«Слово для леса и мира одно» — Урсула Ле Гуин

В конце 18 века прусские и саксонские чиновники вместо дремучих многообразных лесов стали высаживать ровные ряды деревьев одного вида. На протяжении веков для людей, живущих поблизости, леса служили источником пищи и лекарственных трав, кровом и убежищем, местом выпаса животных. Однако на ранней стадии формирования государства лес был просто источником древесины. 

Так называемое умное лесоводство — своеобразная хитрость для роста страны. С ним гораздо легче стало учитывать и прогнозировать масштабы заготавливаемой древесины. В управлении лесами землевладельцы больше не полагались на умелых лесников. Хватало и того, чтобы низкоквалифицированные рабочие следовали базовым инструкциям для поддержания чистоты монокультуры, параллельно избавляясь от подлеска. 

Власть оказалась в руках тех, кто владеет информацией и принимает решения. Спустя десятилетия первый урожай стандартизированной древесины принес этим людям огромные состояния. Хозяева леса снова высадили легкие для рубки деревья — в надежде продлить успех. Если вы читали работы политического антрополога Джеймса Скотта, посвященные анархии и порядку, то вы знаете, что случилось потом. 

Это была катастрофа таких масштабов, что для нее создали новое слово — Waldsterben, или «суховершинность». Деревья одного вида и одного возраста не устояли перед штормовыми ветрами, насекомыми и болезнями. Немногие выжившие виды оказались тонкими и слабыми. Теперь аккуратные леса без «лишней» растительности казались мертвыми. Первая баснословная награда была урожаем тысячелетия — произошло высвобождение богатств почвы, накопленных в результате биоразнообразия и симбиоза. Сложное устройство вырубленного леса было подобно гусыне, которая несла золотые яйца.

Из истории немецкого прогрессивного лесоводства можно извлечь вечную истину: упрощая сложные системы, мы разрушаем их. И разрушительные последствия становятся очевидны, когда уже слишком поздно. 

Это стремление упорядочить хаос, который обеспечивает жизнеспособность всех организмов, многие биоэкологи называют «патологией командования и контроля». Сегодня из-за такого же стремления к централизации и контролю ради погони за выгодой интернет постигла участь опустошенных лесов. 

Золотой век интернета, пришедшийся на 2010-е годы, возможно, оказался тем самым великолепным урожаем, источившим золотую жилу разнообразия. На благодатной почве технологической сферы разрослась сложная сеть межличностных взаимодействий. А сейчас эту же сеть загнали в рамки глобальных механизмов сбора данных, на которых элиты делают огромные состояния. 

Хотя технологические компании и любят это слово, онлайн-пространство — не экосистема. Это плантация, высококонцентрированная и контролируемая природная среда. Она ближе к предприятиям промышленного скотоводства или птицефабрикам, которые доводят до исступления живых существ внутри. 

Это общеизвестный факт. Мы осознаем это каждый раз, как беремся за телефон. Однако большинство упускает из виду, как глубоко эти установки коренятся в инфраструктуре интернета. Способы и протоколы передачи информации, каналы связи и социальные сети, браузеры и алгоритмы поиска информации. Эти структуры определяют, как мы создаем и используем интернет-пространство. Не только сейчас, но и в будущем. 

Объединившись, перечисленные структуры образовали ряд дуополий почти мирового масштаба. Так, на апрель 2024 года браузеры Chrome и Safari заняли почти 85% мирового рынка, а операционные системы Microsoft и Apple — более 80%. Google обрабатывает 84% процента поисковых запросов, в то время как Microsoft — только 3%. Чуть больше половины всех мобильных телефонов выпущены компаниями Apple and Samsung. И более 99% мобильных операционных систем работают на программном обеспечении Google или Apple. Amazon Web Services и Microsoft Azure — два поставщика облачных услуг, которые контролируют более 50% мирового рынка. Почти 90% интернет-переписки осуществляется пользователями почтовых сервисов Apple и Google. Google и Cloudflare обрабатывают около 50% DNS-запросов по всему миру. 

Каждой твари по паре может быть и достаточно, чтобы заполнить библейский ковчег и заново заселить разрушенный мир. Но наверняка нет — для управления открытой глобальной «сетью сетей», где каждый имеет равные шансы на внедрение инноваций и победу в конкурентной борьбе. Неудивительно, что интернет-инженер Лесли Дэйгл концентрацию и консолидацию системной архитектуры назвала «изменением климата в интернет-экосистеме». 

За изгородью сада — глубокие корни

Интернет сделал возможным существование техногигантов. Благодаря открытому ядру совместимых стандартов их сервисы достигли мировых масштабов. Однако на протяжении последних десяти лет они старались включить различные сервисы-конкуренты с зачастую открытым или коллективным доступом — на чем и стоит интернет — в свои собственные домены. Этот шаг не только повышает эффективность эксплуатации, но и гарантирует, что никто больше не достигнет подобного процветания. Длительный период эволюции в открытом интернет-пространстве для техногигантов подошел к концу. Их интернет перестал быть экосистемой. Теперь это зоопарк. 

Google, Amazon, Microsoft и Meta объединяются и укореняются в базовой инфраструктуре. Они усиливают свой контроль за счет сбора данных, вертикальной интеграции, создания частных сетей. При помощи точек перехвата техногиганты скапливают функции разных технических уровней в едином «зернохранилище» тотального контроля. Они могут себе это позволить благодаря остаткам богатства, собранного за время единственной в своем роде глобальной «жатвы».

Закрытая инфраструктура вкупе с обреченностью на технологическую монокультуру лишают нас будущего. В интернете любят говорить о так называемых стеках. Иными словами, это многоуровневая система протоколов, программного обеспечения и аппаратного оборудования, которой управляют разные провайдеры. Результатом этого является ежедневное чудо интернет-подключения. Стеки — сложная динамическая система. Их главная ценность заложена в основной дизайн: чтобы обеспечить устойчивость и универсальность системы и создать пространство для инноваций, ее ключевые функции хранятся порознь.

С момента своего создания интернет эволюционировал. Изначально созданный учеными на деньги армии США для использования в военное время, интернет превратился в ресурс, который работает всегда и везде и при этом доступен каждому. Впрочем, некогда динамичный тетрис с различными «игроками» и «уровнями» в настоящее время затвердевает в континентальную систему плотно стыкующихся тектонических плит. Инфраструктура куда глубже, чем нам кажется с первого взгляда. Это внутренние силы, которые создают горы и управляют цунами. Тот, кто контролирует инфраструктуру, определяет будущее. Если не верите, то примите во внимание тот факт, что в Европе мы всё еще пользуемся теми дорогами и живем в тех городах, которые две тысячи лет назад нанесла на карту Римская империя.

В 2019 году некоторые интернет-инженеры из Инженерного совета интернета (Internet Engineering Task Force — глобальное объединение по стандартизации) забили тревогу. Дейгл, уважаемый инженер, который ранее был председателем надзорного комитета и правления по архитектуре интернета, написал аналитическую записку. В ней говорилось, что консолидация — признак закостенения структур по всему стеку. Это затрудняет вытеснение действующих игроков и нарушает основной принцип интернета — отсутствие «постоянных фаворитов». Консолидация не просто вытесняет конкуренцию. Она сокращает возможный спектр отношений между различными операторами.

По словам Дейгла, «чем больше решения собственников доминируют над коллективно намеченными ходами, основанными на принципах открытости, тем меньше у интернета шансов на выживание». Консолидация убивает сотрудничество между стековыми поставщиками услуг. Она превращает множество разнообразных отношений, конкурентных и взаимовыгодных, в одни единственные — хищнические. 

С тех пор объединения по стандартизации попробовали провести некоторые инициативы, направленные на осознание и решение проблемы консолидации. Безуспешно. Увязнув в технических мелочах, неспособные отделаться от интересов заказчиков и от глубоко укоренившейся ценности упрощения и контроля, большинство инженеров за деревьями не увидели леса. 

Изнутри интернет концентрирован так, что концов не видно. Снаружи — слишком сложен, чтобы разбираться со всем сразу. Но что если мы отнесемся к интернету не как к «гиперзадаче» судного дня, а как к борющейся за выживание нарушенной экосистеме? Что если мы посмотрим на это не с беспомощным ужасом перед жутким вторжением его нынешних хозяев, а с участием и надеждой? 

Технологическая сфера не знает равных в поступательных решениях. Однако, чтобы восстановить естественную среду обитания, понадобится системный подход экологов. Им известно, как продолжать движение, когда все тебя игнорируют и считают, что время упущено. Для экологов привычное дело собраться для совместной работы, чтобы создать очаг разнообразия и устойчивости, который в итоге переживет их всех. Они способны представить себе изобильное будущее, над которым у них уже не будет контроля. Нам же не нужно чинить инфраструктуру — надо вернуть дикую жизнь в интернет.

Что такое ревайлдинг? 

Согласно определению Международного союза охраны природы, цель ревайлдинга, называемого также возрождением дикой природы, — «восстановление здоровых экосистем путем создания диких биоразнообразных пространств». Более амбициозный и рискованный, чем традиционная охрана природы, этот подход нацелен на целые экосистемы: на конструирование комплексных пищевых цепей и возникновение сложных межвидовых взаимодействий. Для возрождения дикой природы не столь интересно сохранение конкретных исчезающих видов. Отдельные особи — лишь элементы экосистемы. А если заострять внимание на частностях, то можно упустить целое. Экосистемы разрастаются, подобно компьютерной сети, благодаря разнообразным контактам между составляющими ее компонентами. Как и в компьютерной сети, контакты внутри экосистемы многообразны и плодотворны. 

Людям, обеспокоенным судьбой интернета, есть чему поучиться у биологов, занимающихся восстановлением экосистем. Как Пол Джепсон и Кейн Блайт пишут в своей книге «Ревайлдинг: принципиально новая наука восстановления экологии» (Rewilding: The Radical New Science of Ecological Recovery), возрождение дикой природы концентрируется на «возникающих в результате взаимодействия свойствах элементов экосистемы… и переходе от линейного к системному мышлению». 

Это принципиально оптимистичный и профессиональный подход к решению проблем, которые кажутся неразрешимыми. Это не микроменеджмент, а создание пространства для «экологических процессов, которые питают сложные саморегулирующиеся экосистемы». Ревайлдинг придерживается правила каждого хорошего менеджера: найми лучших работников, обеспечь их всем необходимым для процветания, а затем уйди с дороги. Это противоположность системы командования и управления. 

«Сложная сеть человеческих взаимодействий, которая процветала благодаря изначальному технологическому разнообразию, сейчас превратилась в глобальные механизмы сбора данных, обеспечивающие благосостояние немногих избранных». 

Восстановление естественной интернет-среды (собственно, интернет-ревайлдинг) — это больше, чем просто метафора. Это отправная точка и план. Мы можем посмотреть свежим взглядом на зловещую проблему изъятия и контроля, а также обнаружить новые пути и обрести союзников. Интернет-ревайлдинг напоминает, что крах монополии на интернет — это не только интеллектуальная проблема, но и эмоциональная. Это ответ на вопросы, как быть, если монополии получают всё больше власти и денег, как действовать сообща, если точки сбора, финансовые фонды и социальные сети подкуплены, и как сформулировать решение проблемы для тех из нас, кому она небезразлична.

Ревайлдинг — это оптимистический взгляд на будущее социальных сетей и план по его достижению. Ревайлдинг интернета подобен прививке нового побега к старому технологическому древу. 

Из опыта экологии

Экологии много известно о функционировании сложных систем. Этот опыт мог бы пригодиться и в технологической сфере. Прежде всего, экологи знают, что изменение исходных условий реально.

Рождённые в 1970-х, вероятно, видели намного больше мертвых насекомых на лобовом стекле родительской машины, чем своей собственной. За десятилетие общемировая популяция наземных насекомых сокращается примерно на 9%. Если вас можно назвать гиком, вы, вероятно, писали простые игры на собственном компьютере. Вы, конечно, помните, как по одной ссылке можно было найти больше информации, чем на пяти нынешних сайтах вместе взятых. Наверное, вы даже вели свой блог.

Однако для многих, кто родился после 2000 года, привычен мир, где мало насекомых, почти не слышно пения птиц, а регулярная интернет-активность ограничивается лишь несколькими социальными сетями и мессенджерами (а не всей сетью). Как писали Джепсон и Блайт, изменение исходных условий — это «ситуация, когда каждое последующее поколение считает состояние природы во времена своей юности нормальным и невольно принимает ущерб, нанесенный предшествующими поколениями». Разрушение уже кроется внутри мироустройства. И даже кажется естественным.

Экологи знают, что смещение базовых ориентиров ослабляет коллективную активность и увеличивает разрыв между поколениями. Люди, которых волнует монокультура и контроль над интернетом, часто слышат, что они ностальгируют по эпохе первопроходцев. Чудовищно сложно восстановить открытую и конкурентную инфраструктуру для молодых поколений, которые росли с мыслью, что две-три платформы, пара магазинов с приложениями, две операционные системы, два браузера, одно облако и единая поисковая система для всего мира — и есть интернет. Когда живешь в бункерной башне до небес, и все, что видишь снаружи — это точно такой же огромный бункер, возможно ли представить себе что-то другое?

Централизация цифровой власти вызывает те же симптомы, что управление и контроль в биологических экосистемах: сильный стресс с периодами внезапного кризиса по достижении переломных моментов. Какой масштаб необходим для успешного восстановления лесов? Одно дело — поселить волков на трех с половиной тысячах квадратных миль Йеллоустоуна, и совсем другое — оцепить около 20 квадратных миль польдера (земли, отвоеванной у водоема), известного как Оостваардерсплассе близ Амстердама. Большой и многообразный Йеллоустон, скорее всего, приспособится к изменениям, но вот польдеру придется нелегко.

В 1980-х годах голландское правительство пыталось восстановить участок заросшего леса Оостваардерсплассе. Известный своими независимыми суждениями экологический чиновник Франс Вера сообщил, что тростник и кустарник начнут доминировать, если среди них не будут пастись вымершие ныне травоядные. Вместо древних туров государственное агентство по управлению лесами развело стада не слишком дружелюбных быков Хека, а вымершего степного пони сменила польская полудикая порода.

За 30 лет без естественных хищников — коридор для диких особей из другого заповедника так и не появился — животных стало гораздо больше, чем могла выдержать ограниченная зимняя растительность. Люди с ужасом смотрели на голодающих коров и пони, и с 2018 года государственные органы начали проверять состояние животных и проводить выбраковку.

Нельзя просто повернуть время вспять. Участок польдера оказался слишком мал и разобщен, чтобы возродиться. Поскольку животным некуда было деваться, перевыпас и крах оказались неизбежны — постыдный, но важный урок. Восстановление дикой природы — это постоянный процесс. Речь идет не о попытках вернуть экосистему в мифический Эдем. Цель ревайлдеров — вернуть устойчивость, возобновляя автономные природные процессы и позволяя им действовать в больших масштабах, чтобы создать многообразие. Но для успешного восстановления, что по сути является человеческим вмешательством, может потребоваться несколько этапов. 

Что бы мы ни делали, интернет не вернется к старым, когда-то популярным интерфейсам, таким как FTP и Gopher, и организации не будут снова управлять собственными почтовыми серверами вместо готовых решений вроде G-Suite. Но кое-что из того, что нам нужно, уже есть в интернете. Возьмем, к примеру, возрождение RSS-каналов, рассылок по электронной почте и блогов — (очередное) доказательство того, что, если ограничиваться только одним приложением для глобального общения, мы создадим единую точку отказа и контроля. Появляются новые системы, такие как Fediverse с ее федеративными островами или Bluesky с алгоритмическим выбором и композитным модерированием.

Мы не знаем, что ждет нас в будущем. Наша задача — сохранить как можно больше возможностей, надеясь, что следующие поколения используют их. Вместо того, чтобы проводить «тест на чистоту» интернета, мы можем проверить, насколько его изменения соответствуют первоначальным ценностям. Защищают ли новые стандарты «всеобщность» сети, то есть ее способность поддерживать множество вариантов использования, или же ее функциональность ограничивается оптимизацией работы крупнейших технологических компаний?

Еще в 1985 году экологи по растениям Стюард Т.А. Пикетт и Питер С. Уайт в книге «Экология естественных нарушений и динамика участков» писали: «Основной парадокс сохранения дикой природы — мы стремимся сохранить то, что должно меняться». Некоторые интернет-инженеры знают об этом. Дэвид Кларк, профессор Массачусетского технологического института, работавший над одними из самых ранних протоколов интернета, написал целую книгу о том, как облик сетевых архитектур зависит от приоритета ценностей вроде безопасности или централизованного управления.

Однако тот интернет, которым мы пользуемся сейчас, обрел популярность, потому что был разработан как сеть общего назначения, к которой могли подключиться все желающие.

Наш интернет создавался сложным и непостижимым, чтобы уметь то, о чем мы и подумать не могли. Когда мы брали интервью у Кларка, он объяснил, что «слово „сложный” подразумевает систему, в которой есть эмерджентность, то есть систему, в которой невозможно смоделировать результаты. Всего не предугадаешь. Но вот слишком простая система — это уже упущенные возможности». Всё ценное, что мы создаем коллективно, является сложным и, следовательно, немного запутанным. Но именно из трещин в понимании прорастают новые люди и идеи.

Интернет-инфраструктура — это деградирующая экосистема, но в то же время это и антропогенная среда — как город. Непредсказуемость делает ее воспроизводящей, ценной и глубоко человечной. В 1961 году Джейн Джейкобс, американо-канадская активистка и автор книги «Смерть и жизнь великих американских городов», утверждала, что многофункциональные районы безопаснее, счастливее, богаче и лучше для жизни, чем стерильные, строго контролируемые проекты градостроителей вроде Роберта Мозеса из Нью-Йорка.

Как и охваченные преступностью башни Корбюзье, в которые Мозес загонял людей, снося многофункциональные кварталы и прокладывая через них автострады, современный централизованный интернет для многих является неприятным и вредным местом. Его владельцев трудно устранить, и их интересы не совпадают с нашими.

Джейкобс писал: «Как и во всех утопиях, только у главных планировщиков были права на планы любого масштаба». Интернет, работающий по принципу «сверху вниз», стал средой, которая создана для нас, а не средой, которую мы ежедневно создаем вместе.

Экосистемы существуют благодаря тому, что виды внутри них уравновешивают друг друга, выступая в роли сдержек и противовесов. У них разные способы взаимодействия, не только добыча, но и мутуализм, комменсализм, конкуренция и хищничество. В процветающих экосистемах хищники ограничены. Они — лишь часть сложной сети, передающей калории, а не билет в один конец эволюции. 

Экологи знают, что разнообразие — это устойчивость.

18 июля 2001 года 11 из 60 вагонов товарного поезда сошли с рельсов в тоннеле Говард-стрит в районе Мид-Таун-Белведер, к северу от центра Балтимора. Через несколько минут один вагон с легковоспламеняющимся химикатом дал течь. Занявшийся огонь перекинулся на остальной состав, пожар окончательно потушили только через пять дней. За это время катастрофа росла в масштабе. Толстые кирпичные стены тоннеля действовали как печь, и температура поднялась почти до 2 000 градусов по Фаренгейту (больше тысячи по Цельсию — прим. Newочём). Над тоннелями прорвало водопровод диаметром больше трех футов, и за несколько часов тоннель затопило миллионами галлонов воды. Даже после такого температура почти не упала. Три недели спустя взрывом, связанным с произошедшей утечкой, выбило крышки люков на две мили от места катастрофы. 

WorldCom, тогда — вторая по величине междугородняя телефонная компания в США, размещала в тоннеле оптоволоконные кабели, по которым проходили большие объемы телефонного и интернет-трафика. Однако, по словам Кларка, при планировании устойчивости WorldCom, трафик был распределен по разным оптоволоконным сетям, с учетом риска подобных инцидентов.

На бумаге, у WorldCom была резервная сеть. Несмотря на это, американский интернет-трафик сразу же замедлился, а телефонные линии WorldCom на Восточном побережье и в трансатлантическом регионе вышли из строя. Узкая топография региона сконцентрировала оптоволоконные сети в одной точке — тоннеле на Говард-стрит. Устойчивый статус WorldCom в буквальном смысле сгорел. Компания могла похвастаться технологической избыточностью, но не разнообразием. Часто мы не замечаем проблему централизации, пока не становится слишком поздно.

Кларк рассказал историю пожара в тоннеле на Говард-стрит, чтобы показать, что узкие места не всегда очевидны, особенно на операционном уровне, а огромные системы, которые кажутся надежными из-за своих размеров и ресурсов, могут неожиданно разрушиться. 

В современном интернете большая часть трафика проходит через частные сети технологических компаний — например, подводные кабели Google и Meta. Значительная часть интернет-трафика обслуживается несколькими доминирующими сетями распространения контента, такими как Cloudflare и Akamai, которые управляют собственными сетями прокси-серверов и центрами обработки данных. Аналогичным образом трафик проходит через всё меньшее число систем доменных имен (DNS), которые работают как телефонные справочники в интернете, связывая названия сайтов с их цифровыми адресами.

Всё это повышает скорость и эффективность работы сети, но создает новые и неочевидные узкие места, такие как тоннель на Говард-стрит. Централизованные поставщики услуг говорят, что у них больше ресурсов, и они лучше разбираются в атаках и сбоях, но это и делает их крупной, привлекательной мишенью для злоумышленников и потенциальной точкой отказа системы.

21 октября 2016 года десятки крупных американских сайтов внезапно перестали работать. Доменные имена Airbnb, Amazon, PayPal, CNN и The New York Times просто не открывались. Все они были клиентами коммерческого DNS-провайдера Dyn, который подвергся кибератаке. Хакеры заразили десятки тысяч устройств, подключенных к интернету, вредоносным программным обеспечением, создав сеть взломанных устройств, или ботнет, с помощью которой они бомбардировали Dyn запросами до тех пор, пока провайдер не вышел из строя. Крупнейшие американские интернет-бренды были выведены из строя сетью видеонянь, камерами безопасности и другими потребительскими устройствами. Несмотря на то, что во всех случаях были приняты меры для повышения устойчивости к внешним воздействиям, устройства вышли из строя в одной конкретной точке отказа — на одном из важнейших уровней инфраструктуры.

Широкомасштабные сбои в работе централизованных узлов связи стали настолько обычным явлением, что инвесторы даже включают их в свои прогнозы. Когда в 2021 году сбой в работе облачного провайдера Fastly привел к отключению известных веб-сайтов, цена его акций взлетела. Инвесторы были в восторге от заголовков, которые сообщали о блокировке сервиса малоизвестного поставщика технических услуг. Для них сбой критической инфраструктуры не был проблемой — скорее, наоборот, стал возможностью увеличить прибыль.

Такая инфраструктурная узость приводит к скрытой уязвимости, которую мы замечаем только после поломки. Монокультура явно присутствует в поисковых и браузерных инструментах. Поисковики, браузеры и социальные сети — наши основные источники знаний, способы их передачи и сообщения. Они являются важнейшей глобальной ценностной и демократической инфраструктурой, которая находится под контролем считанного числа американских компаний. Аварии, пожары и наводнения можно назвать энтропией в действии, но системно централизованные и рискованные инфраструктуры — это явно выбор, который мы можем изменить.

Как будет выглядеть и ощущаться возрожденный интернет

В возрожденном интернете выбор услуг будет гораздо шире. Такие сервисы, как поиск и социальные сети, будут разделены на части, как это в конечном счете произошло с компанией AT&T. Технологические гиганты не будут собирать и продавать персональные данные пользователей. Вместо этого необходимая инфраструктура будет финансироваться несколькими различными способами. В настоящее время почти нет четко сформулированных положений об общественных благах, обеспечивающих работу интернета, — таких как сетевые протоколы и браузеры. Своим финансированием крупнейшие технологические компании оказывают на них глубокое влияние.

Частью возрождения является исключение лишних элементов из технологического стека, и оплата реальных затрат на подключение. Часть услуг, таких как само подключение к сети, мы продолжим оплачивать напрямую, а другие, например браузеры, будем поддерживать косвенно, но в рамках прозрачной модели, описанной ниже. В возрожденном интернете будет масса способов связи и общения друг с другом. Если лидеры политического переворота решат отключить интернет посреди ночи, как это происходило в Египте и Мьянме, у людей будет больше возможностей, чем телефонный звонок по одному или двум номерам. Никто не сможет сохранять монополию вечно. Возрожденный интернет станет более интересным, удобным, стабильным и приятным местом.

Проведя обширные исследования, лауреат Нобелевской премии по экономике Элинор Остром пришла к выводу, что «люди, хорошо проинформированные о текущей проблеме, знают, кто еще в нее вовлечен, а также могут создать условия, где возникают долгосрочное доверие и взаимопомощь, а ощутимые и конструктивные меры часто предпринимаются без внешнего вмешательства — и происходит это для установления правил, контроля за их соблюдением и определения санкций за их невыполнение». Остром зафиксировала случаи, когда люди спонтанно объединялись для управления природными ресурсами — от сотрудничества операторов водоснабжения в Калифорнии до самоорганизации производителей омаров в штате Мэн для предотвращения чрезмерного вылова.

Самоорганизация также существует в рамках одной из ключевых функций Интернета — координации трафика. Точки обмена трафиком (IXP, Internet Exchange Points) являются примером совместного управления ресурсами, когда интернет-провайдеры коллективно договариваются передавать данные друг друга по низкой цене или бесплатно. Все операторы связи: телекоммуникационные компании, крупные технологические фирмы, университеты, правительства и вещательные компании — вынуждены отправлять большие объемы данных через сети других интернет-провайдеров, чтобы они доходили до адресата.

Работая поодиночке на основании отдельных контрактов, они потратили бы гораздо больше времени и денег. Чтобы этого избежать, они часто учреждают точки обмена трафиком, которые обычно представляют собой независимые некоммерческие организации. Точки обмена трафиком не только участвуют в управлении потоком трафика, но и формируют — особенно в развивающихся странах — основу процветающего технологического сообщества, которое способствует еще более бурному экономическому развитию.

Связи всегда порождают что-то новое. Это применимо как к человеческим отношениям, так и к интернету. Для возрождения интернета уже существует арсенал методов коллективного действия, готовых к использованию. Они включают в себя технические стандарты, совместное управление ресурсами и еще более локализованные широкополосные сети, также известные как «альтнеты».

Новые антимонопольные и конкурентные инициативы

Список инфраструктур, которые необходимо диверсифицировать, очень велик. Помимо каналов и протоколов, существуют операционные системы, браузеры, поисковые системы, система доменных имен, социальные сети, реклама, поставщики облачных технологий, магазины приложений, компании в области искусственного интеллекта и многое другое. Эти технологии также переплетены между собой.

Однако выявив пространство действий в одной области, мы создаем новые возможности в другой. Давайте начнем с регулирования.

Крупные структурные изменения не всегда мотивированы масштабной новой концепцией, такой как ревайлдинг. Иногда достаточно возродить давно забытую идею. Указ президента США Байдена от 2021 года о содействии конкуренции в экономике придал антимонопольной борьбе за права рабочих в стране тот размах и актуальность, которые им придавал Луис Брандис, юрист и судья Верховного суда США, работавший в начале 20-го века. В документе используются правила и формулировки, которые были приняты еще до «Нового курса» Рузвельта в 1930-х годах.

Антимонопольное законодательство США было создано для того, чтобы сломить власть нефтяных, сталелитейных и железнодорожных олигархов, которые угрожали молодой американской демократии. Оно предоставляло работникам базовые гарантии и устанавливало равные экономические возможности как важнейшее условие свободы. Понимание важности конкуренции было постепенно утрачено в результате экономической политики чикагской школы в 1970-х годах и судебных решений эпохи Рейгана. В правительстве считали, что вмешательство оправдано только в том случае, если монополия приводит к росту цен на потребительские товары. С тех пор интеллектуальная монокультура, рассматривающая ущерб потребителю как единственный стимул к действию, распространилась по всему миру.

Вот почему правительства не вмешивались, когда технологические компании 21-го века стремительно превращали рынок в олигополию. Если для вмешательства регулирующего органа необходимо повышение потребительских цен хотя бы на цент, то сервисы технологических платформ, работающие за счет данных или бесплатно, просто игнорируются. При этом потребители всё равно платят другими способами, поскольку эти технологические гиганты используют их персональные данные для получения прибыли. Такой подход невмешательства позволил крупнейшим фирмам подавить конкуренцию, приобретая своих конкурентов и вертикально интегрируя поставщиков услуг, что и вызвало проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня.

Регулирующие и правоприменительные органы в Вашингтоне и Брюсселе теперь утверждают, что они усвоили этот урок и не допустят доминирования в сфере искусственного интеллекта, как это произошло с концентрацией интернета. Для начала председатель Федеральной торговой комиссии Лина Хан и глава антимонопольного подразделения Министерства юстиции США Джонатан Кантер выявляют слабые места в стеке искуственного интеллекта: экономическую концентрацию в сферах процессорных чипов, наборов данных, вычислительных мощностей, инноваций в алгоритмах, платформ распространения и пользовательских интерфейсов. Далее они анализируют влияние на системную конкуренцию. Это может оказаться хорошей новостью для тех, кому не хотелось бы в будущем переносить нынешнее доминирование технологических гигантов в сферу искусственного интеллекта.

