проведя среди них десятки лет, девушка смогла сбежать и поделилась своей историей с итальянским биологом, который в 1965 году опубликовал книгу с ее воспоминаниями.

Хелена Валеро описывает, как попадает в новое племя. Некоторые девушки относятся к ней с подозрением. Одна из них дает ей сверток из листьев, внутри которого находится что-то плохо пахнущее. Девушка говорит Валеро, что это угощение, и если Валеро не нравится, то она может отдать его кому-то другому. Валеро считает, что у свертка отвратительный запах и откладывает угощение в сторону. Позже сверток находит маленький ребенок, откусывает кусочек и смертельно заболевает. Ребенок всем рассказывает, что нашел сверток у Валеро. Племя обвиняет девушку в том, что она пыталась отравить ребенка, и прогоняет ее. Хелена убегает в лес, ей в спину летят стрелы.

Девушка, которая дала Валеро отравленный сверток из листьев, придумала беспроигрышную стратегию, чтобы избавиться от соперницы: 

• Валеро съедает сверток и умирает;
• или же Валеро отдает сверток другому человеку, он умирает, ее обвиняют в его смерти, племя подвергает девушку остракизму или убивает.

Это непрямая агрессия высокого уровня. Мало кто из мужчин стал бы всё так продумывать (не считая суперзлодеев в кино). Большинство, повстречав чужака, которого восприняли как возможного соперника, бросили бы ему физический вызов. Или убили бы во сне, и на этом всё.

Суть в том, что, если бы Валеро умерла, то виновной в ее гибели оказалась бы девушка, давшая ей сверток. Но никто об этом бы не узнал. Если бы мужчина, разъяренный смертью маленького ребенка, убил Валеро, то его бы признали убийцей. Или, если бы Валеро при бегстве попала в когти ягуару, то ее смерть не сочли бы убийством.

Любопытно, что книга намекает, будто мужчины племени считали Валеро привлекательной. Можно предположить, что девушка, которая пыталась отравить Валеро, тоже была достаточно миловидной (она ведь воспринимала Валеро соперницей). Исследования показывают, что среди девочек-подростков бóльшая степень привлекательности коррелируется с частым использованием агрессивных тактик (как прямых, так и непрямых) по отношению к соперницам.

Гипотеза мужчин-воинов утверждает, что мужчины научились действовать сообща и координировать свои действия для того, чтобы совместно противостоять другой группе. Причина этому лежала в древних условиях жизни, при которых одни группы мужчин соревновались с другими за ресурсы и женщин. Результаты исследований подтверждают эту гипотезу. Во главе межгрупповых конфликтов в основном стоят мужчины. Они же основные жертвы таких конфликтов. Мужчины часто подозрительны, агрессивны и беспощадны к мужчинам из другой группы.

Женщины испытывают к незнакомым мужчинам такие же чувства, хотя и в меньшей степени. Они проявляют их, демонстрируя страх или избегание, а не вступая в открытую конфронтацию из-за риска изнасилования. 

Такое же поведение прослеживается и у шимпанзе. В книге «Наша внутренняя обезьяна» приматолог Франс де Валль пишет:

«Шимпанзе в неволе ксенофобны в той же степени, что и шимпанзе в дикой природе. Если в зоопарке уже сформировалась группа обезьян, то в нее практически невозможно включить новых самок, а новых самцов можно добавить только после того, как уберут прежних. Иначе будет кровавая баня».

Внутригрупповая агрессия отличается от межгрупповой. Внутригрупповой конфликт обычно локализован и ритуализирован, в то время как межгрупповая жестокость открыта, не имеет причин и может закончиться смертельным исходом.

Психопат — это человек, который относится к членам своей группы так же, как обычные люди относятся к членам другой группы.

Обычно мужчины чаще женщин создают более крепкие связи с членами своей группы. И, в отличие от женщин, они более жестоки по отношению к членам другой группы одного с ними пола.

