Мой муж всегда говорил, что умрет рано, но мы никак не могли договориться о приемлемом возрасте. 

Он всегда твердил, что умрет молодым. Мы спорили из-за этого. Теперь я понимаю, как это смешно. Конечно, не то, что он умрет, — а то, что мы из-за этого спорили. «Молодой — это сколько? — спрашивала я. — Назови цифру!»

В наш последний такой разговор Джимми пытался звучать буднично, как если бы мы обсуждали погоду: «Да не знаю, — сказал он. — Может, в шестьдесят?»

«Шестьдесят?» — взвизгнула я. И тут начался торг. Он пытался успокоить меня, предлагая, по его мнению, более приемлемое число. «Ладно, шестьдесят пять», — сказал он.

«Плюс пять лет? — ответила я. — Ты даешь мне какие-то пять лет? У нас в холодильнике творог старше».

Чем сильнее я заводилась, тем уступчивее становился он. «Ну откуда мне знать? — сказал он. — Я же не гадалка!»

«А по-моему, ты говоришь, как гадалка, — ответила я. — И вообще это ты завел разговор!»

Почувствовав преимущество, я продолжила торговаться: «Может быть, я бы согласилась на семьдесят пять, но точно не меньше».

Мы обсуждали эти сроки, будто упражнялись в деловых переговорах, словно это был пустяковый семейный спор из разряда заказывать ли тайскую еду на ужин.

Эти разговоры всегда выбивали меня из колеи. Весь мой мир был построен вокруг него, а он так небрежно намекал, что может всё разрушить раньше, чем я буду к этому готова. И несмотря на всю бессмысленность, мы продолжали выбирать возраст, подходящий нам обоим.

Точнее, подходящий мне, чтобы жить, а Джимми, полагаю, — чтобы умереть.

И дело не в том, что он хотел умереть. В этом я абсолютно уверена. Мы бережно хоронили воспоминания год за годом, слой за слоем, подобно священным супружеским катакомбам, что нарастали вдоль нашего пути. И теперь, когда мне нужно приободриться, я медленно блуждаю среди этих любимых сценок из нашей жизни. 

Одним из таких драгоценных воспоминаний был день, когда нам обоим стукнуло пятьдесят и друзья устроили в нашем доме грандиозный праздник.  Вечером, когда мы наконец всех выпроводили, мы стояли плечом к плечу у раковины, мыли бокалы, перебирали смешные моменты и слушали наш совместный плейлист.

И когда зазвучала одна из моих любимых песен — «A Groovy Kind of Love» Фила Коллинза — он взял у меня из рук полотенце и повел на наш импровизированный танцпол между кухонным островом и столом. Однако в мою память врезался не сам танец на кухне. Когда я подняла глаза, я увидела, что по его лицу текли слезы.

Похоже, тогда мы вступили в наше последнее общее десятилетие, и он уже начал скорбеть о неизбежном расставании.

Несколько лет спустя, в воскресенье, я лежала на диване и бездумно листала ленту соцсетей, когда раздался звонок в дверь. Не знаю, как я его не расслышала. Я была гораздо ближе к входной двери, чем наш младший сын Томми. Но, к сожалению, он услышал звонок первым.

Томми вошел в комнату и сказал: «Мам, там полицейский, у него папин телефон и бумажник». Я помню лишь, что подумала: «Вот и всё. Как он и говорил. Это наш конец».

Полицейский сказал, что Джимми погиб по вине водителя, не смотревшего на дорогу. Пятьдесят четыре. Осознание пришло ко мне лишь спустя несколько недель. Почему я не приняла тогда его щедрое предложение — дожить до шестидесяти пяти? У меня никогда не получалось торговаться.

Много лет назад мы были беспечными студентами. Он — целеустремленный и амбициозный будущий бизнесмен, а я пробовала себя в гуманитарных науках. Преподаватель философии выдал нашему курсу задание, которое я по наивности сочла невыполнимым. Нужно было написать эссе, где следовало сопоставить идею предопределения с идеей свободы человеческой воли.

Я несколько дней обдумывала аргументацию, прежде чем начать писать. И частью моего творческого процесса были нытье и жалобы: «Как можно сравнивать две абсолютно противоположные идеи?»

Джимми посмеялся и сказал: «Да не заморачивайся, напиши хоть что-нибудь и всё!»

Наверное, я так и сделала, но сейчас не помню ни единого слова из того текста — но я получила «отлично». Однако интеллектуальное усилие, потребовавшееся для той работы, глубоко во мне отпечаталось. И по-настоящему написать это эссе мне удалось лишь после его смерти, когда открылись шлюзы творчества и меня переполнили размышления о том, какой властью мы вообще обладаем над поворотами судьбы.

Погружаясь в эти высокие материи, я вспоминаю сцену из «Спящей красавицы», где королю предсказывают, что принцесса умрет в свой шестнадцатый день рождения, уколов палец о прялку. Стремясь контролировать судьбу любимой дочери, он издает указ: «Сжечь все прялки!»

Но в конце концов она всё равно укалывает палец. Урок, который я извлекла, таков: в жизни можно контролировать лишь очень немногое — даже когда тебе кажется, что ты управляешь целым королевством.

И я пытаюсь черпать в этом утешение.

Когда мы с Джимми познакомились, нам обоим было восемнадцать. Он тогда щеголял крутым нравом, кожаной курткой и мотоциклом  — идеальный набор атрибутов для того возраста. Но годы спустя, когда мы обручились, заговорили о свадьбе и даже о детях, я поняла: моему жениху требуется смена образа.

Четырехдверный седан и деловой портфель куда лучше подошли бы для новой эры, которую я представляла: больше «семейный человек», меньше «бунтарь».

По счастливой случайности, его мотоцикл угнали, когда он работал в ресторане в Хьюстоне, за несколько месяцев до свадьбы. Я впервые увидела, как он плачет.

«Украли мой чертов байк!» — сообщил он.

«Тебе не нужен мотоцикл, — ответила я. — Мы скоро поженимся, у нас появятся дети. Мотоциклы слишком опасны. Нашим детям незачем расти рядом с ними». Я привела статистические данные.

Всё встало на свои места, когда он купил старый «Плимут Волар» своей бабушки. Я никогда не забуду, как он впервые подъехал на этом звере к дому моих родителей. Он был всё так же крут. Его крутизну невозможно было отделить от него самого, она не зависела от средства передвижения.

И всё же чувство, которое я испытала в тот день, сравнимо с тем, что, должно быть, испытывают ковбои, когда объезжают породистого жеребца: жеребец всё так же остается великолепным животным, но ты знаешь, что высек из его души целый кусок. Наверное, поэтому я не стала слишком яростно протестовать тридцать лет спустя, когда он подошел ко мне с сияющей улыбкой, сунул в руки ноутбук и сказал: «Смотри, какое объявление нашел!»

Он нашел свой угнанный мотоцикл. А точнее, байк точно такого же года, марки, модели и цвета, с такими же кастомными полосками.

«Я всегда себе обещал, — сказал он, — что если добьюсь успеха, то выкуплю свой мотоцикл обратно».

Разумеется, я попыталась отговорить его — прямо как предписывает пособие для примерной жены. Но в то же время я не могла отрицать, как самоотверженно он трудился, чтобы обеспечить жизнь мне и нашим детям, никогда не позволяя себе увлечений или хобби. Он стал образцовым семьянином, как я и мечтала. Мне просто нечего было ему возразить. В конце концов, наш младший уже собирал вещи, чтобы ехать в колледж.

Он купил мотоцикл, пообещав, что никогда не будет выезжать на магистраль, ездить без шлема или по ночам. Он сдержал слово. Джимми погиб средь бела дня на проселочной дороге за нашим домом. Свидетели, наблюдавшие его последние минуты на обочине, подтвердили, что его шлем был надежно застегнут.

Жизнь у него отнял водитель, который отвлекся от дороги. У него не было ни прав, ни страховки, ни, кажется, мук совести.

Я всё чаще думаю о том студенческом философском эссе и о нас, двух наивных подростках, веривших, что любая проблема решается парой умных фраз. Теперь я знаю, что это не так.

Став вдовой, я куда больше заинтересована в той истине, к которой вел нас профессор, а не в оценке, которую я так хотела получить.

Есть ли у нас свобода выбора? Можем ли мы своими решениями изменить будущее? Да, безусловно. Но при этом мы все несемся по какому-то заданному маршруту, над которым у нас почти нет власти.

Я знаю лишь то, что любить другого человека всем сердцем и душой, строить свою жизнь вокруг кого-то — это огромная уязвимость. И платить за нее приходится  куда больше, чем мы когда-то торговались. 

По материалам The New York Times 
Автор: Лесли Бланчард

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Дисклеймер: некоторые фрагменты заретушированы из-за решения Верховного суда РФ о признании «международного общественного движения ЛГБТ» экстремистской организацией и запрета его в РФ.

Гостинг — обрыв связи без объяснений — стал настоящей бедой для современных отношений. Психотерапевт Эстер Перель называет это «проявлением упадка эмпатии в обществе». Гостеров считают эгоистичными злодеями, которые разбрасываются хорошими отношениями.

Но у тех, кто исчезает без объяснений, есть свои причины. Иногда даже чувствуя вину и стыд, они всё равно так поступают. Мы собрали десять историй от «гостеров» — разных возрастов и с разным жизненным опытом — чьи поступки до сих пор их мучают.

Я ВСЕГДА СТАРАЮСЬ ВСЕМ УГОДИТЬ

Брианна, 31 год

С ним всё становилось интереснее. Он заезжал за мной на мерседесе с красным кожаным салоном. У него был свой дом, яркая жизнь. Мои родители мало зарабатывали — мы ели бутерброды с майонезом. А у его родителей была куча денег.

Для меня всё изменилось, когда он рассказал, что мечтает поехать в Чернобыль. Когда у тебя есть подушка безопасности, какой нет у других, ты можешь позволить себе тур за $10 тысяч в защитном костюме. Он отчаянно жаждал жизни. Как я потом поняла, это ощущение довольно часто настигает богатых белых мужчин. Со стороны он выглядел как мужчина мечты. Но у меня эти отношения вызвали комплекс неполноценности.

У нас бы всё равно ничего не получилось. Со временем я просто перестала отвечать. Я всегда стараюсь угодить другим, поэтому я знала, что меня легко будет уговорить на новые свидания. Возможно, глубоко внутри я знала: с ним всё будет в порядке. Он и его мерседес будут жить долго и счастливо.

У МЕНЯ НЕ БЫЛО ДЕНЕГ

Сидни, 25 лет

Я всегда твердила себе, что ни за что не стану гостером. Прошел уже год, а мне всё еще стыдно. Мне снится человек, которого я бросила.

Мы узнали, что обе учились в католических школах для девочек. Решили — надо встретиться. Сходили в ресторан, она рассказывала, как работала медсестрой во время пандемии. А я была сммщицей и думала: «Боже, какой бесполезной работой я занимаюсь». Она полностью себя обеспечивала. Я снимала квартиру с двумя другими девушками, и вся моя зарплата уходила на аренду. Она заплатила за наш ужин.

Я сказала, что напишу еще. Сочинила сообщение вроде: «Я отлично провела время. Но сейчас я проживаю странный период жизни». 

Но насколько откровенной мне следовало быть? Признаться, что я бедная, и ее стабильная карьера меня пугает? Если ничего не говорить, будет непонятно.

Тогда я написала: «Я бы хотела встретиться снова. Но сейчас я не ищу серьезных отношений».

Но и это я не отправила. А потом: «Пожалуйста, не принимай на свой счёт, но я не хочу больше встречаться».

Через четыре месяца я набрала:

«Привет, знаю, что я пропала. Последние месяцы были хаотичные. Это не оправдание. Прости, что не писала тебе. Если вдруг захочешь встретиться снова, я буду очень рада. Если нет, я пойму». 

Но и это сообщение я не отправила. Я сама не знала, чего хотела. 

ОНА ИГНОРИРОВАЛА МОИ ЧУВСТВА

Хант, 26 лет

Мы виделись четыре или пять раз. Я почувствовал с ней сильную связь. Но потом она начала планировать целое лето совместных мероприятий. Я только недавно завершил долгие отношения и, казалось, опять в них влезаю.

Я написал, что для меня всё происходит слишком быстро. Сначала она проявила понимание, но потом стала писать: «Приезжай, хочу тебя видеть», хотела отправить откровенные фото. Я отказался. Она снова написала, что хочет что-то прислать.

После этого я перестал отвечать. Я ей открылся, а она проигнорировала мои чувства. Наши отношения были похожи на компьютер, который перегревается, и я просто его выключил.

Я ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ОН МЕНЯ ВОЗНЕНАВИДЕЛ

Роуз, 24 года

Я оторвала глаза от книги — он смотрел на меня. Веснушчатое лицо, клубнично-рыжие волосы, зачесанные набок, и просто потрясающая улыбка. Так всё и началось.

Он обладал всеми качествами, которых мне недоставало. Он был расслабленным, мне же хотелось всё контролировать. Он мог разговаривать в тех ситуациях, когда я замыкалась. В этих отношениях я впервые в жизни чувствовала себя так свободно. Мы признались друг другу в любви.

Но каждый раз, когда он уходил, я чувствовала пустоту внутри. Я выросла в маленьком городке — консервативном и христианском. В колледже я поняла, что я квир. Я не говорила об этом родителям, и, вероятно, никогда не скажу — иначе у меня больше не будет родителей. Когнитивный диссонанс стал настолько сильным, что я хотела всё прекратить. Я перестала отвечать или планировать что-то. 