Подписывая в 2021 году указ о конкуренции, президент Байден заявил: «Капитализм без конкуренции — это не капитализм. Это эксплуатация». Правоприменители из администрации Байдена теперь берутся за новые дела и пользуются более разнообразными правовыми теориями для определения ущерба при передаче материалов судьям. В новых судебных кейсах на смену традиционно узкому акценту на потребительских ценах приходит понимание, что экономический ущерб от деятельности доминирующих компаний включает в себя вред, причиняемый их сотрудникам, небольшим игрокам и рынку в целом.

Хан и Кантер отказались от ограниченных и трудных для понимания моделей рыночного поведения в пользу реального опыта работников здравоохранения, фермеров и писателей. Они понимают, что ограничение экономических возможностей разжигает ультраправый экстремизм. Именно поэтому в основу антимонопольного регулирования и политики конкуренции заложено четкое противопоставление принуждения и выбора, власти и демократии. Кантер заявил на недавней конференции в Брюсселе, что «чрезмерная концентрация власти представляет собой угрозу… и это касается не только цен или объема производства, но и независимости, свободы и возможностей».

Правоприменительные органы в Вашингтоне и Брюсселе начинают вводить превентивные меры, чтобы не допустить использование доминирования в одной сфере для захвата другой. Совсем недавно компания Amazon отказалась от планов по приобретению производителя бытовой техники iRobot из-за сопротивления Федеральной торговой комиссии США и Европейской комиссии. Регулирующие органы по обе стороны Атлантики также приняли меры, чтобы не позволить Apple использовать свое эксклюзивное владение платформой iPhone для подавления альтернативных магазинов приложений и последующего доминирования на рынках. Возможные проявления этого включали, например, навязывание автопроизводителям системы CarPlay или ограничение доступа к цифровым бесконтактным кошелькам в финансовом секторе.

И все-таки правоприменительные действия касались главным образом наиболее заметных для потребителей аспектов эксплуатации и монополизации интернета технологическими гигантами. Несколько точечных мер, предусмотренных указом Байдена от 2021 года и направленных на ограничение инфраструктурных монополий, лишь предотвращают будущие злоупотребления, такие как захват радиочастот, но не решают уже возникшие проблемы. Конечно, лучший способ бороться с монополиями — это вообще не допускать их возникновения. Но если регулирующие и правоприменительные органы не положат конец нынешнему доминированию этих гигантов сейчас, нам придется жить в инфраструктурной монополии десятилетиями, а возможно и целый век.

Даже убежденные сторонники регулирования избегают введения самых жестких мер по борьбе с концентрацией на давно монополизированных рынках, включая требования о недискриминации, функциональной совместимости и разделении предприятий. Признание монополизированных поиска и социальных сетей общественными услугами, а также принуждение их поставщиков работать на равноправной для всех основе — по-прежнему слишком радикальные меры для большинства.

Возродить уже построенную среду — не значит пассивно ждать, пока нечто хрупкое сможет пробиться сквозь бетон. Это подразумевает полный снос зданий, которые закрывают свет для всех, кто недостаточно богат, чтобы жить на верхнем этаже

Писатель и активист Кори Доктороу, рассуждая о способах освободиться от влияния технологических гигантов, отметил, что, хотя на разделение крупных компаний, скорее всего, уйдут десятилетия, обеспечение надежной и обязательной функциональной совместимости откроет пространство для инноваций и замедлит приток средств в крупнейшие фирмы. В противном случае, они используют эти деньги, чтобы углубить и без того глубокий ров вокруг себя.

Доктороу развивает концепцию конкурентной совместимости (comcom, competitive compatibility), которая представляет собой «достижение совместимости функционала партизанскими методами: обратной разработкой, ботами, скрейпингом данных и другими тактиками, не требующими разрешения». Ранее люди использовали принцип comcom, чтобы понять, как починить автомобиль или трактор, или переписать программное обеспечение, однако с появлением множества агрессивных законов эта практика стала практически невозможной. При такой совместимости действует принцип «пробуй все тактики, пока одна не сработает», который характерен для процветающей экосистемы. 

Разнообразию видов в экосистеме соответствует «разнообразие тактик», так как каждая новая успешная тактика создает новую нишу. Осьминог, маскирующийся под морскую змею, кукушка, тайно подсаживающая своих птенцов в гнездо другой птицы, цветки орхидеи похожие на самок пчел, или паразиты, вынуждающие грызунов-хозяев рисковать своей жизнью, — каждая эволюционная микрониша создается благодаря успешной тактике. Comcom — это всего лишь разнообразие тактик. Это способ взаимодействия организмов в сложных динамичных системах. И люди проявили крайнюю недальновидность, дав полноту власти олигархам, которые стремятся подавить эти механизмы.

Работа по исправлению ситуации ведется полным ходом. За несколько лет в ЕС уже наработали опыт работы с требованиями по функциональной совместимости и собрали ценную информацию о том, как фирмы при желании обходят такие законы. Однако США всё еще находятся на начальном этапе обеспечения функциональной совместимости различных программ, например, платформ видеоконференций.

Возможно, регулирующие и правоприменительные органы по всему миру удастся мотивировать и стимулировать, объяснив им, что глубинная архитектура интернета превратилась в царство теней, где прекратилась всякая эволюция. Усилия регуляторов, направленные на создание видимости конкурентной среды в интернете, принесут мало пользы, если при этом не будут устранены глубинные разрушения.

Следующие шаги

Многое из того, что нам нужно, уже существует. Регулирующие органы должны проявить решительность и дальновидность, а также разработать новые смелые стратегии ведения судебных процессов. Кроме того, требуется энергичная государственная политика, стимулирующая конкуренцию в сфере закупок, инвестиций и развития физической инфраструктуры. Университеты должны отказаться от финансирования исследований технологическими компаниями, поскольку оно неизбежно сопряжено с условиями — как гласными, ⁣так и негласными.

На смену должны прийти государственные деньги при условии полной публичности результатов работы. Такие исследования должны быть направлены на изучение концентрации власти в экосистеме интернета и возможных практических альтернатив. Мы должны осознать, что значительная часть инфраструктуры интернета по сути принадлежит обществу, и мы должны вернуть контроль над ней.

Необходимо создать регуляторные и финансовые стимулы, а также предоставить поддержку альтернативным подходам, таким как совместное управление ресурсами, общественные сети и множество других механизмов сотрудничества, которые уже использовались людьми для предоставления ключевых общественных благ: строительства дорог, организации обороны и обеспечения чистой водой.

На всё это нужны деньги. Правительства испытывают дефицит налоговых поступлений из-за беспрецедентно высоких доходов современных технологических гигантов. Становится очевидным, где сосредоточены деньги. Наша задача — их вернуть.

Мы понимаем всё это, но действовать сообща чрезвычайно трудно. Почему?

Людям, загнанным в жесткие рамки технологических плантаций, сложно представить альтернативы в виде эффективно функционирующих и разнообразных экосистем. Даже те, кто осознает происходящее, могут чувствовать себя беспомощными и одинокими. Ревайлдинг объединяет все необходимые меры, как мы их понимаем, и предлагает совершенно новый набор методов и концепций.

Экологи противостоят тем же эксплуататорским системам и принимают срочные, масштабные и междисциплинарные меры. Они четко понимают, что эти проблемы не возникают сами по себе, а являются проявлениями всё тех же проблем управления и контроля, извлечения выгоды и доминирования, которые политический антрополог Скотт впервые выявил в практике умного лесоводства. Решения одинаковы как в экологии, так и в технологиях: активно применять верховенство закона для устранения неравенства капитала и власти, а затем быстро внедрять лучшие практики для устранения возникших пробелов.

Пусть интернет останется интернетом

В своей знаковой работе 1999 года «Этнография инфраструктуры» Сьюзан Ли Стар, социолог и теоретик инфраструктуры и сетей, пишет:

«Если изучая город вы пренебрегаете канализацией и энергоснабжением (как это делают многие), то вы упускаете важнейшие аспекты распределительной справедливости и градостроительного потенциала. Если, изучая информационную систему, вы пренебрегаете ее стандартами, проводами и настройками, вы упускаете не менее важные аспекты эстетики, справедливости и изменений».

На первый взгляд технические протоколы и стандарты, лежащие в основе инфраструктуры интернета, разрабатываются в открытых, сотрудничающих друг с другом организациях по стандартизации, однако постепенно они переходят под контроль нескольких крупных компаний. «То, что кажется „добровольными“ стандартами, на деле часто оказывается решениями, продиктованными интересами гигантов».

Крупные компании, доминируя над разработчиками стандартов, также определяют, что останется вне стандартизации — например, поиск, который фактически стал глобальной монополией. Несмотря на неоднократные попытки решить проблему консолидации интернета непосредственно внутри организаций по разработке стандартов, сделать удалось не так много. Это подрывает доверие к разработчикам стандартов, особенно за пределами США. Если эти организации не проведут радикальные изменения, они рискуют повсеместно утратить свое негласное право на управление будущим интернета».

Стандарты интернета должны быть международными, открытыми и ориентированными на инновации. Они представляют собой каркас, придающий интернету форму планеты. Их нити — тонкие, как паутина, но прочные, как сталь, — обеспечивают функциональную совместимость, предотвращая фрагментацию и установление чьего-либо постоянного господства.

Гармоничное взаимодействие законов и стандартов

В 2018 году небольшая группа калифорнийцев убедила законодательное собрание принять Закон Калифорнии о защите персональных данных потребителей. Среди пунктов закона было небольшое положение о «праве отказаться от продажи или совместного использования» личных данных с помощью «включенного сигнала глобального контроля конфиденциальности», или сигнала GPC, который автоматически реализует это право. В законе не определялось, как будет осуществляться глобальный контроль конфиденциальности. Поскольку для того, чтобы браузеры, компании и провайдеры говорили на одном языке, требовался технический стандарт, подробная информация о сигнале была передана группе экспертов.

В июле 2021 года генеральный прокурор Калифорнии постановил, что все компании обязаны учитывать GPC для калифорнийцев, посещающих их сайты. В настоящее время группа экспертов разрабатывает техническую спецификацию, которая будет представлена на утверждение в качестве глобального веб-стандарта под эгидой Консорциума всемирной паутины. Глобальный контроль конфиденциальности позволяет калифорнийцам автоматически выражать согласие или отказ на продажу своих личных данных на контролируемых сайтах, включая использование файлов cookie для отслеживания. Однако большинство предустановленных браузеров, таких как Chrome и Safari, не поддерживают этот стандарт. Для массового внедрения потребуется время, и это важный шаг к изменению реальных результатов путем интеграции антимонопольных практик в стек стандартов — этот подход уже используется в других странах.

Глобальный контроль конфиденциальности — не первый официально утвержденный открытый стандарт, но с самого начала он был направлен на преодоление разрыва между разработкой политики и установлением стандартов. Эта идея набирает популярность. В недавнем докладе Совета по правам человека государствам рекомендуется делегировать «регулирующие функции организациям по стандартизации».

Сделать прозрачными поставщиков услуг, а не пользователей

Современный интернет характеризуется крайне низкой прозрачностью ключевых поставщиков интернет-инфраструктуры. Браузеры, например, являются сложнейшими элементами инфраструктуры, определяющими, как миллиарды людей взаимодействуют с интернетом, при этом они распространяются бесплатно. Это связано с тем, что наиболее часто используемые поисковые системы заключают непрозрачные финансовые соглашения с браузерами, оплачивая установку своих сервисов в качестве поиска по умолчанию. Поскольку большинство пользователей не меняют поисковую систему по умолчанию, такие браузеры, как Safari и Firefox, получают доход, размещая Google в строке поиска после установки. Это укрепляет доминирующее положение Google, даже несмотря на снижение качества его поисковой выдачи.

Возникает затруднительное положение. Если антимонопольные органы начнут навязывать конкуренцию, браузеры лишатся своего основного источника дохода. На инфраструктуру нужны деньги, но глобальный характер интернета ставит под сомнение нашу модель государственного финансирования, открывая путь для частного доминирования. Тем не менее, если рассматривать текущую непрозрачную систему по существу — как своего рода форму негосударственного налогообложения, — то появляется возможность разработать альтернативу.

Логично предположить, что поисковые системы могут стать подходящим источником нового сбора для поддержки браузеров и другой ключевой инфраструктуры интернета. Такой платеж взимался бы под открытым транснациональным надзором многих заинтересованных сторон.

Освободить место для роста

Нам нужно отказаться от мысли, что исправить инфраструктуру интернета слишком сложно. Это базовая система, которую мы используем практически во всех аспектах жизни. Бывший премьер-министр Швеции Карл Бильдт и бывший заместитель министра иностранных дел Канады Гордон Смит в 2016 году отметили, что интернет становится «инфраструктурой всех инфраструктур». Это способ, с помощью которого мы организуем, объединяем и накапливаем знания. Его можно даже назвать глобальным разумом. В настоящее время он несправедлив, уязвим и крайне токсичен.

«Экологи переориентировали свою область, придав ей статус „кризисной дисциплины“, то есть области исследований, которая направлена не только на изучение объектов, но и на их спасение. Мы, технические специалисты, должны сделать то же самое». Возрождение интернета объединяет и развивает усилия людей в сферах регулирования, стандартизации и разработки новых методов организации и построения инфраструктуры, чтобы сформировать единую историю о том, к чему мы стремимся. Это общее видение, включающее множество стратегий. Инструменты для отказа от эксплуататорских монокультур в сфере технологий уже существуют или находятся на этапе разработки.

По материалам Noema Magazine
Авторы: Мария Фаррелл, Робин Бержон
Переводили: Анастасия Боброва, Эвелина Пак, Дмитрий Кравцов
Редактировал: Сергей Разумов

Я смотрю на свою руку 
— Инородное тело — 
Я не принадлежу ни одной стране,
Я не здесь и не там.
Я ни в чем не уверена.

Так начинается одно из стихотворений Ханны Арендт, написанное летом 1924 года после первого года обучения в Марбургском университете в Германии у философа Мартина Хайдеггера. Стихотворение под названием «Потеряна в себе» размышляет о чувстве самоотчуждения — когда человек не уверен ни в чем, а тем более в собственном «я».

С юных лет Арендт боролась с противоречием между тем, кем она была на самом деле, и тем, как ее воспринимали другие. Молодая, гениальная, с выразительными еврейскими чертами, среди сверстников она чувствовала себя чужой. Нетрудно представить, как молодая Аренд жила в одиночестве, пропускала утренние занятия, а после обеда развлекала себя чтением Гомера. В обществе она была звездой, наслаждаясь вниманием одноклассников и учителей за свои красоту и ум. Но глубоко внутри она была застенчива и предпочитала быть одной.

После смерти отца, когда ей было семь, Арендт провела большую часть детства в его библиотеке. К 14 годам она прочитала философские труды Иммануила Канта, работы своего будущего профессора Карла Ясперса о «Психологии мировоззрений», а также самостоятельно изучила греческий и латынь. К 18 годам ей пришлось покинуть стены отцовской библиотеки, чтобы отправиться учиться в колледж. Арендт яро искала ответ на вопрос, как стать личностью в этом мире, борясь с одиночеством и ощущением того, что внутри нее есть нечто большее. Что значит слепить из себя что-то, стать кем-то, а не никем? «Ты больше, чем я? Есть ли в тебе высший смысл?» — обращалась она к своей руке — руке, которой будут написаны одни из лучших работ по политической теории в XX веке.

Что значит открыть настоящее, подлинное «я»? Действовать из соображений подлинности? Существует ли внутри нас истинное «я», которое можно раскрыть? Что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим об аутентичности?

Аутентичность возникла как философская концепция в работе Хайдеггера «Бытие и время» (1927), опубликованной после Первой мировой войны. В своей работе Хайдеггер попытался очистить понятие Бытия от обыденности повседневной жизни, в которой люди существуют вместе с другими. По его мнению, большая часть нашего повседневного существования неаутентична, поскольку пребывание в мире с другими людьми отвлекает нас от единения с нашим истинным «я», не подверженным влиянию мира.

Хайдеггер различал слова «Бытие» (с большой буквы «б») и «бытие» (со строчной «б»). Это различие указывает не на трансцендентность Бытия, как это происходит с заглавной «Б» в слове «Бог», а скорее на то, что человек не всегда является просто существом среди существ. Иначе говоря, Бытие означает, что существует более истинная, аутентичная версия, которую, согласно Хайдеггеру, можно прожить, если выйти из потока «повседневности». Опыт такого Бытия включает не только обыденную жизнь, но и всё то, что означает быть человеком, в том числе неизбежную смерть, ту часть — наше небытие, — которая в противном случае останется скрытой от нашего сознания.

Подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя.

Слово, которым в немецком обозначают повседневность — Alltäglichkeit – это одновременно «обыденность», «заурядность» и «банальность». Входящий в его состав der Alltag («будняя жизнь») содержит смысл повторяемости и рутины. Существительное в единственном числе создает ощущение, что дни не отличаются друг от друга — проснулся, пошел на работу, вернулся домой, посмотрел телевизор, лег спать. Можно подумать, что это и есть однообразная, скучная реальность, в которой мы проводим день за днем. Но эта повседневность — неизбежная часть жизни. Каждый испытывает ее на себе. Для Хайдеггера это значило, что если мы проводим большую часть времени в повседневности бытия, где наша рутина во многом формируется обществом, в котором мы живем, привычками людей, с которыми мы проводим время, и политическими институтами, которые управляют нашей жизнью, то мы неизбежно теряем часть себя. Легко погрузиться в рутинный образ бытия, забыв о том, что когда-то выбирал как жить. Более того, для Хайдеггера это означало невозможность понять всю природу бытия, исследуя только повседневную жизнь. Так он разработал концепцию подлинности в противопоставление повседневности, чтобы в полной мере раскрыть самость человека. 

Так что же такое «аутентичность»?

Если неаутентичное «я» значит повседневное, одно среди многих, то подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя. Выйти из потока повседневной жизни — исключительное событие. Народная мудрость гласит: «Что посеешь, то и пожнёшь» или «О человеке судят по делам его». Каждый выбор формирует наш дальнейший путь, и время от времени, отстраняясь, мы видим полную картину: как мы пришли к той точке, где мы сейчас. Но, по Хайдеггеру, наиболее полно мы становимся собой только в исключительные моменты очищения бытия, когда полностью сходим с известной тропы, проторенной повседневной рутиной. Немецкое слово, которое он использует для обозначения подлинности, — Eigentlichkeit — подразумевает нечто предельно настоящее. Eigen переводится как «особенный», а также «свой» или «собственный». Буквально это можно понять как «быть собой настоящим». Или, иными словами, «быть верным самому себе». В те исключительные моменты, когда человек полностью переживает истину о себе, он отделяется от толпы и остается один в своем Бытии. И в этом смысле хайдеггеровское понятие аутентичности очень одинокое. Оно позволяет на мгновение пережить ужасающее одиночество небытия — свою смерть — будучи еще живым.

Против хайдеггеровского понятия одинокой аутентичности, ставшего основой немецкого экзистенциализма, Ясперс предложил другое понимание того, что значит быть обусловленным миром повседневности. Ясперс был профессором Гейдельбергского университета, когда в возрасте 40 лет перешел от психологии к философии. Обоих мыслителей волновал смысл бытия, но к фундаментальному вопросу о человеческом существовании они подходили совершенно по-разному. Хайдеггер хотел понять всё, что можно узнать о Бытии, тогда как Ясперса больше интересовало то, что познать невозможно. Как писала исследовательница Ясперса Кармен Леа Деге в журнале Psyche в 2020 году: «Ясперс — один из немногих экзистенциалистов, который не стремился овладеть, приручить или покорить непознаваемость и конечность человеческой жизни».

В книге «Философия» (1932), опубликованной на пороге Второй мировой войны, Ясперс изложил свою философию экзистенциализма. Хотя он не считал ее «экзистенциальной», она была посвящена вопросу о том, что значит жить аутентично. Хайдеггер искал подлинность в одиночестве, вдали от разлагающего влияния других, но для Ясперса мы можем существовать в мире только вместе с другими, а это значит, что любая концепция свободы должна быть обусловлена совместным бытием. Поскольку никто и никогда не существует в одиночку, наша подлинная сущность должна восприниматься всегда и только в отношениях с другими и миром, в котором мы живем. Аргумент Ясперса был особенно значимым, учитывая политический контекст того времени, призывающий людей противостоять ужасающей политической реальности, с которой они столкнулись. Реальность, в которой «ты не должен убивать», теперь твердила обратное. Всё, что оставалось — это внутренний компас, следуя которому каждый решал, как поступить в решающий момент.

Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения.

В разгар Второй мировой войны на основе немецкого экзистенциализма возникло французское ответвление. Если для Хайдеггера аутентичность была вопросом бытия, а для Ясперса — вопросом свободы, то для Жан-Поля Сартра, Симоны де Бовуар и Альбера Камю она стала вопросом индивидуальной этики. Главный вопрос «В чем смысл бытия?» сменился с на «Каким мне быть?». Кредо, лежащее в основе работ Сартра, — «существование предшествует сущности» — означает, что мы заброшены в мир без определенной самости. Это в свою очередь ведет к тому, что мы можем выбирать, кем быть. В то время как философы вроде Томаса Гоббса и Жан-Жака Руссо пытались понять природу человека, представляя, какой была жизнь до общества, для Сартра не существовало природы человека как таковой. Мы всегда должны спрашивать себя, кем мы являемся, то есть находиться в процессе становления. Для Бовуар становление было творческим предприятием, произведением искусства. Она утверждала, что недостаточно сформировать себя в существующих условиях мира — необходимо создавать условия самого мира. Аутентичность для французских экзистенциалистов заключалась не в раскрытии предустановленного истинного «я», а в осознанном участии в процессе собственного становления.

Оказавшись между немецким и французским экзистенциализмом, Арендт предложила критику аутентичности в своей последней незавершенной работе «Жизнь ума». Вместо аутентичности, Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения. Будучи ученицей Хайдеггера и Ясперса, а также единомышленницей Сартра, Камю и Бовуар в годы своей парижской ссылки (1933-1941), Арендт отвергала идею о том, что человек обладает истинным «я». Она не была трансцендентальным мыслителем. Для нее не существовало ни Бога, ни Бытия с большой буквы «Б». Она утверждала, что внутренним органом принятия решений, который определяет наши действия, является не подлинное «я», а воля.

Продолжая учения Августина и Ясперса, Арендт опровергла идеи Хайдеггера, заявив, что мышление исходит из опыта в мире, а не из Бытия. Утверждая, что мышление — это функция Бытия, Хайдеггер пытался отделить мышление от воли. Философ стремился доказать, что именно истинное внутреннее Бытие человека определяет, кем он становится в мире. Но для Арендт это было равно отказу от личной ответственности и выбора, от права принимать решения. Для нее именно выбор, совершаемый в настоящем, определяет то, кем мы станем, и мир, который мы создаем.

Так что же такое воля? И является ли она убедительной альтернативой подлинности?

В отличие от «аутентичности», «воление» — не такое приятное слово. Прежде всего, волей не обладают как вещью — ее исполняют. Кроме того, в «воле» нет ощущения комфорта. Аутентичность подразумевает уверенность, тогда как воля — неопределенность. А в смутные времена человек предпочитает предсказуемость неизвестности. В повседневной речи «воление» обычно появляется в канун Нового года, когда мы ставим цели на будущий год и представляем, как хотели бы изменить свою жизнь. Воля становится вопросом «силы воли». Или, что хуже, напоминает о трудных периодах жизни, когда нас заклинали: «Согласны сотрудничать?», «Хотите попробовать?», «Готовы выложиться на полную?». Но для Арендт воля — это путь к свободе, обещание, что мы можем измениться, а значит, и мир тоже. Воля отражает внутреннее напряжение, пространство, где человек ощущает заметную разницу между тем, где он находится, и тем, где он хочет оказаться.

Воля — единственное средство против условностей мирского существования.

Воление же — это умственная деятельность, которая протекает между мышлением и суждением. Оно формирует нас, втягивая в конфликт с самим собой, без которого невозможно движение вперед. Таковы основные принципы воления:

• для воления характерна внутренняя дисгармония;
• воление ощущается как напряжение в теле, когда разум находится в состоянии войны с самим собой;
• воление заставляет человека осознавать возможные решения, создавая ощущение, что его тянет в нескольких направлениях одновременно;
• воление может быть одиноким. Решения и выбор формируются под влиянием окружения, повседневности бытия, но в конечном итоге ответственность за принятие решения лежит на нас самих;
• воление заставляет осознать напряжение, существующее между мной как частью мира и мной как индивидуумом, противопоставленным миру;
• воление — это принцип человеческой индивидуации;
• воление связано с миром через действия;
• воля — это внутренний орган свободы.

Каждый день люди принимают сотни решений, но большую часть времени даже не задумываются о них. Их решения не подчинены воле — они просто следуют рутине шаблонов, которые формировались долгое время. Для того чтобы задействовать волю, нужно быть готовым остановиться. Хоть мышление отталкивается от прошлого, а воображение фиксируется на будущем, прошлое и будущее недоступны воле. Воля происходит еще до того, как человек начинает действовать. Быть в состоянии готовности — значит присутствовать в Настоящем.

Аутентичность привлекательна отчасти потому, что она обещает гармонию, обещает, что если мы узнаем, кто мы такие, то сможем действовать в соответствии нашими ценностям. Для воли же характерно чувство конфликта. Это внутренний орган, который генерирует напряжение внутри, заставляя человека осознавать несоответствие между тем, кто он есть и кем хочет быть, или тем, чего он желает и что у него есть. Но именно это напряжение необходимо для осознанного принятия решений.

По мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Идею о том, что внутреннее чувство конфликта — это воля, Арендт позаимствовала из работы святого Августина «Исповедь», в которой он пытался понять причины греховных поступков. Выбор, утверждал Августин, в конечном итоге является вопросом привычки и окружения. Мы подражаем поведению тех, с кем проводим время, и это поведение становится привычкой. Воля — единственное средство против условностей мирского существования. Но следовать воле также означает, что каждый раз, выбирая одно действие, мы отказываемся от другого. Каждое «я сделаю» это одновременно и «я не сделаю». И потому для Арендт именно воля, а не аутентичность воплощает внутреннюю способность к автономии и свободе. Аутентичность по Хайдеггеру слишком напоминает отсутствие свободы воли, некое состояние человека до того, как Бог дал ему способность самостоятельно выбирать.

Воля — это дар выбора, который означает, что мы свободны решать.

Внутри нас не существует истинного «я». Есть только конфликт воли и то, как мы его решаем. В период неопределенности человеку свойственно стремиться к безопасности, держаться ясных ориентиров. Поддержание внутреннего напряжения — это путь к свободе, каким бы тернистым и разочаровывающим он порой ни казался. Как бы хотелось, чтобы кто-то другой принимал решения за нас, хотя бы иногда.

Помимо вопроса о самости, в одинокой хайдеггеровской концепции аутентичности Арендт увидела Бытие, которое отрицает мир. Согласно Хайдеггеру, свободу можно испытать только в одиночестве, вдали от мира бытия с другими, тогда как по мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Следующим летом Арендт вернулась домой в Кёнигсберг, где написала юношеский автопортрет под названием «Тени». Она сделала две копии и отправила одну по почте Хайдеггеру. Вот как она описывала себя:

Ее самостоятельность и особость были следствием именно того, что она привила себе подлинную страсть к особенному и в результате привыкла видеть в самом, казалось бы, нормальном и банальном нечто заслуживающее внимания. Дело доходило даже до того, что, когда примитивность и обыденность жизни потрясала ее саму, в размышлениях и даже в ощущениях она не могла постичь, что повстречавшееся ей было банальным, не имеющим никакой цены ничтожеством, к чему мир привык и о чем говорить уже не имеет смысла.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

В ответе Хайдеггер называет тени основой души своей ученицы:

Твоя потрясающая исповедь не отнимет у меня веры в подлинные и богатые побуждения твоего существования. Напротив, она явилась для меня доказательством того, что ты вышла на простор, хотя твой путь из этой душевной неразберихи, которая, в сущности, не является твоей, будет долгим.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

Через несколько месяцев Арендт поступила учиться к Ясперсу в Гейдельбергский университет. Она подстригла волосы, начала курить и нашла друзей. В Гейдельберге она смогла обрести спокойствие и чувство принадлежности к себе в тихие моменты одиночества. Ученица Хайдеггера всегда отличалась от сверстников, но, вместо того, чтобы воспринимать свое отличие как нечто изолирующее, она сделала его в основой своей любви к миру и людям. Аренд поняла, что любить мир — это выбор и проявление воли, а красота совместного существования заключается в том, что каждый из нас постоянно раскрывается по-новому в танце знания и неопределенности.

По материалам Aeon
Автор: Саманта Роуз Хиллис — автор книги «Ханна Арендт» (2021), редактор и переводчик книги «Что осталось: Коллекция стихотворений Ханны Арендт» (готовится к изданию, 2024). Она также преподает в Бруклинском институте социальных исследований в Нью-Йорке. 