Хотя мужчины более иерархичны, они лучше ладят друг с другом, нежели женщины, которые часто предпочитают эгалитарные отношения. Одна из возможных причин этому в том, что мужчины часто получают романтический бонус, если дружат с кем-то, кто занимает высокую позицию в обществе, а в случае с женщинами это происходит не так часто. Даже если мужчина просто входит в окружение рок-звезды, то он уже будет выглядеть более привлекательным в глазах женщин.

Для подтверждения этой идеи было проведено исследование, которое выявило, что молодые мужчины намного больше, чем молодые женщины, хотят дружить с теми, кто умен, хорошо сложен, нестандартно мыслит, у кого хорошие связи и финансовые перспективы, хорошее чувство юмора.

Более того, приматолог Франс де Вааль предположил, что женщины поддерживают мир, в то время как мужчины его создают.  Внутри своих групп женщины сглаживают острые углы и в целом с неприязнью относятся к насилию. А мужчины искусно разжигают конфликты с представителями своей группы и затем так же успешно их решают.

Похожее поведение можно наблюдать и у шимпанзе. Самки устраивают драки гораздо реже самцов, так как усердно стараются поддерживать хорошие отношения со своими «близкими». Но если конфликт между женскими особями все-таки случается, они редко мирятся. Де Вааль делится сведениями, согласно которым самцы остаются в хороших отношениях примерно после половины ссор, в то время как самки — только в 20% случаев. 

Де Вааль описывает, как самки шимпанзе притворно пытаются помириться, чтобы навредить еще больше:

«Задумка здесь в том, чтобы обманом завести противника в ловушку. Пейст, грузная взрослая самка, преследует и почти догоняет молодую соперницу… десять минут спустя Пейст делает дружелюбный жест, протягивая открытую ладонь. Молодая самка сначала сомневается, затем приближается к Пейст, показывая недоверие: часто останавливается, озирается на других, нервно улыбается. Пейст не сдается и, когда соперница подходит ближе, начинает тихо пыхтеть. Такое пыхтение — знак дружелюбия… И тут вдруг Пейст делает рывок, хватает молодую самку и с остервенением ее кусает, пока той не удается высвободиться. Примирение у самцов может быть грубым, иногда даже безуспешным (выливается в новую драку), но они никогда не используют уловки».

Этот пример напоминает случай с Валеро, от которой другая девушка избавилась с помощью «подарка».

Де Вааль также рассказывает о тренере по плаванию, который перешел от работы с женщинами к работе с мужчинами. По словам тренера, если две девушки поссорились в начале сезона, шанс, что они помирятся до конца года, невелик. Юноши, наоборот, постоянно принижали друг друга, но в конце дня всё равно вместе пили пиво, а через неделю уже забывали о конфликте.

Внесем ясность, что понятия внутренней и внешней группы не связаны с национальностью, расой или чем-то похожим. На самом деле психология групп развивалась в такой среде, где каждый индивид принадлежал одной и той же группе предков. Кочевые охотники-собиратели, в основном передвигавшиеся пешком, никогда бы не встретили представителя другой расы, неважно, в своем собственном племени или конкурирующем. В своей биографии Хелена Валеро описывала кохорошиветари, намоетери, шаматари и другие племена, которые постоянно воевали друг с другом, несмотря на одинаковую внешность и происхождение (они раскрашивали свои тела, укладывали волосы, наносили себе шрамы и делали пирсинг, чтобы отличаться друг от друга). Вдобавок, кровавая история есть как у европейских, так и у азиатских стран, когда сражения происходили между внешне похожими людьми. Любые коалиционные знаки могут усилить или ослабить нашу групповую психологию. Сегодня большинство американцев, скорее всего, будут недоброжелательны к кому-то из другой политической партии, чем к однопартийцу иной этнической принадлежности . 

Согласно гипотезе мужчин-воинов, кажется, что коалиционная психология ярче выражена среди мужчин. По крайней мере, если судить по легко заметным и поддающимся проверке критериям.

Помимо сообществ охотников-собирателей, гипотеза мужчин-воинов находит отражение и в современных контекстах. В недавнем исследовании спорта в колледжах и старших классах атлеты мужского пола чаще сообщали об открытой агрессии (вербальной и физической; обзывательства, драки и т.д.) от одного из товарищей по команде. 