Я как будто хотела, чтобы он меня возненавидел. Исчезнуть и дать ему повод меня не любить — вот чего я хотела.

ЭТО МОЯ МЕСТЬ

Сюзанна, 56 лет

Со мной резко прекращали общение много раз. Я чувствовала себя подавленной, ненужной, преданной. Всё, как в грустной романтической комедии с Кейт Хадсон в главной роли. В какой-то момент я подумала: «А начну-ка я игнорировать мужчин в ответ». Это акт враждебности. Гостинг мужчин — моя месть.

МНЕ НУЖНО БЫЛО ПРОСТРАНСТВО

Либби, 39 лет

Он мне во многом нравился. Очень любознательный — задавал потрясающие вопросы. Свидания были длинными, и у нас сложилась искренняя, теплая связь. Но когда мы попытались заняться сексом, я просто не почувствовала искры.

Мы договорились пойти в поход, и я поймала себя на мысли, что не хочу идти. Тогда я сказала, что мне нужно немного пространства: «Я напишу тебе через пару недель».

Для меня пространство значит полное отсутствие общения, но через пару дней он прислал фото. Я подарила ему шапку на день рождения — возможно, это было ошибкой — на фото он был в этой шапке. Как будто хотел вызвать у меня чувство вины. Я не ответила.

Как клинический психолог я всё время прошу пациентов делать трудные для них вещи. Я учу их тому, что «никто не умрет, если отправит сообщение». Но когда сама села писать ему, то мое тело просто отказалось продолжать. Сделать то, что мои клиенты делают каждый день, казалось таким невозможным.

Я СДЕЛАЛ ЭТО НАЗЛО

Джеффри, 30 лет

Моя работа связана с постоянными поездками, поэтому я искал более непринужденные отношения. Она тоже искала что-то подобное. Я уехал на неделю, и когда вернулся, навалилось много работы.

Тогда всё и пошло под откос — я не мог уделять ей столько внимания, сколько раньше. Я не отвечал ей максимум в течение дня. Она же начала слать по несколько сообщений подряд. Сначала: «Привет, просто хотела узнать, как ты». Потом: «Ты где?». А потом: «Ты что, меня игнорируешь?»

С чего вообще такое недоверие? Почему она меня в чем-то обвиняет? Признаюсь, я стал игнорировать ее назло. Знаю, это ужасно инфантильно. Но в тот момент решение казалось мне правильным. Я даже почувствовал облегчение.

Я ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ЛГУНОМ

Марио, 32 года

Нас сблизило то, что мы оба были иностранцами, живущими в США. Мы обсуждали, что американцы — поверхностные, предлагают встретиться, не имея этого в виду. Когда пришло время прощаться, она сказала: «Мне хотелось бы увидеться еще». Я ответил: «Конечно!». А на следующий день она написала: «Я правда хотела бы встретиться. Не в американском смысле».

А у меня не возникло большого интереса, и я не знал, как ей об этом сказать. Если бы сказал «да я тогда не всерьез согласился», почувствовал бы себя лгуном. Так я повел себя, как стереотипный американец.

У МЕНЯ БЫЛО СЛИШКОМ МНОГО ПОКЛОННИКОВ

Кайл, 30 лет

Он был таким же красивым, как на фотографиях. Мне было комфортно, и он тоже был явно заинтересован. Но в тот момент я активно знакомился, а приложения открывают двери к сотням людей одновременно. У меня было, наверное, восемь активных переписок. Когда я встретил нового человека, он просто отошел на второй план.

Я бы хотел говорить с людьми о расставании как положено, чтобы не оставлять их в неведении. Когда у тебя один ухажер, говорить как-то легче. Но когда их много — мысль о том, что придется снова и снова повторять этот истощающий разговор, ужасала.

Я БОЛЬШЕ НЕ СОБИРАЮСЬ ИДТИ НА КОМПРОМИССЫ

Мари, 63 года

Впервые в жизни я «загостила» кого-то через неделю после своего 63-летия.

Он казался отличном парнем: милый, с работой, еще не лысеющий. После обеда мы пошли к нему, поплавали в шикарном бассейне. Потом он пригласил меня остаться. Я сказала, что должна поехать домой, меня там ждала собака. Я пошла в ванную переодеться, а когда вышла, он всё настаивал: «Поедем поужинаем».

Тогда мне всё стало понятно. Я почувствовала: «Этот человек — одинокий. Если я буду с ним, мне придется заполнять его пустоту».

Я села в машину, заиграла песня Тейлор Свифт — и я заплакала. Мне было так грустно. Наверное, потому что каждый раз, встречая кого-то, я питаю надежду. Но в моем возрасте свидания — это постоянный компромисс. Я всю жизнь шла на уступки: мой муж после 30 лет брака признался, что он гей. После развода я встречалась с женатым мужчиной три года.

Может быть, поэтому мне было так печально. Я больше не хотела идти на компромиссы. Поняла, к чему приводит попытка переделать человека под себя. И знала, что больше не увижу его. Никогда.

По материалам The New York Times
Авторы: Стелла Тан, Лиана Финк
Переводила: Эвелина Пак
Редактировал: Денис Медников

Они ехали ночью. Вроде несколько часов, но сложно сказать точно. Йонасу завязали глаза, и успокоительное, которое ему дали, вгоняло в сон. Он не знал, где находится, но, когда машина остановилась, уловил в воздухе запах соли. Йонас услышал, как Али, второй пассажир, опустил окно и закурил. Водитель сидел без движения, тяжело дыша. Несколько минут стояла тишина. Затем Йонас услышал звук оповещения. Кому-то на телефон пришло сообщение.

Дверь около Йонаса распахнулась, и двое мужчин завели его в здание. Они сняли повязку с глаз и провели молодого человека по длинному коридору, а потом спустились по лестнице в подвал. Йонас зашел внутрь и увидел, как мужчина в голубом медицинском халате говорит с Али — посредником, который привез Йонаса в это место. Второй мужчина, решил Йонас, вероятно, врач, он будет делать операцию. Не успел Йонас задать вопросы, как его отвели в соседнюю комнату, сказали переодеться в халат и ждать, когда ассистент сделает анестезию.

Пока Йонас ждал, он думал о родителях в Эритрее, младшем брате, которому предстояла служба в армии, сестре, которую ожидала жизнь в прислуживании другим. Он надеялся, что его жертва им поможет. Пришел ассистент. Руку оцарапала игла, флуоресцентные лампы погасли, и всё поглотила чернота.

Йонас предпринял три попытки добраться до Европы, дважды из Ливии и один раз из Египта. Но каждый раз его задерживали и заставляли выплачивать огромные суммы — в размере между $3000 и $7000 — за освобождение. Нищий и по уши в долгах, Йонас брал займы у ростовщиков в Каире. На него наседали кредиторы, угрожавшие получить свои деньги силой, если потребуется. Но больше всего Йонаса заботила отправка денег его семье в Эритрею. Запутавшись в нескончаемых долгах, он решил продать свою единственную ценность: почку.

Покупка и продажа органов запрещена во всем мире, за исключением Ирана. Тем не менее, по оценкам, примерно 10% органов для трансплантации поступают нелегальным путем. Правда, о большинстве таких случаев не сообщается правоохранительным органам, поэтому настоящая статистика, вероятно, намного выше.

Страны вроде Пакистана, Египта, Бангладеш, Индии, Турции, Филиппин и Китая считаются центрами торговли органами, но продажа органов — бизнес международный. В Глобальном отчете о торговле людьми, выпущенном в 2018 году подразделением ООН по наркотикам и преступности, указано более 700 сделок по продаже органов, большая часть из которых состоялась на Ближнем Востоке и севере Африки. В докладе Интерпола за 2021 год утверждается, что торговля органами вызывает особую обеспокоенность в Северной и Западной Африке, где «бедные сообщества и перемещенное население подвергаются риску эксплуатации».

По данным Глобальной обсерватории по донорству и трансплантации (GODT), ежегодно удовлетворяется лишь 10% мирового спроса на пересадку органов. Повышенный спрос на трансплантацию почек усугубляется, в частности, нехваткой доноров-добровольцев и ограниченным доступом к услугам трансплантации. Это привело к увеличению зависимости от преступных сетей, которые получают органы от людей, оказавшихся в трудном положении.

На черном рынке можно найти такие органы, как почки, роговицы глаза и доли печени. Рост спроса на почки отчасти обусловлен распространением болезней достатка — диабета, гипертонии, ожирения — и связанным с ними увеличением количества случаев почечной недостаточности. По данным благотворительной организации Kidney Care, с приходом пандемии в Великобритании резко увеличился список ожидания на пересадку почки. В связи с этим всё больше людей едут за границу, чтобы сделать операцию по пересадке. Во многих странах, продвигающих трансплантологический туризм, почки для пересадки получают из тел бедняков и тех, кто оказался лишенным гражданских прав.

Я юрист и с 2014 года занимаюсь исследованием мировой торговли органами. За последние 10 лет я поговорил с 43 людьми из Судана, Южного Судана и Эритреи, которые продали почку из-за финансовой нужды. Как правило, они становились мишенью преступных группировок из-за своего неопределенного статуса, поскольку являются просителями убежища, беженцами или нелегальными мигрантами. Большинству из них не выплатили обещанной суммы. Некоторым не заплатили ничего. Дважды совершившие незаконные действия, как нелегальные мигранты и продавцы органов, они не могли торговаться или требовать гарантий получения оговоренной суммы. Из-за своего неопределенного правового статуса они также менее склонны сообщать властям о преступлениях в свой адрес.

В отсутствие законных путей миграции многие продавали свои почки после того, как их арестовывали, задерживали и в некоторых случаях депортировали обратно в страны, где их жизнь находилась под угрозой. Большинство старались держаться подальше от лагерей беженцев, называя их «тюрьмами» и «лагерями смерти», в которых люди гибнут. Управление ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) их разочаровало. Лучше рискнуть пересечь Сахару, сказал мне Йонас, чем жить под постоянным наблюдением, в плену, зависеть от неработающей системы. Многие, как и Йонас, потратили все силы на то, чтобы добраться до Европы и попросить убежища. Попав в категорию нелегалов и оказавшись на задворках общества, они стали мишенью для различных видов эксплуатации.

Незаконные сети, которые обеспечивают рынки органов товаром, зависят от тесного сотрудничества с врачами. Преступники-посредники участвуют в переговорах о вознаграждении и оформлении официальных бумаг, выдаваемых за информированное согласие на добровольное донорство. Эти посредники, которые связывают пациентов с бедными «донорами», не имеющими правовой защиты, также устанавливают долгосрочные партнерские отношения с медработниками. Если бы не хирурги, зарабатывающие на незаконных трансплантациях, торговля органами прекратила бы свое существование.

В марте 2023 года в Великобритании состоялся первый судебный процесс по делу о торговле органами. Нигерийский политик, его жена и их посредник были признаны виновными в сговоре с целью доставки мужчины в Великобританию из Лагоса, чтобы получить его почку для пересадки. После того, как приговор был вынесен, судья сказал: «Перевозка людей через международные границы для дальнейшего извлечения их органов — это форма рабства. Человек и его части тела рассматриваются как товар, который можно купить и продать. Это торговля, которая наживается на бедности людей, их страданиях и отчаянии». К сожалению, по мере того как войны и глобальное потепление вынуждают всё больше людей покидать свои дома, нет недостатка в отчаявшихся, на которых можно поживиться.

Йонаса призвали на военную службу в Эритрее, когда ему было 14 лет. Его отправили на обучение в Центр оборонной подготовки Сава, огромный военный комплекс на западе Эритреи, печально известный суровой дисциплиной, физическими наказаниями и принудительным трудом. «Со мной был брат, — вспоминает Йонас. — Они пытались промыть нам мозги. Не хотели, чтобы у людей были политические идеи, мысли. Мне пришлось оттуда бежать».

Однажды ночью в сентябре 2012 года Йонас выбрался на свободу. Его семья заплатила контрабандисту, чтобы парня вывезли в Судан. На дальнем конце лагеря Йонаса ждал грузовик. Чтобы добраться до него, юноша должен был проползти под проволочными ограждениями и по острым камням, избегая света прожекторов. Он знал, что если его поймают, то расстреляют.

В старом военном городке недалеко от границы Йонас пересел в другой грузовик, направлявшийся в суданскую столицу, Хартум. В Омдурмане, городе-побратиме Хартума на противоположном берегу Нила, Йонаса познакомили с контрабандистом, который, как ему сказали, сможет переправить его через Средиземное море.

Путешествие было дорогим и опасным, но Йонасу казалось, что терять нечего. Родные отдали все средства, чтобы помочь ему выбраться из Савы, и он был полон решимости добраться до Европы и вернуть им деньги. Йонас слышал истории о том, как мигрантов похищают, но надеялся на благополучный исход и хорошую репутацию контрабандиста.

Проделав долгий и трудный путь через Сахару, Судан и Ливию, Йонас добрался до побережья Средиземного моря, недалеко от Триполи, как и было оговорено. В апреле 2018 года его посадили в небольшую лодку вместе с еще примерно сотней мигрантов. Они были из разных частей Африки — Эритреи, Сомали, Судана, Южного Судана, Чада и Нигерии. Одному из пассажиров, никогда прежде не выходившему в море, поручили управлять лодкой. Примерно через час двигатель заглох.