Заглавное изображение: Голова женщины (1908) Эгона Шиле

Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Валерия Зитева

Все мы однажды умрем. Но когда и как? Эти вопросы тревожат нас тем сильнее, чем старше мы становимся. Кто-то сказал, что когда старики собираются вместе, они исполняют «органные концерты», где каждый жалуется на больные органы и конечности. Мне тоже есть на что пожаловаться. 

В прошлом году я проснулся в палате больницы Сан-Франциско после операции, во время которой мой аортальный клапан заменили на новый, из металлической пружинки и коровьей ткани (эта система называется Edwards Sapien 3 Ultra). В моем 88-летнем возрасте было здорово осознать, что я жив, да и дела мои шли явно лучше, чем у соседа по палате — лысого пожилого господина с вытянутым морщинистым лицом. Он находился под воздействием сильных обезболивающих и очевидно умирал от двусторонней пневмонии. В этом смысле он был неплохим соседом: никаких пустых бесед, стонов, вызовов медсестры, храпа и просмотра телевикторин по вечерам. 

Что с ним стало, мне неизвестно — уже через два дня я был на свободе. Дома я быстро пошел на поправку, правда, врачи напоминали: быстро «для человека моего возраста». Но были и плохие новости. Уменьшая мои шансы умереть от больного сердца, новый клапан повышал вероятность смерти от чего-нибудь похуже (вроде панкреатита или опухоли мозга).

Биофизики подсчитали: даже если здравоохранение достигнет пика возможностей, работы наших биологических часов хватит не более чем на 120–150 лет. Биотехнологические компании вроде Calico, Biosplice и Celgene проверяют это на практике и работают над тем, чтобы средняя продолжительность жизни увеличилась настолько, насколько это возможно. Но здесь возникает основная проблема: сегодняшнее качество жизни не успевает за нашим растущим долголетием. 

С возрастом люди становятся финансово уязвимее и теряют привычную независимость, они не образуют новые социальные связи и страдают от хронических заболеваний. Примерно у 85% пожилых американцев есть как минимум один из следующих диагнозов: диабет, сердечно-сосудистое заболевание, артрит или болезнь Альцгеймера. В подобном состоянии люди теряют возможность выполнять самые базовые задачи: они не могут ни мыться, ни убирать постель, ни ходить за покупками, ни нагибаться, ни просто уверенно ходить без посторонней помощи. Проще говоря, чем дольше мы живем, тем дольше бы болеем. 

На фоне физических недугов и сопутствующих им медицинских расходов может развиться депрессия, которая нередко усугубляет положение. Чуть ли не каждый день возникают новые боли, которые могут длиться сколь угодно долго и которые накладываются на уже существующие заболевания. Неприятные, но необходимые в лечении компромиссы постепенно высасывают из хронически больного человека все жизненные силы. Чаще всего смерть не наступает внезапно (если только мы не говорим о юридическом определении). Скорее, она превращается в процесс постепенного угасания. 

Мне кажется, иногда важнее не противостоять смерти, а бороться за качество жизни. Какова цена существованию, в котором нет места поступкам и эмоциям, которые мы ценим больше всего? Жизнь, в самом деле, может стать слишком долгой. 

Заратустра, персонаж Фридриха Ницше, по этому поводу рассуждал:

«Многие умирают слишком поздно, а некоторые — слишком рано. Еще странно звучит учение: «умри вовремя!» <…> Живут слишком многие, и слишком долго висят они на своих сучьях. Пусть же придет буря и стряхнет с дерева все гнилое и червивое!» (пер. Ю. Антоновского).

Вероятно, Ницше понравилась бы культовая трагикомедия «Гарольд и Мод» (1971) — трогательная история о смерти в подходящее время. Двадцатилетний Гарольд, который устал от жизни и одержим идеей самоубийства, встречает 79-летнюю Мод на похоронах незнакомца. Женщина, презирающая многие социальные условности, учит парня наслаждаться жизнью. Год спустя Мод спокойно организует собственную смерть. Гарольд же ошеломленно понимает, что жизнь важно ценить в моменте.

К сожалению, популярная пресса явно не готова обсуждать «гниль» и «червивость» старости. Взять, к примеру, выпуск журнала Американской ассоциации пенсионеров (AARP) за июль 2022 года. В нем пожилым читательницам предлагались «10 вещей, которые всегда сделают образ ярче». Среди них — совет использовать помаду дерзкого красного оттенка, чтобы «пожелтевшие зубы казались белее». Или взглянем на выпуск журнала Sports Illustrated (май 2023), посвященный купальным костюмам. Одной из его героинь стала 81-летняя бизнесвумен Марта Стюарт — ее представилиа как женщину, «неподвластную годам» и способную похвастаться пышной грудью «без фотошопа». Вероятно, ей достался джекпот в генетической лотерее, потому что у большинства известных мне стариков дряблая кожа и хлипкое телосложение. Они сексуально непривлекательны. На дороге они представляют опасность не только как водители, но и как пешеходы. Они всё забывают. Их содержание обходится дорого. Взвешенный и открытый диалог о смерти — редкость. Особенно в культуре, где обвинения в микроагрессии или эйджизме стали повсеместной угрозой. 

Заметным исключением из табу на обсуждение смерти стал сюжет издания KFF Health News, посвященного проблемам здоровья и политике здравоохранения. В июне 2019 года они написали о том, как 89-летняя женщина устроила тайное собрание с девятью другими пожилыми людьми из элитного дома-интерната в Филадельфии (они тайком выбрались за пределы учреждения), чтобы «взвешенно обсудить суицид». На долю стариков сегодня приходится около 18% суицидов в США, а неудачная попытка уйти из жизни может оставить человека в еще более тяжелом состоянии. Один из участников встречи подытожил вылазку таким образом: «У нас всего один шанс. Каждый хочет знать, что надо сделать».

В наше время медицинские работники вынуждены иметь дело с токсичной изнанкой культуры страха смерти. Только обезболивание, которое может, как побочный эффект, ускорить смерть, считается наиболее приемлемой практикой прекращения жизни. Всемирная организация здравоохранения определяет паллиативную помощь как меры, направленные на улучшение качества жизни больного с угрожающим жизни заболеванием. Эвтаназия, там, где она разрешена законом, напротив, позволяет лечащему врачу назначить смертельную дозу препарата для умирающего пациента, если тот об этом попросил. Мне кажется, подобная практика могла бы дать страдающим по крайней мере утешительную возможность выбора. Неважно, захотят ли они к ней в итоге прибегнуть. 

Сегодня на территории США эвтаназия разрешена в 10 штатах и округе Колумбия. Согласно законам, обратиться за такой помощью может только человек, который признан вменяемым, с прогнозом жизни около полугода и способный ввести себе препарат самостоятельно. Кроме того, система предписывает соблюдение не менее 12 мер безопасности: например, подтверждение от двух лечащих врачей и присутствие двух независимых свидетелей, которые следят, чтобы пациент принял решение без принуждения. 

В других странах, где разрешена эвтаназия (по состоянию на 2023 год это Канада, Австрия, Австралия, Бельгия, Колумбия, Германия, Люксембург, Португалия, Испания, Швейцария, Нидерланды и Новая Зеландия), медицинские и юридические основания для этой процедуры разнятся. Например, чтобы предотвратить появление «суицидального туризма», Канада требует от пациентов наличие резидентства. В Швейцарии такого ограничения не существует. В книге In Love (2022) писательница Эми Блум подробно описывает, как ее муж совершил в этой стране добровольный уход из жизни — там пациентам не нужно быть тяжело больными или доживать последние полгода. Муж писательницы страдал от тяжелой формы Альцгеймера, и Блум пишет, что действовала согласно его желанию: он хотел «умереть стоя, а не жить на коленях».

Наличие определенных ограничений и общепринятая медицинская практика значительно сказываются на том, как часто пациенты обращаются к эвтаназии. По данным отчета канадского правительства, за 2021 год медицинской услугой воспользовались 10 064 пациента. Для сравнения, в том же году в Калифорнии, при похожей численности населения в 39 миллионов, эвтаназию совершили только 486 пациентов. По законам штата для права на процедуру человек должен суметь ввести препарат самостоятельно и иметь прогноз жизни в шесть месяцев. В Канаде самостоятельность пациента не играет ключевой роли, и он может обратиться за ассистированием, если его медицинское состояние оценивается как «тяжелое и непоправимое». Тем не менее, что в Канаде, что в Калифорнии статистика последних лет сообщает: более 80% пациентов, обратившихся за эвтаназией, до этого проходили паллиативное лечение. Их средний возраст составляет 76 лет, и более 60% из них болели раком. Судя по всему, более молодые и здоровые граждане не эксплуатируют систему на постоянной основе. 

Эвтаназию, как и другие практики, связанные с помощью умирающим пациентам, окружает множество противоречий, в том числе в сферах религии и гражданских прав. Многие люди верят, что жизнь священна, а потому начинаться и заканчиваться она должна по божественному усмотрению. Догмат о «священности жизни», часто опирающийся на религиозную метафизику, провозглашает, что убить себя или другого — значит осквернить данную богом ценность жизни. В то же время философия светского утилитаризма утверждает, что человек должен «умножать счастье», и если жизнь превращается в унизительное мучение, то моральный долг обязывает ее прекратить. Некоторые философы считают, что точно так, как нельзя приговаривать людей к смерти, нельзя и обрекать их на жизнь в невыносимых условиях.

Решать подобные этические вопросы — не моего ума дело. Но я искренне надеюсь, что «право на смерть» станет такой же частью гражданских свобод, как возможности, которые получили угнетенные этнические группы, женщины и гендерные меньшинства. 

Пару месяцев назад, чтобы растворить тромбы в сосудах, кардиолог прописал мне кроворазжижающий препарат варфарин — основной компонент крысиного яда (варфарин — это антикоагулянт непрямого действия, называть его «кроворазжижающим» не совсем верно — прим. Newочём). Полагаю, я умру не по собственной воле, а по роковому стечению обстоятельств. Но пока что мне везет. И как бы неловко мое тело не пробиралось к выходу, это нисколько не убавляет моей благодарности судьбе за все незаслуженные подарки. 

По материалам Psyche
Автор: Роберт Гейбл

Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Елизавета Яковлева

В повести «Южное шоссе» 1967 года аргентинский писатель Хулио Кортасар предлагает воображению читателя образ жуткой пробки в пригороде Парижа. Автомобильный затор вынуждает водителей построить совершенно новое общество, в центре которого — неподвижные машины. В пробке, которая кажется вечностью, у многих возникает мысль: «Что будет, если…»

Фантастический мир произведений Кортасара зачастую позволяет исследовать глубокие вопросы бытия. В 1980 году писатель прочел курс лекций в Калифорнийском университете, в рамках которого поделился, что фантазия в его работах «стоит на службе реальности». Писатель поясняет:

Любимые мною в творчестве чудесное и невероятное помогают ярче и отчетливее изобразить окружающую нас реальность. 

Заигрывание с вымышленными образами ожидаемо от писателя-фантаста, но удивительно для научной среды. Оказывается, воображение может быть не менее полезно в освещении самых темных и загадочных областей науки, включая такие трудные для изучения темы, как черные дыры.

Сюжеты вроде глобальной пробки Кортасара на самом деле очень продуктивны в качестве мысленного эксперимента. «Что будет, если…» В физике мысленные эксперименты веками доказывают свою незаменимость, помогая выявлять слабые места у существующих теорий и порождать новые идеи.

Конечно, мысленные эксперименты отличаются от лабораторных. Обычно они формируются из выдуманных — порой даже фантастических — ситуаций в сознании ученого. Составляющими эксперимента могут стать демоны, духи или, скажем, гигантские чашки. Как мысленные эксперименты, всего лишь упражнения на воображение, помогают нам совершенствовать научные теории, особенно в современную эпоху высокопроизводительных вычислений в физике? Этот вопрос побудил меня открыть новую главу в собственных исследованиях. 

Несколько лет назад я отправилась в лыжный тур по Альпам с коллегой из Зальцбургского университета, философом и историком Равадом Эль Скафом. На лыжах я каталась плохо, зато с энтузиазмом поддерживала беседы о великих идеях в физике. В результате мы провели большую часть дня на террасе коттеджа, размышляя о роли мысленных экспериментов. Свои выводы мы позже описали в общей статье: в физике черных дыр мысленные эксперименты помогают выявлять и разрешать противоречия и порой несоответствия между различными теориями — так же, как это происходило на протяжении всей истории науки, включая революционные теории общей относительности и квантовой механики.

Более ста лет назад широко известный мысленный эксперимент помог найти уязвимое место в одном из ключевых законов физики. В эксперименте были задействованы воображаемые газы, дверь и, что весьма символично, демон. 

В 1867 году истинность второго закона термодинамики не подвергалась сомнению. Он гласит, что энтропия, то есть степень хаотичности, изолированной системы (будь то закрытая камера или Вселенная) неизменно возрастает, а тепло спонтанно передается от горячего к холодному, но не наоборот. Второй закон был и остается таким важным в том числе из-за целого ряда всеохватывающих следствий. Из него выводится как то, что, чашка горячего кофе рано или поздно остынет из-за неустойчивости перепада температур, так и то, что с течением времени мы можем только стареть, но не становиться моложе. 

Однако в том же году Джеймс Клерк Максвелл, основоположник статистической физики из Шотландии, задался вопросом, а что, если существовало бы некое создание, способное играть с молекулами газа? В его теоретическом эксперименте представлено маленькое существо, позже названное «демоном», которое без затрат энергии может направлять поток молекул газа через дверцу, разделяющую контейнер на две части. Представим, что демон может производить отбор молекул газа, достигающих дверцы, и он пропускает слева направо только те, что движутся быстро и создают тепло, а справа налево — только медленные, которые делают воздух холодным.

Таким образом, демон способен сделать одну часть контейнера холоднее, а другую — горячее. Важно, что в этом случае разница температур может возникать без затрат энергии, а энтропия уменьшаться. 

Вымышленный демон Максвелла позволил «пробить брешь» в одном из самых важных законов физики того времени, показав его ограниченность. А также, что даже более существенно, усомниться в простоте и предсказуемости природных процессов. Максвелл пришел к выводу, что второй закон термодинамики действителен лишь статистически.

Обнаружили бы мы возможные исключения из второго закона без помощи демонов? Возможно, но эти фантазии определенно помогли ученым прояснить содержание проблематичных аспектов. Как отмечает историк науки Химена Каналес в своей книге «Теневая история науки»: «Ученые использовали демонов, чтобы исследовать проблемы, проверять пределы возможного и лучше понимать окружающий мир».

Крайне сложно делать выводы о тех аспектах природы, которые нельзя исследовать опытным путем. Такова ситуация с относительно новой областью термодинамики черных дыр. Эта дисциплина стремится описать термодинамические свойства, например, температуру, черных дыр, известных в астрофизике как «области, из которых нет выхода». Даже самые выдающиеся ученые считают данную тему трудной для понимания. Мы не предполагаем, что происходит с энергией и энтропией в черной дыре, так как всё еще не можем заглянуть внутрь. Поэтому в таких областях мысленные эксперименты особенно важны. 

Как пишет философ физики, работающий над основами черных дыр, Эрик Кюриэл: «Почему мы вообще думаем, что черные дыры обладают энтропией? Наиболее полный ответ на этот вопрос содержится в серии мысленных экспериментов».

Чтобы лучше объяснить позицию философа, совершим путешествие во времени к истокам термодинамики черных дыр. В начале 1970-х годов выдающийся физик Джон Уилер решил бросить вызов своим аспирантам в Принстонском университете. Он обратился к ним: представьте, что вы держите чашку чая рядом с черной дырой. Что произойдет, если вместо того, чтобы выпить его, вы бросите чашку в черную дыру?

Ученый использовал этот простой мысленный эксперимент, чтобы выявить противоречие между вторым законом термодинамики и «теоремой об отсутствии волос», которая является гипотезой в общей теории относительности. Согласно теореме, черная дыра определяется только тремя хорошо известными параметрами: массой, угловым моментом и электрическим разрядом. Уилер выразил это фразой «у черных дыр нет волос», имея в виду, что вся остальная информация (например, о ее формировании) исчезает за горизонтом событий — границей наблюдаемого мира.

Проблема возникает, когда теорема об отсутствии волос сталкивается со вторым законом термодинамики в ситуациях, подобных той, что предложил Уилер. Если бросить чашку чая в черную дыру, термодинамика укажет на уменьшение энтропии за ее пределами. Однако, учитывая, что теорема не дает информацию об энтропии внутри, нельзя исключать возможность того, что в этом процессе может уменьшиться общая энтропия Вселенной. Это любопытно, поскольку означает, что нельзя отбросить вероятность нарушения второго закона термодинамики. Из-за сходства результатов с демоном Максвелла этот эксперимент иногда называют «демоном Уилера». 

Уилер стремился вдохновить студентов, предлагая невозможные ситуации, при которых второй закон термодинамики становится бессмысленным для наблюдателя или, как он говорил, «трансцендентным». Но идея заинтересовала не всех. Например, другой выдающийся физик Роберт Уолд, ученик Уилера в то время, признался, что первой его мыслью было: «Да уж! Хорошо, что мне есть чем заняться на работе!» Ироничный, но довольно трезвый взгляд для того времени.

Допущение «трансцендентности» второго закона было продиктовано не настоящими экспериментами в кабинетах ученых, а теми, что происходили в «лаборатории разума» и не могли случиться в реальном мире. Конечно, физически невозможно, чтобы чашка чая находилась вблизи черной дыры — гравитация не позволила бы! 

Итак, почему мы должны серьезно отнестись к мысленным экспериментам с их нелепыми чаепитиями и хитроумными демонами?

Джейкоб Бекенштейн, еще один знаменитый физик и ученик Уилера, преподал нам важный урок. В отличие от Уолда, он очень ответственно подошел к задаче, поставленной Уилером, и с разных сторон пытался оправдать действие второго закона.

Чтобы разрешить конфликт между теоремой об отсутствии волос и вторым законом термодинамики, он выдвинул предположение, что черные дыры обладают энтропией, пропорциональной площади их поверхности. Это новое определение энтропии черных дыр было основано на знаменитой «теореме о площадях», предложенной Стивеном Хокингом в 1971 году. В ней говорится, что площадь поверхности горизонта событий черной дыры увеличивается со временем. С помощью данного определения Бекенштейн сформулировал «обобщенный второй закон», согласно которому «сумма энтропии Вселенной и энтропии черной дыры не может уменьшаться». Получается, если бросить чашку чая в черную дыру, энтропия внутри возрастет, компенсируя энтропию за ее пределами. Второй закон, точнее его обобщенная версия, был спасен!

Вскоре после этого, в 1972 году, открытия Бекенштейна были опубликованы в его фундаментальном труде «Черные дыры и второй закон». Так родилась термодинамика черных дыр — теперь уже признанная дисциплина в физике, которая до сих пор не дает покоя современным ученым.

И всё это благодаря, казалось бы, обычной чашке чая.

Вскоре после лыжного тура с увлекательным собеседником Эль Скафом я посетила семинар по основам термодинамики, проходивший в окрестностях Миннесоты, в красивом доме с европейским дизайном. Там представил последние результаты своих исследований ведущий исследователь в области физики черных дыр в Принстоне — Хуан Мальдасена. В докладе он подчеркнул, насколько важны мысленные эксперименты для понимания этой области, так как исследовать ее физически и наблюдать напрямую просто невозможно.

После выступления я спросила Мальдасена напрямую: «Ваши выводы действительно опираются на мысленные эксперименты?» Он ответил без колебаний: «Почти на 100 процентов!»

Получается, это занятие полезно только в случаях, когда нельзя провести эксперимент на практике, как, например, с непостижимыми черными дырами?

В современной научной среде принято считать, что все фантастические сценарии в конечном итоге должны быть подтверждены физически. Эта точка зрения, вероятно, берет начало в эмпирической традиции, согласно которой знания о реальном мире получаются с помощью чувственного опыта.

Я согласна, что только факты могут окончательно разрешить противоречия, выявленные мысленными экспериментами. Но я также убеждена, что именно воображение позволяет нам ясно видеть несоответствия и конфликты между разными теориями на концептуальном уровне. Еще прежде чем появится задумка лабораторного эксперимента, мы можем задаться вопросом: «Что будет, если…»

В последние десятилетия всё больше философов науки стали обращать внимание на важные сходства между художественной литературой и наукой. К примеру, философ Роман Фригг в своей значимой статье «Модели и вымысел» утверждает, что научные модели имеют много общего с литературными образами. По его мнению, теории, касающиеся вымысла, помогают нам лучше понять, как работает наука. Фикция или даже фантазия могут служить инструментом для более глубокого понимания научных теорий и окружающего мира. Следовательно, граница между наукой и вымыслом не такая четкая, как может показаться.

Это удивительно близко ко взгляду самого Кортасара. В книге «Литературные занятия», основанной на его лекциях в Беркли, он отметил, что «литература — это искусство, сочетающее воображение и постулаты, фантазии и теории, правду и ложь». Ученые же, как мы привыкли думать, обитают в совершенно другом мире, который опирается на достоверность. «Но когда я узнал о принципе неопределенности Гейзенберга, — делится писатель, — я сказал себе: “Черт, да мы совсем не отличаемся друг от друга”».

По материалам Nautilus
Автор: Патрисия Палациос

Переводили: Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева

Вот одно из моих ранних воспоминаний, самый счастливый момент детства. Я сижу в железном детском кресле велосипеда отца. Он только что забрал меня из детского сада и везет домой по лесной дороге. В Дании стоит изумительно яркая весна, и мы мчимся по лесу, сверху дополнительно освещенному пестрящами светло-зелеными кронами буков с еще совсем свежей и нежной листвой, а снизу — белоснежными ветреницами, раскинувшимися вокруг нас густым, бескрайним ковром. 

Воспроизводя в уме эту сцену, я ничего не «вижу». У меня афантазия — неврологическое состояние, при котором человек не может визуализировать образы, отсутствие так называемого «мысленного взора». Однако я знаю, что тот день был наполнен светом и красками. Они хранятся в моей памяти в виде идей, и мысли о них вызывают у меня особую и сильную эмоциональную реакцию. 

Еще совсем недавно я считала свое восприятие действительности типичным, а способность видеть только то, что существует на самом деле — и непосредственно находится в наблюдаемом окружении — нормальной. Однако, обнаружив у себя афантазию, я вынуждена была признать, что другие люди воспринимают мир и самих себя иначе. На подсознательном уровне я всегда замечала эти различия, но никогда о них не задумывалась, хотя подспудно они меня и беспокоили. 

Чем сильнее я углублялась в изучение этой неврологической аномалии, тем больше она объясняла мне о самой себе. Я словно нашла ключ к пониманию своей жизни и личности, проникла в основы собственных психологии, философии, эстетических и литературных предпочтений. 

Как на протяжении веков отмечает философия и подтверждает современная нейронаука, непросто определить, что объективно есть в действительности. Согласно одной из самых известных современных нейробиологических теорий сознания — теории прогностической обработки (Predictive Processing model) — большая часть того, что люди считают внешней реальностью, является проекцией. Так, нейробиолог Анил Сет объясняет, что явления, воспринимаемые нами как объективные и независимо существующие вокруг нас, во многом представляют собой наиболее адекватное предположение мозга о том, что происходит в реальности. Оно возникает как реакция на внешние условия и основано на полученной ранее информации и сформировавшихся ожиданиях. По сути, это контролируемая галлюцинация.

Но как же у меня получается производить образ мира в рамках прогностической работы мозга, бессознательно проецируя его в то, что кажется мне настоящей внешней реальностью, если я не способна представлять что-то сознательно? Как я могу воспринимать что-либо через образность? Я спросила об этом Сета на одном из его выступлений, и он познакомил меня с Адамом Земаном из Эксетерского университета, принимающим участие в первых обширных исследованиях афантазии. Земан предложил мне заполнить опросник, с помощью которого измеряется живость образного воображения. И хотя подобные тесты, основанные на субъективной оценке, чреваты неточностью, результат был однозначным: у меня «крайняя степень афантазии», то есть отсутствие способности внутренне воспроизводить даже самые смутные очертания конкретного объекта. Образного измерения нет ни у моей памяти, ни у моего воображения.

Но что же есть при отсутствии визуального контента? Воображение неоднородно и содержит различные измерения. Пространственная и двигательная его части, по всей видимости, при афантазии ничем не отличаются от воображения обычного человека. Философ-афантаст Дерек Парфит описывал свои воспоминания как содержащиеся в предложениях пропозиции. Я бы сказала, что мои воспоминания скорее концептуальны и эмоциональны и заключаются в совокупности ощущений, мыслей и чувств. Я не могу воссоздать облик дома, в котором выросла, но могу рассказать о нем благодаря сочетанию концептуальной и пространственной памяти. И, если попытаюсь сделать это, то обнаружу, что мои руки и тело двигаются так, словно я нахожусь там. Я буквально физически ощущаю себя в том доме, когда думаю о нем. 

Земан также предоставил мне отчет по первому систематическому исследованию нейронных и нейропсихологических признаков афантазии, подтверждающему многие гипотезы, которые были сформулированы ранее на основе самонаблюдений и частных свидетельств. В нем афантазия связывается с интроверсией и чертами аутистического спектра, трудностями с распознаванием лиц и вневременным воображением — включая конструирование сцен будущего, — скудностью воспоминаний о собственной жизни и меньшей детализацией памяти в целом, повышенным уровнем IQ и, наконец, предрасположенностью к точным наукам. 

Я подхожу под большинство из упомянутых тезисов. Однако в свете моей крайней афантазии примечателен выбранный мною род деятельности. Я исследователь литературы и критик, что подразумевает работу с историями, в переживании которых образное воображение играет для большинства людей ключевую роль. Некоторые афантасты, как и можно было бы ожидать, сообщают о трудностях при чтении художественной литературы. Но, чтобы удержать мое внимание, достаточно эмоций и мыслей, вызываемых сильными образами в тексте. Они настраивают на определенный лад и пробуждают зачастую непреодолимое желание увидеть описанное вживую. Тем не менее, я всегда решительно предпочитала философскую и концептуальную литературу — больше всего люблю «Человека без свойств» (1930) Роберта Музиля. Возможно, именно вследствие афантазии меня и привлекает подобный специфический жанр — и поэтому, возможно, на фоне большинства моих коллег я достаточно равнодушна к поэзии.

Хотя об афантазии принято говорить в негативном ключе и как о каком-то недостатке, я считаю, что дело не просто в ограниченном восприятии реальности. Может, конечно, это попытка выдать желаемое за действительное, но, учитывая различия между тем, как воспринимаю мир я, и тем, как его воспринимают другие, мне кажется, что отсутствие некоторых ментальных или физических особенностей компенсируется гипертрофией прочих. Земан тоже отмечает нечто похожее и предполагает, что афантазия может сопровождаться повышенным интересом к наблюдаемому миру. Мои попытки описать афантазию через то, что при ней отсутствует, таким образом, неизбежно подводят к тому, что при ней присутствует. 

Афантазия, судя по всему, связана с повышенной чувствительностью к непосредственным зрительным переживаниям. Неспособность афантастов произвольно воссоздавать в уме некогда увиденные проявления красоты, вероятно, делает соприкосновение с ней в действительности более впечатляющим. Это могло бы объяснить мою специфическую реакцию на прекрасное и безобразное, которую отмечаю как я, так и окружающие. Восхищаться красотой, безусловно, свойственно каждому из нас, однако моя реакция на зрительные стимулы — кино, природу и прочее — всегда отличалась особенной силой. Если мне случается наблюдать захватывающее зрелище в компании других, может возникнуть неловкость: трудно сдерживаться и продолжать разговор, когда чувства от увиденного распирают изнутри. Речь идет об определенного рода «зрительной уязвимости». Она объясняет, почему, когда я окружена чем-то уродливым, у меня резко портится настроение. Афантасты ведь не могут компенсировать внешний недостаток красоты той или иной приятной картинкой в своей голове. 

Афантазия также отвечает на вопрос (хотя бы отчасти), почему, в отличие от большинства моих знакомых, мне так сложно рассказывать о своей жизни. Я редко думаю о своем прошлом и не знаю, что ответить, когда меня спрашивают о нем. У меня нет и четкого видения будущего — лишь абстрактные представления о стремлении к счастливой, интеллектуально заряженной и здоровой жизни, полной хороших людей и встреч с красотой природы.

Обратной стороной этой разобщенности между прошлым и будущим, видимо, является усиленная связь с настоящим. Действительно, согласно отчету об исследовании афантазии, люди, у которых она есть, менее склонны витать в облаках. Вполне вероятно, что не подкрепленные картинкой происходящего фантазии о прошлом и будущем или прокручивание в голове выдуманного сценария не дают необходимого эффекта погружения.