Девушки, наоборот, больше рассказывали об опыте косвенной агрессии (например, социальная исключенность; «не передавала мне мяч в ходе игры», «команда ходила в ресторан, не позвав меня» и прочее). Неудивительно, что юноши чаще говорили о физической агрессии, а девушки — о вербальной.

Главным открытием этих исследований стало то, что в отличие от спортсменов–мужчин, женщины с большей вероятностью сталкивались с любым видом агрессии от членов своей команды во время игры.

Иначе говоря, в ходе соревнования с другой группой мужчины (которые не меньше женщин проявляли и прямую, и косвенную агрессию) вдруг сплачивались. Они перенаправляли агрессию со своей команды на противника. 

Как выделили исследователи:

«Такой результат согласуется с основным выводом из гипотезы мужчин-воинов, а именно, что мужчины лучше справляются с конкуренцией внутри своей группы, когда они соревнуются с внешней группой… Вероятно, у мужчин получается отложить соперничество со своими товарищами и личные разногласия перед лицом общего врага — внешней группы». 

Существует старая арабская бедуинская пословица: «Я против брата; мой брат и я против кузена; мой брат, кузен и я против незнакомца».

Если переложить на гипотезу мужчин-воинов, получится что-то вроде: «Я против членов моей группы, я и члены моей группы против внешней группы».

До тех пор, пока у людей (особенно мужчин) есть общая цель, они успешно подавляют враждебность по отношению друг к другу. Но как только эта цель исчезает, на поверхность часто возвращается напряженность.

В некоторых случаях напряженные отношения — это неосознанная проверка связи. Для мужчины важно знать, на каком месте он и его товарищи, так как от этого зависят их шансы одержать верх над другими группами. 

Профессор Чикагского университета Дарио Местрипьери в своей книге «Игры, в которые играют приматы» (Games Primates Play) описывает занимательный ритуал молодых обезьян. Обезьяна подходит к своему любимому социальному партнеру, засовывает палец ему в нос и ждет реакции. Если у них хорошие отношения, ничего не произойдет. Так проверяют прочность социальной связи, чтобы образовать союз против других обезьян. 

Так и мальчики часто общаются друг с другом, используя обидные прозвища. Этот ритуал испытывает силу их дружбы. Если легкомысленные словесные колкости не портят отношения, значит, связь крепка. Женщины и девочки, наоборот, редко оскорбляют подруг и часто стараются активно их хвалить, чтобы не показаться враждебными. Мужчины становятся друзьями, оскорбляя без цели обидеть, а женщины — раздавая неискренние комплименты. С этим связано и исследование 2018 года, согласно которому женщины предпочитают спрашивать совет о внешности у друзей-геев, потому что верят, что подруги могут нарочно дать плохой совет, чтобы не создавать себе конкуренцию. 

По сравнению с женщинами, мужчины более открыто соперничают друг с другом за позицию внутри своей группы, но подавляют это при конфликте с внешней группой. В то же время конкуренция женщин кажется более скрытной и не пропадает в случае соперничества с другой группой женщин. Групповое соревнование само по себе, по-видимому, является относительно новым явлением среди женщин по сравнению с мужчинами. Это может быть связано с тем, что предки–мужчины конкурировали со своими соратниками за внимание женщин в своем сообществе. А затем объединялись для борьбы с вражеским племенем. Обычно защищали территорию, ресурсы и женщин от чужих мужчин либо захватывали чужие территорию, ресурсы и женщин. Новатор в области эволюционной психологии Джон Туби утверждает:

«Утверждение, что “культура” объясняет человеческие различия, будет воспринято всерьез, когда появятся сообщения о том, что женские военные отряды совершают набеги на деревни, чтобы захватить мужчин в качестве мужей».