Мужчины, женщины и дети сидели беспомощные, обезвоженные и усталые, пока лодка качалась на волнах. Прошло шесть часов, прежде чем ливийская береговая охрана перехватила судно и доставила людей обратно на африканский материк для проверки. Им сообщили, что они будут задержаны за попытку нелегального въезда в Европу. По словам Йонаса, после того как двигатель заглох, пассажиры были готовы к худшему. «Когда прибплыла береговая охрана, — замечает Йонас, — некоторые из нас пожалели, что остались в живых, ведь мы знали, что нас ждет».

Ливийские центры содержания мигрантов, частично финансируемые ЕС, пользуются дурной славой. Задержанные подвергаются пыткам, издевательствам, физическому насилию, сексуальной эксплуатации и принудительному труду, при этом они не имеют официальной регистрации, не проходят через юридический процесс и им отказывают в доступе к адвокатам или каким-либо судебным органам. Во время содержания под стражей Йонас ни разу не разговаривал с представителями УВКБ ООН или Международной организации по миграции (МОМ). «Думаю, кто-то приходил, — рассуждает Йонас, — но они не задержались».

За неимением юридической процедуры единственным способом избежать суровых условий в центрах временного содержания остается взятка. «Когда охранники получают деньги, они бросают вас в пустыне. Дальше надо сделать всё возможное, чтобы не арестовали опять», — говорит Йонас.

Он оставил часть денег у друзей в Египте на случай непредвиденных обстоятельств. Его родственники, живущие в Швеции, Нидерландах и Великобритании, собрали средства, чтобы помочь юноше освободиться из заключения в Ливии. «Деньги перевели на счет в ливийском банке через Western Union», — рассказывает Йонас. По его словам, он заплатил охранникам в тюрьме около $7000. После освобождения Йонас отправился в Каир.

К тому времени, как Йонасу удалось с помощью взятки выйти на свободу, у него закончились средства, которые он получил от друзей и родственников. Оказавшись в Каире, Йонас занял у кредиторов 30 000 египетских фунтов (около 60 000 рублей) — как он считал, это была временная мера, чтобы покрыть расходы на еду и жилье, пока ищет работу.

Прошло два месяца. Так и не найдя стабильного заработка, Йонас был не в состоянии выплачивать долги. Он знал, что если пропустит следующий платеж, его ждут серьезные неприятности. «Тот мужик [коллектор] сказал, что за каждый пропущенный платеж будет вырывать мне зуб».

Йонас практически оставил надежду добраться до Европы, но как-то на каирском рынке к нему подошел мужчина. Он представился как Али. Йонас рассказал ему, в какую попал историю. Али поделился, что знает способ вернуть все долги и застолбить надежное место на рыболовецком судне, отправляющемся из Египта в Италию. Нужно только продать почку — так можно и неплохо заработать, и спасти чью-то жизнь. 

Йонас сомневался. Но, пытаясь пересечь Средиземное море, он погряз в серьезных долгах, отдать которые требовалось друзьям, семье и кредиторам. «На такое решаешься в последнюю очередь, — признался молодой человек. — Но у меня не было другого выбора». Али, оказавшийся посредником, производил приятное впечатление и выглядел искренним. Йонас согласился. За почку ему пообещали $10 000. Он надеялся, что этих денег хватит на уплату долгов и путь до Европы. 

Операцию провели в медицинском учреждении неподалеку от Александрии в ноябре 2018 года. «Помню, как придя в себя, я почувствовал туман в голове», — делится Йонас. Первым, что он заметил, было жужжание плохо вкрученной лампочки, которое напоминало возню застрявшего насекомого. Потом вспыхнула боль, следом нахлынули страх, паника и злость. «Я кричал изо всех сил. Мне хотелось убраться оттуда прочь». Йонас перевернулся, и его стошнило на пол. 

Прошло несколько часов. Наконец дверь открылась, и вошел человек с планшетом для бумаг. Он объявил, что Али скоро придет, и после этого Йонас будет свободен. Неизвестный дал две таблетки обезболивающих, стакан воды и, прежде чем Йонас успел задать хоть один вопрос, снова исчез за дверью. 

Когда Али в конце концов появился, он сразу велел Йонасу одеваться. Голос его был строгим, а от былого очарования не осталось и следа. Медсестра сняла капельницу, и двое крепких мужчин сопроводили Йонаса обратно до машины. Следующие две недели он приходил в себя в каирской квартире. За ним пристально наблюдали, следя, чтобы Йонас никуда не ушел — он не должен привлекать внимание. Заметь парня кто-нибудь в таком состоянии, могла бы появиться полиция. Безопаснее держать Йонаса вдали от посторонних глаз. 

За почку ему обещали $10 000, но он получил наличными всего шесть. Этого хватило, чтобы разобраться с долгами, но за переправу через Средиземное море контрабандисты требовали еще $3 500. Йонас пошел в полицию и сообщил о незаконной деятельности Али. Пока он пытался объяснить, что его обманом заставили продать почку, в комнату вошел второй полицейский. Он уведомил Йонаса, что продажа почки является преступлением. Полицейский достал блокнот и попросил Йонаса предъявить документы. Тот стал хлопать по карманам в поисках бумаг, которых, как он знал, у него не было. 

Сотрудники полиции посмеялись над Йонасом, не похожем на египтянина ни темной кожей, ни кучерявыми волосами. Если он беженец, ему стоило обратиться в УВКБ ООН. Но мог быть и другой сценарий: нелегальная миграция. На это второй полицейский напомнил, что, если документы не найдутся, они имеют право на арест и депортацию подозреваемого. 

Йонас пожалел о решении обратиться в полицию. Он нервно смотрел по сторонам, ожидая, когда кто-нибудь снова с ним заговорит. Второй полицейский презрительно улыбнулся и сказал, что Йонас свободен. 

Я стал изучать торговлю органами, чтобы разобраться в ее схемах и том, как посредники оправдывают свои действия. Как выяснилось, некоторые из них в курсе моих исследований. Среди них оказались те, кто захотел встретиться со мной, чтобы узнать побольше и объяснить свою позицию. 

Посредники, с которыми мне довелось поговорить, не всегда оценивают свои действия как что-то плохое. По их мнению, если кого-то и нужно винить, то врачей, которые сознательно проводят незаконные операции. Сами же посредники по большей части видят себя поставщиками услуг, лишь звеном в цепи и без того прогнившей медицинской системы. Для них это не более чем бизнес. 

С Хакимом я познакомился в Египте в феврале 2020 года. В посреднический бизнес его привели финансовые проблемы. Как сказал сам Хаким: «Мой дядя взял меня под крыло». Семья моего собеседника родом из Хартума (столицы Судана), а его дядя был успешным посредником, чьи связи с врачами и отделениями трансплантации охватывали не только Египет, но и другие страны (преимущественно, Саудовскую Аравию, Оман и ОАЭ). Хаким поделился, что родственник свел его «со всеми крупными шишками, врачами и другими посредниками, которые ведут дела с клиентами». Под клиентами он имел в виду пациентов — из Египта, Европы, Северной Америки и с Ближнего Востока, — перенесших трансплантацию. 

На момент нашего знакомства Хаким проживал в Каире и занимался тем, что вербовал доноров, после чего перенаправлял их на своего дядю. За много лет до этого, в марте 2004 года, хартумское правительство при поддержке отрядов «Джанджавид» (в переводе с арабского означающее «джинн на коне» — прим. Newочём) начало безжалостную кампанию против повстанцев в регионе Дарфур. За время боев сотни мирных жителей погибли, а многие тысячи были вынуждены покинуть свои дома. Возник хаос, и Хаким увидел в нем возможность наживы. Он связался с контрабандистами в Хартуме, многие из которых знали нужных людей на границе Судана и Египта. Те, в свою очередь, могли пропустить мигрантов в обмен на определенную сумму. Посредники стали активно предлагать свои услуги всем, кто, отчаявшись сбежать от сражений, мог согласиться продать почку. Хаким вспоминает: «Я думал так: эти люди находятся в крайне тяжелом положении. Может, кто-то из них согласится продать почку за $5000. В Каире это обошлось бы дороже».

Стоимость пересадки органа на мировом черном рынке колеблется от $20 000 до $200 000 — чем качественнее лечение и уход, тем, как правило, дороже. «Донорам» же от этих сумм достаются копейки. При этом, размеры выплат варьируются от страны к стране. Есть свидетельства, что на Филиппинах и в Колумбии обнищавшие фермеры и попавшие в кабалу работники получали за почку менее $2000. Для сравнения, в Израиле и Турции почки продаются по цене в $10 –$20 тыс.

В Египте почку можно продать как за $5000, так и за $20тыс. Пациенты, или, как их называют, «туристы-трансплантологи», платят за пересадку почки от $50 до $100 тыс (вместе с расходами на дорогу и пребывание). Цены, как правило, отражают ситуацию на рынке. Часть работы посредника заключается в том, чтобы «прощупать» обеспеченность покупателя и установить минимальный ценник, на который согласится продавец. Вместе с тем малоимущие и безработные продавцы с неопределенным правовым статусом не в силах диктовать условия. Именно поэтому нелегальные мигранты превращаются в основную цель торговцев. 

Затяжные конфликты в Дарфуре обеспечили стабильный приток людей, чье отчаянное положение можно по-разному монетизировать: кому-то нужно пересечь границу, кого-то можно продать, а у кого-то извлечь органы. По словам Хакима, в неделю через него проходят 20-30 продавцов, которые сами связываются с ним через контакты в Хартуме. «Сначала мы договариваемся о сделке [продаже органов], а потом я звоню дяде и говорю, чтобы он готовился принимать людей. После операции многие продолжают путь к побережью в попытке пересечь Средиземное море». Однако мало кому, по его словам, это удается.

Я спросил у Хакима, не мучает ли его совесть за то, что он подобным образом наживается на людях. Он ответил: «Да, я им сочувствую. Но я всегда соблюдаю свою часть уговора. Есть посредники, которые бьют с тобой по рукам, а после операции исчезают, бросая ни с чем. Это примерно 40% всех случаев». 

Многим не платят обещанные деньги, но, поскольку продажа почки незаконна, жертвы обмана ничего не смогут с этим сделать. Посредники и связанные с ними медицинские работники прекрасно знают о запретах, поэтому используют опасность уголовного преследования как способ заткнуть своих жертв. 

С Хибой, молодой матерью-одиночкой из Судана, я познакомился в Каире в марте 2020 года. На продажу почки ее толкнула нужда: требовались деньги на уход за маленькой дочерью. Девушке обещали заплатить $10 тыс, но от этой суммы она получила лишь четыре. После операции Хиба вернулась в больницу за обещанной платой. Но еще до процедуры девушка подписала документы, по которым она жертвует почку безвозмездно. Этот пункт обеспечивал юридическую защиту всем причастным к операции. А саму Хибу, если бы она решила обратиться в полицию, могли арестовать за незаконную продажу почки. В конечном счете, у нее не было никаких рычагов, чтобы получить свои деньги. 

Одна из причин, по которым в мире так редко выносятся приговоры за незаконное извлечение органов, это нежелание самих жертв говорить об этом вслух. Другая причина — коррумпированность системы. Хаким предполагает, что врачи дают взятки полиции, чтобы избежать расследований в свой адрес. Правда, он расплывчато добавил: «Врачи не управляют этим бизнесом. Они лишь платят проценты тем, кто действительно главный. Никто не знает, что это за люди и чем они занимаются. Известно лишь, что они берут с врачей комиссию и ведут дела. Иначе врачи не могли бы заниматься трансплантацией».

На мое уточнение, имеет ли он в виду людей из правительства, Хаким ответил коротко: «Я про тех, кто сверху». По его словам, опасность ареста работает как форма административного вымогательства. Коррумпированным медработникам, которые занимаются незаконной пересадкой органов, приходится покупать себе защиту от уголовного преследования. Те, кто отказываются платить, рискуют оказаться в тюрьме. 

Три года спустя, в марте 2023 я снова встретился с Хакимом, но уже в Хартуме. В город меня привели мои контакты из Египта: по их сообщениям, из Хартума в Каир налажен поток людей для изъятия органов. Этим людям, преимущественно выходцам из Дарфура, обещали безопасную переправу в Европу по схеме «езжай сейчас, плати потом». Но как только они прибывали в Каир, ценой за остаток пути оказывалась почка. 

Я спросил у Хакима в WhatsApp, знает ли он что-нибудь об этом. Он ответил мне так: «Если хочешь поговорить, сейчас я в Хартуме. Такие вещи по телефону не обсуждают».

Не знаю, хотел ли Хаким нагнать драматизма, но он предложил встретиться на кладбище неподалеку от острова Тути — места, где Белый Нил сливается с Синим. Мы обсудили растущее напряжение между армией Судана и Силами быстрого реагирования (СБР). Уже через месяц после нашей встречи борьба двух сторон вылилась в ожесточенные уличные бои. Конфликт очень быстро перерос в гражданскую войну, которая бушует в стране по сей день. Согласно отчету Международной организации по миграции, более 10 миллионов человек в Судане стали вынужденными переселенцами. И всем им нужна гуманитарная помощь. 

«Как идет бизнес?», — поинтересовался я у Хакима. 