Более того, я предполагаю, что афантазия связана не только с силой присутствия и сосредоточенностью на настоящем, но и со сниженным чувством собственного «я». В своей книге «Причины и лица» (Reasons and Persons, 1984) Парфит выдвигает предположение, согласно которому личностная идентичность сводится к психофизиологической преемственности ментальных состояний и не существует «дальнейшего факта» (который не следовал бы логически из физических фактов мира — прим. Newочём), устойчивой идеи или сущности идентичности. Убеждение, что люди — это автономные существа с некой неизменной «самостью», иллюзорно. Связь парфитовского редукционизма и его афантазии представляется мне очевидной. Наши философские взгляды основаны на интуиции, которая, в свою очередь, определяется нейронными связями, а опыт взаимодействия с миром формирует наше о нем представление. В беседе с Ларисой Макфаркуар для ее статьи в журнале The New Yorker «Как быть хорошим» (2011) Парфит говорит, что не может визуализировать мысленные образы, у него мало воспоминаний о детстве и он крайне редко думает о своем прошлом. Это ослабленное ощущение целостности и связности собственного «я», судя по всему, и послужило основой для его антисубстанциальной концепции индивидуальности. 

Наша общая с Парфитом неврологическая аномалия объясняет, почему его теория находит во мне сильный отклик, а также мою симпатию к восточным созерцательным монистическим учениям вроде буддизма, которые проповедуют отсутствие индивидуального «я». Хотя у многих эта идея вызывает неприятие, для меня она не только вполне убедительна, но также весьма близка – и потому я легко могу ее практиковать. Всматриваясь внутрь себя, я буквально ничего не вижу, поэтому мне, по-видимому, сложнее создать и поддерживать идею центрированного, субстанциального и непрерывного «я». 

Воображение и память афантаста меньше по размеру и, вероятно, не располагают таким же изобилием средств, что у большинства людей, однако разум компенсирует эти недостатки большей вовлеченности в настоящее. У меня слабая связь с прошлым, и проявляется она буквально в паре изредка приходящих в голову воспоминаний, подобных тому, где я лечу через светящийся ветреницей лес. Но что действительно захватывает мое внимание, так это краски и свет настоящего. 

По материалам Psyche
Автор: Метте Леонард Хёг — приглашенный научный сотрудник в области философии в Оксфордском центре практической этики Уэхиро, а также литературный критик и автор книги «Неопределенность и неразрешимость в литературе двадцатого века и теория литературы» (2022) и редактор антологии «Литературные теории неопределенности» (2023).

Изображение: «Буковые деревья во Фредериксдале близ Копенгагена», Кристиан Моргенштерн, 1828. Источник: Гамбургский кунстхалле/Wikipedia

Переводила: Валерия Зитева
Редактировала: Елизавета Яковлева

Мы были на полпути к мысу Пойнт Рейес, когда Дачер Келтнер сбился с пути. Он остановился у обнажения гранитных валунов — там, где земля уходит в сторону Дрифтвуд Бич и широкой, открытой Тихоокеанской дали. Прибрежный туман застилал горизонт пеленой. Вихри влаги взметнулись над мысом, обдав мои ноги холодным воздухом. На западе солнце почти погрузилось в океан, и широкая полоса света расстелилась по воде. Вдалеке осколки солнечных лучей пробивались сквозь туман, создавая непреодолимую иллюзию бескрайности. 

«Невероятная игра света», — сказал я Келтнеру, который стоял слева от меня и смотрел на море. 

«Да, очень красиво», — ответил он медленно, многозначительным тоном, упреждающим дальнейшие комментарии. Долгое время мы стояли в тишине.

«Слушай, мне бы отойти по нужде», — вдруг выдал Келтнер, спускаясь по склону. — Вот главный враг благоговения, когда тебе за 50!» 

Момент упущен. Но что случилось в торжественной тишине до того, как дал знать о себе мочевой пузырь Келтнера? Безусловно, что-то всколыхнулось. Глядя, как солнце соприкасается с водной гладью, я оживился и ощутил покалывание кожи. В необъятности океана, в его непроглядной глубине, казалось, таится некий смысл. 

Тут можно было бы закончить мой рассказ о встрече с охватившим меня трепетом — невесть откуда взявшемся, глубоком и непостижимом. Однако я предчувствовал возражения Келтнера. 

Последние двадцать лет Келтнер, преподающий психологию в Калифорнийском университете в Беркли, руководит научным движением по определению сложного и крайне мало изученного эмоционального состояния. Его последняя книга «Благоговение» (Awe) описывает два десятилетия исследований и приводит к радикальному заключению: как вполне конкретное состояние души, ощущение величественности мира — это универсальное средство, эволюционный ключ к процветанию общества.

В обычный день можно оказаться в месте вроде Пойнт Рейес и ощутить не более чем легкость на душе. Но даже пойманное хотя бы на миг благоговение имеет свои плоды. Сторонники этой новой науки считают, что путь к физическому и душевному благополучию лежит через восхищение величественным. Направляя наше внимание в мир вовне и расширяя восприятие времени, оно борется с замыканием на себе, с нарциссизмом, ставшим истоком многих зол в наше время. Мы становимся здоровее и счастливее, открываясь этому трепету.

Озарение, посетившее меня на смотровой площадке — это фундамент религиозной преданности и источник человеческого любопытства. Это чувство, которое вдохновляет нас искать новое, созерцать и создавать искусство, собираться на празднования, поклонения и траур.

В книге Келтнера говорится, что «краткие моменты благоговения, как ничто иное, полезны для разума и тела».

Келтнер снова появился рядом со мной на откосе. «Ну что, продолжим?» — спросил он. 

Слово awe определяется в словарях как «непреодолимое чувство благоговения, восхищения, трепета, вызываемое чем-то величественным, возвышенным, чрезвычайно могущественным. Оно происходит от древнескандинавского agi и староанглийского ege — оба слова означали формы страха. Его производная в современном английском выражает более оттеночную эмоцию, в которой средневековый ужас перекликается с чувством удовольствия, близкому к эйфории, преисполненности. 

Вслед за бурным ростом знаний во времена научной революции в Европу пришло благоговение перед всем, что оставалось необъяснимым и недосягаемым. Среди европейских богачей появилась мода на кунсткамеры, или «кабинеты редкостей» — коллекции таинственных диковинок со всего мира. Эти витрины, часто хранящие чучела животных, мистические произведения искусства и научные приспособления, были отчасти показным зрелищем — демонстрацией проницательности их владельца — но также и инструментом познания. Благоговение и его мягкий родственник «удивление» (wonder) стали рассматриваться как эстетический стимул для пытливого ума.

В 1757 году ирландский политический философ Эдмунд Бёрк произвел переворот в воззрениях на сущность этого явления своим знаменитым «Философским исследованием», где объяснил различие между прекрасным и «возвышенным». Последнее, де факто синоним благоговения, Бёрк считал «сильнейшей страстью человека». Беря начало в чувственном восприятии, возвышенное, в отличие от прекрасного, включает нотку изумления, намек угрозы. «Ужас — это страсть, которая дарит наслаждение, если не подпускать его слишком близко», — пишет он. 

Растущий интерес к неизведанному положил начало великим литературным течениям. В Европе поэты эпохи романтизма стремились найти утонченную словесную форму для возвышенных чувств благоговеющей души. Трансценденталисты в Америке отправлялись в леса и горы Новой Англии в поисках святости среди обыденности. 

Такое мышление было одновременно и ответом на бурное развитие эмпирической науки, и источником вдохновения некоторых мыслителей. В своей истории об ученых-романтиках «Эпоха чудес» биограф Ричард Холмс цитирует раннее стихотворение Уильяма Вордсворта, где, описывая статую Исаака Ньютона, поэт превращается из ученого филомата в бесстрашного мореплавателя, «странствующего в одиночку по необузданной стихии Мысли».

Космические карты Уильяма Гершеля, концепция паутины жизни Александра фон Гумбольдта, теория эволюции Чарльза Дарвина — целые поколения были ведомы желанием гения разгадать тайну взаимосвязанной вселенной. Десятилетия спустя Альберт Эйнштейн писал: «Тот, кто никогда не испытал этого чувства, кто не умеет остановиться и задуматься, охваченный трепетным восторгом, тот подобен мертвецу, и глаза его закрыты». Для первопроходцев и еретиков благоговение стало движущей силой — слугой откровения. 

Время, когда представления о добродетели научных открытий — физических и интеллектуальных — проникли в массы, породило то, что сегодня мы называем погоней за благоговением. Уход от сельскохозяйственного труда и нестабильный мир в Европе положили начало культуре досуга. «Если раньше диких мест сторонились, — пишет Роберт Макфарлейн в своей книге «Горы разума», — то теперь их ищут ради глубоких переживаний». 

Тем не менее, феномен так и остался загадкой для науки. В 1605 году Фрэнсис Бэкон, отец эмпиризма, в своем трактате «О достоинстве и приумножении наук» описывает удивление как «незаконченное знание» — аспект человеческого существования, бросающий вызов научному подходу. Сколько бы слов ни было сказано о причинах и следствиях благоговения, понятие оставалось уделом метафизиков, зыбкость которого объясняется замыслом Бога, недоступным человеческому пониманию. Благоговение и наука существовали в противоречии, несмотря на то, что одно подпитывало другое. Этот пробел в понимании человеческой сущности предстояло заполнить мыслителям будущего.

В безоблачный сентябрьский день мы с Келтнером отправились на прогулку. В переписке, предшествующей моему визиту, его письма появлялись скудными, повествовательными строками. «…Можем подняться по холмам Беркли, которые подарили мне много трепетных мгновений в печали… и дарят до сих пор…» — звучало одно из его отрывистых предложений, приведшее к нашей первой встрече. 

В жизни Келтнер теплый и открытый человек. Его худощавое лицо загорело спустя десятилетия походов под калифорнийским солнцем, а белокурые волосы теперь, в 61, стали седыми, хотя еще с детства оставались длинными. Дачер признался, что друзья уже подкалывают его за сходство с его идолом Игги Попом. Стилизованная карикатура фронтмена группы The Stooges в терновом венце красуется на столе в его офисе в Беркли. 

Мы припарковались на каменистой стоянке у дороги и отправились в путь. Секвойи, дубы, эвкалипты, некоторые с перекрученными стволами, чередовались вдоль обочины. Невидимые животные шуршали в зарослях. Келтнер рассказывал мне, как пару лет назад, потеряв связь с возвышенным чувством, день за днем бродил здесь в попытке вновь уловить его. 

Когда ему было 10 лет, семья переехала из модного района для среднего класса Лорел Каньон в Пенрин, захолустный городок с единственным магазином к северо-востоку от Сакраменто. Жизнь на западной окраине Сьерра-Невады была не особенно хороша. Полный невзгод брак родителей закончился разводом, когда Келтнеру было 16. Но, несмотря на трудности, в семье царило благоговение. Отец Келтнера был свободным художником, а мать, часто цитировавшая строки Уильяма Блейка за ужином — преподавателем английского языка в университете Сакраменто.

Помогало и то, что прямо за порогом начиналась страна чудес. По выходным Келтнер с младшим братом Рольфом спешили за приключениями на берег реки Юбы или мчались к предгорьям Сьерры. «К веревочным качелям, исследованиям и неприятностям, — рассказывает он. — Хорошее было начало». 

Рожденные с разницей в 14 месяцев, братья всю жизнь оставались в близких отношениях. Они были шаферами друг у друга на свадьбах и общались почти каждые выходные. Ежегодно, в качестве традиции, они отправлялись в поход на несколько дней в любимую Сьерру. Келтнер описывает Рольфа как своего «товарища по счастью». В январе 2019 года, когда Рольф умер после двухлетней борьбы с раком кишечника, Дачер был с ним. 

После смерти брата связь Келтнера с благоговением окрепла — сначала оно было с ним в ауре любви, памяти и смертности, когда он видел, как угасает брат. Позже, в оцепенении от тяжелой утраты, он вдруг понял, что оно исчезло.

Обстоятельства сдавливали грудь. Состояние Келтнера было отражением «раскаленного», как сам он его назовет, мира вокруг. Американский индивидуализм породил потребность в бесчисленных сиюминутных удовольствиях и вместе с ней эпидемии одиночества и отчаяния. Келтнер связал вместе смену погоды, накал партийной политики и реакцию организма на стресс как факторы, составляющие «злобу дня».

Несколько месяцев после смерти Рольфа Келтнер был сам не свой. «Меня как ветром сдуло, — рассказывает он. — От горя буквально трясло». В мае того года, после нескольких месяцев бессонницы, он отправился на полуостров Баха в Мексике с «сумкой, полной литературных сокровищ»: «Листья травы» Уитмена, «Прелюдия» Вордсворта, «Дао дэ цзин» Лао Цзы — и начал писать. «Я изверг 110 страниц за 20 дней, — вспоминает он. — Так появилась моя книга».

Новая книга Келтнера возникла в порыве катарсиса, но описанное в ней интеллектуальное путешествие занимало его на протяжении многих лет. Получая кандидатскую степень в Стэнфорде, свою первую публикацию ученый посвятил свойствам эмбиент-музыки Брайана Ино, за счет которых та способна поднимать настроение. Будучи аспирантом Калифорнийского университета в Сан-Франциско, он работал младшим научным сотрудником у Пола Экмана, одного из пионеров так называемой «революции эмоций». С 1960-х годов Экман изучал невербальное поведение, пытаясь доказать, что некоторые из наших самых распространенных эмоций универсальны. Например, он обнаружил, что выражения счастья, печали и отвращения у изолированных племен Папуа-Новой Гвинеи узнаваемы представителями крупных культур, и наоборот.

Экман считает, что эмоции — это необходимый для выживания эволюционный инструмент. Говоря языком Дарвина, эмоции развивались не вопреки естественного отбора, а благодаря ему. Отвращение, например, не позволяет нам употреблять испорченную еду, а удивление направляет внимание на потенциальную угрозу.

Идеи Экмана покорили Келтнера новизной во взгляде на когнитивную теорию, которая рассматривает человеческий мозг в объективистском, вычислительном ключе: как инструмент по сбору и обработке данных. «Эмоции — вот чего не хватает в этой картине человеческого разума, — утверждает он. — Сама мысль о том, что можно объяснить политику, мораль или предрассудки без понимания эмоций — абсурдна». 

Келтнер обратил внимание на этот недостаток в классификации Экмана, в 2003 году, уже являясь преподавателем в Беркли и основателем Большого научного центра (Greater Good Science Center) (GGSC). В сотрудничестве с Джонатаном Хайдтом, работавшим на тот момент в Университете Вирджинии, он погрузился в философскую и религиозную литературу от Бёрка до «Бхагавадгиты» . В соавторстве они опубликовали работу под названием «Навстречу благоговению, моральной, духовной и эстетической эмоции».

Первая задача заключалась в том, чтобы определить благоговение. Чем оно является? Выработанный ими тезис основывается на двух ключевых характеристиках: «восприятии необъятности» и «потребности в приспособлении», где последняя есть «оспаривание или отрицание ментальных структур, неспособных осмыслить переживание необъятного».

«Эмоциональный опыт, в котором отсутствует хотя бы одна из них, должен быть назван иначе», — пишут Келтнер и Хайдт. 

Однако и здесь есть свои оговорки и сноски. Необъятность может выражаться как концептуально, так и физически. Микроскопическая симметрия клеточной структуры листа столь же невероятна, как и космические узоры. Благоговение может иметь разный «привкус»: предвкушение угрозы, восприятие прекрасного или вера в сверхъестественное — всё это задает ему чувственный тон. 

В статье допускается, что феномен имеет и негативные следствия. Ссылаясь на работы Макса Вебера о харизме и лидерстве, Келтнер и Хайдт задались вопросом, может ли благоговение быть адаптивной функцией иерархических обществ. Завораживая, оно делает человека покорным, а значит, восприимчивым к манипуляциям харизматического лидера или идеологии. Келтнер показал мне, что недавние похороны королевы Елизаветы II, представляют собой архетипический пример того, как трепетное почтение «инструментализируется» государством.

Тем не менее, мы ищем благоговение даже в тех ситуациях, когда это, казалось бы, противоречит здравому смыслу. «Когда умирал мой брат, я думал: он уходит — то же ждет и меня, — вспоминает Келтнер. — И все-таки мне хорошо, я готов погрузиться в эту тайну». 

В книге «Благоговение» Келтнер рассказывает о том, как в последующие годы они со студентами пытались лучше понять причины сложного чувства. Одним из наиболее масштабных было еще не опубликованное «исследование 26 культур». Респондентов из 26 стран, представляющих различные религиозные, экономические и культурные слои населения, попросили рассказать о своем опыте, описать самый сильный и запоминающийся момент.

Сюда вошли истории о родах, влюбленности, обычных мечтах и духовном восторге. Из этого кладезя 2 600 личных рассказов команда из Беркли составила полный каталог возбудителей благоговения. Среди «восьми чудес жизни», как назвал их Келтнер, самым распространенным источником чувства оказалась моральная красота других людей, например, проявления сострадания или мужества. Часто упоминалось «коллективное возбуждение», ощущение трансцендентного единства, которое мы можем обнаружить на спортивных соревнованиях или когда танцуем в унисон с другими. Далее идут два предсказуемых фактора: природа и музыка, к которым добавился третий эстетический стимул — визуальный образ. Последние три причины благоговения романтик назвал бы «делами душевными»: духовный трепет, жизнь и смерть, а также прозрения, подобные эврике Архимеда или «Пути в Дамаск» Святого Павла.

Стало ясно одно — благоговение универсально. Оно знакомо как набожному индусу, так и атеисту в Швейцарии. Есть также свидетельства не только в пользу религиозного происхождения благоговения, но и его проявлений в других наиболее сложных формах искусства: песне, архитектуре, спорте, ритуалах. 

Последующие исследования намекают на доязыковое происхождение феномена. Эксперименты Келтнера и его коллег по определению того, распознают ли люди разных культур общие «голосовые всполохи» («ой» при боли или «ммм» при удовольствии) показали, что «ууу», «вау» или «ах» — восклики, связанные с благоговением — наиболее универсальны.

В действительности благоговение присуще не только виду Homo sapiens. В книге Келтнера есть история о приматологе Джейн Гудолл, которая наблюдала, как группа шимпанзе двигалась к шумному водопаду на лесной поляне в Танзании. Обезьяны пускались в раскачивающийся танец, бросали камни и перемахивали через брызги водопада на лианах. После чего некоторые садились на валун и смотрели на бегущую воду, казалось, в состоянии глубокого созерцания.

«Уверена, шимпанзе так же духовны, как мы сами», — утверждает Гудолл. «Кажется, что их духовность заперта внутри, и единственный способ выразить ее — фантастический, ритмичный танец». 

В исследовании Келтнера есть один повторяющийся мотив: благоговение полезно для нас постольку, поскольку ускоряет «смерть эго», растворение «я».

В одном эксперименте ученый из Беркли, Ян Бай, провел несколько дней с научными ассистентами в Йосемитской долине. Они попросили более тысячи посетителей смотровой площадки с видом на долину нарисовать себя. Другую группу в городском ландшафте рыбацкой пристани в Сан-Франциско попросили сделать то же самое. Вторая группа заполнила карандашным наброском всю страницу собственным изображением. Жители Йосемити, напротив, рисовали себя маленькими, часто карликовыми по сравнению с великолепием долины. Самовосприятие участников, очевидно, формировалось нахождением в монументальной природной среде. Личность уменьшалась. Окружение вышло на первый план.

Данные этого и других подобных экспериментов дали некоторые эмпирические подпорки предположению, с которым шаманы, спиритуалисты и романтики заигрывали на протяжении веков. В эссе 1836 года «Природа», одном из основополагающих текстов трансцендентализма, Ральф Уолдо Эмерсон пишет: «Самое же большое наслаждение, доставляемое полями и лесами, — это внушаемая ими мысль о таинственном родстве между человеком и растительным миром. Я не одинок и не брошен всеми. Растения приветственно кивают мне, и я киваю им в ответ».

Этот феномен следует воспринимать не как разрушение хрупкой я-концепции, но как форму сублимации. В состоянии благоговения собственный образ становится рассеянным, смешиваясь не только с другими людьми, но и со всем человечеством, биосферой и вообще со всем. Келтнер использует слово «слияние».

В своей ранней книге «Рожденный быть добрым» (Born To Be Good) Келтнер сетует на восхождение так называемого Homo economicus — рациональной модели человеческого поведения, которая развивалась вместе с экономическими доктринами laissez-faire и позже была дополнена влиятельной теорией Ричарда Докинза «Эгоистичный ген». Келтнера беспокоит то, как навязчивая зацикленность на себе, усиленная цифровыми технологиями, повлияла на подростковый возраст его дочерей. Это нарциссическое, тревожное мышление, которое он продолжает замечать за своими студентами в атмосфере давления Беркли.

Келтнер убедился, что благоговение может стать противоядием от изнурительных современных неврозов. Примечательно, что ни один респондент в исследовании Беркли по 26 культурам не назвал покупки источником уникального переживания. «Благоговение возникает в сфере, отдельной от обыденного материального мира, денег, приобретений и статусов — в сфере за пределами мирского, которую многие называют священной».

На западной окраине кампуса Беркли, на северном берегу Строберри-Крик, растет замечательный лес. Быстрорастущий эвкалипт шаровидный, распространенное название которого — тасманский голубой эвкалипт, был завезен в Калифорнию австралийскими старателями во времена Золотой лихорадки.

Первоначально посаженная для защиты от ветра у старой беговой дорожки, роща с тех пор достигла величественных размеров. Доходя до 60 метров в высоту, она считается самой высокой рощей лиственных деревьев в Северной Америке.

Мы с Келтнером встретились там утром после нашей прогулки по холмам Беркли. Сквозь высокий навес пробивались лучи солнца. Бесстрашные белки собирали с земли урожай. «Этот свет, высота, коллективизм», — восхищался Келтнер, почтительно положив ладонь на основание одного из деревьев, где старая волокнистая кора отслаивалась, обнажая гладкую серую подложку. «Удивительные ощущения: деревья словно живые существа. Слоноподобные. Есть что-то особенное в этом взгляде снизу вверх».

Годами ранее в этой эвкалиптовой роще был проведен один из наиболее показательных экспериментов Келтнера. Студенты по очереди в течение минуты стояли на окраине леса, рассматривая стволы и ветви деревьев. Другая группа студентов, находясь в том же месте, должна была смотреть в противоположную сторону, на строгий фасад заурядного здания университета. 

Сразу после этого среди участников провели опрос. Разница в результатах двух групп была кардинальна. Первая группа проявила меньшую эгоцентричность в специальном тесте, а также попросила значительно меньшую сумму за оплату своего участия в эксперименте. Наконец, когда исследователь якобы случайно уронил несколько ручек, эта группа среагировала быстрее. Краткий всплеск благоговения, как кажется, сделал студентов более альтруистичными, готовыми к сотрудничеству и менее высокомерными. 

По словам Келтнера, подобные «благие стремления» раскрывают эволюционное назначение благоговения. Дальнейшие подсказки можно найти в физиологии — в том, как реагирует тело человека на ощущение трепета. 

Вспомните, когда в последний раз вы испытывали благоговение. Скорее всего, оно отражалось в вашем теле. Как и универсальные базовые эмоции Экмана, трепет часто выражен изменениями на уровне мимики или жестов, которые не зависят от культурных различий. Однажды я поведал Келтнеру о рыданиях моей четырехлетней дочери в ответ на эмоциональную кульминацию «Головоломки» — мультфильма студии Pixar, где он выступал научным консультантом. От воспоминания по моим рукам пробежали мурашки, и Келтнер с ликованием это отметил: «Оп! А вот и реакция тела!»

Келтнер верит, что слезы и мурашки, часто сопровождающие благоговейный трепет, являются в своей основе способом передачи невербальных сообщений другим членам социальной группы. Слезы или, как говорят, «глаза на мокром месте» показывают, что человек расстроен, и провоцируют сочувствие. Гусиная кожа, или мурашки, вызывает когнитивные ассоциации с холодом и желанием млекопитающих сбиться в кучу — стать одним целым. Согласно гипотезе Келтнера, этот импульс «численной силы» объединяет социальные группы общей целью. Благоговение ощущается приятно, как это обычно бывает, потому что является важным механизмом коллективного выживания. 

Однажды, сидя под густой тенью секвойи в пышном саду Келтнера на склоне холма в северном Беркли, я озвучил очевидное. Вероятно, главной помехой для убеждения широкой публики в глобальном влиянии благоговения на нашу жизнь является волна современного цинизма, впечатление, что разговор о возвышенном сопряжен с пресными трендами самосовершенствования и болтовней о психологии. 

Стало трудно использовать язык позитивной психологии и не звучать комично или напыщенно. Большой научный центр изначально назывался «Центр развития мира и благополучия», но позже Келтнер отказался от этого варианта, посчитав, что тогда работа центра не будет воспринята серьезно. 

Сам Келтнер признает, что его стереотипная наружность, судя по всему, мало помогает делу: под этим он понимает свою прическу, немногословность и мифы, возникшие вокруг его непреднамеренного превращения в «чувака из Беркли». «Знаешь, люди думают, что я занимаюсь серфингом. Но я даже не стою на доске, — рассказал он. — А есть легенда, что я играл в рок-группе. Я отвратительный музыкант».

Благоговение, пожалуй, больше любой другой позитивной эмоции, может звучать банально, туманно, или чрезмерно серьезно. В английском языке производное от awe прилагательное awesome поблекло от чрезмерного употребления в речи. Фанаты сериала «Наследники» от HBO могут вспомнить, как во втором сезоне Кендалл Рой отрешенно смотрит на свою новую девушку после неловкого разговора между ней и его отцом. «Ты слишком часто говорила „кайфово“ (awesome)», — надменно отмечает Кендалл. Спустя несколько минут он уже просит подать ему пальто. 

Стремление к неизведанному, конечно, считают родственным наивности. Оно может казаться не совместимым с требованиями ответственной взрослой жизни. За прошлый год спонтанными вопросами моего семилетнего сына были: «Почему люди умирают?» и «Если Большой взрыв создал Вселенную, что вызвало сам взрыв?». Стыдно признать, но мне редко удавалось поспособствовать этим изысканиям должным образом. Всё из-за равнодушия, знакомого целому поколению загруженных делами родителей пытливых семилеток во всем мире. Культура не разграничивает трепетное благоговение с наивностью, тем самым умаляя его ценность. 

Нет поддержки и от представителей религии. Не раз Келтнер сталкивался с критикой христиан, утверждавших, что в попытках пролить свет на природу благоговения Келтнер оскорбляет Бога. 

«Существует убеждение, что ученые не должны писать о возвышенном, — объясняет Келтнер. — И я это понимаю. Не все хотят, чтобы инструменты науки касались божественного и священного. Если я говорю, что изучаю сексуальное желание или психологию „бей или беги“, никто не возражает. Но если я заявляю, что с помощью тех же инструментов исследую благоговение, люди пугаются, словно само явление может исчезнуть». 

Но что, если бы благоговение не было столь двусмысленно и субъективно и поддавалось исчислению? Что, если оно делает нас лучше?

В течение последних трех лет, пытаясь составить карту заболеваемости и смертности от COVID-19, эпидемиологи всего мира сосредоточили внимание на цитокинах — небольших белках-маркерах воспаления, координирующих работу иммунной системы. В здоровом организме молекулы цитокинов первыми начинают противодействие патогенным атакам на организм, подобно моряку в «вороньем гнезде» (наблюдательный пункт на мачте — прим. Newочём), кричащему «Айсберг!».

Однако хронически повышенный уровень цитокинов также опасен. В тяжелых случаях COVID может катализировать «цитокиновую бурю», когда сверхактивная иммунная система начинает атаковать организм, вызывая катастрофическую цепную реакцию, способную привести к полиорганной недостаточности и смерти.

Для психологов, как Келтнер, изучающих эмоции, это стало почвой для далеко идущих размышлений: риск тяжелого исхода COVID может быть обусловлен не только физиологией, но и эмоциональным настроем.

В последние десятилетия было проведено множество исследований, указывающих на тесную взаимосвязь хронического повышения уровня цитокинов и негативных эмоций, таких как страх и стыд, а также их более устойчивых форм: тревоги, отчуждения, депрессии. Так, научные труды Дженнифер Стеллар из университета Торонто были направлены на то, чтобы установить, работает ли эта связь в обратном направлении. Какое влияние на цитокиновую систему оказывают положительные эмоции? Команда Стеллар пришла к выводу, что некоторые из них, включая радость и любовь, по-видимому, действительно пророчат снижение уровня цитокина интерлейкина-6 (ИЛ-6), маркирующего воспаления. Но лучший результат (в три раза больший, чем от радости) показало благоговение.

«Полученные результаты изменили мое отношение к жизни», — рассказала Стеллар в выступлении на конференции TED. «Прежде я считала поездку за город или в музей роскошью, которую я, будучи вечно занятой, могла позволить себе только изредка. Теперь я считаю эти занятия необходимыми для своего психического и физического здоровья». 