Я бы не был так категоричен (культура может объяснить много человеческих различий, но не так много, как эволюция). Однако здесь хорошо выражена мысль, что среди наших предков женщины не собирались в группы для поисков репродуктивных партнеров. В своей биографии Валеро описывает много ситуаций, когда мужчины дрались за своих женщин или нападали на другие группы и забирали их женщин. Хотя она рассказывает о выражении ревности или гнева у женщин, нет таких примеров, где бы они объединились для победы над другой группой. Это не значит, что женщины на такое не способны. Очень даже способны.

Просто есть что-то любопытное в психологии мужчин, что делает их сверх (ярко) противопоставляющими себя соратникам и сверхвражебными к чужим. Об этой особенности и связанных с ней чертах и говорит гипотеза мужчин-воинов.

Цитата Франса де Вааля, резюмирующая отношение мужчин и женщин к однополым конфликтам внутри своей группы:

«Если бы конфликт был плохой погодой, то женщины предпочли бы ее переждать, а мужчины купили бы зонт».

По материалам Rob Henderson’s Newsletter
Автор: Роб Хендерсон

Переводили: Елизавета Яковлева, Екатерина Лобзева 
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Если верить моей бабушке по отцовской линии, я всегда был восприимчив к духам. Она любит вспоминать, как я будил ее посреди ночи и, прерывисто дыша от тревоги, рассказывал, как мой дух покинул тело; как я парил над кроватью, касаясь носом потолка; как словно потерял зрение и ничего не видел. А когда возвращался обратно в тело, потирал руки, снова и снова ощупывал ноги, не веря, что я снова тут. На протяжении многих ночей я просыпался от столкновения с собственным телом, как будто падал с большой высоты. 

Меня преследовало то, о чем в семье предпочитали не распространяться — нависшая словно призраком тишина. Бабушка говорила в основном о Библии. Впоследствии христианство стало оплотом ее жизни: она искала в религии защиту и передала это стремление мне. Она избегала разговоров об истории нашей семьи, но чем сильнее отрицаешь призраков, тем агрессивнее они напоминают о себе. В случае нашей и тысяч других семей безмолвное, забытое прошлое по-прежнему преследует скованное жестокой войной настоящее — ведь в отсутствие мирного договора Корейская война всё еще считается незавершенной. 

Корейцы бережно хранят традиции поминовения памяти усопших и признания их заслуг в возникновении и развитии рода, их роли в наших жизнях — это обычай называется «чеса» и представляет собой родовой обряд оказания почестей предкам. Хоть «чеса» похожа на какую-то особую и редко совершаемую церемонию, практиковать ее можно и на ежедневной основе. Это признание того, что каждый день мы делим нашу реальность с призраками. Для полноценной жизни важно уважать нашу связь — а значит, и их самих. Наши здоровье и благополучие зависят от праздников, построенных на памяти, питающей как живых, так и мертвых. В противном случае мы рискуем прожить «голодную» жизнь — и не одну. Во время «чеса» мы накрываем изобильный стол, приглашаем предков разделить трапезу, наливаем им стакан макколли (алкогольный напиток из риса — прим. Newочём). Так они участвуют в обряде. Мы общаемся с ушедшими, проявляем уважение. Угостив предков, мы и сами можем приступить к трапезе. Впервые я совершил «чеса» в детстве, в доме лучшего друга, на поминках его бабушки. Маму искренне тронуло мое участие в обряде. 

Моя бабушка, однако, была в ярости. Она всегда твердила, что встреча с родными предстоит в Царстве Небесном. Поклонение предкам — грех, который ставит эту встречу под угрозу. Бабушка наказала мне никогда больше не участвовать в подобных обрядах. Как-никак, худшее, что может случиться с человеком — это невозможность встречи с близкими в посмертье, осознание того, что твои родные для тебя вне досягаемости, ведь ты обречен оказаться в аду. Вместо того, чтобы думать об истории семьи, мне сказали не цепляться за прошлое и идти вперед. Но тогда я представил семью, которую никогда бы не знал: голодных, беспокойных и потерянных духов. Как можно не думать о них? Я представил пустые столы, разрушенный забор, километрами простирающийся вдоль демилитаризованной зоны между Северной и Южной Кореей, который стремится разграничить каждый уголок Корейского полуострова. Как же умиротворить все эти души? 