«Из-за конфликтов стало бежать больше людей», — ответил он. «Одни пытаются уйти в Ливию. Другие хотят пересечь Средиземное море через Египет, но это сложнее. Иногда приходится идти на жертвы». Хаким сказал мне, что ничего не знает об изъятии органов у беженцев. Но добавил, что в тяжелые времена люди часто вынуждены делать то, на что в других условиях никогда бы не решились. 

Война в Судане и вызванный ей гуманитарный кризис толкают людей на крайние меры. В попытке покинуть зоны сражений, люди всё чаще продают почки, потому что это последняя «валюта», которая может их спасти. В июне 2023 года я связался с двумя девушками из Судана, бежавшими от боев в Хартуме. Рания и Фатима учились в Хартумском университете, и в апреле 2023 пережили рейд главного здания силами СБР. «Мы пытались спрятаться от боев», — рассказала по телефону Рания. «В кампусе было много студенток, которые боялись покидать укрытия. Мы думали, что находимся в безопасности, но солдаты нашли нас и силой заставили вступить с ними в связь». 

Вскоре после этого они собрали свои вещи и сели на автобус до границы с Южным Суданом. Они слышали, что путь на юг дешевле, чем на север в Египет. К тому же у Рании был брат в Кампале, столице Уганды, до которого девушки надеялись добраться. Их путешествие длилось семь дней: из Хартума они поехали в Ренк, маленький приграничный город в Южном Судане, где тысячи человек развернули временные лагеря. Условия их жизни были тяжелыми: из-за нехватки пищи и воды, проблем с медициной и царившей антисанитарии люди сталкивались с болезнями, голодом и насилием. Каждый день прибывали тысячи новых беженцев. «Люди набивались в кучи под брезентовыми крышами, — вспоминает Рания. — Повсюду были комары. Не хватало еды, воды и мыла. Мы отчаянно нуждались в организованной поддержке. Это был хаос».

Когда Рания и Фатима прибыли в палаточный лагерь на краю города, к ним подошли люди в штатском. Они продавали билеты на рейсы до Южного Судана, вылетавшие с небольшого аэропорта под Ренком. Самолеты отправлялись в два города: до Джубы, столицы, и до Нимуле. Несмотря на то, что аэродром должен был быть частью гуманитарного коридора, рейсы контролировались вооруженными отрядами, которые брали за посадку огромные суммы. «Они требовали очень много, — рассказала мне Рания. — И каждый день становилось только дороже. Военные сказали, что, если у нас нет денег, мы можем переспать с ними». 

На отказ девушек военные предложили расплатиться еще кое-чем — почкой. «Они сказали, что только так мы сможем убраться из страны, — вспоминает Фатима. — Я знаю, что двое беженцев согласились на продажу, но что с ними стало, мне неизвестно. Я боялась, что меня убьют и заберут органы». 

Через две недели после того, как Рания и Фатима попали в Ренк, они написали мне из Кампалы. «Родственники из Уганды дали нам немного денег. Они заплатили контрабандисту $500, чтобы тот довез нас до столицы, — рассказала Рания. — За перевозкой людей не следили ни гуманитарные организации, ни правительство. Водители и военные пытаются ободрать беженцев на каждом шагу». 

В Ренке девушки видели, как большие грузовики вывозят сотни людей в транзитные лагеря на юг, по слухам, более просторные и благоустроенные. Кто-то набивался в тесные и переполненные лодки, чтобы по Нилу добраться до города Малакаль. Оттуда им предстояло двигаться к Джубе 970 километров на юг. И каждый этап пути стоит денег. 

Фатима сказала мне: «Мы делимся нашей историей не просто так. Люди, которые застряли в Судане, отчаянно нуждаются в поддержке. В Дарфуре происходит геноцид. Но никому до этого нет дела. Каждый день там насилуют женщин. Убивают и похищают детей. Люди в отчаянии. Это то состояние, в котором ты соглашаешься продать почку». 

По материалам The Guardian
Автор: Шон Коламб
Иллюстрация: Дина Со’Отех

Переводили: Елизавета Яковлева, Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

Несколько дней она лежала на комоде в коридоре второго этажа, прямо возле нашей спальни. Должно быть, существует причина, по которой она там оказалась. Возможно, однажды мой муж Даг собирался ее надеть и передумал. Быть может, он торопился на работу и не успел ее убрать. У нас двое маленьких детей, по утрам всегда суматоха.

Почему она оказалась в коридоре, всего в семи шагах от его шкафа в спальне, — загадка. Не то чтобы коридор служил моему мужу примерочной.

Через неделю я сгребла рубашку и отнесла в его шкаф, но прошла эти семь шагов со злобой. Получается, я учила его, что если раскидывать вещи и долго их не трогать, я в конце концов сама всё уберу. Целыми днями я наводила порядок за сыновьями, которым 9 и 7 лет. А теперь должна и за мужем?

Рубашка, о которой идет речь, — на вид совершенно безобидное белое поло. Сначала мне показалось смешным, что она так долго там оставалась. Неужели он не мог ее заметить? У меня разыгралось воображение? Существовала ли она вообще?

Я понимала, что не должна превращать такую мелочь в скандал. Именно такого рода придирки и взаимные упреки способны разрушить брак. И всё же это меня задевало.

Я рассказала об этом своей матери.

«Твой муж — врач, — ответила она. — У него нет времени убирать рубашки. Просто сделай это за него».

Я рассказала об этом своему психологу.

«Необязательно ворчать, — заметила та. — Просто оброните невзначай: “Ой, рубашка всё еще там”. Как бы мысль вслух».

Я не послушала. Наоборот, я решила провести эксперимент: я не трону рубашку. Посмотрю, сколько времени понадобится Дагу, чтобы ее убрать. Каждый день я напоминала себе, что отстаиваю свою позицию. Не было пути назад.

В каждой семье свой уклад. Так как я писательница, работающая из дома, на мне лежит большинство обязанностей домохозяйки: стирка, готовка, воспитание детей (конечно, я делаю больше, но вы уловили мысль). Даг работает врачом на полную ставку и дежурит каждую третью ночь и каждые третьи выходные. 

Когда он дома, то помогает больше, чем многие мужья, которых я знаю. Он выносит мусор, разгружает посудомоечную машину, по возможности сам укладывает детей (конечно, Даг делает больше, но вы уловили мысль). Как и многие мужья, он любит перечислять всё, что сделал по дому, ожидая получить золотую звездочку.

Даг — прекрасный муж и отец, но дело было не в разделении обязанностей, а в том, что мне предстояло убрать за ним. И я не собиралась это делать. Поэтому эксперимент продолжался. Рубашка останется на комоде столько, сколько он позволит. Я как будто брала его «на слабо», правда, оппонент был не в курсе.

Я навещала рубашку каждое утро, искала улики. Сместилась на дюйм влево? Он подобрал ее, собирался вернуть в шкаф, но передумал? Иногда я так думала, но потом вглядывалась внимательнее — нет. Рубашка не сдвинулась. Ни на дюйм.

Было ли ей одиноко в коридоре? Скучала ли она по своим разноцветным друзьям-поло в шкафу, которых выгуливали по выходным и пятницам без дресс-кода? Иногда казалось, будто рубашка действительно обращается ко мне, умоляет: «Тебе же совсем несложно, — говорила она, — взять меня и вернуть домой».

«Теперь твой дом здесь», — думала я в ответ.

Шли недели. Месяцы. Порой я уже не замечала эту рубашку. В другие дни не могла сдержать раздражение.

Я начала рассказывать о ней друзьям. Их мнения о том, что мне стоит сделать, были похожи на тест Роршаха и выявляли динамику внутри семьи либо как здоровую и коммуникабельную («Ты сказала ему, что тебя это расстраивает?»), либо как раболепную и подавленную («Просто убери ее. Это всего лишь рубашка»).

Шесть месяцев спустя рубашка всё еще была там, присоединившись к постоянной экспозиции дорогих сердцу вещей: фото моей матери с нашими мальчиками, подсвечники моей бабушки и белая рубашка-поло моего мужа (которая приобрела значимость по кардинально другой причине).

Даг и я прошли многое за 10 лет брака. Когда я была беременна нашим первым сыном, моя мама потеряла сознание и ей потребовалась срочная операция на открытом сердце. В ночь перед операцией я давилась слезами, не в силах отдышаться, полная уверенности, что она умрет. Даг, гладил меня по спине, уверял, что всё будет в порядке, и оказался прав.

Затем, на 31 неделе беременности, у меня начались преждевременные роды. В ночь, когда меня положили в больницу, ординатор перечислил мне всё, что могло пойти не так с моей беременностью, то и дело заискивающе поглядывая на Дага, штатного врача этой больницы. Даг велел ему уйти, сказал мне, что всё будет в порядке, и был прав. Я родила здорового мальчика на 34-ой неделе.

Когда нашему сыну был один месяц, отец Дага узнал, что у него рак мозга. Даг не сказал мне, что всё будет в порядке, и снова не ошибся. Его отец умер через 15 месяцев, когда я снова была беременна. Последний разговор между Дагом и отцом состоялся, когда он рассказал о моей беременности — я была только на пятой неделе.

Со вторым ребенком на 28-ой неделе у меня снова начались преждевременные роды. Три недели я провела в больнице, вдали от мужа и почти двухлетнего сына, опасаясь за жизнь внутри меня. Малышу угрожали слепота и глухота, если бы он вообще выжил. Но на 31-ой неделе я родила еще одного здорового мальчика, которого мы назвали в честь моего свекра.

Мы пережили потрясения и трагедии, и наш брак от этого только стал крепче.

Но эта рубашка…

Я понимала, что это всего лишь какая-то рубашка. Но чем дольше я ее не трогала, тем больше она становилась чем-то глобальным. В конце концов, я воспитывала двух сыновей, и они не могли вырасти с идеей, что работа их матери — подбирать вещи за всеми в доме. Они должны были научиться делать это сами. Им нужно было научиться, как справляться со своим беспорядком, большим или незначительным. Я не всегда буду рядом, чтобы убирать за ними — и буквально, и фигурально.

Я снова стала обращать внимание на рубашку и фантазировать о ее передвижениях. Неужели Даг поднимал поло, а потом клал обратно, не желая вернуть на место? Это было бы сумасшествие. Пару раз я даже брала ее в руки, когда моя решимость ослабевала. Но всё же оставалась непреклонна. Я не могла позволить рубашке победить.

И вот однажды рубашка исчезла. Я не могла поверить своим глазам.

«Ты убрал рубашку», — с изумлением сказала я мужу тем же вечером.

«Какую рубашку?» — спросил он.

«Ту, что была в коридоре на втором этаже».

«А, да», — сказал он, как будто это какая-то мелочь. Как будто между мной и рубашкой не было особенных отношений. Как будто для меня она ничего не значила.

Он перечислил другие дела по дому, которые он выполнил, широко улыбаясь и ожидая медаль в награду.

«Спасибо», — ответила я.

«Да ерунда. А еще я убрал из прихожей твои носки».

«Какие носки?»

Оказалось, речь шла о моих носках для фитнеса. Или, говоря точнее, носках, в которых я планировала заниматься фитнесом, но не преуспела. И вместо того, чтобы оставить их валяться, мой муж любезно убрал их за меня, и я почувствовала себя еще более глупо из-за той трагедии, которую устроила с рубашкой. 

Такова особенность брака. Мы клянемся быть вместе в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в горе и радости, предполагая, что тяжелые времена — это испытание на прочность. А что, если наоборот? Что, если трудности показывают наши лучшие стороны и заставляют сфокусироваться на том, что действительно важно, а опасность приходит, когда мы настолько расслабились, что начинаем зацикливаться из-за забытой рубашки на протяжении восьми месяцев?

Восемь месяцев! Он и правда оставил ее там на восемь месяцев. И я, получается, сделала то же самое.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Бренда Яновиц

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Я отсоединила капельницу от аппарата и проковыляла к своей скрипучей больничной кровати, сосредоточив внимание на Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы не пересечься взглядом с мужчиной на диване.

Я не видела Кевина больше восьми лет, с тех пор как расстались, провстречавшись пару месяцев. Но он не терял меня из виду: в инстаграме, в книжных и даже на платформе GoFundMe. Там он узнал, что у меня поздняя стадия рака с метастазами, и из-за осложнений от химиотерапии я раз за разом оказывалась в больнице.

Последний раз до этого мы говорили, когда я позвонила ему на улице и сообщила, что не могу с ним больше встречаться. Я увидела его в кофейне, вроде как на свидании. Сказала, что понимаю: мы не обговаривали запрет на другие отношения, так что всё в порядке. Было это свидание или нет — Кевин настаивал, что случайно повстречался со старой знакомой, — я сказала, что наш свободный уговор меня больше не устраивает. Чувствовала, что на серьезные отношения он не готов, Кевин и не возражал.

После этого мы не общались до прошлого июля, когда он без предупреждения вошел в мою палату, словно галлюцинация.

Я была подключена к аппарату, который позволяет тяжелобольным пациентам нажимать на кнопку для внутривенного обезболивания, под носом у меня крепилась пластиковая трубка, которая отслеживала дыхание. Если оно слишком замедлялось, то включалась сигнализация и прибегала медсестра — убедиться, что со мной всё в порядке. Из-за типа моего рака медсестры также следили, как часто я хожу в туалет.

И вот в заляпанной слюнями больничной рубашке я вызвала медсестру, чтобы обсудить с ней моторику моего кишечника в присутствии мужчины, с которым когда-то обжималась на музыкальном фестивале. Пока Кевин обменивался любезностями с моим отцом, я изучала стопку раскрасок с Педро Паскалем, которую он принес вместе со цветами, выпечкой и плюшевым кирби. 