Согласно другим исследованиям, благоговение (наряду с иной эмоцией, расширяющей пределы собственного «Я», — состраданием) способно активизировать блуждающий нерв. Считается, что блуждающий нерв, самый длинный из 12 черепных нервов, регулирует так называемую связь «кишечник-мозг», то есть взаимодействие нервной системы и пищеварительного тракта. И хотя эта область науки появилась не так давно, широкое распространение имеет гипотеза, согласно которой активный блуждающий нерв, его «здоровый тонус», помогает бороться как с депрессией и тревожностью, так и с воспалительными аутоиммунными заболеваниями вроде артрита и болезни Крона.

В то время как большая часть данных, подтверждающих теории Келтнера, основана на показаниях самих испытуемых, биологически они также подтверждаются. Келтнер много общается с врачами. «Они имеют дело с языком тела. Если прийти к врачам и сказать, что восхищение возвышенным снижает воспаление, — тут он щелкнул пальцами, — они пропишут вам почаще бывать на природе».

Лейф Хасс, знакомый врач Келтнера из медицинского центра Альта Бейтс в Окленде, начал дополнять электронные рецепты на лекарства старомодными записками с рекомендациями о приятных занятиях: «Петь в душе» или «Гулять по красивым местам». Хасс вспоминает, как в прошлом году пациент «за 60» с хроническим заболеванием сердца благодарил его за спасение жизни: «Я задумался, а что я ему назначил? Мочегонное, лекарство от давления? А он продолжает: „Вы прописали мне смотреть на закат. Иначе я бы не протянул этот год“». Недавно этот пациент рассказал Хассу, что та записка до сих пор хранится у него на холодильнике.

Да и сам Келтнер имел возможность убедиться в лечебных свойствах сложного трепетного чувства. В далеком 2015 году Большой научный центр вместе со спортивным клубом «Сьерра» организовали сплав по Американ-Ривер. Стремнины узкого притока Сакраменто со зловещими названиями «Мясорубка» и «Выгребная яма Сатаны» бурными потоками спускаются с высоких снежных покровов гор Сьерра-Невада. Среди участников экспедиций были люди с тяжелыми жизненными ситуациями: подростки из неблагополучных семей, учившиеся в школах Ричмонда и Окленда; ветераны боевых действий с посттравматическим синдромом. 

Перед сплавом и неделю спустя психологи из Беркли задали участникам ряд вопросов, чтобы оценить их душевное состояние. В то же время были собраны образцы слюны для измерения уровня кортизола — гормона стресса. К концу первого дня сплава уровень кортизола всех участников сравнялся — его «слияние» происходило в реальном времени.

В последующие дни каждый из сплавляющихся сообщил об улучшении самочувствия и взаимодействия с окружающими. Ветераны, многие из которых мучались от кошмарных воспоминаний об увиденных на войне ужасах, сообщили, что симптомы ПТСР значительно ослабли. Дальнейший анализ показал, что участники ассоциировали такой успех не с радостью или весельем, а именно с чувством благоговения. 

«Когда я смотрю на усыпанное звездами небо, я думаю о том, как бесконечна Вселенная, — писал один из ветеранов. — В такие моменты всё, что я делаю, кажется менее значимым, а всё то, что я мог бы сделать, становится более весомым и достижимым».

Если «злободневные проблемы» вроде тревоги и отчуждения могут буквально причинить зло телу, восхищение окружающим миром выступает как потенциальный антидот, успокаивающий нейрохимию и поднимающий настроение. День, проведенный на природе, по своим целебным свойствам подобен погружению перегревшегося тела в освежающий горный ручей. Человек, исполненный благоговения, становится счастливее, здоровее и добрее — а это святая троица благополучия. 

Впервые услышав несколько месяцев назад тезисы Келтнера о взаимосвязи переживаний трепета и счастья, я был заинтригован. Это не было чисто академическим любопытством — я чувствовал личную заинтересованность в результатах его труда. Стремление к опыту возвышенного стало, можно сказать, целью моей жизни.

Я путешествовал, порой чрезмерно увлекаясь, в поисках уникальной эмоции. Я убедил себя, что новый опыт может неким образом унять мой страх преждевременной смерти, который так или иначе преследовал меня с тех пор, как умер мой отец, когда мне было четыре года. С возрастом во мне укрепилась уверенность, что трепет перед чарующей необъятностью мира смог заглушить тиканье часов в моем сознании. В опросе Большого научного центра, который можно пройти онлайн, я набрал 72 из 75 возможных баллов, что означает «высокий уровень благоговения». 

Тем не менее, я искал его по большей части в переживаниях, которые психолог Абрахам Маслоу называл «пиковыми». Как и Келтнера, меня всегда увлекало сложное искусство счастья именно потому, что счастье так часто кажется ускользающим от нас. Я скептически относился к тому, что этот трепет можно вызвать произвольно, а еще больше — к тому, что его можно найти в обыденности.

Спустя час после нашей встречи у эвкалиптовых насаждений я смотрел выступление Келтнера о благоговении на встрече выпускников в Беркли. В начале своей речи, представив краткий план лекции, он пошутил: «Я сделаю небольшое отступление о психоделических веществах, и это, конечно, станет основной темой в рубрике „вопрос-ответ“».

Действительно, когда наступило время задавать вопросы, все они затрагивали тему терапевтического вмешательства: психоделических веществ вроде псилоцибина и аяуаски или таких процедур, как магнитная стимуляция головного мозга.

Проезжая позже через залив Сан-Франциско на пути в Пойнт Рейес, Келтнер выглядел обеспокоенным. По его словам, взлет популярности психоделиков в Америке чрезвычаен. Этому, вероятно, способствовала новая наука, которую продвигал его друг и бывший коллега Майкл Поллан. 

Однако, акцентируя внимание на органических стимулах, способных привести нас в благоговейный трепет, мы упускаем из вида фундаментальную идею Келтнера. Благоговение — это не какая-то едва уловимая реакция на мощный стимул вроде визита в Гранд-Каньон или магических грибов. Так кажется из-за того, что подобные события значительно выделяются на фоне серых будней. 

В действительности нас окружает множество возможностей соприкоснуться с этим чувством: в обстановке, близких связях, рутине. В опросе Келтнера испытуемые сообщили, что переживают эмоции такого рода около двух раз в неделю. Примечательно и другое: по словам ученого, «чем чаще вас посещает благоговение, тем вероятнее столкнуться с ним вновь». «Это противоречит гипотезе о человеческом удовольствии, согласно которой, чем больше мы едим мороженое, тем меньше оно нам нравится. Здесь всё иначе. Но требуется усилие», — добавляет Келтнер.

Неделю спустя я уже был дома на юге Лондона. Намереваясь проверить гипотезу «повседневного благоговения», я собрал сумку с провизией на день и в одиночку отправился в лес. 

Я живу недалеко от лесного массива. Это последний участок Великого северного леса, древней дубравы, большую часть которой давно захватил расширяющийся пригород. Я был там множество раз, и, несмотря на популярность места для прогулок с семьей и собаками, оно всегда ощущалось как островок нетронутой природы посреди каменных джунглей. 

Несколько ранее, возвращаясь домой, я заметил новый проход. Небольшой указатель гласил: «Добро пожаловать в Верхний лес Далвича». Дорога вела к лесному массиву, отделенному от знакомого мне участка оживленной трассой.

Лес? Очень странно — дикая местность, куда еще не ступала моя нога, совсем близко к дому. Ситуация олицетворяет проблему, которой противостоят труды Келтнера и психологов-гедонистов: идею о том, что лучшие и наиболее душевные вещи в жизни зачастую остаются без внимания в силу нехватки времени, денег или привычки.

Я отправился туда за час до рассвета и уже спустя две минуты был на другой стороне. Верхний лес оказался скорее рощицей. На вершине склона стояли жилые дома и кирпичные арки в викторианском стиле. Около часа я кружил по главной тропе, изучая развилки, пока не наткнулся на дорожку, зигзагом идущую вверх вдоль довольно старой бетонной лестницы. Тропа вела к небольшой поляне, где кто-то соорудил скамейку и простенькое ограждение. Там из стволов и склонившихся ветвей деревьев природа образовала проем, через который виднелся лес с раздвоенным дубом посередине. 

Я присел на скамейку и постарался насладиться моментом. Игнорируя звуки утреннего уличного движения, я сосредоточенно прислушивался к рассветным трелям и щебетанию птиц и пытался вспомнить слова Эмерсона: «В лесу гнусная зацикленность человека на себе исчезает…»

В то утро я почувствовал целый спектр оттенков благоговения. Во многом благодаря тому огромному дубу, ветви которого создавали узор, подобный капиллярной системе легких. Когда я поднимал голову, я видел, как от легкого ветра лениво покачивались верхние ветки на фоне металлически-серого неба. С кроны дуба к земле спиралью спускались листья. 

С наступлением дня пение птиц становилось всё громче, а потом стало стихать. Почти каждые пять минут их шпионка, красногрудая малиновка, присаживалась рядом, обдумывая мое вторжение. Постепенно на главной тропе стали появляться люди. Однако не без удовольствия я отметил, что никто не сворачивал по выбранной мной дорожке. Все торопились куда-то еще.

Отчасти восторгом, который я испытал тогда, я был обязан счастливым случайностям: дуб, малиновка, получившийся благодаря удачному ракурсу обзор на живописный вид. Но я обнаружил, что могу почувствовать то же самое, просто представив всё это. Древний лес, переживший крупную вырубку, внушал почтение так же, как и люди — сотни людей, — которые боролись за его спасение от урбанизации всё это время. 

Я то и дело испытывал эту приятную дрожь. Не сон наяву, не вихрь чудес, но нежное, вызванное собственной фантазией чувство. Которое, тем не менее, было благоговением. Потребовалось не так уж и много: уютное гнездышко недалеко от дома и некоторое время наедине с собой. 

То, что меня действительно удивило, как я позже понял, — я заранее знал, что найду его там, в лесу. Неделями предвкушая это чувство, я настраивался на него. На самом деле, многое из того, что пытался обосновать Келтнер, интуитивно нам уже известно: счастье не в деньгах — solvitur ambulando (латинский афоризм, буквально означающий «всё решается прогулкой» — прим. Newочём). Идеи этой новой психологии повторяются на протяжении всей истории: от размышлений античных теологов до приклеивания пацифистских стикеров «flower power» на бампер машин. 

Отсутствие ясной картины происхождения этой эмоции наталкивает на мысль, что усилия Келтнера не изменят ситуацию. В заключении к своей книге он пишет: «Наш опыт лишь слабо намекает об ускользающих ответах на извечные вопросы». Намеки и ускользающие ответы. Едва ли удастся когда-нибудь понять благоговение с помощью науки, ведь,, в конце концов, в его основе лежит невыразимость чувств.

Малиновка взлетела и отправилась по другому неизведанному маршруту. По лесным тропинкам весело бежал спаниель, ведя на поводке своего хозяина. Верхушка дуба покачивалась от едва ощутимого ветерка. Земля делала оборот вокруг солнца. 

Автор: Генри Висмайер
По материалам Noema Magazine

Переводили: Эвелина Пак, Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева 

Старость — не самый желанный отрезок жизни, но, если брать шире, достичь преклонных лет считается солидным достижением. В западной культуре осознание того, что мы стареем, зачастую сопровождается ощущением страха и тревоги. В своей книге La vieillesse (1970) («Старость» — прим. Newoчём) Симона де Бовуар, размышляя над этим явлением, пишет: «Старость вызывает отвращение, порой „на биологическом уровне“». Многие пытаются максимально отсрочить ее приход, отказываются верить, что когда-нибудь это случится и с ними, хотя прекрасно осознают неизбежность ее прихода.

В побеге от собственной старости мы стремимся дистанцироваться и от тех, кто своим видом напоминает о ней — стариков. Для нас они становятся другими. За небольшим исключением они кажутся нам чужими, «инородными объектами». Пожилые люди оказываются выброшены на обочину так называемой нормальной жизни общества. В таких условиях большинство из них обречено на то, чтобы, как писала Бовуар, испытывать «смесь печальных эмоций, включающих в себя всепоглощающую скуку, унизительное чувство бесполезности и одиночества в мире, который не испытывает к ним ничего, кроме безразличия». В своем труде де Бовуар стремится показать, как общество воспринимает стариков и относятся к ним как к другим. Кроме того , опираясь на мемуары, письма и другие источники, она старается описать опыт пожилых людей и то, как они видят происходящее «изнутри». Ее цель — «разрушение заговора молчания» вокруг стариков. Как утверждает де Бовуар, если бы мы прислушались к старикам, мы бы с удивлением обнаружили, что у них «воистину человеческие голоса».

По мнению де Бовуар, в большинстве социумов люди предпочитают закрывать глаза на ужасное отношение, конфликты и печальные истории. Они выбирают просто принять все как есть, вместо того, чтобы подвергать свою картину мира сомнению и прилагать усилия. Эти действия необходимы, чтобы представить образ новой, лучшей жизни. Рассуждая о своем социуме, она утверждает, что старики заботят общество не больше , чем сироты, малолетние преступники и инвалиды. Однако в случае с пожилыми людьми де Бовуар поражается тому, что «для каждого члена общества должно быть очевидно, что его будущее под вопросом. При этом почти у каждого есть дорогие его сердцу старики». Чем же объясняется подобная неспособность смотреть в будущее, видеть человечность во всей человеческой жизни?

По мнению де Бовуар, причиной тому служит небезызвестный экзистенциальный феномен: самообман. Она полагает, что люди постоянно подвержены желанию поддаться самообману. Этот феномен подстраивается под каждого человека в зависимости от его возраста. В целом, самообман представляет собой чрезмерную идентификацию личности с одним из двух полюсов человеческого существования. Так, с одной стороны, есть все предопределенные факты о вас, например, время и место вашего рождения, информация о ваших родителях и месте рождения, финансовом положении, форме, цвете и характеристиках вашего тела. Важно, в этот перечень входит также ваша зависимость от других людей — и их зависимость от вас. Этот полюс де Бовуар называет «фактичностью».

Другой полюс, «свобода», касается вашей способности действовать по своему усмотрению, в конкретной ситуации, чтобы принять или изменить положение вещей. Если вы официантка без опыта работы в корпорациях и претендуете на должность генерального директора, то такое решение, скорее всего, будет связано с феноменом самообмана и отрицанием «фактичности». Если вы работаете официанткой и пришли к выводу, что так ей и останетесь, то, вероятно, на вас влияет самообман, лишающий свободы. Вы ограничиваете свои возможности, думая, что ваше нынешнее положение останется таким на всю жизнь. Как же самообман влияет на наше отношение к старому? Де Бовуар считает, что пока еще не достигшие пожилого возраста люди виновны в подверженности самообману, который отрицает «фактичность». Их неприятие пожилых выражает попытку бегства от собственного старения и смертности. Такое избегание позволяет им обрести временное убежище от нежеланного будущего. Подобное поведение создает враждебный мир для обреченных на одиночество стариков.

Анализируя старость в своей книге, де Бовуар выражает печаль и негодование в связи с тем, что молодежь формирует свое отношение к старикам через призму самообмана. По ее мнению, молодые люди часто «двуличны». С одной стороны, многие из них признают, что старики заслуживают такого же — если не большего — уважения, как и любой другой человек, ведь они прожили долгую жизнь и обладают обширными знаниями. С другой стороны, «взрослым выгодно относиться к пожилому человеку как к неполноценному существу и убеждать его в своей ущербности». Несмотря на общественную проповедь принципов уважения к старшим, на практике слова и действия не состарившихся людей часто оказываются унизительны. Наглядный пример — отец Уильям, герой нравоучительной поэмы Роберта Саути «Стариковские радости» (1799), и колкая сатира Льюиса Кэрролла на это произведение в «Приключениях Алисы в Стране чудес» (1865). Отец Уильям у Саути представлен крепким и энергичным человеком, прожившим хорошую жизнь. У такого героя есть чему поучиться молодым :

— Папа Вильям, — сказал любознательный сын, —
Голова твоя вся поседела,
Но здоров ты и крепок, дожив до седин,
Как ты думаешь, в чем же тут дело?

(цит. в пер. Д. Орловской — прим. Newочём)

Но у Кэрролла все меняется:

— Папа Вильям, — сказал любопытный малыш, — 
Голова твоя белого цвета.
Между тем ты всегда вверх ногами стоишь.
Как ты думаешь, правильно это? 

(цит. в пер. С. Маршака — прим. Newочём)

Отношения взрослых со стариками зачастую имеют двойственную природу : многие презирают идею о том, чтобы учиться у людей со смехотворно редкими или седыми волосами. В конце концов, старики далеко не всегда отличаются здоровьем или мудростью. Молодые могут завидовать тому, что нажили старые. Наиболее очевидные объекты зависти — богатство или другие ресурсы. Многие выросшие дети не признают двойственность своих мотивов. Дети не подвергают сомнению ценности, которые формируют подобное их поведение по отношению к родителям. Напротив, де Бовуар утверждает, что молодежь делает все возможное, чтобы заставить старших «осознать [собственные] недостатки и ошибки. Вследствие этого родители передают управление делами потомкам, воздерживаются от дачи им советов и принимают пассивную роль». 

Самообман молодых людей может принимать разные формы: одно из распространенных проявлений — отвращение к физическому упадку. В 1979 году в наполненном шоком и отвращением тексте Эдвард Саид описал свою встречу с Жаном Полем Сартром. Автор был потрясен хрупкостью, несамостоятельностью Сартра, а также отсутствием у него телесного контроля:

Неожиданно, но Сартр, или то, что от него осталось, вел себя невыразительно, отстраненно, даже безразлично. Он абсолютно ничего не говорил на протяжении многих часов. За обедом он сидел напротив меня с несчастным видом и, кажется, был не в состоянии поддерживать диалог. Яйцо и майонез уныло стекали по его лицу. Я попытался завязать с ним разговор — безуспешно. Возможно, он был глух, но я не уверен. В любом случае, он показался мне призрачной копией себя прежнего. Его известное всем уродство, трубка и непримечательная одежда висели на нем, как куча реквизита на заброшенной сцене.

Возможно, Саид был потрясен тем, что подобная судьба ожидает даже такого «великого человека». Однако его отвращение и отсутствие симпатии к Сартру отражают типичное восприятие пожилых людей теми, кто еще находится в расцвете сил.

С момента публикации книги де Бовуар «Старость» прошло более полувека; многое изменилось, но в то же время осталось прежним. На смену «заговору молчания» стали множиться общественные дискурсы о стариках. Теперь их чаще всего эвфемистически называют «пожилыми» или «людьми преклонного возраста». Однако по большей части в рамках этих дискурсов старики по-прежнему считаются людьми «извне», чье мнение не учитывают. Напротив, их представляют в качестве «проблемы». Старики — это «они», чью судьбу предстоит решать «нам» (активным членам общества, частью которого «они» больше не считаются). Ни в одном из упомянутых дискурсов не возникает вопрос о том, как дать людям возможность максимально ярко расцвести в старости. Основное внимание уделяется тому, что старики лишь занимаются чрезмерным потреблением и наносят вред обществу. Постоянно растущее число людей старше 65 лет сегодня принадлежит к поколению «бэби-бумеров». Они родились после Второй мировой войны, и именно в отношении этого так называемого «серого цунами» (термин, объединяющий поколение бэби-бумеров, которые приближаются к пожилому и преклонному возрасту. Согласно классификации ВОЗ пожилой возраст 60–75 лет, преклонный 75–90 лет — прим. Newoчём) молчание сменилось многословным выражением враждебности, а иногда и тревоги.

Как утверждает де Бовуар, в рыночных обществах, ориентированных на прибыль, достоинства человека часто измеряются абстрактными, экономическими терминами. В таких условиях людей часто воспринимают как потенциально выгодный ресурс. Рыночные ценности работают в связке с феноменом самообмана, усиливая друг друга. Из этого симбиоза формируется отношение к старикам, и оно особенно заметно на примере отношения к «бумерам». Их обвиняют в том, что они являются привилегированным поколением. Якобы эти старики, свив себе гнездо в период послевоенного экономического роста, теперь несправедливо пожирают ресурсы за счет молодых. Их оголтело обвиняют в различных бедах, которые имеют сложные, структурные причины, и даже называют «поколением социопатов». Вопрос справедливости в отношениях между поколениями очень важен. Однако с социологической точки зрения важно и то, что бумеры слишком отличаются друг от друга, чтобы рассматривать их как единую социальную категорию. Мы не должны довольствоваться ложными обобщениями для объяснения последствий масштабных социально-экономических изменений, ведь они носят более сложный характер.

Более того, ситуация не ограничивается только вопросами экономики. Уважение и социальное признание также имеют существенный вес для стариков. Теперь же к панораме унизительных черт пожилых людей, которые изображает де Бовуар, прибавляется стереотип о «жадных» бумерах. По аналогии с расизмом и сексизмом, сегодня термин «эйджизм» иногда используется для описания социальных установок и практик, посредством которых старики воспринимаются, как «другие». Все пожилые люди подвержены эйджизму в разной степени и по разным поводам. На некоторых стариков эйджизм может влиять не так сильно, как на других, например, на пожилых политиков и руководителей предприятий. Однако мало кто способен полностью избежать его менее очевидных форм.

Эйджизм проник в нас настолько глубоко, что мы его даже не замечаем. Стереотипы — особенно враждебные по отношению к женщинам — усваиваются и закрепляются в детстве. Ведь существуют персонажи вроде злых старых ведьм и коварных тетушек в детских сказках (например, ведьма-людоедка из сказки «Гензель и Гретель» или злодейские взрослые из книг Роальда Даля). К этим образам добавляются уничижительные изображения стариков в различных СМИ. На что, в свою очередь, накладываются разговоры родителей и других людей, которые высмеивают пожилых родственников или называют их обузой. Так социум учит детей стигматизации пожилых людей. Уже будучи взрослыми, они будут упорно придерживаться этой установки.

Однако отвращение вызывают не только телесные признаки старости: морщины, седина, глухота шаркающая походка, сложности в принятии пищи, которые были у Сартра. Кроме того, подобные черты часто ошибочно воспринимаются за полное отражение всего «внутреннего» мира старого человека. Обычно считается, что сильно постаревшие люди некомпетентны. Якобы они не способны заниматься значимой или ценной для общества деятельностью, хотя в большинстве случаев это не так. Общество привыкло считать, что старики выживают из ума, даже если в действительности они сохранили ясность мысли. С ними часто разговаривают в снисходительном, инфантилизирующем тоне. Удобно считать, что старые люди имеют мало потребностей и желаний, на которые необходимо обращать внимание общества. Принято ожидать, что они будут одеваться и вести себя так, как «положено» людям их возраста. А мысль о том, что старики сохраняют сексуальное влечение, до сих пор многих шокирует. Короче говоря, к старикам по-прежнему относятся с «презрением, смешанным с отвращением», которое, по словам Бовуар, отделяет их от остального общества. Такое отношение как бы должно оправдывать их социальную изоляцию и отсутствие заботы об их потребностях: материальных и экзистенциальных. 

Пожилые люди переживают изоляцию как отчуждающее и беспричинное унижение. Если мы станем прислушиваться ко мнению стариков и будем работать над созданием условий, в которых угасание и смерть не будут сопровождаться изоляцией и унижением, то получится его избежать. Хотя, конечно, угасание тела в старости неминуемо. 

Если увидишь, что я молча сижу,
Словно старый мешок набитóй, 
Не спеши начинать разговор: 
Я слушаю внутренний голос свой.
Я тот же, что и был много лет назад
Лишь волосы поредели, осунулась спина
Слабее стали легкие, и я едва дышу
Но это ли не счастье,
Я все еще живу.

«О старении», Майя Ангелу (1993)

Каким же должно быть общество, чтобы все могли процветать в последние годы? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Ведь, вопреки тому, как к старикам зачастую относится общество, они не представляют собой однородную массу. Их потребности и желания могут быть самыми разнообразными. У многих стариков стремления могут меняться по мере того, как они будут испытывать все больший упадок сил и болезни. То, что называется «старостью», может охватывать несколько десятилетий жизни человека. Это время часто сопровождается переходом от периода начала пенсии, когда наступает этап относительной свободы, ко все большей зависимости от заботы окружающих. Социальные геронтологи используют термины «третий возраст» и «четвертый возраст». (ВОЗ относит людей старше 60 лет к группе «третьего возраста», а старше 80 — к «четвертому возрасту» — прим. Newoчём) Различия в жизни этих двух групп, члены которых особенно «хрупки» и «немощны», могут быть колоссальными. Тем не менее, потребности пожилых людей можно охарактеризовать двумя общими, но тесно взаимосвязанными критериями: во-первых, удовлетворение их материальных потребностей (в широком понимании). Во-вторых, признание их как личностей и как группы, которая продолжает занимать ценное место в обществе.

Для комфортного проживания и удовлетворения всех материальных потребностей в преклонные годы недостаточно одно только большого личного дохода. Государственные выплаты должны быть существенно увеличены по сравнению с их нынешним уровнем, чтобы удовлетворить потребности тех (включая и некоторых более молодых людей), кто, например, глух, слеп или испытывает трудности с самостоятельным передвижением. Необходимо не только предоставить финансовые ресурсы, но и должным образом благоустроить городскую среду, обеспечить легкий доступ к городской инфраструктуре. Для людей с ограничениями нужно создать дополнительные возможности для социализации, наладить систему предоставления высококачественных протезов для тех, кто в них нуждается. И все это не должно восприниматься как обременительные и неразумные траты на жизнь тех, кто еще не состарился. Подобное обеспечение различными ресурсами является общественным благом.

Но здесь мы возвращаемся к проблеме бегства от собственной старости и произрастающего из него презрения к пожилым людям. Восприятие стариков как «чужих» приводит к тому, что мы перестаем замечать, насколько много между нами общего. «Мы должны перестать обманывать сами себя», — пишет де Бовуар. «Если мы не знаем, кем станем, мы не можем знать, кто мы есть; попробуйте увидеть себя в образе старика или старушки». Де Бовуар, безусловно, права: настоящая степень нашей человечности зависит от того, как мы воспринимаем стариков. Однако представить себя старым далеко не так просто — настолько глубок наш страх перед старостью и до такой степени укоренился эйджизм в обществе.

Что же делать с этим страхом и общественным осуждением? Де Бовуар утверждает, что общество необходимо полностью перестроить, а мы должны «изменить саму жизнь». Преобразить ее настолько, чтобы вместо страданий, социально изоляции и лишений старики могли бы получить признание. Тогда они могли бы оставаться активными и ценными членами общества. 

Есть только один способ избежать того, чтобы старость не превратилась в жалкую пародию на нашу прежнюю жизнь. Нужно продолжать преследовать те цели, которые придают нашему существованию смысл: общаться с людьми, чувствовать свою принадлежность к какой-нибудь общности, заниматься социальной, политической, интеллектуальной или творческой деятельностью… Главное — в старости не замыкаться в себе и поддерживать прежний уровень жажды жизни. Жизнь человека имеет ценность до тех пор, пока он придает ценность жизням других посредством любви, дружбы, негодования и сострадания.

Видение осмысленной деятельности, которое предлагает де Бовуар, предполагает сохранение в старости, пусть и в несколько ослабленном виде, страсти и духа, которыми отличаются молодые взрослые. Таков идеал для «людей третьего возраста». Однако де Бовуар не задумывается о том, могут ли те, кто настолько слаб, что практически ничего не может делать, по-прежнему жить полной жизнью. Она рассказывает далеко не все о старости, умалчивая о «четвертом возрасте», когда описываемая ей деятельность перестает быть возможной.

Вместо того чтобы рассуждать о причинах допущенных де Бовуар упущений мы предлагаем переосмыслить значимую деятельность в других, менее сложных терминах, чем у нее в книге. Люди «четвертого возраста» до сих пор наименее заметны для общества. Их мобильность сильно ограничена или невозможна из-за состояния здоровья, поэтому они наиболее замкнуты и изолированы. Кроме того, зачастую им сложнее рассказать о своем опыте, чем более крепким старикам «третьего возраста». Некоторые из них буквально не могут говорить. Старые люди могут быть не в состоянии сообщить о своих самых основных потребностях тем, кто (как мы надеемся) заботится о них. Такие случаи особенно характерны для людей с тяжелой формой деменции или перенесших инсульт. Любой опыт стариков обычно остается неизвестным для окружающих: их восприятие собственного тела, других людей, времени или, более того, приближающейся смерти. Таким образом, даже если мы перестанем заниматься самообманом, как призывает де Бовуар, и не будем воспринимать стариков как «чужих», они все равно будут казаться нам обитателями совсем иных миров. Большинство из нас не знает, как войти в эти миры, и даже не может представить их себе. 

Однако нам не стоит лишать эти миры ценности и смысла. Даже если человеку становится почти невозможно выражать собственные мысли с помощью слов и тела, все равно можно сохранять намерения, желания и чувства к окружающим. Существуют точки входа в такие миры, и их можно отыскать. Например, те, кто находится на ранних стадиях болезни Альцгеймера, пишут мемуары. Можно найти рассказы родственников, которые пытались понять, как воспринимает мир их близкий человек, страдающий деменцией. Люди описывают жизнь после инсульта и свои попытки адаптироваться к реальности после того, как они обнаружили, что потеряли зрение.