До 2018 года бабушка ни разу не рассказывала мне о войне. И лишь когда обе страны заговорили о возможности достижения мира, она вспомнила, как война изуродовала полуостров в результате беспорядочной бомбежки со стороны США, сбросивших на него более полумиллиона тонн напалма и смешанных взрывоопасных боеприпасов, что повлекло за собой порядка четырех миллионов жертв (более половины — из числа мирного населения). В 1950 году, когда началась война, бабушке было девять лет. Она схватила сестер и бежала из дома, пока на деревню сыпались бомбы. Им с сестрами удалось выжить — в отличие от их двоюродной сестры: ударная волна снесла керамический кувшин, и тот упал прямо ей на голову. Я не знаю, как ее звали — бабушка никогда не упоминала имени. Но я думаю о родственниках, которых никогда не видел: родителях моих бабушек и дедушек, их родителях и так далее. Думаю о них и о том, что им пришлось пережить. 

Верите вы в призраков или нет, они так или иначе подводят нас к тому, что невозможно забыть. Пережитое ими стало основой и гарантией нашей жизни. Я не верю, что умершие ждут встречи с нами после нашей смерти — они уже здесь, с нами, ждут, когда мы их заметим. Понимание этой правды — того, что воспоминания и истории родных наполняют наш мир и продолжают влиять на наши жизни, даже если сами они давно ушли, — поможет залечить все страдания, которые они перенесли в этом мире. 

Благодаря чтению и письму — опыту, чем-то напоминавшему шок, испытанный мной в детстве, когда я покидал свое тело — мне удалось различить очертания призраков родных. Я прохожу сквозь порталы родовой памяти и вижу, как они ждут возможности поговорить через меня, даже если я должен отпустить их, чтобы потом вернуться. Традиция «чеса» научила меня не бояться призраков или смерти, ведь я всегда могу пригласить их в свою жизнь во время этого обряда. Возможно, все мы сможем, если проявим достаточно внимания, выделить для них место в своем сердце, найти способ вместе наслаждаться жизнью — и тогда жизнь будет продолжаться для нас всех. 

По материалам The New York Times
Автор: Джозеф Хан 

Переводила: Лина Пак 
Редактировала: Софья Фальковская 

В этом году мне исполнилось 30 лет. Это событие повлекло за собой ужасающее осознание того, как неумолимо движется время. Оно будит меня среди ночи: кошмары выныривают из глубин сна, словно киты, разрезающие поверхность воды. Амбиции и страхи отступают лишь после того, как я встаю, налив стакан воды, и подхожу к окну. Глядя в чернильно-черное небо и на ленту огней вдоль соседских домов, я нахожу в себе опору и снова ложусь в кровать. 

Неудивительно, что, когда парень моей подруги поведал мне о феномене «таймслипа», я тут же попалась на крючок. Так в городских байках говорится о людях, переживших внезапный перенос в прошлое или в будущее, гуляя в определенных местах. Охваченная любопытством и экзистенциальным кризисом, я загуглила термин. Мне открылось огромное сообщество верующих, работающее над созданием архива подобных временных скачков. Прихожане этой негласной церкви собрались в уголках интернета, доказывая на своем примере, как при подходящих условиях пыль одиночества, с годами оседающая по всему миру, может принять форму коллективной фантазии.

Поначалу я скептически отнеслась к расплывчатому языку, которым описывается и без того сомнительный опыт таймслипов: слишком часты туманные формулировки, при этом само описание увиденного в чужом времени изобилует деталями. Но меня зацепил заговорческий тон — эти истории словно рассказанная по секрету постыдная тайна. («Народ поднимет на смех», — пишет один из пользователей). Ожидание рассказчиками неодобрения подстегнуло мой интерес, и всё лето я возвращалась на форум взглянуть, что нового успели запостить. 