Очевидно, Кевин внимательно следил за моими сториз в инстаграме, где появляются кирби и Паскаль. Я отписалась от него вскоре после окончания отношений, так что ничего не знала о его жизни — кроме того, что он вроде по-прежнему высокий.

Неделей ранее он связался со мной, когда я еще мучилась от сепсиса. «Жалко, что ты опять в больнице, — написал он. — Скажи, как тебе помочь (понимаю, что это запоздалое предложение, но я серьезно)».

Мы начали переписываться. Через 24 часа после выписки мне пришлось спешить на операцию уже в другую больницу. Он нашел меня в палате — номер которой я ему не давала — с охапкой подарков в руках.

Мне хотелось спрятаться. Голова подстрижена наголо, щеки в слюнях — у меня не было времени на размышления, смогу ли я так показаться перед человеком, в глазах которого когда-то хотела выглядеть красивой.

«Пап, — сказала я, — это мой друг Кевин».

Я не стала пытаться объяснить нашу историю отцу. Единственным четким воспоминанием о нашем романе был момент, когда я спросила: «Можешь сказать хоть что-то хорошее обо мне?» В ответ я услышала тишину.

После того визита Кевин приходил в больницу каждый день, иногда и до, и после работы, приносил угощения и голубой гаторейд, который я разбавляла полным стаканом больничного льда. Он научился готовить этот коктейль, предугадывая мою просьбу, отслеживал уровень голубой жидкости в стакане и немедленно его наполнял, когда тот становился наполовину пуст. Мы говорили о работе, моей новой книге, моем болевом пороге, его личной жизни, моем болевом пороге, тошноте, раке, моем болевом пороге и моем болевом пороге.

Когда медсестра сказала, что меня выпишут — страшная перспектива, учитывая, что через пару дней после этого я всегда снова оказывалась в больнице, — он взял на работе отгул, чтобы помочь мне добраться до дома. В такси мне было больно сидеть прямо, и я положила голову ему на колени и во всех следующих поездках всегда так лежала. Мышцы у него были напряжены, словно каменные. Он подложил мне под голову руку, и мы расслабились.

В квартире он попросил, чтобы я не добиралась до больницы одна и звонила ему даже посреди ночи. Я не состояла в отношениях, а в нашем обществе, которое ценит романтическую любовь превыше всего — это единственные возможные отношения. Моя семья жила в другом штате — а значит, у меня не было никого, кому я могла бы позвонить в 4:17 утра, чтобы меня отвезли в приемное отделение, если вдруг что-то случится, никого, кто бы обо мне позаботился, хотя у меня было много замечательных друзей, которые меня поддерживали и любили.

Был ли у меня друг, который строил маршрут полуночной пробежки мимо моего дома, чтобы убедиться, что свет выключен, и я не бодрствую, корчась от боли? Нет, но так поступал ради меня Кевин. Был ли у меня друг, который мог, не дожидаясь просьбы, сходить за лекарствами, бельем из прачечной, забрать заказы с нескончаемыми пакетами лакричных конфет и стремные лечебные мази для геморроя? Нет, но Кевин делал и это. 

Несколько друзей от меня отдалились. Я беспокоилась, что для кого-то из них ноша моих потребностей была слишком тяжела. И не могла понять, почему давний любовник с аллергией на серьезные отношения помогает мне с такой заботой и привязанностью, словно мы 40 лет в браке.

Я дала ему свои ключи, и он стал моей главой сиделкой. Во время долгих пребываний в больнице переезжал ко мне в квартиру, чтобы сидеть с моей несчастной чихуахуа, заслужив ее любовь куриными вкусняшками (слишком уж ее большим количеством). Я возвращалась в идеально чистую квартиру и обнаруживала на журнальном столике контейнеры с жевательными конфетами, а вся моя косметика оказывалась аккуратно расставлена по местам. Когда мы вместе смотрели Открытый чемпионат США по теннису, я вскользь упомянула, что хочу однажды снова поиграть в теннис. Через два дня мне доставили ракетку и теннисные мячи.

В дни после химиотерапии я лежала без сил на диване и порой видела, как Кевин на четвереньках оттирал пол и вычищал древний кондиционер, который я считала канцерогенным. Иногда он целовал меня в макушку.

«Думаю, я легко нравлюсь людям, но любить меня тяжело», — сказала я ему как-то раз. Я всегда становилась особенно разговорчива после приема болеутоляющих, мы прозвали это настроение «время сыворотки правды».

«Не пойми меня неправильно, — ответил он. — Но мне кажется, всё наоборот».

Конечно же, я всё не так поняла — «Он думает, я никому не нравлюсь!» — и обиделась. Затем подошла к его ответу с другой стороны: «Он думает, меня легко любить?» Прошло почти десять лет, но Кевин всё же научился говорить что-то приятное обо мне.

Больше всего я боялась, что он исчезнет. Люди такое часто выкидывали и раньше: сближались со мной против моей воли, а затем, когда я в них нуждалась, ускользали. Поступил бы он так с онкобольной? Не знаю. Он обращался с онкобольной так, как я, наверное, бы не стала, например, говорил: «Неплохо выглядишь для умирающей».

Еще что-то хорошее обо мне, как понимаю. Он сидел у моей койки, когда я опять скорчилась в неотложке. Мне было плевать, что он сказал про смерть — я тогда о ней мечтала. Но я чувствовала себя не в своей тарелке из-за внешности — больная и лысая.

Несколько месяцев спустя Кевин отвез меня на последнюю химиотерапию и снял на видео, как я звоню в колокольчик: традиция, когда онкобольные празднуют завершение отравления организма. В те выходные у меня был день рождения. Он подарил меня пиньяту с конфетами, стикеры с видами рака, которые, как он знал, я считала диковатыми, и угощение для моей чихуахуа, чтобы та не думала, будто о ней забыли. Его визиты становились всё реже, и мое сердце начало тревожно биться, как и восемь лет назад.

Мое состояние наконец стабилизировалось, наши отношения должны были выйти за рамки парадигмы «пациент-сиделка», и я беспокоилась, что они начали его пугать, став слишком реальными, когда между нами оставалось меньше препятствий для физической и эмоциональной близости.

Недавно я пригласила его к себе на разговор, похожий на тот, который всё закончил в первый раз, но теперь мы оба признались: «Я люблю тебя». Хотя Кевин четыре месяца вел себя, будто мой муж, он сообщил, что боится заводить со мной отношения.

«Я не хочу всё испортить, — сказал он. — Ты во мне разочаруешься».

Недели спустя он приехал со мной на биопсию. На ресепшене нас спросили: «Кем вы приходитесь друг другу?» Я отвернулась, решив возложить бремя ответа на Кевина.

Он подумал целых три секунды и сказал: «Мы лучшие друзья». Я засмеялась. В палате он помог мне раздеться, осторожно стянул носки и сложил брюки. Завязал больничный халат. Сказал, что я хорошо выгляжу.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Мария Ягода

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Не уверена, что есть хоть какой-то способ оправдать мои связи с женатыми мужчинами, но то, что я благодаря этому узнала, определенно заслуживает обсуждения. Не диалога между женами и мной (хотя мне было бы интересно услышать их точку зрения). Нет, подобный разговор должны устраивать мужья и жены, ежегодно — как техосмотр семейной машины на предмет изношенности шин, чтобы избежать несчастных случаев. 

Несколько лет назад я жила в Лондоне. Я встречалась с женатыми мужчинами. Это был мой способ справляться с горем после недавнего развода. Я не искала специально именно женатых. При создании профилей в тиндере и OkCupid я указала, что ищу встречи без обязательств. Мне написало множество одиноких мужчин, и я встретилась с несколькими из них. Но также мне написало и множество женатых.

После 23 лет брака мне хотелось секса, а не отношений. Это довольно рискованно: ты не всегда можешь контролировать эмоциональную привязанность, когда возникает гормональная химия. В случае с женатыми мужчинами, я считала, будет проще: у них есть жены, дети и ипотеки, и это удержит от излишних чувств. И была права. Они не привязывались ко мне, как и я к ним. Ставка сыграла для всех участников.

Я была избирательна. Я хотела быть уверена, что мужчины, с которыми  встречаюсь, не собираются уходить от своих жен или каким-либо другим образом разрушить то, что у них есть. Была пара случаев, когда мужчины находились в браке с женщинами, которые стали инвалидами и больше не могли вести сексуальную жизнь, но в остальном мужья оставались им преданными. 

Я пообщалась примерно с дюжиной мужчин, и у меня был секс меньше чем с половиной из них. С остальными только переписывалась или разговаривала — иногда это казалось не менее интимным, чем постель. 

Перед встречей я всегда спрашивала: «Что ты ищешь?». Я хотела убедиться, что им нужен только секс. 

Что меня удивило — тем мужьям хотелось не больше секса, а чтобы он у них был в принципе.

У одного их них жена ненапрямую согласилась на то, чтобы муж завел любовницу — она сказала, что ей больше не интересен секс. Вообще. Они оба, в какой-то степени, получили необходимое, не отказываясь от желаемого. Но другие мужья предпочли бы заниматься сексом с собственными женами. Однако по каким-то причинам этого не происходило. 

Я знаю, каково это — отказаться от секса. Я знаю, каково это — хотеть больше, чем твой партнер. Это задача со звездочкой — заниматься сексом с одним и тем же человеком больше лет, чем наши предки надеялись когда-либо прожить. А потом, во время менопаузы, уровень гормонов внезапно снижается, и желание женщины столь же резко ослабевает. 

Мне было 49, и я ужасно боялась, что мое либидо пропадет. Мужчинам эта резкая перемена совершенно незнакома. Итак, существует дисбаланс. Проблема размером со слона, настолько обременительная и постыдная, что мы едва ли можем найти в себе силы говорить о ней.

Может быть, некоторые жены не занимаются сексом со своими мужьями, потому что с возрастом женщины жаждут другого вида секса. Я была именно такой, и это привело меня на путь недозволенных связей. В конце концов, почти столько же женщин инициируют романы, сколько и мужчин.

Если вам знакомы работы Эстер Перель, автора «Право на „лево“», то вы знаете, что для большинства жен секс вне брака — это способ освободиться от ролей ответственных супружниц и матерей. Секс в браке — это обязанность, а вне его — приключение. 

При этом мужья, с которыми я проводила время, были бы не против обязательного секса. В их случае приключение не было главной мотивацией для адюльтера.

У меня был любимый женатый любовник. Мы встретились впервые в пабе. Он поднял пинту пива, рукав его дорогого костюма задрался и обнажил ниже запястья геометрический калейдоскоп татуировок. Он был чисто выбрит и хорошо воспитан, но в нем чувствовалось некое скрытое бунтарство. В ту ночь я увидела все его татуировки. Мы пили просекко, слушали музыку 80-х и, да, занимались сексом. Мы также разговаривали.

Я спросила: «А что, если бы ты сказал своей жене: слушай, я люблю тебя и детей, но мне нужен секс. Можно я просто буду время от времени заводить интрижки или случайные отношения?»

Он вздохнул. «Я не хочу причинять ей боль, — сказал он. — Она не работает уже 10 лет, воспитывает наших детей и пытается понять, что хочет делать со своей жизнью. Если бы я задал ей такой вопрос, он бы ее убил».

«То есть ты не хочешь причинить ей боль, но вместо этого лжешь. Лично я предпочла бы знать».

Ну, может быть, я предпочла бы знать. Мой собственный брак распался не из-за измены, так что я не могла так уж легко поставить себя на ее место.

«Это не обязательно ложь, если ты не говоришь правду, — сказал он. — Иногда лучше промолчать».

«Просто я бы так не смогла. Я не хочу бояться говорить честно о своей сексуальной жизни с мужчиной, за которого вышла замуж, и это включает в себя возможность хотя бы поднять тему секса вне брака».

«Флаг тебе в руки!» — сказал он.

«Мы вступаем в брак, предполагая, что будем моногамны, но потом начинаем желать чего-то большего. Мы не хотим расставаться, но нам нужно чувствовать себя более сексуально живыми. Зачем разбивать семью, если можно просто принять возможность случайной интрижки?»

Он рассмеялся. «Может, закроем тему, а то эта интрижка перестанет быть легкой?»

Мне не удалось убедить ни одного из них, что можно было бы попробовать вести себя честно. В основном каждый реагировал на эти разговоры добродушно, как терпеливый отец, отвечающий ребенку, который всё время спрашивает: «Ну почему, почему, почему?»

Возможно, я слишком прагматично относилась к вопросу, который буквально состоит из вины, отвержения и страха. В конце концов, гораздо проще рассуждать о браке в теории, чем находиться в нем. Моя позиция такова: если моему супругу понадобится что-то, чего я не смогу ему дать, я не буду мешать ему получить это где-то еще при условии, что он не поставит под угрозу нашу семью.

Полагаю, я бы надеялась, что этим чем-то, что я не способна дать, были бы рыбалка или пиво с друзьями. Но секс — это основа. Физическая близость необходима для здоровья и благополучия. Так как же мы можем отказать в такой потребности тому, кто нам дорог больше всего? Если наши основные отношения нас питают и стабилизируют, но в них нет близости, нам не следует разрушать наш брак, чтобы получить эту близость где-то еще. Или же следует?