Помимо решения проблемы самообмана жизненно важно нарушить «заговор молчания» относительно отдаленной границы старости — «четвертого возраста» — за которую не отважилась заглянуть и сама де Бовуар. В стариках тяжелее всего признать людей. Их считают не более чем телами, к ним относятся как к инертным объектам, будто они не являются частью человечества. И именно мы ответственны за то, чтобы это изменить.

По материалам Aeon
Автор: Кейт Киркпатрик

Переводила: Александра Листьева
Редактировали: Денис Медников, Софья Фальковская

Шопенгауэр и Пруст помогут вам научиться читать произведения любимых авторов, сохраняя независимость ума

Что нужно знать

Надеюсь, каждому из нас в тот или иной момент жизни повезло открыть для себя работы философа, идеи которого полностью совпадают с собственными мыслями или же их направлением, которое не удается выразить словами. Поэт Александр Поуп описал это явление в 1711 году следующим образом: «Ум подлинный есть дар природы чудный, / в слова тень мысли ловко облекать…». Речь о том случае, когда влияние гения настолько велико, что оно не просто расширяет горизонты мышления, но также может подменять собой наши собственные мысли. Вместо того, чтобы расширить сознание, мы его сужаем. Как этого избежать?

Философ Артур Шопенгауэр, который стал в моем случае тем самым великим мыслителем, превыше всего ценил умение думать без оглядки на других. (В немецком языке для этого даже есть отдельное слово — Selbstdenken. Оно появляется в названии одного из эссе Шопенгауэра.) Для большинства людей самостоятельность ума — это единственный способ надежно обеспечить сохранность знаний. Для Шопенгауэра же это прежде всего добродетель, причем крайне важная. Философ рассуждал так: если мы разучимся мыслить независимо, то не сможем полностью раскрыться как личности. Ну и чисто практическое соображение: если перестать думать самостоятельно, то как тогда понять, что тобой не движет чужая воля?

По этим причинам Шопенгауэр, как ни удивительно, ставил под сомнение ценность чтения: если читать слишком много, считал он, то можно перестать думать своей головой. Позиция философа любопытна по нескольким причинам. Во-первых, парадоксально слышать такое от человека, профессионально работавшего с текстами, с которыми он, наверняка хотел познакомить широкую публику. Во-вторых, Шопенгауэр был очень начитанным. Откройте любую его работу, и вы без сомнения найдете там хотя бы одну цитату на страницу из «великих книг» — как древних, так современных; как западной, так восточной традиции. Я вот, пока пишу эти строки, попробовал сам провести такой эксперимент, и сразу же наткнулся на цитату из Лукреция.

Писатель Марсель Пруст восхищался Шопенгауэром и тоже верил в «опасности эрудированности». Он считал, что собственный подход Шопенгауэра к чтению — это лучшее решение вопроса. Другим решением было бы притвориться невежественным. Философ Людвиг Витгенштейн, к примеру, гордился тем, что прочитал за свою жизнь крайне мало работ по философии (хотя тоже был заядлым читателем Шопенгауэра). Однако Шопенгауэр, по словам Пруста — «ум, которому по силам самый сложный текст». Иначе говоря, Шопенгауэр никогда не скрывал свою образованность, но всегда оставался для себя высшим авторитетом.

Воплощение взглядов Шопенгауэра на чтение — Пруст. Для любого, кто знаком с его творчеством, очевидно, что он большой знаток Шопенгауэра, однако Пруст также обладал широкими познаниями в литературе в целом: его персонажи любят сыпать дословными цитатами из пьес Жана Расина и романов Виктора Гюго. Пруст ведь не просто так посвятил целое эссе теме чтения и огромной роли, которое оно играет в интеллектуальном развитии. В этой работе он, кстати, вновь обращается к Шопенгауэру. И все же нельзя отрицать, что Пруст был (или стал) по-настоящему независимым писателем и мыслителем.

Так какой совет могут дать нам Шопенгауэр и Пруст (кроме как брать с них пример)? Как быть одновременно высоко эрудированным и мыслить самостоятельно?

Вникайте в суть

Не подменяйте мышление чтением

Шопенгауэр предельно ясен: «чтение лишь замена мышлению», а потому «эрудированность оглупляет людей и притупляет их природные способности». Иронично слышать такое от эрудита вроде Шопенгауэра, но что конкретно в его глазах было не так со чтением? Философа тревожило два аспекта. Во-первых, говоря экономическим языком, издержки альтернативных возможностей: вместо того, чтобы читать, мы могли бы думать. Но этот пункт представляет собой проблему лишь в том случае, если мышление при чтении значительно (и в худшую сторону) отличается от того мышления, которое происходит в свободное от чтения время. Из этого следует вторая претензия Шопенгауэра к чтению — оригинальность. По его мнению, чтение подмешивает к нашим собственным мыслям «чужие и разнородные», которые никогда по-настоящему нам не принадлежат. Шопенгауэр иллюстрирует свою точку зрения целым рядом образов. Он пишет, что чтение подобно «печати, которая оставляет свой знак на сургуче»; оно «пристает к нам, как искусственная конечность, вставной зуб, восковой нос или, в лучшем случае, нос из чужой плоти»; книголюб «похож на машину, собранную из всего, что попало под руку», а тот, кто мыслит самостоятельно, выглядит «подлинно живым человеком», ведь «знания, приобретаемые посредством собственного мышления, сродни естественной конечности».

Независимое мышление сделает ваши мысли уникальными

Как понятно из шопенгауэровской критики чтения, самостоятельность мышления делает мысли оригинальными и закрепляет за ними ваше авторство. Книголюб у Шопенгауэра — это лоскутное одеяло, каждая часть которого позаимствована из той или иной книги. В противовес ему философ ставит природную целостность ума тех, кто мыслит независимо. Благодаря самостоятельности мышления им не чуждо озарение, они более внимательны к тому, что происходит вокруг. «Интуитивная среда, — пишет Шопенгауэр, — не навязывает уму какую-то одну мысль, как чтение. Она лишь предоставляет ему пищу и побуждает думать в соответствии с собственной природой и настроением». Мир книг создан по подобию ума автора, а наш непосредственный опыт восприятия реальности требует, чтобы мы осмысляли и упорядочивали ее самостоятельно. В идеале конечным результатом независимого мышления станет то, что Шопенгауэр называет «зрелостью знания» — взаимопроникновение мыслей и чувств:

…между абстрактными понятиями и интуитивным представлением устанавливается точная связь, так что каждое из них прямо или косвенно опирается на интуитивную основу… таким же образом человек способен подвести любое интуитивное представление, приходящее ему в голову, под верное понятие.

«Такая зрелость, — добавляет Шопенгауэр, — не зависит от степени выраженности способностей человека». Другими словами, она связана не с мощью интеллекта, а с упорядоченностью знаний.

Для Шопенгауэра и Пруста мыслить — это быть внимательным и иметь свое мнение по любому вопросу. Мир и ум, таким образом, не разделяются между собой чужеродным концептом, ведь иначе они не смогут соприкоснуться. Речь не о том, что нам следует смотреть на мир без сформированных у себя в голове концепций — что бы это ни значило — но, если хотим видеть мир таким, какой он есть, то нам нужно искать или же создавать с нуля верные концепции. Когда Пруст пишет, что у Шопенгауэра «каждый новый предмет знания сразу же соотносится с его элементом реальности, той частью жизни, которой он присущ», то имеется в виду, что Шопенгауэр, словно проверяя подлинность картины, всегда интересовался провенансом (история владения художественным произведением, предметом антиквариата — прим. Newочем); всё, что он находил в книгах, усваивалось им лишь в том случае, если философ мог проследить это на своем опыте.

Сочетайте мышление и чтение

Конечно же, Шопенгауэр никогда не был противником чтения в целом. Некоторые из перечисляемых им пороков чтения можно даже назвать достоинствами. Например, важно знакомиться с чуждыми и непривычными мыслями и ощущениями. Многие читатели хотят взглянуть на мир глазами другого человека. Так мы обращаем внимание на то, что иначе бы от нас ускользнуло. Следовательно, Шопенгауэр считал чтение полезным в сочетании с самостоятельным мышлением. Лучше читать немного, но вдумчиво, чем читать много, но бездумно. Он иллюстрирует свою мысль удачно подобранной аналогией:

Крупнейшая библиотека, в которой книги расставлены как попало, будет уступать небольшой, но хорошо организованной. Точно так же и обширные, однако не осмысленные познания менее ценны в сравнении с теми, которые были тщательно усвоены.

Писатели — ваши единомышленники 

Шопенгауэру было что сказать о чтении. Мыслитель признает, что в некотором смысле это безупречный путь взаимодействия с разумом другого человека: работы писателя могут быть «несравненно богаче и многоуровневее, чем живое общение», потому что книги — «квинтэссенция разума, результат и главный плод его измышлений». Объясняя склонность обширно цитировать авторов, чьи произведения он прочел, Шопенгауэр говорит о том, что находится с ними в одной интеллектуальной лодке: «Зачастую я приятно удивляюсь, обнаружив в сочинениях великих формулировки, которые сам из-за их парадоксальной природы я не решился представить публике». 

При этом философ подчеркивает, что всё это вовсе не значит, что просто читая произведения других, мы сумеем перенести их замечательные литературные качества в наши собственные работы. Речь идет, например, о «силе убеждения, богатстве образов, даре сравнения, отваге и вложенной горечи», а еще «остроумии и легкости выражения, удивительных контрастах, лаконизме» и многом другом. Но вот в случае, если мы уже обладаем этими качествами и готовы работать, чтобы их усовершенствовать, «пример» может сыграть свою роль. «Единственный способ, которым чтение подготавливает нас к письму, — говорит Шопенгауэр, — это то, что оно учит нас использованию собственных природных дарований». Чтение может пробудить наше скрытое литературное «я», хотя и не задает конкретное направление мысли.

Позвольте красивому слогу побудить вас к самостоятельному мышлению

Пруст, как и Шопенгауэр, прекрасно осознавал границы чтения, но при этом полагал, что именно эти ограничения могут стать плодотворной почвой. В наиболее пессимистичных размышлениях Шопенгауэр видит в чтении лишь суррогат самостоятельного мышления, в то время как Пруст угадывает в процессе точку отсчета для собственного рассуждения. Вот как он описывает опыт чтения новеллы прозаика Теофиля Готье:

«Я полюбил [в работе Готье] две или три фразы, которые показались мне самыми красивыми и оригинальными во всей книге… Но у меня было чувство, что их красота действительно соответствовала реальности, кусочек которой автор позволил нам мельком увидеть тут — один или два раза в каждом томе». 

По опыту Пруста-читателя, держащий в руках книгу всегда желает большего: увидеть весь мир, который хороший писатель поддразниваниями и полунамеками сумел лишь образно обрисовать.

«Даже сделав максимальное усилие, писатель, как и художник, могут лишь приподнять для нас завесу из уродства и окружающего ничтожества, которые безразличием закрывают от нас вселенную. И они говорят: “Гляди, гляди”… Красивое письмо в лучшем своем проявлении заставляет нас снова увидеть мир». 

Дайте знать о своих мыслях

Красота, к которой обращался Пруст, не была ограничена его опытом чтения любимых авторов. Ясно, что она происходила также и из окружающего его мира. Хороший пример этому мы находим в первом томе романа «В поисках утраченного времени», который не является автобиографическим, однако определенно содержит собственный жизненный опыт Пруста. Юный рассказчик Марсель подавлен из-за своих ожиданий стать однажды великим писателем. Местный доктор предлагает отправиться ему вместе с родителями на каретную прогулку в их загородный дом на северном побережье Франции,  во время которой в близлежащем городке для главного героя прозвучит «первый звонок». Марсель ловит взглядом озаренные солнцем шпили отдаленных церквей и, привлеченный ими, меняет направление своей поездки. Красота окружающего пейзажа  не просто поражает его своим видом, но становится для него полускрытым намеком на некий секрет окружающей действительности, который он сумеет постигнуть только, если тут же быстро опишет его на бумаге.      

«Я был далек от мысли, что таившееся за мартенвильскими колокольнями может найти себе некое соответствие в изящной фразе, но так как оно явилось передо мной в форме слов, доставивших мне наслаждение, то, попросив у доктора карандаш и бумаги, я <…> сочинил следующий отрывок…»*

Интуитивное предположение Марселя, что устройство реальности отражается в прекрасно выстроенных предложениях, особая тема, о которой размышляют философы языка. Эти рассуждения строятся вокруг ключевого утверждения, что самостоятельные размышления вовсе не означают, что нужно держать в голове все свои мысли. В действительности очень часто наши собственные мысли просто требуют, чтобы их выразили во внешних правильных формах, если мы собираемся хотя бы немного ухватить их содержание. Это может принимать форму писательства — возможно, для Марселя именно так и должно быть — или чего-нибудь другого. Это может воплощаться и в виде разговора или даже неязыковых способах самовыражения, как, например, визуальные или музыкальные виды искусства. Последний случай наглядно демонстрирует, что самостоятельные размышления не обязаны принимать форму каких бы то ни было теоретических рассуждений. 

Как думать самостоятельно  

1. Не переставайте читать. Как бы то ни было, мыслители и писатели, которые вас впечатляют, сами были книгочеями. Задача не в том, чтобы не читать их — речь совсем не об этом —, но читать их качественно. 
2. Самостоятельные размышления сделают мысли вашими собственными. Не превращайте чтение в замену самостоятельным размышлениям. Как говорят немцы, Selbstdenken: проявлять интеллектуальное внимание к необработанному материалу жизни – вот что значит размышлять самостоятельно. 
3. Соединяйте чтение с самостоятельными размышлениями. Обращайте внимание, когда внешние вещи вписываются в ваш собственный взгляд на мир, а если нет, то спрашивайте себя нужно ли их убрать в сторону или пересмотреть, а может и вовсе изменить свой способ глядеть на окружащую действительность.  
4. Если не можете читать много, читайте хотя бы вдумчиво. Огромное, но хаотичное количество информации приносит куда меньше пользы, чем если она будет в меньших объемах, но тщательно отобранной. Однако в полном соответствии с духом самостоятельных размышлений только вам решать, как именно упорядочивать собственные мысли. 
5. Когда вы читаете, мыслите критично. Вы не обязаны соглашаться с любимыми писателями. Вы можете отвергать их точку зрения даже по фундаментальным вопросам. 
6. Читайте, чтобы обрести собеседника и  воодушевление в собственных размышлениях. Когда мы видим в писателях единомышленников, то они вполне могут стать для нас собеседниками.  Однако даже писатели, чьи взгляды противоположны нашим, могут помочь нам обрести храбрость найти свой собственный голос. 
7. Позвольте красивому слогу побудить вас к самостоятельному мышлению. Те ограничения, которые накладывает чтение как процесс, могут быть вашим преимуществом. Начните с того места, где остановились любимые авторы. Дайте им вдохновить вас на новый взгляд на мир.  
8. Дайте знать о своих мыслях. Пишите, о чем вы думаете.  Пусть письмо станет способом мышления. Пишите, о чем читаете — в конце концов, только поэтому мы и знаем о тех мыслях, что Шопенгауэр вызвал у Пруста. Если вы не хотите выражать свои мысли письменно, то непременно сделайте это каким-либо иным способом.  

Почему это важно

Шопенгауэру не нужно было беспокоиться, что его читатели не смогут думать самостоятельно. Одной из его неожиданных поклонниц была Симона де Бовуар. Это было очень странно, поскольку Бовуар, помимо всего прочего, была одной из первых философов-феминисток, тогда как Шопенгауэр плохо скрывал свои сексистские взгляды и являлся автором печально известного женоненавистнического эссе «О женщинах», которое было написано в 1851 году. Позднее даже появилась ироничная шутка: говорят, что Бовуар взяла заголовок для своего знаменитого сочинения «Второй пол» из строчки в эссе Шопенгауэра, которое вышло двумя годами позже. 

Помимо Бовуар и Пруста поклонниками Шопенгауэра являлось огромное количество и других людей искусства, особенно писателей и музыкантов: Лев Толстой, Томас Харди, Дэвид Герберт Лоуренс, Томас Манн, Сэмюел Беккет, Хорхе Луис Борхес, Айрис Мёрдок (как автор и философ), Рихард Вагнер, Густав Малер и Арнольд Шёнберг. В философии Шопенгауэра их впечатляли самые разные вещи: для Толстого главным было сострадание, для Беккета — безысходное отчаяние, Борхеса очаровала превосходно выстроенная всесторонняя система взглядов, Вагнер внимал идеям о спасительной силе искусства. Однако было бы неправильным называть лучших читателей Шопенгауэра его последователями. Каждый из них имел свой оригинальный и отличительный стиль мышления, который так же, как и в случае с немецким философом, получил собственное определение: толстовский, беккетовский, борхесовский, вагнеровский. Так что мы можем сказать, процитировав Фридриха Ницше — самого увлеченного читателя Шопенгауэра из числа других философов, что все они выучили урок «как стать тем, кто ты есть». Заметим, правда, что эту фразу сам Ницше позаимствовал у древнегреческого поэта Пиндара.      

Ницше — еще один интересный случай для изучения. В свои ранние годы, когда он находился под дополнительным влиянием Вагнера, ему казалось достаточным для собственного удовлетворения считать себя одним из последователей Шопенгауэра. В его книге «Несвоевременные размышления» (1876 год) есть длинное эссе «Шопенгауэр как воспитатель», в котором Ницше рассуждает о важности иметь перед собой такие примеры, как Шопенгауэр (схожим образом в другом эссе он пишет и о Вагнере). Однако к концу своей творческой жизни Фридрих пересматривает собственное отношение к написанному в этих ранних эссе. В 1888 году Ницше пишет следующие строки датскому критику Георгу Брандесу (именно он открыл имя философа широкой публике): 

«Два эссе о Шопенгауэре и Рихарде Вагнере, как мне это видится сейчас, являются моими исповедями — они больше говорят обо мне самом, чем, скажем, дают настоящую психологическую оценку этим двум мастерам, к которым я испытывал такое же огромное чувство родства, как и неприятия…»

Ницше не всегда отзывался о своих прежних любимых «мастерах» так спокойно и уважительно: примерно в то же самое время он писал о них будто о разновидностях какого-то недуга: «Мне нужна особая форма самодисциплины… чтобы начать сопротивляться против всего больного, что есть во мне, в том числе Вагнера, в том числе Шопенгауэра…». Однако важный момент: философ не видит противоречия, когда говорит, что Шопенгауэр был «последним германцем, достойным признания» и, в тот же момент, что его бывший кумир «неправ во всем».  Подобные примеры показывают, что свобода и принцип не соглашаться даже с теми, кто тебя восхищает больше всех, являются неотъемлемой частью самостоятельного мышления. 

* перевод цитаты приводится по изданию М. Пруст. «По направлению к Свану», СПб, издательство «Пальмира», 2018 год, перевод Н. М. Любимов. 

По материалам Psyche
Автор: Дэвид Батер Вудс 
Фотография: Байрон Баррет/Flickr

Переводили: Елизавета Яковлева, Ольга Минеева, Фёдор Каузов
Редактировала: Анастасия Железнякова

Эссе римского философа Сенеки «О блаженной жизни» полно уроков, которые так же актуальны сегодня, как и две тысячи лет назад. 

«Все, брат Галлион, желают жить счастливо, — писал римский философ и государственный деятель Луций Анней Сенека своему брату в 58 году н.э., — но никто не знает верного способа, как сделать жизнь счастливой» (здесь и далее: перевод цитат из эссе «О блаженной жизни» даны по изданию Луций Анней Сенека. Философские трактаты (Алетейя, СПб, 2001, 2-е издание), перевод с латинского Т.Ю. Бородай). Сенека наверняка думал так и о себе. Он был экспертом по счастью, который всю свою жизнь писал об античном понятии эвдемонии, что в примерном переводе означает «жизнь в гармонии с природой» или, говоря современным языком, «внутреннее спокойствие». Тем не менее его собственная, весьма насыщенная жизнь вовсе не была умиротворенной. 

На протяжении долгих лет Сенека испытывал серьезные проблемы со здоровьем, а при императоре Клавдии был изгнан из Рима. Затем он вновь становится учителем и позже даже наставником императора Нерона, который поначалу любил его, а позже обвинил (вероятно, ложно) в заговоре — и таким образом заставил философа лишить себя жизни. Создатель веб-сайта Daily Stoic Райан Холидэй отметил в письме ко мне: «Уже то, что Сенека поднимался по утрам с кровати, было, безо всяких шуток, проявлением настоящей человеческой выносливости». 

Судьба Сенеки, без сомнений, более мучительна, чем ваши повседневные трудности. Наверняка теперь ваш начальник уже не кажется таким монстром (в сравнении с Нероном!). Вы хотите жить в счастье и здравии, но запутанные обстоятельства безжалостно сковывают и отвлекают от мыслей и действий, которые помогают обрести радость и вспомнить, в чем все-таки заключается смысл вашей жизни. 

Сенека написал эссе «О блаженной жизни» в те тяжелые последние годы при Нероне — как совет брату, но несомненно в первую очередь самому себе — о том, как оставаться невозмутимым посреди личного хаоса. Каждый абзац сочинения — это алмаз, хотя прочитать трактат стоит целиком. Но, к счастью для нас, философ также составил список из 11 наиболее важных уроков, которым, как он считал,  должен следовать каждый, кто хочет достичь гармонии. Они всё так же актуальны сегодня, как и два тысячелетия назад. 

Урок 1: Я изме­нюсь в лице, увидав смерть, не боль­ше, чем услы­хав о ней. 

Сенека не предлагает смеяться на похоронах или плакать во время комедий, как и не считает грусть и смех чем-то плохим. Мыслитель всего лишь призывает управлять своими эмоциями, чтобы они не управляли вами. И это прекрасный совет: в 2020 году французские исследователи изучили отношения между спокойным состоянием разума и разнообразными оттенками чувств и поведения. Ученые обнаружили, что самообладание снижает такие негативные состояния, как накручивание, катастрофизацию и невротизм. 

Урок 2: Я застав­лю свое шат­кое тело под­чи­нять­ся духу, сколь­ких бы трудов и стра­да­ний это ни сто­и­ло.

Один из наиболее важных выводов современных исследований гласит: поддержание физического и интеллектуального здоровья необходимо для счастливой жизни. Пожилые люди, которые счастливы и хорошо себя чувствуют, имеют две жизненные привычки — постоянное обучение и физические упражнения. Простое правило: читайте и гуляйте каждый день — эти два занятия актуальны сегодня не меньше, чем во времена Сенеки. А если хотите достичь большей продуктивности, слушайте аудиокниги прямо во время прогулки! 

Урок 3: Я ста­ну пре­зи­рать богат­ство, кото­рое у меня есть, и не поже­лаю того, кото­ро­го у меня нет; не огор­чусь, если оно будет лежать в дру­гом доме, не обра­ду­юсь, если забле­щет вокруг меня. Я не ста­ну пере­жи­вать из-за капри­зов фор­ту­ны, при­хо­дит ли она ко мне или ухо­дит.

Этот урок намного глубже, чем прописная истина «не в деньгах счастье». Сенека утверждает, что привязанность к богатствам приносит несчастье, и исследования явно подтверждают такую точку зрения. Например, в 2017 году в  журнале «Личность и индивидуальные различия» вышла публикация, в которой приводились данные, что материализм ухудшает самочувствие и приводит к депрессии. 

Урок 4: Я ста­ну смот­реть на все зем­ли, как на мои соб­ст­вен­ные, и на мои, как на при­над­ле­жа­щие всем.  

Этот урок продолжает идею предыдущего: несчастье появляется не только когда вы гонитесь за вещами, но и когда слишком крепко держитесь за них. Такая же мысль присутствует во многих религиозных и философских традициях. Например, она имеет сходство с католическим понятием «солидарности»: согласно этой идее, все мы — братья и сестры, поэтому, к примеру, моя собственность — это, в сущности, ресурс для общего блага. 

Урок 5: Я ста­ну жить так, буд­то знаю, что рож­ден для дру­гих, и воз­бла­го­да­рю при­ро­ду вещей за это: ибо каким спо­со­бом она мог­ла бы луч­ше поза­бо­тить­ся о моих инте­ре­сах? Одно­го меня она даро­ва­ла всем, а всех — мне одно­му.

Другими словами, милосердие — подарок дающему. Служение другим — один из самых простых способов стать счастливее. Множество исследований подтвердили, что благотворительность и волонтерство, трата денег на других или более значимые действия, как донорство крови и органов, усиливают ощущение благополучия. 

Урок 6: Име­ние свое я не ста­ну ни сте­речь с чрез­мер­ной ска­ред­но­стью, ни мотать напра­во и нале­во. 

Этот урок  — вариация старой поговорки «Всё хорошо в меру». Но не только потому, что умеренность морально правильна. Сенека считает, что она приводит к внутреннему спокойствию. И снова научное исследование готово подтвердить  заявление философа. Убедиться в этом очень легко на примерах с едой и алкоголем, однако и благие дела требуют умеренности, например,  чтобы труд не превратился в трудоголизм. 

Урок 7: Я ста­ну счи­тать, что пол­нее все­го обла­даю тем, что с умом пода­рил дру­го­му. Я не ста­ну отме­ри­вать свои бла­го­де­я­ния ни поштуч­но, ни на вес, меряя их лишь сте­пе­нью мое­го ува­же­ния к полу­ча­те­лю. 

Идея заключается в следующем: настоящая ценность моих действий не в том, чего они стоят мне, а в том, насколько они помогают другим людям. Например, настоящая ценность вашей работы не в зарплате, а скорее в том, как она помогает другим. Конечно, альтруизм не оплатит счета, но если искренне прислушаться к этому уроку, он может изменить ваши приоритеты и даже привести к лучшей работе. 

Урок 8: Я не ста­ну делать ниче­го ради мне­ния окру­жаю­щих, но лишь ради соб­ст­вен­ной сове­сти; о чем знаю я один, я ста­ну делать так, буд­то на меня смот­рит тол­па наро­да.

Этот урок можно разделить на два: первый — не сравнивать себя с другими; второй — наедине с собой вести себя так же, как на публике. Первый урок — основа литературы по психологии, он же во многом объясняет, почему социальные сети, в которых мы сравниваем себя с друзьями и незнакомыми людьми, плохо сказываются на самочувствии. Второй урок утверждает, что честность и последовательность приводят к счастью, а лицемерие — к несчастью. Ученые доказали, что «ханжеское самоощущение» вредит потребности человека видеть в себе самом искренность, последовательность и сбалансированность. 

Урок 9: При­ят­ный дру­зьям, крот­кий и обхо­ди­тель­ный с вра­га­ми, я все­гда буду идти навстре­чу людям, не застав­ляя себя упра­ши­вать, и все­гда испол­ню чест­ную прось­бу.

Это древнее знание — в Библии оно выражено заповедью «Любите врагов ваших» — лежит в основе многих философий, которые стремятся разрушить установку на проявление ненависти к противникам. «Любовь несет в себе искупительную силу. И в ней есть сила, которая в конечном итоге преобразит людей», — сказал Мартин Лютер Кинг-младший в проповеди в 1957 году. В своих собственных исследованиях я показал, что любовь к различиям не только практична, но и является источником огромной радости.

Урок 10: Я буду знать, что моя отчиз­на — мир, мои покро­ви­те­ли — боги, сто­я­щие надо мной и вокруг меня, оце­ни­ваю­щие дела мои и речи.

Этот совет поднимает восьмой урок на следующий уровень: я должен вести себя не просто так, как будто за мной наблюдают другие — я должен вести себя так, как будто за мной наблюдает Бог. В одном эксперименте верующих и неверующих людей попросили подумать о Боге или связанных с ним понятиях. После этого участникам предложили  добровольно отдать деньги незнакомому человеку или оставить их себе. В результате уровень щедрости был в два раза выше, чем в аналогичном эксперименте, где в начале не требовалось подумать о религиозных понятиях. Почти такой же эффект производит и использование светских моральных понятий, таких, как «гражданин» и «суд присяжных». И помните, что мы узнали из пятого урока: такая щедрость принесет пользу не только людям, которым вы что-то отдаете, но и вам.

Урок 11: В любой миг, когда при­ро­да потре­бу­ет вер­нуть ей мое дыха­ние или мой соб­ст­вен­ный разум отпу­стит его к ней, я уйду, под­твер­див под при­ся­гой, что всю жизнь любил чистую совесть и достой­ные заня­тия, что нико­гда ни в чем не уще­мил ничьей сво­бо­ды, и менее все­го сво­ей соб­ст­вен­ной.

Этот урок учит нас, что когда мы думаем о благе других, мы можем спокойно принять мысли о  собственной смерти. И действительно, проведенное в 2014 году исследование умирающих раковых больных показало, что умиротворение и безмятежность сохраняли те пациенты, которые думали прежде всего о других людях. Они видели в своей болезни возможность дать что-то другим, будь то поддержка друзей, передача своего жизненного опыта внукам или участие в клинических испытаниях, чтобы помочь будущим пациентам. Согласно сохранившимся свидетельствам,  сам Сенека, хотя вопреки своему желанию и вынужден был покончить с собой, сделал это спокойно и умирал невозмутимо, рассуждая о мужестве, которое требуется как при жизни, так и перед смертью. На знаменитой картине Рубенса «Смерть Сенеки» философ умирает стоя, что является символом римского идеала «виртус», который символизирует доблесть, храбрость и характер.