Вот классическая история, являющаяся, как и большинство из них, пересказом с чьих-то слов в блоге о паранормальных явлениях. Ливерпуль, 1996 год. Полицейский по имени Фрэнк шел вечером в книжный магазин «Диллонз», чтобы встретиться там с женой. Как вдруг мимо него, гудя клаксоном, пронесся фургончик, словно вылетевший из 50-х. Сбитый с толку Фрэнк взглянул на название книжного и увидел, что вывеска над входом в «Диллонз» сменилась на «Криппс». В витрине вместо свежих бестселлеров теперь красовались стенды с обувью и сумками, а прохожие были одеты по моде середины прошлого века. Все, кроме девушки в лаймовом топе. Когда Фрэнк последовал за ней в винтажный бутик, интерьер помещения изменился как по щелчку — здание вновь стало книжным магазином.

Наваждение, как в случае с дежавю, быстро рассеялось, и герой истории вернулся в настоящее. Автор публикации поработал на досуге детективом и выяснил, что в 50-е годы и правда существовал магазин под названием «Криппс». В комментариях под постом про Фрэнка пользователи делились собственными историями или тем, что услышали от знакомых. «Похожее приключилось в Лондоне с моим бывшим начальником, Глином Джексоном, — повествует форумчанин. — Я не сомневаюсь в словах Глина, ведь ему не хватило бы воображения даже состряпать рассказ на уровне первого класса». И тому подобное.

Я никогда не любила истории о беге времени. Меня злит, что никто не вернет мне часы, потраченные на просмотр фильма «Отрочество» Ричарда Линклейтера — почти трехчасовое действо, материал для которого снимали в течение 12 лет. Время в этом фильме — сила, довлеющая надо всем, и не в последнюю очередь над идеей о том, что поступки определяют историю нашей жизни. Фильм неприятно проницателен.

Несмотря на то, что истории о таймслипах порождены всеобъемлющим ужасом живых перед неумолимостью хода времени, они наполнены восторгом — светлые, забавные и нелогичные. Они легковесны и внезапны в той же мере, что и история о привидении, рассказанная не его «жертвой», а самим же обескураженным призраком. Одной из форумчанок в детстве случалось видеть в своей комнате женщину в синем халате: «У нее была длинная каштановая копна волос, но повернутого в другую сторону лица я разглядеть не могла. Я приняла эту женщину за свою мать». Прошли годы, и спальня перешла к дочке автора. «Как-то раз я поняла… — пишет женщина. — На мне тот самый синий халат». Отбросим в сторону сверхъестественный элемент — эта история как удар хлыстом уходящего времени.

Совершить таймслип — все равно что оговориться по Фрейду, выдать что-то значимое о себе самом. Эти истории — загадки, ответы на которые могут пролить свет на наши взаимоотношения со временем. В моем понимании, форум, где они собраны, позволяет, пусть и в сжатой форме, выплеснуть созданные оковами времени переживания: депрессивные мысли, кризис среднего возраста, страх перед недолговечностью человеческого тела. Что мучило мисс Смит, которая съехала в кювет после коктейльной вечеринки и увидела «группу пиктских воинов конца седьмого века», если не осознание своей ничтожности перед бескрайним океаном истории? Почему два академика, известные в сообществе таймслиперов тем, что написали книгу о встрече с Марией Антуанеттой в Версале, наткнулись на деревья безжизненные, «как материя гобелена»? Быть может, в тот момент они, как и последняя королева дореволюционной Франции, ощущали себя совершенно оторванными от современного мира?

Если отстраниться от вопроса веры в путешествия сквозь время, мы обнаружим, что такого рода форумы представляют собой попытку философского осмысления человеческой жизни как чего-то большего, чем физическое существование. Форумчане спорят о ценности субъективного и объективного, подвергают сомнению идею, что время — это однополосное шоссе к смерти. Авторы постов утверждают, что прошлое и будущее вплетены в настоящее, с тем чтобы приоткрывать нам мифическую сторону серых будней в те мгновения, когда мы, попадая в таймслип, подобно Фрэнку, соприкасаемся с вечностью. 

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Люси Элвен
Иллюстрация: Рикардо Томас

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировали: Валерия Зитева, Екатерина Кузнецова