С татуированным мужчиной у нас не было полноценного романа. Мы спали раза четыре на протяжении нескольких лет. Гораздо чаще мы разговаривали по телефону. У меня никогда не было чувства собственничества по отношению к нему. Рядом с ним мне было просто любопытно и классно. 

Тем не менее, после нашей второй встречи я с уверенностью могла сказать, что для него это было больше, чем секс. Он жаждал привязанности. Делился, что хочет быть ближе с женой, но не может. Они не могут справится с фундаментальным разладом в отношениях: недостаток секса, который ведет к недостатку близости, который делает секс еще менее вероятным, и всё заканчивается отрицанием и взаимными упреками.

Мы все проходим через стадии желания и нежелания. Я сомневаюсь, что большинство женщин избегают близости с мужьями, потому что у них в целом нет физического желания; женщины просто более сложносочиненные в сексуальном плане животные. Именно поэтому у мужчины может быть эрекция от приема таблетки, а вот медикаментозного способа вызвать возбуждение у женщины не существует.

Я не утверждаю, что ответом на все вопросы стала бы немоногамия, которая может быть чревата рисками и непреднамеренными сложностями. Я считаю, что истина — в честности и диалоге, какими бы пугающими они ни были. Отсутствие секса в браке — распространенное явление, и оно не должно приводить к стыду и молчанию. Точно так же измена не обязательно должна приводить к концу брака. Что, если измена — или, в идеале, просто желание изменить — может стать началом необходимого разговора о сексе и близости?

Мужчины, о которых я рассказала, не смогли завести трудный разговор со своими женами. Им бы пришлось решать проблемы, лежащие в основе их собственных измен. Они пытались убедить меня, что поступают любезно, сохраняя свои измены в секрете. Казалось, они сами себя в этом убедили. Но обман и ложь в конечном итоге разъедают, а не созидают.

В конце концов, мне пришлось задаться вопросом: а что если мужчины не могли справиться с кое-чем посерьезнее, а именно ответом на вопрос, почему их жены больше не хотят с ними спать. И правда, завести аккаунт в тиндере куда проще.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Карин Джонс

Переводила: Анастасия Железнякова
Редактировала: Елизавета Яковлева

В прошлый День благодарения я сидел во главе стола в окружении семьи. Традиционный праздничный пир: индейка, пюре, клюквенный соус, подливка и блюдо из батата с маршмеллоу, которое мы ласково прозвали «месиво».

Мои сыновья, одному 18, другому 20, набрали себе тарелки до краев. Моя мама наоборот, предпочитала маленькие порции, помогая себе бокальчиком вина. А я держал за руку свою любимую — она плакала, глядя на свою ровесницу, сидевшую с другого края стола. Та не могла есть сама, и ей помогала сиделка. 

Эта женщина — моя жена Бриджет. Ей 59 лет.

До того, как Альцгеймер уничтожил ее нейронные связи и вместе с ними всё, кем она была, День благодарения был ее любимым праздником. Но на 10-й год болезни моя жена перестала понимать, что это за день. Перестала узнавать нас. Сиделка постоянно напоминала Бриджет, почему ей нужно оставаться за столом. Тем же вечером мы впервые ужинали вместе: я, моя жена и моя возлюбленная.

До недавнего времени никто из нас и подумать не мог о подобном сценарии. Десять лет мы с Бриджет жили в счастливом браке и растили детей. Так было до тех пор, пока у нее не стали отказывать исполнительные функции мозга. Она не верила, что с ней происходит что-то серьезное. Еще бы: Бриджет было по плечу и мастерски организовать нашу свадьбу, и посчитать в Excel бюджеты таких музеев, как МоМА и Уитни. Но в какой-то момент проблемы стали слишком явными: Бриджет стала проезжать на красный, у нее сгорали кастрюли, она забывала отвозить детей в гости. Однажды, она забыла прийти на ужин в честь собственного пятидесятилетия.

Восемь лет назад врач сообщил нам чудовищную новость: у Бриджет ранняя стадия Альцгеймера. После этого я стал ухаживать за ней вместе с сиделками, продолжая при этом работать и воспитывать наших сыновей. Им тогда было 11 и 13 лет. 

Со временем Бриджет стал требоваться постоянный домашний уход. Ее поведение стало бурным, и мне пришлось перебраться из нашей спальни в отдельную комнату, где я мог бы спать и жить.

Как-то раз, когда мы уже знали диагноз, Бриджет коротко сказала мне: «Прошу, найди себе кого-нибудь другого».

Я не стал даже думать об этом. Жизнь без моей жены казалась мне невозможной. Но уже через шесть лет она не узнавала во мне собственного мужа. Мы никогда этого всерьез не обсуждали. Стало ясно, что не сможем уже никогда. 

Я скучал по Бриджет, и мне было одиноко. Но вместо того, чтобы погрузиться в мрачные мысли и думать: «Могу ли я быть в этой ситуации с кем-то еще», я убедил себя, что партнер мне не нужен. Да и какая женщина согласится на отношения с мужчиной, который не намерен разводиться и продолжает заботиться о жене?

Деб — женщина, которую я держал за руку в День благодарения — была замужем 25 лет, но развелась в 2018. Трое ее детей, младшему из которых 17, отмечали праздник с отцом в паре миль от нас — они с Деб чередуются каждый год. Мы познакомились с ней за 14 месяцев до этого, когда я поехал на серфинг в Монток — это был самый разгар урагана Фиона. Деб приехала на утренний пляж по совету нашего общего друга. Ему казалось, что нам обоим не хватает компании.

Волны в тот день были большими, а океан холодным. Я не сразу собрался с духом, чтобы войти в воду, но в конце концов натянул гидрокостюм и поймал лучшую волну за весь сезон. Но погрузиться в поиски нового партнера — этот страх казался непреодолимым. Я был уверен, что не справлюсь с чувством вины, которое бы меня обязательно охватило.

Во время нашей первой встречи я сказал Деб, что испытывал: «Меня устроит, если я больше никогда не женюсь и буду получать разное от разных людей».

– Угу, — ответила она с видимым сомнением.

О свиданиях речи не шло, и мы продолжали встречаться на серфинге, велопрогулках, в театре и кино. К тому моменту каждый из нас прошел в жизни через многое, но думали мы только о том, что может нам предложить чудесное настоящее. После третьего или четвертого не-свидания я сказал Деб: «Не за горами день, когда нам всегда будет хорошо». 

Пару месяцев спустя я стал спрашивать себя: «А чего я, собственно, жду?». Если по какой-либо причине у нас ничего не выйдет, я просто вернусь на старт. В то поле, где я женат, но в сущности одинок.

Одним пятничным вечером я внезапно поцеловал Деб, и после этого моя жизнь моментально преобразилась. Наши отношения помогли мне со столь многим сразу: я вновь обрел надежду, смог пережить потерю, поверил в чудо и вспомнил, каково это, когда чувства взаимны. Когда Деб впервые приготовила мне ужин, я чуть не рухнул со стула от признательности.

В Деб я нашел удивительно одаренного и понимающего партнера. Она не против, чтобы я проводил время с женой и детьми. Я продолжаю заботиться о Бриджет и не снимаю обручальное кольцо. Моя жизнь стала невообразимо счастливее. Оказывается, можно по-настоящему любить сразу двух людей и не испытывать угрызений совести. 

Мы с Деб не скрывали наших отношений от друзей и родственников. Конечно, не всегда было легко. Вместе с Деб жили двое ее детей, и до тех пор, пока не стало ясно, что наши отношения серьезны, они принимали меня с осторожностью. Их можно было понять. Меня самого дома ждали сын-старшеклассник и жена. Но со временем мы привыкли. 

Мои дети были благодарны за то, что в их жизни была женщина, которая понимает, почему в кровати общежития нужно иметь наматрасник. Когда Деб попала в серьезную аварию, мы с ее сыновьями пришли к ней палату. Мы с  мальчиками отмачивали шутки, чтобы поддержать Деб, а потом сели на пол в коридоре и стали есть бургеры. Родители Деб благословили нас, а моя теща и вовсе сказала: «Давно пора».

Я даже пытался объяснить Бриджет, что встретил кое-кого и что никогда не брошу о ней заботиться.

– Это хорошо, — ответила Бриджет. Но я не знаю, действительно ли она меня поняла.

В День благодарения, когда я держал Деб за руку, я подумал, что знаю, отчего она плачет. Только что мой старший сын обнял свою мать со словами: «Это я, Уильям».

Бриджет отреагировала не сразу. Но все же обняла сына в ответ. Неловко и после мучительно долгой паузы. Я видел такие сцены уже много раз и рассказывал о них Деб. Но она первые лично увидела, как у Бриджет не выходит ответить родному ребенку.  

В одну из наших первых совместных ночей Деб сказала, что сочувствует Бриджет. «Это так несправедливо, что для того, чтобы мы нашли друг друга, кому-то пришлось страдать». С тех пор они несколько раз виделись и вместе со мной ходили на мероприятия. Например, мы приняли участие в благотворительном пешеходном марафоне, целью которого было привлечь средства на борьбу с Альцгеймером. Втроем мы ходили на выпускную фотосессию в школе моего сына. Для Бриджет этот день стал еще одним витком ее состояния — присутствуя физически, она отсутствовала как личность. Деб, которую я бы назвал бесстрашной, прошла через эти испытания с благородством и изяществом.

Но я недооценил, каким потрясением может стать совместный праздничный ужин. После того, как мы доели и убрались, Деб подвезла меня до квартиры, в которой мы теперь живем вместе.

Она призналась, что чувствует себя захватчиком:

– Это ее праздник, ее дом, и я занимаю ее место, хотя она все еще здесь. Знаю, что мыслю иррационально, но кажется, что и она это чувствует. 

– Я в этом сомневаюсь. Пожалуйста, не вини себя. 

– Мне особенно тяжело из-за того, что это День благодарения. Этот праздник отмечают семьями.

– Теперь ты тоже часть моей семьи.

– Знаю, но я все равно чувствую себя ужасно.

Я перестал разубеждать Деб в чувствах и вместо этого сказал: «Думаю, было странно, если бы ты не испытывала этих чувств».
Потом мы почистили зубы и вместе легли спать.

– Я знаю, почему мы не можем жениться, — сказала Деб. — Такова наша действительность, и я ее принимаю. Но меня все равно грызут мысли, которых я не могу даже сформулировать. И я чувствую себя виноватой просто за то, что говорю об этом.

– Мы делаем друг для друга так много, что я будто бы женюсь на тебе каждый день, — ответил я.

Мы впервые отмечали День благодарения вместе, в доме, где жила моя семья. Как это у нас завелось, мы экспромтом приготовили блюда и накрыли на стол. Мы справились так легко, что обошлись почти без слов. А Деб даже взяла на себя задачу добыть у моей тещи рецепт «месива» — та не смогла присоединиться к нам из-за болезни мужа. («Твой отец умирает от рака», — пытался я рассказать Бриджет. Но безуспешно).

Мы с Деб исполняли тот же танец, что танцевали с той самой нашей прогулки по пляжу. «Прекрасное сейчас» — так можно его назвать. Этот танец — ежедневное напоминание о нашей преданности друг другу, в котором переплетаются боль, уют и радость. В тот вечер я не увидел ни единой причины, почему бы не отдаться этому танцу полностью. 

По материалам The New York Times Magazine
Автор:  Таунсенд Дэвис
Иллюстрация: Брайан Ри

Переводил: Георгий Щерба
Редактировала: Анастасия Железнякова

День 1

Утро первого января. Пассажиры фирменного поезда Москва — Анапа выглядят заспанно-удивленными, словно не понимая, как перенеслись с празднования Нового года в плацкартный вагон. Проводник Роман шутит, что всех, кто пришел без оливье в контейнере, он будет снимать с поезда. Мужчина напротив меня на боковом сиденье говорит по телефону: «Да, я еду в Анапу. Не знаю, сколько там пробуду. Да, буду помогать». Мужчину зовут Александр, и он рассказывает мне, что, как и я, решил поехать в Анапу волонтером — помогать убирать последствия разлива мазута в Черном море. В моем рюкзаке резиновые сапоги, бензостойкие перчатки, водонепроницаемые бахилы, респиратор класса защиты А1, старая одежда, которую не жалко запачкать, и целая куча лекарств — испугавшись отравления мазутными парами, я закупила целый список препаратов, который гулял по волонтерским чатам. 

Вскоре ко мне и Александру присоединяется Виктория — мы с ней нашли друг друга еще до поездки в телеграме, но я не ожидала обнаружить ее прямо на противоположной от себя полке, и Дмитрий — единственный представитель поколения зумеров в нашей миллениальской компании. Следующие три с половиной дня наша четверка, чьи жизненные пути вряд ли бы когда-либо пересеклись при других обстоятельствах, проведет бок о бок, принимая кучу коллективных решений и выручая друг друга. 