Как бы мудро они ни звучали, уроки Сенеки могут оказаться трудновыполнимыми. Они противоречат многим нашим природным инстинктам: вести себя эгоистично, сравнивать себя с другими, приобретать как можно больше, оставаться в живых любой ценой.

Сенека прекрасно понимал это противоречие и, наряду со своими правилами, предложил сокровенную формулу, которая позволяет получить от них пользу, даже если воплотить их в совершенстве невозможно — нужно пытаться. «Это бла­го­род­ное дело: пред­при­ни­мать попыт­ки, сооб­ра­зу­ясь не с соб­ст­вен­ны­ми сила­ми, а с воз­мож­но­стя­ми сво­ей при­ро­ды, — писал он, — устрем­лять­ся ввысь и вына­ши­вать в душе пла­ны столь гран­ди­оз­ные, что их не под силу осу­ще­ст­вить даже тем, кто укра­шен вели­чай­ши­ми духов­ны­ми даро­ва­ни­я­ми». Эти цели — не тщетное упражнение, они  скорее направлены на усилие и прогресс. Единственный способ достичь истинного душевного спокойствия — это понемногу пытаться каждый день.

По материалам The Atlantic
Автор: Артур К. Брукс — один из авторов The Atlantic, профессор практики государственного лидерства Уильяма Генри Блумберга в Гарвардской школе Кеннеди и профессор практики менеджмента в Гарвардской школе бизнеса
Иллюстрация: Jan Buchczik

Переводила: Эвелина Пак
Редактировал: Фёдор Каузов

В сентябре 1945 года, через месяц после принятия министрами иностранных дел СССР, Великобритании и США Устава Международного военного трибунала в Нюрнберге, Роберт Джексон — главный обвинитель от США — опубликовал в The New York Times Magazine статью под названием «Худшее преступление». В ней он рассказывал о грядущем процессе американским читателям и объяснял им, почему агрессивная война, с точки зрения Устава,  — «преступление против мира». Причина в том, что другие пункты — «преступления против человечества» и «военные преступления», относились к немецкому вторжению. Статья же вышла через месяц после того, как США сбросили две атомные бомбы на японские города Хиросима и Нагасаки, и ее автор пришел к мрачному заключению: «Для того чтобы выигрывать в войнах будущего, нам придется стать более эффективными убийцами, убивать в бóльших количествах и быстрее, нежели враг, убивать с меньшим риском для себя».

Развивая этот тезис, Джексон выступает против общепринятого  разделения людей во время войны на комбатантов и некомбатантов и предлагает рассматривать войну как конфликт между народами, а не вооруженными силами. «Очевидно, — пишет он в своей статье, — что войны в наше время все чаще и чаще становятся противостоянием между населением стран-противников в целом, а не только их армиями. Вопрос в том, чей народ будет порабощен, а чей спасется». Следовательно, в войнах будущего, продолжает Джексон, необходимо «убивать врага и наносить ему увечья, уничтожать любое его укрытие и всё, что ему принадлежит не только в зоне боевых действий, но и у него дома». Убийство мирных жителей до тех пор,  пока враг не объявит о капитуляции — военная стратегия, которая была реализована в случае Хиросимы и Нагасаки. Нацисты же, как позже говорил Джексон во время Нюрнбергского трибунала, наоборот убивали мирных жителей «без военной необходимости».

Слова Джексона оказались зловещим пророчеством. После окончания Второй мировой войны правительства большинства стран скорее пойдут на жертвы среди мирного населения противника, чем согласятся подвергнуть опасности жизни своих военных. Бомбардировка врага пока он не обессилит — причем под врагом понимается все население страны противника — стала наиболее частой стратегией при ведении военных операций. На ум приходят действия США в Северной Корее в начале 1950-х годов, а затем и во Вьетнаме; обстрел Грозного российскими войсками в 1990-х годах; постоянные авиаудары Израиля по сектору Газа; разрушения, которые сеет в Йемене саудовская авиация; применение сирийским правительством бочковых бомб (самодельные взрывные устройства с низкой точностью, выглядят как контейнеры цилиндрической формы, заполненные взрывчаткой и шрапнелью — прим. Newочём) при бомбардировке Алеппо и других населенных пунктов. Хотя беспрерывно наносимые американскими дронами удары более точны, чем артиллерийский обстрел и ковровые бомбардировки, они также приводят к гибели гражданских. Перечисленные выше бомбардировки убили миллионы людей. Однако первое место по числу жертв среди мирного населения после окончания Второй мировой войны занимает «Большой скачок» — экономическая и политическая кампания в Китае с 1958-го по 1962 год, во время которой от голода умерли 45 миллионов человек. Но кто помнит о страданиях этих людей, кроме их родственников и ученых, изучающих тот исторический период? Они не вписываются в образ настоящей жертвы, который сложился сегодня, потому что погибли не в результате геноцида.

Сформированный после 1945 года образ «жертвы» включает в себя несколько элементов, которые основаны скорее на избирательном забывании, чем на избирательной памяти. Первый элемент. После Первой мировой войны западные гуманитарные миссии призывали оказывать поддержку армянским и в особенности российским беженцам, которые воспринимались как  жертвы. Однако после Второй мировой войны сотням тысячам людей в лагерях для перемещенных лиц этот статус уже не присваивали, поскольку бóльшая часть беженцев была этническими немцами, выселенными из Центральной и Восточной Европы с согласия антигитлеровской коалиции.

Второй элемент. Бомбардировки союзников унесли жизни почти миллиона простых немцев и японцев, но опять же: гражданское население вражеских стран не вписывается в традиционный образ жертвы. Хотя немецкие и японские военные первыми начали бомбить незащищенные города, именно антигитлеровская коалиция сделала подобные бомбардировки максимально эффективными. Вот почему на Нюрнбергском процессе немцам не предъявили обвинения в проведении воздушных бомбардировок. 

Третий элемент. Государства отделяют«военную необходимость» — под ней понимают предпринятые для достижения военных целей действия, которые не запрещены международным правом — и чрезвычайные меры по обеспечению внутренней безопасности от геноцида, несмотря на то, что в обоих случаях может погибнуть одинаковое количество людей. Таким образом, хотя гражданские при «пропорциональных» ответах гибнут в меньших количествах, последующие удары по ним постепенно становятся законными действиями и обыденностью. Иными словами — и здесь я воспользуюсь архаичной фразой, которая повторяется в документах международного гуманитарного права — их смерти не «потрясают сознание всего человечества».

Джексон верно описал военные действия в будущем, но ошибся в определении «худшего преступления». К концу 1940-х годов геноцид «потряс сознание всего человечества» и занял место агрессивной войны в качестве красной линии, которую нельзя переступать. Архетипом геноцида стал Холокост. Государства не могли договориться, что считать агрессивной войной, а что нет, но образ жертв Холокоста всё четче и четче прорисовывался на судебных процессах над нацистскими преступниками. Историк Дебора Липштадт следующим образом описала это в статье, опубликованной в 2017 году в журнале The Atlantic:

Человечество никогда прежде не сталкивалось с чем-то наподобие Холокоста. Это была тщательно разработанная программа, направленная на истребление определенной группы людей. Все евреи по умолчанию подлежали уничтожению: и старики в инвалидных колясках, и грудные младенцы — всех отправляли в «лагеря смерти». В отличие от жителей оккупированных земель, которых нацисты убивали, поскольку они могли оказать сопротивление захватчикам, евреев вырезали под корень лишь потому, что они были евреями.

Липштадт акцентировала на этом внимание, чтобы напомнить Дональду Трампу, что недопустимо умалять значение Холокоста, а также чтобы дать отпор антисемитам, которые утверждали, что евреи спровоцировали немцев и, таким образом, сами навлекли на себя беду. Исследовательница считает необходимым разделять Холокост и иные случаи истребления гражданского населения. Позицию Липштадт разделяют и многие другие ученые, и она, настаивает, что это не «просто одно из длинной череды бесчеловечных преступлений». Именно Холокост — преступление на почве ненависти, совершенное в огромных масштабах в отношении невинных, которые не были вовлечены в военные действия и погибли не из-за военной необходимости — сформировал современный образ жертвы.

Разделение на невинных жертв, чьи страдания «потрясают сознание всего человечества», и тех, кто становится «побочным ущербом», берет свое начало в христианстве и иудаизме. Христос совершает акт самопожертвования, берет на себя грехи человечества, и его невинность их искупает. Новозаветная интерпретация распятия в значительной степени заимствована из иудейской традиции. Например, апостол Павел называет Иисуса непорочным «пасхальным агнцем», которого приносят в жертву на еврейскую Пасху.

В иудаизме есть понятие «кдошим», что с древнееврейского переводится как «святые». Это евреи, которые считаются мучениками, потому что были убиты исключительно по причине своего вероисповедания, а не за совершенные ими поступки. Кдошим отдали свои жизни за принадлежность к группе, ставшей мишенью ввиду идентичности ее членов, а не из-за их политических взглядов. Такая жертва невиновна и, следовательно, деполитизирована, то есть не вовлечена, даже опосредованно, в вооруженный конфликт. Добровольно принимая свою судьбу и отказываясь поддаться искушению обратиться в другую веру, как, например, во время погромов еврейских кварталов в Средние века, евреи умирали Al Kiddush Ha-Shem, в буквальном переводе «за освящение [Божьего] имени». В годы Холокоста появилось шесть миллионов новых кдошим. Раввины в Варшавском гетто немного изменили слова средневекового еврейского богослова Маймонида которые отныне гласили, что еврей, убитый «лишь за то, что он еврей, зовется каддош».

Невинность этих евреев — одна из составляющих мотивации их убийц. Американский историк Роберт Вистрих назвал антисемитизм в 1991 году «самой застарелой ненавистью». Такая трактовка придает слову антисемитизм онтологическое значение — это беспочвенная неприязнь к евреям. В статье 2016 года для журнала The New Statesman британские историки Брендан Симмс и Чарли Ладерман назвали антисемитизм «вирусом», который «так часто мутирует, что от него, вероятно, уже никогда не получится избавиться». Антисемитизм играет в истории уникальную роль, воплощая иррациональную ненависть, которая меняет свой облик в зависимости от времени и места. Сначала евреев ненавидели христиане, затем фашисты, а теперь, судя по всему, мусульмане и прибившиеся к ним наивные левые антисионисты.

Жертва в иудаизме — это и есть современный образ жертвы. Причина, почему к одним жертвам насилия относятся с сочувствием и законодательно признают их пострадавшими, а остальных лишают и того, и другого. Поскольку память о Холокосте еще довольно сильна, его жертвы наделяются архетипическим статусом. Такой статус писатель Алекс Кокотас назвал «священным алтарем», который «способствует отождествлению себя с жертвой», даже если — или, возможно, потому что — большая часть людей, скорее всего, заняли бы место палача, а не жертвы, поскольку не принадлежит к меньшинствам.

Те, кто добиваются признания себя невинными жертвами преследований, которые заслуживают защиты и/или компенсации, склонны примерять на себя иудейский или христианский (или сразу оба) образ жертвы. Они, по обыкновению, сравнивают себя с евреями как добродетельными мучениками, пострадавшими за свою идентичность, а не за поступки.

Иногда признания добиться легко. «Кто, как не еврейский народ, должен понимать преследования библейских езидов?», — прокомментировала Дейдре Бергер, директор Американского Еврейского комитета в Берлине, нападение Исламского государства (ИГИЛ) (запрещенная в РФ террористическая организация) на национальное меньшинство Ирака. В Армянском музее-институте геноцида в Ереване, армян-жертв Османской империи по умолчанию называют «святыми мучениками», и в 2015 году, спустя столетие после геноцида, Армянская апостольская церковь причислила их к лику святых. Эти люди были невинными жертвами расизма и ненависти турков, однако турецкие власти настаивают, что военные беспорядки привели к жертвам с обеих сторон. 

В этом есть доля правды: кампания против армян в Османской империи началась после объявления военного положения, когда союзные силы при поддержке некоторых армян вторглись на восток и юг страны. Тем не менее, турецкие дипломаты никогда не задавались вопросом, почему оборона зоны боевых действий включала расправу над армянской элитой и изгнание женщин, детей и стариков на погибель в пустыню. Множество доказательств подтверждают намерения властей решить «армянский вопрос» раз и навсегда, чтобы обеспечить постоянную безопасность. 

Вместо того, чтобы заметить пагубные политические расчеты государства-параноика, мы зацикливаемся на неполитических жертвах. Ожидаемая эмпатия замещает необходимый анализ. Именно она формирует понятие Холокоста и образование в области прав человека, делая акцент на деполитизированной жертве. Обычно подобные образовательные программы причисляют группы к «жертвам» только, если они находятся за «рамками обязательств», то есть не относятся к «лицам или группам, которым мы что-то должны, к которым применимы законы и чьи увечья требуют компенсации». Общественная динамика, определяющая эту иерархию,  это самовоспроизводимая ненависть — ненависть не как реакция на определенные качества группы, а результат психодрамы ненавистника. Она рождается скорее внутри, нежели в динамичных отношениях с внешним миром.

Наиболее известный подход к созданию жертвы — это поиск «козла отпущения». В 1939 году академик Кеннет Берк объяснил этот механизм, анализируя автобиографическую книгу Адольфа Гитлера «Моя борьба», написанную в 1925 году. Исследователь ссылался на теорию Зигмунда Фрейда, согласно которой  цивилизационный порядок требует пресечения, что в свою очередь приводит к недовольству. Он заметил в нацистской идеологии очищающий ритуал «искупляющей жертвы»: субъект проецирует свою вину и недостатки на постороннее лицо — «козла отпущения». В Танахе Бог сказал Моисею, чтобы тот приказал своему брату Аарону привести двух козлов: одного — для Господа, другого, «с меткой Азазеля», для устранения (он же — козел отпущения). Стихи 21 и 22 Левита показывают драму: козел берет на себя грехи общины, в дальнейшем очищая ее жертвой другого козла. Его гибель служит жертвой, которая приводит к символическому «перерождению» общины. 

Берк писал за два года до массовых расстрелов немцами советских евреев и появления лагерей смерти. Еще тогда ему удалось понять геноцидную логику нацизма в отношении своих жертв:

«Арийское» — «созидательно», еврейское — «разрушительно». Поэтому, чтобы арийцы продолжали «созидать», они должны уничтожить евреев. Арийский сосуд любви должен ненавидеть еврейскую ненависть. 

Французский писатель Ален Финкелькраут повторил эту мысль, говоря о нацистской травле евреев. В своей книге «Воображаемый еврей» (опубликована в 1980 году) он писал: «Козлов отпущения с незапамятных времен грубо отсекают, подвергают тотальной войне и видят в них злейшего врага». Такого врага не просто изолируют, а полностью уничтожают. 

Хотя фрейдистская модель репрессивного психодинамического конфликта потеряла популярность в социальной психологии, «козел отпущения» остается популярной метафорой. Например, Мемориальный музей Холокоста в США на своем сайте объясняет антисемитизм так: «В отчаянные времена из евреев сделали «козлов отпущения», виновных за многие человеческие страдания». За этим следуют популярные еще с 1930-х годов теории о социальной фрустрации и переносе агрессии на несчастное меньшинство. Вся суть в том, что козел невиновен, точно так же, как и людской «козел отпущения». Он лишь безвольная жертва мифической драмы искупления общества, объект сдерживаемого разочарования.

При таком взгляде на создание жертвы существует проблема, что подобный конструкт основан скорее на религии, чем на политике. Это секуляризованная теория об истоках зла: отдельные группы являются жертвами предрассудков, которые рождаются в злых людях. Со времен Холокоста аналогичная драма была популяризирована наглядными злодеями (нацистами) и жертвами (евреями). Такой отрешенный богословский взгляд на конфликт оказал большое влияние на западных либеральных интернационалистов, которые считают, что должны «что-то сделать», если видят жестокость. Бывший посол США в ООН Саманта Пауэр хорошо подходит под это описание. Раннее знакомство с ужасной судьбой Анны Франк и Холокостом придали ей решимости сделать Соединенные Штаты той мировой силой, которая, включив память о Холокосте в новую цивилизаторскую миссию, будет предотвращать зло нацизма. В 2011 году в Ливии они вместе с французским философом Бернаром-Анри Леви, который лоббировал своего президента бомбить вооруженные силы Ливии, воочию увидели очередную драму «невинных жертв» и «преступных злодеев». Такая ситуация требовала их срочного вмешательства. 

Когда интервенция потерпела крах (в действительности разрушение Ливии не предотвратило, а повлекло за собой еще больше насилия), Пауэр обвинила в этом (не)пострадавших ливийцев. «Как бы нам не хотелось, — писала она в мемуарах, оправдывая ливийское фиаско, — мы не сможем точно предсказать исход в тех местах, где культура отличается от нашей». Пауэр признала, что Соединенные Штаты не понимали культуру стран, которых бомбили. Ливийский кризис был сложнее — особенно в политическом плане, чем казался для ее стереотипного морализма.

Рассуждения о невинных жертвах спровоцировали больше насилия и убийств невинных во имя спасения мира от насилия над невинными. Глубокое различие между показательной и невидимой жертвой стало особенно выпуклым на фоне молчания Пауэр по поводу атак дронами, которые поддержал ее босс — бывший президент США Барак Обама. Жертвами свыше полутысячи нанесенных ударов стало 3797 человек, из которых около 10 процентов были мирными жителями. Они были признаны абсолютно законными сопутствующими потерями, чьи смерти случились во имя свободы. 

Принцип гражданского иммунитета — это презумпция гражданской невиновности. Военные мыслители и международные юристы боролись с этой загадкой, наблюдая тотальный характер военных конфликтов 20 века, когда целые народы были мобилизованы для участия либо в мировых,  либо в гражданских войнах. По мнению специалистов, тотальная война означает, что рабочие и их семьи вкладывают в войну столько же усилий, сколько солдаты на фронте, что лишает их статуса невинных участников конфликта и делает оправданной целью. Четкое разделение на военных и гражданских участников конфликта большее не актуально — заключили теоретики и юристы. Вот почему в 1945 году Джексон призвал американских читателей быть готовыми убить столько вражеских граждан, сколько необходимо в условиях зарождающейся Холодной войны. 

Но если гражданские лица не обладают иммунитетом, они считаются виновными по ассоциации с вражескими комбатантами — включая нейтральный гуманитарный персонал, оказывающий медицинскую помощь тем, кого называют террористами, и не говоря уже о так называемых «живых щитах». Тогда мы переходим в ментальный мир геноцида, где целые народы — это враги, которые коллективно виновны или, по крайней мере, могут подлежать уничтожению. Неужели, чтобы скрыть убийственные допущения в военной стратегии и международном праве, гражданские лица должны быть похожи на жертв Холокоста и «потрясти сознание человечества»? Более того, неужели массовое насилие должно быть похоже на Холокост, чтобы считаться признанным геноцидом?

Художники, которые живут вне этих допущений, напоминают о незамеченных жертвах. «Семейное фото 1» (2015 год) Мурада Субая показывает маленькую разбомбленную комнату железобетонного дома в городе Сана — столице Йемена. На дальней стене разрушенного жилища Субай нарисовал семью в хорошо известной стандартной позе: родители стоят, рядом с ними двое детей, на руках у матери младенец. Картина немного покосилась от взрывной волны. Увеличенный ворон зловеще навис над рамой, он смотрит на них свысока, намекая на ужасную судьбу. «Семейное фото 1» входит в серию «Руины» (или «Кампании», как Субай сам называет эти коллективные художественные акции по повышению сознательности), которая включает 18 изображений. Она была начата в мае 2015 года в районе Бани Хават, где, как пишет автор, «воздушные удары уничтожили более семи домов и убили 27 горожан, включая 15 детей». 

Субай родился в 1987 году и документировал активизм и страдания йеменских соотечественников с «арабской весны» 2011 года, в особенности гражданскую и прокси-войну между Саудовской Аравией и Ираном, которая началась в 2014 году. Его селфи-мурал «Лица войны», установленный в Париже в 2020 году, посвящен «более чем 230 тысячам погибших с 2014 года». За пределами Йемена людей, которые понимают, что саудовские войска обстреливают страну изготовленными в США и Великобритании снарядами и ракетами, намного меньше, чем вы думаете. Хотя Йемен время от времени упоминается как одна из самых серьезных гуманитарных катастроф в мире, участь его мирных жителей редко «потрясает сознание человечества».

Многогранный конфликт в Йемене нельзя разобрать по критериям Холокоста, которые ищут бинарность в виде идеальных жертв и абсолютно злых преступников, но не подходят для типичного конфликта послевоенного мира, когда в столкновения вовлечены многочисленные внутренние и внешние государственные и частные акторы, мотивированные хищнической политической экономикой полуорганизованной преступности, а также геополитической безопасностью. В качестве небольшого жеста, чтобы призвать этих людей к осознанности, я выбрал для обложки своей книги «Проблемы геноцида» (2021 год) навевающее страх «Семейное фото 1» Субая. Герои его работы не должны быть забыты. Память о них нужна, чтобы мы вновь задумались о жертвах среди мирных граждан и о причинах их страданий.

По материалам Aeon
Автор: Энтони Дирк Мозес — профессор глобальной истории прав человека в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. Его последняя книга — «Проблемы геноцида: постоянная безопасность и язык трансгрессии» (2021 год). 
Заглавное фото: Дэвид Роуз/Panos Pictures

Переводили: Елизавета Яковлева, Эвелина Пак
Редактировал: Фёдор Каузов

«Для меня этот мир есть единое непрекращающееся видение фантазии и воображения», — писал Уильям Блейк в 1799 году (цит. в пер. Д. Смирнова-Садовского — прим. Newочëм). «Воображение — это не состояние, оно и есть само человеческое существование». Блейк, художник и поэт, создал образы, сила которых — не в наивных художественных приемах, а в том, что они пытаются их отбросить и донести взгляд на мир, который будет за пределами видимого, куда способно проникнуть лишь воображение.  

Романтики считали воображение божественным качеством. «Первичное Воображение является животворной силой и важнейшим органом человеческого Восприятия», — писал поэт Сэмюэл Тейлор Колридж в 1817 году. Сегодня под воображением часто подразумевают всего лишь фантазии, но на самом деле — это мощный инструмент.

Современные ученые пытаются отследить воображение среди нейронных импульсов, как будто это такая же когнитивная функция мозга, как координация или обоняние. Блейк бы с ними точно не согласился. Он бы отверг и идею о том, что воображение — это побочный результат более «важных» ментальных функций. Подобным образом Стивен Пинкер считал наше умение воспринимать музыку приятным дополнением к нашим базовым слуховым способностям, которое развилось в ходе эволюции. 

По сравнению с многолетними исследованиями о том, как мы обрабатываем музыку и звук, язык и изображения, изучение нейронауки и когнитивных способностей все еще в стадии становления. Но уже сейчас есть основания полагать, что воображение — это нечто несоизмеримо большее, чем причудливая ветвь сложного разума или эволюционный бонус, который не дает спать по ночам. Группа нейробиологов, философов и лингвистов сходится во мнении, что воображение отнюдь не ментальный избыток, напротив — оно заложено в центре человеческого восприятия. Возможно, это и есть тот самый элемент, в котором преуспел наш разум, и который наделяет нас когнитивной гибкостью, необходимой для жизни. 

С эволюционной точки зрения основная загадка воображения — в том, что оно позволяет нам предполагать, представлять и описывать не только те вещи, с которыми мы никогда не сталкивались, но и те, которые мы никогда не сможем испытать, поскольку они попросту невозможны. Представьте себя размером с муравья, то, как вы парите в воздухе или как бы вам жилось на Луне. Заметьте, вам это ничего не стоит. 

Но в чем польза иметь разум, способный к таким фантазиям? В отличие от зрения или памяти, воображение значительно реже встречается в природе. Вряд ли собаки или шимпанзе мечтают о крыльях или представляют жизнь в Италии во времена Ренессанса. Даже в человеческих понятиях когнитивные навыки вроде решения задач, счета или общения оказываются намного полезнее. 

Этапы человеческой эволюции принято определять согласно приобретению новых навыков. Примерно 2,3 миллиона лет назад нашими предками в Южной и Восточной Африке были Homo habilis, «умельцы» — они могли создавать руками непримитивные вещи, в частности орудия труда. Затем, примерно 2 миллиона лет назад появились Homo erectus, которые уже обладали навыком прямохождения. И наконец, Homo sapiens — «разумные» и «знающие» современные люди. 

Но насколько верно такое разграничение? Мы не единственные, кто использует орудия труда (вспомнить хотя бы обезьян, слонов, ворон и попугаев),  а у шимпанзе конечности более ловкие, чем у человека. Для горилл не проблема ходить прямо. Что касается мудрости и знания, воздержимся от суждений до тех пор, пока не сойдем (или нет) с нынешнего пути вымирания. Многие важные когнитивные способности (память, эмпатия, дальновидность и планирование, социализация, сознание) есть и у других существ.

Единственная умственная способность, которая действительно нас отличает — вовсе не навык, а, скорее, свойство разума. Вернее всего, нам стоит называть себя Homo imaginatus, ведь именно воображение делает нас людьми. Чем больше мы узнаем о разуме других животных, чем больше пытаемся (безуспешно) создать роботов и машины, которые «думают» так же, как мы, тем очевиднее становится, что воображение и есть наш самый главный отличительный признак. 

Раз воображение действительно так важно, можно предположить, что оно является одним из наиболее хорошо изученных когнитивных феноменов. Все совсем наоборот — изучению того, как разум вызывает воображение, было уделено недостаточно внимания. Намного легче изучать, что происходит в голове, когда есть четко поставленная задача (например, запомнить последовательность чисел, заметить узор на картинке или сложить паззл), чем если бы нам просто сказали «представить». 

Когда «воображение» упоминается в научной литературе, авторы часто ограничиваются слишком узким определением — «способность создать или воссоздать ментальные визуальные изображения» — и упускают варианты, которые указывают на его способность охватить всю глубину и размах человеческого опыта. Например, есть разница между представлением льва и грифона. Уметь создать в голове образ льва полезно для выживания, так как мы мысленно отрабатываем нежелательный сценарий. Но в чем тогда ценность образа существа с телом льва и головой птицы? Зачем представлять угрозы, которые не только никогда не существовали, но и не будут существовать? 

Воображение стирает границу между разумом и миром. Когда Тесей в Шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» говорит: «Когда творит воображенье формы      Неведомых вещей» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм), он выражает позицию Ренессанса: воображение имеет ощутимое воздействие и проявление («Безумец видит больше чертовщины, чем есть в аду» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм)). Здесь Тесей напоминает шведского физика 16-го столетия Парацельса, который верил, что демоны (такие как инкубы и суккубы) — «результат многочисленных непристойных фантазий мужчин и женщин». Лишь благодаря воображению, говорил Парацельс, могут ожить «любопытные монстры разных форм». Проблема воображения в том, что ему нет предела.

Даже так: эволюционные психологи могут предположить, что за умением представлять невозможное стоит какая-то причина. Когда происходила эволюция мозга, человеческому виду не были известны законы физики. Нужно ли удивляться, что воображение намеренно их нарушает? Разум, который способен подумать о ранее невиданном, может подготовиться к неожиданному — лучше быть во всеоружии, чем быть застигнутым врасплох. 

Нам известно, что создание большого количества возможных вариантов и дальнейшая корректировка через опыт — это надежная эволюционная стратегия в других ситуациях. Так, иммунная система вырабатывает большое количество различных антител, среди которых только одно подойдет соответствующему антигену и сможет его устранить или разрушить. Мозг младенца создает нейронные связи не постепенно, по мере накопления опыта, а напротив — начинает с широкого спектра случайных соединений, которые впоследствии отсеиваются в ходе развития мозга. В результате остается только то, что будет полезно для жизни.

Возможно, таким же образом, человеческий разум представляет будущее для того, чтобы спланировать настоящее. «Задача разума, — писал французский поэт Поль Валери, — создать будущее». Философ Дэниел Деннет в своей книге «Виды психики» (1996) приводит строчки о том, что разум — генератор ожиданий и предсказаний. Мозг «ищет в настоящем зацепки, оттачивает их с помощью знаний, собранных в прошлом, и превращает в ожидания».

Как же мы строим такое вероятное будущее? Основной ментальный инструмент — это внутреннее представление о мире, которое служит «симулятором будущего». Наша способность к пространственному восприятию, например, позволяет построить ментальную карту мира. Мы (как и другие млекопитающие) обладаем «нейронами места» — они расположены в гипоталамусе (который отвечает за пространственную память) и активизируются, когда мы попадаем в знакомое место. Мы также развиваем ментальные модели того, как ведут себя люди и предметы — что-то вроде интуитивной или «народной» физики и психологии, к ней можно отнести так называемую модель психики, благодаря которой мы приписываем другим ментальное состояние и мотивы. Мы создаем и улучшаем эти когнитивные сети из опыта, собирая воспоминания о вещах, с которыми мы сталкивались и которые наблюдали.