Утром следующего дня мы прибываем в Анапу. В городе удивительно тепло по сравнению с Москвой. Впрочем, это тепло очень скоро окажется обманчивым — на уборке мазута нас будет ждать и сбивающий с ног ветер, и моросящий дождь. Автобус, увозящий волонтеров на очистку пляжа, мы пропустили — как правило, они отбывают от мест общего сбора в 10 утра, — поэтому едем в центр помощи птицам на Черноморскую, 2 в Витязево — соседнем с Анапой поселке. Пункт, где птиц отмывают от мазута, расположился на территории мойки для машин — в одном маленьком помещении расставлены разномастные столы с большими тазами и ведрами с водой, в другом напротив находится пункт первичной обработки и стационар, где врачи выхаживают уже отмытых птиц. Здесь многолюдно и шумно — узкий проезд между двумя корпусами мойки заполнен людьми, коробками и машинами. Координатор отправляет нас переодеваться. Мы получаем белые защитные костюмы, которые уже стали ассоциироваться с анапскими волонтерами, и идем в маленькую комнатку. Комната почти полностью завалена рюкзаками, одеждой и обувью — многие волонтеры, как и мы, прибыли в город сразу после Нового года. Там же стоит несколько кроватей, на которых пытаются спать добровольцы, пришедшие с ночной смены — работа в центрах помощи птиц не останавливается никогда, их нужно отмывать от мазута 24/7. 

Переодевшись, мы вновь находим координатора и… оказывается, что наша помощь здесь не требуется, волонтеров слишком много, маленькие помещения не могут всех вместить. Нас отправляют уже в другой штаб — по поиску и спасению птиц. Оттуда стартуют команды, которые ловят испачканных мазутом пернатых на побережье и затем уже везут на мойку. Мы успеваем найти себе в команду автоволонтеров и даже получаем инвентарь для работы — сачки, но в последний момент нас отзывают и говорят, что помощь пока не требуется, потому что обнаруженных птиц пока нет. 

Здесь уже начинает проявляться раздражение — мы приехали, готовые броситься в бой, но бой почему-то никак не хочет начинаться. В конце концов, нам подсказывают, что можно поехать на ул. Мира, 98 и выйти оттуда на уборку пляжа самостоятельно, что мы и делаем. 

Там мы встречаем сотрудников МЧС, они разбавляют привычный уже пейзаж из снеговиков-волонтеров своей синей формой. Мы идем через песчаные дюны к пляжу. Дышать в респираторе непривычно, но со временем я к нему привыкаю. Мазут здесь сосредоточился у самой кромки воды — видно, что недавно был свежий выброс. Из-за сильного ветра его собирают командами: пока две девушки держат мешок открытым, парень лопатой забрасывает в него смесь мазута и песка. Заполняются мешки довольно быстро — очень скоро рядом с нами вырастает внушительная горка из белых мешков. 

Ближе к вечеру их всех соберет трактор и отвезет в одну большую гору. Оттуда загрязненный песок отправляется на площадку временного хранения в хуторе Воскресенском — он расположен между Анапой и Витязево. По данным на 7 января, туда вывезли более 84 тыс. тонн загрязненного мазутом грунта. Предполагается, что после этого песок очистят двумя способами: с помощью обработки специальными препаратами и термически, путем сжигания нефтепродуктов. Очищенный песок можно будет использовать повторно — например, в строительстве. 

Работа на пляже заканчивается в 16:30–17:00, когда уже начинает темнеть. Мы снимаем с себя комбинезоны и долго возимся с мусорными пакетами на ногах — волонтеры плотно обматывают ими обувь, потому что отмыть ее от мазута проблематично. В туалете столовой на Мира, 98, я долго оттираю руку специальной пастой от сильных загрязнений, заботливо кем-то положенной на раковине. Девушка рядом со мной пытается оттереть от мазута подбородок. 

В той же столовой можно поужинать — волонтеров кормят во всех штабах бесплатно. Еда простая — каша с тушенкой, немного сладостей, чай или кофе, — но довольно сытная. Мы забираем наши вещи, оставленные в первом птичьем штабе, и едем заселяться в гостиницу. Для нас с гостиницей договаривался экологический фонд, с которым мы связались заранее в Москве, но многие волонтеры ищут жилье по прибытии в Анапу, в чатах множество подобных запросов. Кого-то размещают у себя бесплатно местные жители и гостиницы, кто-то за жилье платит, но в целом проблем с ночлегом в курортном городе нет. 

День 2

Второй день начался у нас в четыре утра. Вике и мне нужно было возвращаться в Москву через три дня, поэтому было решено поработать максимально. Волонтерам, остающимся в Анапе на более долгий срок, так точно делать не стоит — словить выгорание там легче легкого. Помониторив чаты, мы решили отправиться на Жемчужную, 9, где расположился второй птичий штаб. Его обустроили в трехэтажном ангаре — здесь намного просторнее, чем на первой точке. Первый этаж выделен под первичный прием и мойка птиц, на втором расположена зона отдыха для волонтеров, где можно переодеться и перекусить, на третьем — больничный лазарет, царство ветеринаров, где птиц сушат, кормят и лечат. Нашу компанию разбросало по разным станциям этой птицеспасательной фабрики, поэтому удалось познакомиться практически со всеми ее этапами. 

Путь, который проходит птица, поступившая к волонтерам, таков:

1. Регистрация

Испачканную в мазуте птицу привозят на мойку. Ей присваивают номер и выделяют свою «медкарту» — бланк А4, на котором будет указано, какие препараты она получила и во сколько, когда ела и пила. 

2. Первичная обработка

Здесь птице тщательно обрабатывают клюв, вычищая все следы мазута — это необходимо, чтобы предотвратить дальнейшее отравление организма. Дают сорбент и воду, аккуратно заклеивают клюв, чтобы не дать птице чистить себя самостоятельно, пока она грязная, закапывают глазные капли и передают на следующий этап.

3. Накрахмаливание

Сначала птицу чистят крахмалом. В больших тазах на отдельных столиках волонтеры очень аккуратно посыпают все загрязненные места крахмалом. Он помогает собрать и удалить основную часть мазута. Как правило, с одной птицей работают 2–3 человека. Иногда при сильном загрязнении крахмал приходится менять несколько раз — он быстро становится из белого грязновато-коричневым. Чем тщательнее проведен этот этап, тем проще будет на следующем.

4. Мойка 

Самый ответственный этап, потому что после него птица должна быть отмыта до скрипа. Пока один человек держит, другой аккуратно промывает перышки рукой или салфеткой, смоченной в «Фейри». Я видела, что в соцсетях предлагали и иные способы и средства, но пока «Фейри» зарекомендовал себя как самый действенный. Мыть нужно очень тщательно, вплоть до того, что чистоту перепончатых лапок мы проверяли ватными палочками. Позже, увидев как темные лапы птиц расцветают красными ожогами, я поняла, почему. Передать пернатого на следующий этап можно только после проверки и осмотра — за это отвечает отдельный волонтер. Я слышала, как один из кураторов говорил другому: «Найдите на эту позицию самого жесткого человека из возможных». Меня с напарницей отправили на домывку из-за пары пропущенных мазутных перышек на крыле. Воду для этой процедуры меняют неоднократно: по всему помещению расставлены ведра, которые оперативно наполняют и опорожняют следящие за процессом мужчины-волонтеры. Сливать грязную воду в канализацию нельзя, поэтому ее приходится утилизировать отдельно. В одну из ночей из-за этого на обеих мойках встает работа — канистры переполнены, вывезти загрязненную воду не удается. Впрочем, проблему решают через несколько часов, и операция по спасению птиц продолжается. 

5. Сушка/Реабилитация

Помытую птицу закутывают в ветошь и отправляют наверх, к ветеринарам и заботливым няням (одной из таких нянь побывал мой новый друг Дима). Там их сушат, кормят (некоторые птицы едят сами, тем, кто не может, помогают), дают лекарства. После этого часть птиц отправляют на реабилитацию в другие города — например, в центр реабилитации диких животных «Пеликан» в Ставрополе. 

Птиц, которых мы отмывали от мазута, я никогда не видела в Москве. Поиск по картинкам показал, что это чомга — птица семейства поганковых. Они красивые и кажутся очень хрупкими — мне страшно держать птицу за тонкую шею, пока моя более опытная напарница ее моет. Длинный клюв, которым та целится мне в лицо, кажется, тоже сломается, приложи усилие. Чомга — водоплавающая птица, которая практически не ходит по земле. Вряд ли картонные коробки, в которые мы их сажаем, им очень нравятся. 

Мы покидаем Жемчужную, 9, в районе часа дня, когда там становится слишком многолюдно. Птички неизменно привлекают внимание волонтеров — многие стремятся поработать именно с ними. Чат бесконечно полнится вопросами к обеим мойкам: нужна ли помощь, можно ли приехать и когда. 

В этот день мы вновь едем чистить пляж самостоятельно, нас подвозят две местные жительницы — Наталья и Сусанна, которые тоже примкнули к волонтерам. Мы проходим по пешеходной улице мимо парка аттракционов и океанариума. Окна кафе и сувенирных лавок закрыты коричневыми жалюзи — типичный курортный город, вымерший до лета. Я вслух задаюсь вопросом, как же он будет жить без туристов, чем очень расстраиваю Сусанну. Сусанна родилась в Анапе, но более 30 лет прожила в Москве. Вернулась в Анапу она несколько лет назад, потому что потянуло, и начала работать экскурсоводом. «Сезон будет, — говорит она убежденно. — Всё равно приедут туристы», и вспоминает Новороссийск, где в нескольких бухтах купаться нельзя, но всё равно все купаются. 

В этот раз условия нашей работы марсианские — ветер такой сильный, что разговаривать невозможно, натянутые на голову капюшон и респиратор глушат практически все звуки. Мазут здесь разбросан во всю глубину пляжа и имеет консистенцию пластилина. Его удобно собираться прямо руками — это медленнее, зато мешки на 90% наполняются мазутом, а не загрязненным песком. 

На пляже нам встречается безымянный герой — до сих пор жалею, что не успела спросить его имя. Мужчина приехал в Анапу из Москвы один, ничего не выясняя заранее, снял хостел на три недели, нашел на пляже сотрудников МЧС и просто стал каждый день выходить и убирать пляж с ними. За время своего пребывания в Анапе мы встретили волонтеров еще из разных городов и регионов: Саратов, Чебоксары, Новосибирск, Дагестан. Очень много людей приехало помогать из Краснодара и Новороссийска. 

На обратном пути Сусанна замечает измазанную в мазуте собаку и сообщает о ней местному приюту. Собака активна и весела, но это может продлится недолго. «Двух испачканных собак привозили недавно, — говорит Сусанна. — Одна совсем в плохом состоянии была, переела мазута, не смогли спасти. Другую выходили». Бродячие животные, которые пачкаются в мазуте, становятся еще одной проблемой для волонтеров — их тоже нужно отмывать и кормить сорбентами. Местному приюту для животных приходится несладко.

День 3

В этот день автобус на уборку пляжа отходит от нашей гостиницы, и мы решаем не упускать такую возможность. 

Автобус высаживает нас неподалеку от детского лагеря «Вита». На пляже к нашей команде присоединяются волонтеры поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Их можно опознать по оранжевым шапочкам, высовывающимся из-под костюма снеговика. 

Этот кусок пляжа становится настоящей проверкой для мотивации. Мазута здесь мало, очень мало, буквально небольшие крохи, перемешанные с песком, но оставлять его всё равно нельзя. Мы сгребаем лопатами верхний слой песка и вновь наполняем мешки. Создается ощущение, что перед нами стоит задача вывезти с анапских пляжей весь песок — и то, новый мазут приносит морем регулярно — на кромке воды уже видны новые жирные куски. Мы бросаемся было на них, но нас просят их не трогать — техника уберет быстрее.

Чтобы хоть как-то развлечься, во время обеда я придумываю себе и друзьям челлендж — собрать 50 мешков мазута. «Вообще-то мы вдвоем уже собрали 70», — гордо заявляет женщина-волонтер рядом. Я люблю вызовы, но вынуждена заранее признать поражение: в этот день я орудую лопатой одна, и 70 мешков моя спина не осилит. 

Ближе к 16 часам на пляже появляется наш старый товарищ — трактор. Он оперативен, некоторые мешки забирает у нас практически из рук. «Вы меня вообще не жалеете», — жалуется один из мужчин, которые грузят мазут в ковш трактора. После этого он еще раз просит нас класть поменьше. 

Это наш последний день в Анапе, мы решаем отоспаться уже в поезде и едем на ночную смену к птицам. Примерно в это время начинает распространяться новость о том, что отмытых птиц забрали из одного из реабилитационных центров и выпустили в природу, что вызывает много волнений среди волонтеров. На мойке нам всем говорили, что вместе с мазутом мы смываем с птиц водоотталкивающий жировой слой — без него чомги в холодной воде будут мерзнуть и тонуть. Распространившееся потом видео, на котором видны отмытые мертвые птицы на месте выпуска, тоже не прибавляет оптимизма. Всё это активно мусолится онлайн и оффлайн, пока на Черноморской, 2 мы ждем новую порцию птиц. Атмосфера напоминает сцены из медицинских сериалов, когда объявили, что случилась большая авария и везут много пострадавших: столы для мойки подготовлены, разложены салфетки и ватные диски, горячая вода заготовлена, люди в защитных костюмах и с масками на лицах замерли в молчаливом напряжении. 

В этот раз мы ассистируем Миле — опытной девушке, которой доверяют мойку ослабленных птиц. Мила дает мне почувствовать на себе, что работа операционной сестры — не сахар. «Вода холодная, добавьте! — командует она. — “Фейри” мне на салфетку! Еще! Полейте на птицу!» Перепугавшись, я чуть было не поливаю маленькую чомгу горячей водой из подогретого чана — к счастью, меня вовремя останавливают. Ночь проходит в мойке птиц и ожидании новых, предугадать их поступление заранее нельзя. Последние часы мы дежурим до прихода утренней смены и отогреваемся в палатке для волонтеров — в Анапе неожиданно -1°C. 