К сожалению, все, что у нас в голове, — это лишь неоднородная, схематичная и шаткая версия «реальности». Она достаточно хороша для большинства задач, но полна пробелов, ошибочных суждений и воспоминаний. Однако удивительны здесь не сами недостатки, а то, как редко мы их замечаем. Все потому что мы Homo imaginatus, большие выдумщики. В своей тяге к сюжетам, которые наделяют мир каким-то смыслом, мы с легкостью, сами того не замечая, добавляем или меняем детали до тех пор, пока история не зазвучит. В этом смысле воображение — часть нашей повседневной рутины. 

Моменты размышлений, рефлексии и бесцельного «думания» занимают значительную часть нашего внутреннего мира. В такие моменты мозг находится в пассивном состоянии — рассредоточенном и мечтательном, но в действительности — активен: мы планируем ужин, вспоминаем ссору с партнером, насвистываем мелодию, которую услышали прошлой ночью. Такой ход мыслей коррелирует с хорошо установленной схемой активности мозга, которая задействует разные участки гиппокампа и коры головного мозга. В сеть пассивного режима работы мозга также входят прошлые воспоминания (эпизодическая память), когда мы представляем будущее, когда думаем наперед, смотрим с перспективы другого человека или принимаем во внимание социальные аспекты. 

Когнитивный нейробиолог Донна Роуз Эддис из университета Торонто утверждает, что воображение не только использует ресурсы, которые перекликаются с эпизодической памятью, — они, по словам Роуз, «в сущности являют собой один и тот же процесс». Нарушения эпизодической памяти сопровождаются неспособностью представлять будущее, как объясняет она, и обе эти способности формируются в один и тот же период детства. 

Из этого следует, что воображаемые ситуации и ситуации из прошлого воссоздаются мозгом во время одного и того же процесса, который Эддис называет «мыслительной передачей опыта». Воображение и память используют когнитивную сеть для «симуляции», которая преобразует сырые ингредиенты сенсорного опыта в своего рода внутренний фильм, в котором присутствуют не только звук и действие, но и эмоциональная отдача, интерпретация и оценка. Такое происходит не только, когда мы думаем о вчерашнем или завтрашнем дне. Эддис поясняет: это происходит также одновременно с тем, как мы проживаем настоящее. Это и есть мир нашего разума. Согласно Эддис, именно воображение позволяет нам с такой легкостью сплетать ковры из нитей опыта. 

Эддис расширяет понятие, предложенное ее давним соавтором, психологом Томасом Суддендорфом из Университета Квинсленда: воображение — это своего рода мысленное путешествие во времени. Как он выразился в 1997 году, воображение — это «мысленная реконструкция личных событий из прошлого… и возможных событий в будущем». Суддендорф и его коллега Майкл Корбаллис из Оклендского университета в Новой Зеландии утверждали, что мысленное путешествие во времени может быть исключительно человеческой чертой, хотя до сих пор ведутся споры о том, действительно ли другие животные живут в своеобразном вечном настоящем. Эта способность, основанная на ряде других сложных когнитивных функций, создает своего рода ментальный театр возможностей.

Такая способность может показаться поразительно асимметричной: прошлое действительно произошло, а будущее — лишь предположение, верно? На самом деле, это не так. Как бы нам ни хотелось думать, что мы помним все, что произошло, и существует огромное количество свидетельств того, что наши воспоминания представляют собой смесь фактов и фантазий. Мы строим историю из несовершенных, разрозненных материалов, которые предоставляет мир и помнит разум. У каждого из нас были ложные воспоминания, некоторые из них настолько детальны и убедительны, что мы не можем поверить, что этого не было. Как заключили философы Куркен Микаэлян и Дени Перрен из Университета Гренобль-Альпы во Франции, «помнить — это просто фантазировать о прошлом». Контроль над реальностью основан не на различии между реальным и воображаемым, а на различии между двумя типами воображения: одно переплетается с реальностью, другое более удалено от нее. Неспособность их различить является общей чертой многих типов психических заболеваний, некоторые из которых, как известно, связаны с нарушениями в мозговой сети пассивного режима.

Теперь для Эддис способность к воображению — это нечто более обширное, чем исключительно временной аспект. Мысленным взором мы можем представить себя «где угодно в воображаемом пространстве-времени»: в средневековой Франции, Средней Земле или «Матрице». В этом внутреннем театре может происходить любое представление. Как говорил Тесей:

«У всех влюбленных, как у сумасшедших,
Кипят мозги: воображенье их
Всегда сильней холодного рассудка».
(Цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм). 

Эддис утверждает, что мозг может создавать такие фантазии благодаря своей способности к ассоциациям — сплетению различных элементов прожитого: событий, концепций и чувств. Именно такое ассоциативное познание, при котором одна группа нейронов связана с другой, позволяет нам называть лица и предметы словами или переживать прустовские воспоминания о прошлом на основе одного сенсорного сигнала — например, запаха. Таким образом, мы можем создать связный и богатый опыт на основе лишь частичной информации, заполняя пробелы так легко, что сами того не замечаем. Эти ассоциации работают, когда писатель наделяет атрибутами и внешностью персонажей, которых никогда не существовало, опираясь на хранящиеся в мозгу воспоминания и убеждения («Этого персонажа будут звать Колин; он будет носить майку и очки»). Таким образом, поэт «воздушному “ничто” дает и обиталище, и имя». В каком-то смысле все мы — поэты.

Если Эддис права, то художественное воображение — это не просто эволюционировавшая способность планировать, например, где достать еду назавтра. Как раз наоборот, образные измерения в искусстве отражают наши способности прогнозирования и предвидения. Литературовед Брайан Бойд из Оклендского университета считает, что именно отсюда проистекает наше пристрастие к придумыванию историй. В частности, он уверен, что они способствуют социальному познанию.

Некоторые эволюционные биологи полагают, что социальность — ключ к эволюции человеческого разума. Когда наши предки стали жить и работать в группах, им потребовалось уметь предвидеть реакцию других людей: сопереживать, убеждать, понимать и, возможно, даже манипулировать. «В частности, наш разум сформирован для понимания социальных событий», — говорит Бойд. Психологи Элизабет Спелке и Кэтрин Кинцлер из Гарвардского университета предполагают, что способность обрабатывать социальную информацию является одной из «основных систем» человеческого познания.

Бойд считает, что истории являются тренировочной площадкой для этой сети. В своей книге «О происхождении историй» (2009) он утверждает, что вымышленные нарративы — это не просто побочный продукт наших генов, а адаптивная черта. Сюжет, особенно вымышленный, история-игра, история-постановка — насыщает литературу и доминирует в ней, потому что она задействует социальный разум», — писал он в 2013 году. Как сказал теоретик культуры Вальтер Беньямин, сказка — «первый воспитатель человечества».

«Нас увлекают истории ввиду предрасположенности и способности следить за другими, а также нашей готовности разделять их перспективы в достижении целей», — продолжает Бойд, — «таким образом их цели становятся и нашими». Пока мы находимся под чарами истории, жизнь воображаемых персонажей кажется нам более реальной, чем мир, в котором мы живем.

В данном случае ценность воображения в том, что оно создает безопасное пространство для обучения. Если же мы будем ждать, пока нас научит жизненный опыт, то рискуем совершить дорогостоящие ошибки. Воображение — литературное, музыкальное, визуальное, даже научное — предоставляет материал для неумолимого поиска закономерностей и смысла. Вот почему в наших историях не соблюдены законы природы: они не должны быть нудной репетицией реального будущего. Напротив, они наиболее ценны, когда освобождаются от оков реальности и буквально расширяют сознание благодаря способности устанавливать нейронные связи. В фантазиях Итало Кальвино и Хорхе Луиса Борхеса мы можем найти инструменты для мышления.

Если воображение является нашей особенностью, оно также может стать катализатором уникальной для человека черты — языка. Хотя многие организмы, включая бактерии и растения, общаются друг с другом, ни один из них не делает это с такой многогранностью, утонченностью и неограниченностью, как человеческий язык, который часто называют самой важной нашей технологией. «Сначала мы изобрели язык, — рассуждает лингвист Даниэль Дор из Тель-Авивского университета. — Затем язык изменил нас».

Язык долгое время воспринимался в первую очередь как инструмент для более точного общения, чем это позволяет сделать меньший репертуар вокализаций и жестов животных. Однако, по мнению Дора, точность не является его истинным предназначением — скорее всего, оно состоит в «обучении воображению». Язык, по его мнению, «должен считаться единственным и наиболее важным фактором, определившим появление человеческого воображения в том виде, в котором мы его знаем».

Дор цитирует замечание Людвига Витгенштейна из «Философских исследований»: «Произнесение слова подобно удару по ноте на клавиатуре воображения». «Мы используем слова, — поясняет он,— чтобы напрямую общаться с воображением наших собеседников». Используя язык, мы предоставляем детали, с помощью которых слушатель собирает воедино описанный опыт. Это способ делиться пережитым: он «создает возможность для человеческого общения, которого иначе не случилось бы».

Это означает, что язык «нужен в основном для того, чтобы рассказывать истории», как выразился психолог Мерлин Дональд из Кейсовского университета Западного резервного района в Огайо. Конечно, мы используем его и для других целей: для приветствий, просьб, советов, предупреждений и споров. Но даже в этом случае язык часто несет на себе глубокий отпечаток повествования и метафоры: это не просто звуковое обозначение, а отсылка к вещам, находящимся за пределами объекта. «Воображать» этимологически означает формировать картину, образ или копию, но это слово также несет в себе коннотацию того, что это частная, внутренняя деятельность. Латинский корень imaginari означает, что человек сам является частью картины. Само слово рассказывает историю, в которой мы — жители выдуманного мира.

Воображение — это не только фантазии о сегодняшней еде или беспокойство о том, откуда она возьмется. Благодаря языку мы придумываем гротескных монстров, галактические империи, сказочные истории. Дор считает, что такая изобильность присуща только людям. Он верит, что другие животные могут мысленно путешествовать во времени, но не видит признаков того, что они создают безграничные истории. «Именно эта уникальная [человеческая] способность делает язык таким важным», — заключает он.

Неудивительно, что наши фантазии и мечты часто столь смелы и причудливы — мы видим «больше чертовщины, чем есть в аду» (цит. в пер. Т. Щепкиной-Куперник — прим. Newочëм). Ведь если Бойд прав в том, что истории выполняют жизненно важную культурную задачу, повторяя социальные дилеммы, говоря о страхах и тревогах и потакая запретным желаниям, то логично, что они принимают экстремальные формы. Чем ярче и гротескнее персонажи, тем более увлекательными и запоминающимися они будут. Это также объясняет, почему так много историй связано с ситуациями с высокими ставками, такими как любовь и смерть, — именно в таких ситуациях ошибки в суждениях имеют большее значение. Конечно, Джейн Остин может предложить изысканные социальные наставления, но и для Дракулы с Годзиллой найдутся роли.

Воображение может быть воплощением работы нашего разума, который действует не как ряд изолированных модулей, а как интегрированная сеть, в которой способности более высокого порядка возникают из способностей более низкого порядка. Это не столько когнитивная способность, сколько фокус и обоснование самого человеческого познания — совокупность способностей, которые мы можем найти в более фрагментарной форме у других животных. Многие виды обладают аспектами музыкальности (это как умение различать высоты тона, так и ритмическая синхронизация), но только у человека есть настоящая музыка. Аналогично, многие виды обладают склонностью к воображению, но самим воображением обладаем только мы.

Люди не рождаются с «хорошим воображением», как будто это единственное, для чего нужна правильная конфигурация серого вещества. Воображение — многомерное свойство, и все мы обладаем потенциалом для его развития. Кто-то хорош в визуализации, кто-то — в ассоциациях, а кто-то — в создании богатого мира или в социальной эмпатии. И как любой умственный навык, воображение можно развивать и воспитывать, а можно подавлять — например, низким качеством образования.

Чем лучше мы будем понимать, что происходит с мозгом в процессе воображения (и почему он так хорош для воображения), тем скорее начнем избавляться от предрассудков относительно этой способности. Возможно, мы перестанем настаивать на том, что фантазия — это привилегия элиты (поэтов, мечтателей и провидцев), а остальные могут лишь довольствоваться их трудами. Воображение — это сущность человечества. Это то, что определяет наше мышление, и в значительной степени — то, для чего оно предназначено.

По материалам Aeon
Автор: Филип Болл

Переводила: Эвелина Пак
Редактировали: Александра Листьева, Сергей Разумов

В 1989 году Билл МакКиббен опубликовал громкий призыв к борьбе за будущее. Его книга «Конец природы» отстаивает идею сохранения природы в попытке смягчить последствия климатических изменений и других проблем. За ней последовали схожие книги других авторов — например, «Необитаемая Земля» Дэвида Уоллес-Уэллса. Обе эти работы важны и полезны, но их авторы заблуждаются в одном ключевом моменте: они не различают конец природы и конец человечества, а ведь наш финал наступит намного раньше.

Все те ужасные вещи, которые мы способны сделать по отношению к Земле, будь то ядерная война, изменение климата, загрязнение и разрушение окружающей среды и тому подобное, повлияют на многоклеточные организмы вроде нас, но вряд ли приведут к исчезновению крупных ветвей эволюционного древа. Биологический мир предпочитает условия более экстремальные, чем те, в которых мы живем или которые можем выдержать. 

Природа, а именно существование жизни на Земле, разнообразие древних генетических линий и способность живых существ к эволюции, в ближайшее время (если точнее, в ближайшие сотни миллионов лет) никуда не исчезнет. Под угрозой же находятся организмы, с которыми мы больше всего связаны и которые важны для нашего собственного выживания, — те, кого мы любим и в ком нуждаемся. 

Примерно 17 миллионов лет назад, в эпоху наших эволюционных предков гоминидов, условия среды были относительно суровыми для других видов, но не для них самих. К моменту появления Homo erectus (человека прямоходящего), примерно 1,9 миллионов лет назад, содержание кислорода и углерода в воздухе было практически таким же, как сегодня, мало отличалась и температура — разве что тогда она была чуть ниже. Неслучайно эти же условия благоприятны для нас и сегодня. Основные параметры нашего тела, которые отвечают за теплоустойчивость, потоотделение и даже дыхание, сформировались именно в тот период. Иначе говоря, последние два миллиона лет наши предки были хорошо адаптированы к жизни в среде, которая была чужда Земле почти все время ее существования. 

Условия, к которым приспособились наши тела и которые для нас стали обыденными, на самом деле не вполне обычны. Мы принимаем их как должное, однако чем сильнее мы нагреваем планету, тем менее пригодна она становится для человеческого организма. Меняя мир, мы увеличиваем разрыв между условиями, которые нам нужны для процветания, и условиями, в которых мы живем. Пока мы нагреваем Землю, организмы, способные находить для себя небольшие участки с благоприятной средой, имеют потенциал не только к выживанию, но и к развитию. 

Многие древние формы жизни предпочитали условия, которые покажутся нам невозможными. Микробы живут при чрезвычайно высоком давлении в кратерах вулканов на дне океана и черпают энергию от жара земного ядра. Они жили там миллиарды лет. Один из таких древних микробов — Pyrolobus fumarri, самый жароустойчивый вид живого организма на Земле. Этот обитатель морских глубин может выдерживать температуру до 113°C, однако погибнет, если вытащить его на поверхность, поскольку не приспособлен к наземному давлению, солнечному свету, кислороду и холоду. 

Бактерии обитают в соляных кристаллах, облаках или растут на нефти под землей. Доза радиации при ядерной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки во время Второй мировой составила примерно тысячу рад. Тысяча рад смертельна для человека. Deinococcus radiodurans может выдержать примерно два миллиона рад. Почти все экстремальные явления, которые мы порождаем на Земле, соответствуют хотя бы некоторым условиям из прошлого и благоприятны для некоторых видов. Какая бы катастрофа не случилась, будут существа, для которых она создаст идеальную среду, особенно если эта катастрофа воспроизведет условия из далекого прошлого.

Тем не менее, нам почти ничего неизвестно о большинстве видов, которые будут процветать в этих новых-старых условиях. Экологов, в основном, интересуют похожие на нас существа: крупные млекопитающие и птицы, многие из которых оказались под угрозой исчезновения из-за изменений среды, вызванных человеком. Ученым нравится изучать тропические леса, древние луга и острова. Они ненавидят работу на болотах с ядовитыми испарениями и в местах с высокой радиацией — да и можно ли их в этом винить? Большинство опасных пустынь, отдаленных и недружелюбных, — это места, более пригодные для каторги и ссылки, нежели для прогулок после уроков. Их слишком редко изучают. В результате мы мало знаем об экологии наиболее быстро растущих экосистем, которые представляют собой экстремальную среду будущего. 

В ближайшем будущем часть Земли окажется более благоприятна для экстремофильных (способных выживать при экстремально высоких или низких значений температуры, давления, кислотности, и т.п. — прим. Newочëм) форм жизни и менее пригодна для людей. Какое-то время мы продержимся при таких изменениях, но не вечно. Со временем все биологические виды вымирают. Это называется первым законом палеонтологии. Средняя продолжительность жизни животного вида составляет около двух миллионов лет — по крайней мере для таксономических групп, на которых этот феномен был хорошо изучен. Если говорить именно о нашем виде, Homo sapiens, то у нас еще есть время. Человек разумный эволюционировал примерно 300 тысяч лет назад. Из этого следует, что при средней продолжительности существования отдельно взятого биологического вида, у человечества впереди еще долгий путь. С другой стороны, мы — самый молодой вид, который склонен к фатальным ошибкам.

Только микробы, многие из которых могут впадать в глубокую спячку, способны выживать более нескольких миллионов лет. Недавно команда ученых из Японии обнаружила глубоководные бактерии, чей возраст, по оценке исследователей, составлял более ста миллионов лет. Специалисты дали этим организмам кислород и поместили их в питательную среду, а затем стали наблюдать. Через несколько недель спящие бактерии, которые не дышали с момента зарождения млекопитающих, начали вовсю питаться и размножаться. 

После того, как мы исчезнем и падет последняя корова, жизнь возродится из того, что останется. Выжившие виды, как писал Алан Вайсман в своей книге «Мир без нас», сделают «биологический вздох облегчения». Путем естественного отбора жизнь превратится в разнообразие новых удивительных видов. Подробно о ее формах еще ничего неизвестно, но мы точно знаем, что они будут соблюдать законы природы.

Если взглянуть на последние полмиллиарда лет эволюции, можно уверенно сказать, что жизнь после массового вымирания не обязательно будет похожа на прежнюю. За трилобитами не последовали новые трилобиты, а на смену гигантским травоядным динозаврам не пришли другие динозавры или хотя бы травоядные млекопитающие схожих размеров (корова не в счет, она и бронтозавр — не одного поля ягоды). События прошлого не помогут предсказать будущее (и наоборот). Это пятый закон палеонтологии. 

Однако после массового вымирания некоторые сценарии все-таки могут повториться. Эволюция пересматривает их подобно тому, как один джазовый музыкант отражает рифф другого. Эволюционные биологи называют такие сценарии конвергентными. Речь идет о случаях, когда разные ветви эволюции, разделенные пространством, историей или временем, вырабатывают похожие черты в схожих условиях. Иногда конвергентные сюжеты едва различимы и весьма своеобразны. Рог носорога, например, напоминает рог трицератопса. В других случаях они весьма очевидны и обусловлены реальностью, поскольку зачастую существует лишь несколько вариантов того, как жить в определенных условиях окружающей среды. Пустынные ящерицы много раз отращивали похожие на кружева оторочки на лапах, чтобы бегать по песку. Древние морские хищники имели форму тела, схожую с акулой. Современные морские хищники (в том числе акулы, а также дельфины и тунцы) имеют почти идентичную форму. Более того, они даже плавают схожим образом (и акула мако, и тунец для этого двигают только одной третью своего тела). 

В неформальной беседе мои коллеги соглашаются, что эволюция новых видов, которая произойдет уже без нас, во многом будет зависеть от того, сколько утрат понесет жизнь на Земле до этого. Не спорят они и с утверждением, что со временем жизнь становится более многообразной и сложной — этот тезис иногда тоже считается законом палеонтологии.

Таким образом, если выживет какой-нибудь один вид живых существ, то он непременно даст начало новым видам. Если на Земле останутся представители основных групп млекопитающих, они смогут заново эволюционировать в разные стороны, как сделали это в прошлом. Например,полдюжины видов диких кошек, в зависимости от условий и места обитания, может породить с десяток совершенно новых видов, одни из которых будут крупнее, а другие — миниатюрнее. Так и с псовыми: от одного вида волка или лисы появится много других. Некоторые новые виды могут показаться нам знакомыми, другие будет невозможно узнать. 

Коллеги, которых я опросил, согласились, что любой группе млекопитающих придется пройти через трансформацию. В целом, когда в их ареале становится холоднее, теплокровные животные часто увеличиваются в размерах. Животные с более крупным телом обладают пропорционально меньшей поверхностью испарения тепла. Если в будущем люди вымрут во время ледникового периода, то у крупных особей будет больше шансов выжить, и, следовательно, дать начало многим ветвям эволюции.

Напротив, если мы исчезнем в более теплые времена, то многие виды, особенно млекопитающие, могут эволюционировать в существ с меньшими размерами тела. Эволюция мелких млекопитающих хорошо изучена на примере последнего периода, когда на Земле было чрезвычайно жарко. Известно, что однажды появились маленькие лошади. У естественного отбора нет чувства юмора — у него в принципе нет чувств, — и всё же тот факт, что мини-лошади однажды гарцевали по древнему миру, заставляет меня задуматься о причудливости эволюции. Влияние климата на размеры тела можно отследить и в недавнем прошлом на примере конкретных видов. За последние 25 тысяч лет размеры тела лесных хомяков на пустынном юго-западе США подстраивались под изменения местного климата. Когда становилось жарко, тела этих грызунов съеживались. Когда холодало, они становились больше.

Если вместе с нами вымрет бо́льшая часть живых существ, то естественный отбор может начать еще активнее перестраивать мир, скраивая и соединяя между собой оставшиеся детали. Ян Заласевич и Ким Фридман, авторы книги «Земля после нас», где подробно описывается сценарий, при котором исчезает большинство млекопитающих, предлагают нам целый набор новых видов, способных появиться в таком мире. Ученые начали с предположения, что наиболее способными к развитию окажутся те уже широко распространенные организмы, которые могут существовать без нас, но при этом окажутся в изоляции (здесь мы имеем в виду отсутствие постоянного движения кораблей, самолетов, автомобилей и других транспортных средств). 

Авторы пришли к выводу, что крысы подходят по всем критериям — именно они станут будущим. Некоторые виды крыс и их популяции сильно зависят от человека (и, следовательно, от нашего существования). Однако есть другие виды и целые популяции этих грызунов, которые связаны с человеком, но не зависят от него, — именно они могут дать начало новой фауне млекопитающих. Если все так и окажется, пишут Заласевич и Фридман, то вы можете… 

…представить, допустим, какими разнообразными будут грызуны, которые произойдут от современных крыс. Эти потомки будут самых различных форм и размеров: одни — меньше землеройки, а другие — размером со слона. Некоторые и вовсе станут такими же стремительными, сильными и смертоносными, как леопарды. Мы можем ради любопытства включить в этот мир один или два вида крупных голых грызунов, которые живут в пещерах, используют заостренные камни в качестве примитивных орудий и носят шкуры других млекопитающих, которых они убили и съели. В океанах мы можем представить себе грызунов, похожих на тюленей, и охотящихся на них более крупных грызунов-убийц с гладким и обтекаемым телом, как у современных дельфинов или у древних ихтиозавров.

В дополнение ко всему возникает соблазн пофантазировать над тем, чего даже не предвидится в известной нам жизни. Смогли бы мы представить себе слонов, если бы их не существовало? Или дятлов? Их уникальный образ жизни и особенности строения (хобот и клюв, соответственно) тоже однажды из чего-то эволюционировали. Боюсь, однако, что мы недостаточно креативны, чтобы вообразить виды, которые могут появиться в результате эволюции и будут по-настоящему сильно отличаться от нынешних. 

Когда художники пытаются изобразить такие виды, они часто наделяют животных лишними головами (Алексис Рокман) или ногами (снова Рокман, а также Иероним Босх). Кроме того, они совмещают черты разных организмов в одном (допустим, саблезуб с оленьими рогами, кроличьими ушками и раздвоенными копытами). В результате организмы либо так похожи на несуразную мешанину, что не имеют шансов к существованию (например, многоголовые существа), либо слишком невероятны. Хотя, по правде говоря, нас и так окружают невероятные животные. У утконоса, например, утиный клюв, перепончатые лапы, ядовитые шпоры и множество других странностей. Разве можно представить такое животное, если бы не знали, что оно реально существует? 

Размышляя об особенностях далекого будущего, мы можем задаться вопросом, сможет ли какой-нибудь из этих видов развить что-то, похожее на человеческий интеллект (тот, который заставит этих особей нагреть планету в ущерб себе). Вдруг будущее после нас — это сверхразумные вороны и дельфины-градостроители? Всё возможно.

Эволюционный биолог Джонатан Лосос считает, что по прошествии времени некоторые приматы могут развить интеллект, похожий на человеческий. Допустим, это возможно. А если мы уничтожим всех приматов? Кроме того, тот вид интеллекта, о котором мы знаем, полезен лишь в некоторых ситуациях. Например, когда годами существуют условия неопределенности, но если ее уровень достигает некоторых пределов, то большой мозг уже перестает помогать. Иногда в экстремальных условиях выживают не самые умные особи, а, напротив, удачливые или плодовитые. Так, в борьбе между умной вороной и плодовитым голубем порой побеждает голубь.

Не стоит отбрасывать и возможность того, что в будущем появится новый тип интеллекта. В ряде недавно вышедших книг рассматривается вопрос, сможет ли захватить Землю искусственный интеллект, распределенный между разными машинами. Подобные машины могли бы учиться и самовоспроизводиться где-нибудь в дикой природе. Им пришлось бы найти источник энергии. Им пришлось бы научиться чинить друг друга. Ладно, оставим авторам этих книг самим выяснять, возьмут ли верх такие компьютеры — и каково им будет самим бродить по планете, думать и размножаться. Между тем, забавно, что нам в некотором смысле легче утверждать, что мы можем изобрести другое существо, способное жить и развиваться устойчиво, чем представить, что мы сами живем таким образом.

Однако мы оставили без внимания другой тип разума — коллективный интеллект, наподобие того, что обнаружен у медоносных пчел, термитов и, в особенности, у муравьев. Нельзя сказать, что муравьи разумны — по крайней мере, индивидуально. Их интеллект возникает из способности следовать правилам, которые помогают реагировать на новые обстоятельства. Эти строгие правила позволяют креативности проявляться в форме коллективного поведения. С этой точки зрения, муравьи и другие общественные насекомые были компьютерами еще до появления самих компьютеров. Интеллект этих существ сильно отличается от нашего. Они не осознают себя. Они не могут предугадывать будущее. Они не переживают из-за смерти других особей и даже из-за собственной смерти. При этом они умеют строить долговременные конструкции. Древнейший термитник вполне может быть старше древнейшего человеческого города.

Социальные насекомые могут вести устойчивое сельское хозяйство. К примеру, муравьи-листорезы выращивают грибы на свежих листьях, а затем кормят ими своих детей. Подобное проделывают и термиты, которые используют в этих целях опавшую листву. Эти существа могут создавать мосты из собственных тел. В целом, они представляют собой все то, чем, быть может, однажды станут роботы, способные к самообучению. Однако у насекомых есть дополнительные особенности: они живые, они уже существуют и уже влияют на огромную часть биомассы Земли, поскольку выращивают грибы, пасут тлю, ловят добычу, рыхлят почву и даже производят антибиотики. Они управляют своим миром незаметнее, чем мы управляем своим, но, в целом, у них схожие с нами методы управления. Если мы исчезнем, они могли бы стать хозяевами планеты, по крайней мере до тех пор, пока сами не исчезли бы.

После господства насекомых мир, вероятно, станет микробиологическим — каким он и являлся в самом начале и, по правде говоря, каким он всегда и был. Как пишет в своей книге «Фулхаус» палеонтолог Стивен Джей Гулд: «Наша планета всегда оставалась в “веке бактерий”, с тех пор, как первые окаменелости (конечно же, бактерии) были погребены в скалах». Когда исчезнут муравьи, наступит эпоха бактерий — или в целом микробиологической жизни. Так будет продолжаться до тех пор, пока по какой-нибудь космической причине не исчезнут и сами микробы. Тогда всё успокоится, и планета снова будет управляться только законами физики и химии — позабыв о бесчисленных законах жизни, которые на ней больше не работают.

По материалам Noema Magazine
Автор: Роберт Данн — профессор кафедры прикладной экологии в Университете штата Северная Каролина и Центра эволюционной гологеномики в Копенгагенском университете. Автор семи книг. Живет в городе Роли, Северная Каролина.
Иллюстрация: Sanho Kim 

Переводили: Эвелина Пак, Паша Саидов
Редактировали: Фёдор Каузов, Сергей Разумов