Уже в поезде я прочитаю о том, что с властями удалось хотя бы рамочно договориться о правилах выпуска птиц — орнитологи и ветеринары должны будут разработать единый регламент, по которому будут определять, готова ли птица к возвращению в естественную среду. Как это будет реализовано в жизни, а не на бумаге, пока непонятно. Учитывая, сколько времени и сил уходит на то, чтобы отмыть и выходить даже одну птицу, переживания волонтеров более, чем понятны. («Как там мой 33-й?», — настойчиво спрашивает какой-то парень в птичьем чате и не успокаивается, пока ему не отвечают.)

Радует, что птицам всё же активно помогают — через пару дней после нашего отъезда одна из моек переехала в новый, более просторный центр по спасению птиц. 

Я много думаю о том, что увидела в Анапе. Больше всего меня поразил даже не пробравшийся везде мазут — он быстро становится обыденностью, с которой живешь и борешься. Меня удивили волонтеры. Как много всего эта стихийная сила сделала, сколько проблем решила и решает. Видеть такое в России в 2025 году поражает и воодушевляет. 

Автор: Екатерина Кузнецова
Редактор: Елизавета Яковлева

В 1987 году Гордон Гекко, беспринципный брокер с сигарой в фильме «Уолл-стрит», заявил всему миру: жадность — это хорошо. В фильме — который оказывается в итоге поучительной историей — показано, как одержимые работой и богатством руководители просиживают часами в шикарных небоскребах, заключают сделки и поднимают себе зарплату за счет тех, кто оказывается на их пути. Если вы живете работой (а заодно не обделены гибкостью морали), то вас ждет незабываемая награда.

Хотя у многих из нас амбициозные трудоголики ассоциируются с 1980-ми годами и финансовой сферой, склонность посвящать себя работе и превозносить культуру сверхурочных часов по-прежнему широко распространена. Более того, она проникает во всё новые отрасли и профессии, подстраиваясь под каждую из них.

Исследования показывают, что работники по всему миру в среднем работают 9,2 неоплачиваемых сверхурочных часа в неделю — по сравнению с 7,3 часа всего год назад. Офисы заполнены плакатами, мотивирующими нас на работу. Техмиллиардеры призывают сотрудников жертвовать сном, чтобы те смогли «изменить мир». После пандемии рабочие недели удлинились; мы отправляем электронные письма и сообщения в Slack в полночь, границы между личной и профессиональной жизнью стираются.

По сути, мы не так далеко ушли от эпохи Гекко, как нам кажется. Но есть одно отличие: мы гораздо лучше понимаем последствия сверхурочной работы и того, как выгорание может отразиться на нашем психическом и физическом здоровье. Однако преклонение перед напряженной работой засело настолько глубоко в нас, что придется изменить культуру – чтобы положить конец одержимости переработками. Может, постковидный мир — это наш шанс?

Где и почему люди перерабатывают

Переработки — явление, характерное не только для Кремниевой долины или Уолл-стрит. Люди работают подолгу во всем мире в силу различных причин.

В Японии культура переработок восходит к 1950-м годам, когда правительство активно добивалось быстрого восстановления страны после Второй мировой войны. В странах Лиги арабских государств наблюдается высокий уровень профессионального выгорания среди медицинских работников. Вероятно, потому, что 22 члена этой организации — развивающиеся страны с перегруженными системами здравоохранения, как показывают исследования.

Причины переработок также зависят от отрасли. Одни из первых исследователей профессионального выгорания в 1970-х годах отмечали, что многие люди, работающие в сфере оказания помощи, например сотрудники больниц или психологических центров, как правило, работают подолгу, что приводит к эмоциональному и физическому истощению — эта тенденция проявилась и во время пандемии.

Но для миллионов людей переработки — символ статуса, который выводит нас на путь к успеху, независимо от того, определяем ли мы его богатством или постом в Instagram, который создает иллюзию воплощения мечты на работе мечты. Романтизация работы, похоже, особенно распространена среди «информационных работников» из среднего и высшего классов. В 2014 году журнал New Yorker назвал эту преданность переработкам «культом».

 «Мы прославляем определенный образ жизни, и он заключается в следующем: вы дышите работой, спите с работой, просыпаетесь и работаете над работой весь день, а затем ложитесь спать, — комментирует Анат Лехнер, доцент факультета менеджмента Нью-Йоркского университета. — И так повторяется снова, и снова, и снова».

Истоки

Откуда же берет начало привычка превозносить переработки? Почему в богатых западных странах бытует мнение, что работать до изнеможения — это повод для гордости?

Корни этого явления восходят к «протестантской трудовой этике» 16 века — мировоззрению европейских протестантов. В соответствии с ним тяжелый труд и стремление к прибыли представлялись добродетелью. Салли Мейтлис, преподаватель организационного поведения и лидерства в Оксфордском университете, полагает, что «позднее стремление к эффективности, которое зародилось в эпоху промышленной революции», равно как и ее способ оценки, «еще больше укрепили ценность усердного труда, часто ценой личного благополучия».

Перенесемся во времена Тэтчер и Рейгана, когда долгие часы, которые яппи проводили в офисе, чтобы обеспечить себе карьерный рост и безудержный консьюмеризм того десятилетия, вошли в норму. Затем, в конце 1990-х и в начале 2000-х годов, трудоголиков стали распознавать не по пиджакам, а по толстовкам, потому что технологические стартапы выросли в таких гигантов, как Google и Facebook, а власть сосредоточилась в Кремниевой долине. 

Общество стало превозносить предпринимателей, которые говорили, что хотят изменить мир, и рассказывали, как они планируют свои (очень длинные) дни в расчете на максимальную эффективность. Мейтлис подчеркивает мотивационный сдвиг между Гордоном Гекко и Марком Цукербергом; последний полагает, что им движет «страсть к товару или услуге, или к высшей цели». (Правда, в дураках осталось само общество, потому что новые технологии в конечном итоге привели к перегрузкам и профвыгоранию.).

Сегодня многие вынуждены долго работать, чтобы расплатиться с долгами, удержаться на работе или продвинуться по карьерной лестнице (и во многих случаях компании ожидают, что сотрудники будут засиживаться в офисе и всегда быть на связи). Но для тех, кто исповедует культуру переработок, в этом есть и элемент перформанса, проявляющийся в виде новой машины, которой можно похвастаться, «карьеры мечты», позволяющей заниматься чем-то значимым, или даже усталости, которую можно выставить напоказ как причудливый трофей.

Столетия назад «мужчины дрались на дуэлях, и у них оставался дуэльный шрам — этакий почетный знак. Ты сражался и выжил, — говорит Кристина Маслач, заслуженный профессор психологии Калифорнийского университета в Беркли. — Вот в этот момент-то и можно похвастаться: „Да, я не сплю“. Культура переработок такая же».

Фаст-трек профвыгоранию

Одновременно с культом работы, однако, проявилось и его неприятное последствие — профессиональное выгорание. «У этого явления есть циклы — его открывают заново, потом интерес к нему ослабевает, и потом его открывают вновь», — рассказывает Маслач, которая изучает выгорание с 1970-х годов.

В то время профессиональное выгорание изучалось на волонтерах наркологических клиник и прочих работниках сферы услуг, которые часто дежурили по ночам и жаловались на головные боли, депрессию и раздражительность на работе. Десятилетие спустя, когда в США и Великобритании экономика развивалась бурными темпами, фиксация на личном капитале резко возросла, и люди стали работать долго и упорно. Но если переутомление было в почете, следующее за ним выгорание — нет.

Всемирная организация здравоохранения характеризует профессиональное выгорание как синдром, «возникающий в результате хронического стресса на рабочем месте, который не был успешно преодолен», сопровождающийся чувством усталости, негативным отношением к работе и снижением профессиональной эффективности. Другими словами, вы чувствуете себя опустошенным, физически и эмоционально, и задаетесь вопросом, почему вообще согласились на эту работу. В 2019 году ВОЗ включила профессиональное выгорание в 11-ю Международную классификацию болезней.

«Сегодня мы живем в кошмаре», — констатирует Лехнер. Несколько десятилетий назад «масштабы профессионального выгорания не были сравнимы с тем, что вы видите сегодня». По ее словам, «культура выгорания во многом пришла с Уолл-стрит», но сейчас всё еще хуже, потому что мы возводим на пьедестал технологических бизнесменов, которые почти не спят. (В 2018 году глава Tesla и SpaceX Илон Маск написал в Twitter, что, если говорить о его компаниях, «есть места, где работать гораздо проще, но никому еще не удавалось изменить мир за 40 часов в неделю».)

«Прежнее разделение на день и ночь или „ давайте поработаем до пяти, потом пойдем в паб, и ляжем спать в 10 вечера“ — это для 20 века. 21 совсем другой», — объясняет Лехнер». В нашей культуре всё происходит в режиме 24/7. Социальные сети — 24/7, общение — 24/7, стриминги — 24/7, всё — 24/7. У нас нет фиксированных границ».

Будущее

Несмотря на то, что мы работаем больше, чем когда-либо, а молодые работники сталкиваются с потенциально токсичным сочетанием усиления финансового давления (студенческие долги вдобавок к более низкой зарплате и росту цен на жилье), стремлением найти стабильную работу мечты на всё более нестабильном рынке труда, можно заметить и некоторые признаки перемен. 

В марте 2021 года шуточный опрос 13 начинающих аналитиков Goldman Sachs стал достоянием общественности. По словам респондентов, в среднем они работали по 95 часов в неделю и спали по пять часов за ночь. «Это уже не „трудолюбие“, это бесчеловечность или издевательство», — сказал один из участников опроса, с которым ознакомилась BBC. На TikTok, пользователи поколения Z открыто говорят о проблемах с психическим здоровьем и создают сообщества, в которых обсуждают депрессию, панические атаки и выгорание.

Какой бы разрушительной ни была пандемия, она заставила нас по-новому взглянуть на баланс между работой и личной жизнью. В 2021 году LinkedIn провела в течение двух недель опрос более 5000 человек: 50% и 45% респондентов ответили, что после пандемии они стали больше внимания уделять гибкости графика или расположению места работы, балансу между профессиональной и личной жизнью.

«Пандемия оказалась мощным фактором не только для того, чтобы привлечь внимание ко многим важным составляющим нашей жизни — здоровью, семье, отношениям, — но и нарушила часть ее привычного уклада, которые удерживал людей на беговой дорожке работы», — говорит Мейтлис.

Как следствие, некоторые компании заговорили о том, чтобы предлагать работникам более эффективные программы по заботе о психическом здоровье, включая такие бонусы, как бесплатные сеансы психотерапии или доступ к оздоровительным приложениям. Однако эксперты считают маловероятным, что мы вступаем в новую эру, в которой благополучие будет цениться выше переработок.

К примеру, хотя технологии позволили нам работать из дома неограниченное количество времени, они также привязывают нас к работе в течение всего дня. Если планируется созвон, в котором участвуют сотрудники из Лондона, Токио, Нью-Йорка и Дубая, некоторым из них придется встать в два часа ночи. Если они откажутся, компания найдет тех, кто согласится, потому что, пока мы поддерживаем культ денег, статуса и достижений, всегда найдутся люди, готовые упорно работать, чтобы их получить.

В конечном счете, компании хотят зарабатывать деньги. «Мы давно дегуманизировали рабочее место, и у меня это не вызывает никакой гордости», — говорит Лехнер. Для многих компаний ситуация не изменилась: «Если не будете работать, придет кто-то, кто сможет. А если и это не поможет, мы привлечем ИИ. Если же ИИ одержит верх, мы перейдем на внештатников». Работайте сверхурочно или останетесь без гроша в кармане.

Поэтому Лехнер не верит, что проблему профвыгорания удастся решить в ближайшем будущем. «Людям не очень-то нравится такое слышать. Они думают, что вступают в отношения с работодателем, в которых прописано: “Я много работаю, а вы обо мне заботитесь”. И опять же, это мышление 20 века».

Мы на распутье: можно сделать приоритетом свое благополучие, а можно — отправить электронное письмо в три часа ночи, потому что это понравится начальству. Возможность работать из дома лишь немного облегчит бремя — работники должны отказаться от идеализирования профвыгорания, а компании — от внушения сотрудникам мысли, что они должны работать во внеурочные часы.

«Офис может быть для нас крайне нездоровой средой, поэтому если когда-то и стоило изменить подход к работе, то сейчас для этого самое время, — говорит Маслач. — Если посадить растение в горшок, не поливать его, дать ему плохую почву и лишить солнечного света, то неважно, насколько красивым оно было раньше — ваше растение завянет».

По материалам BBC
Автор: Брайан Лафкин

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

*Дисклеймер: в тексте упоминается компания Meta (Facebook, Instagram и другие продукты), которая признана в России экстремистской организацией.

Недавно в метро я оказался в знакомой всем неловкой ситуации: я стоял позади попутчицы и смотрел, что она делает в телефоне. Вагон был набит битком, час пик, тусклый холодный свет старых нью-йоркских поездов едва освещал лица пассажиров. Яркий экран привлекал мой взгляд, и я наблюдал, как она листает бесконечную ленту видео, которые люди наснимали у себя дома. Она смотрела каждое на протяжении четырех-пяти секунд, после чего переходила к следующему. Переключалась на мессенджер и, ничего не отвечая, возвращалась обратно. Люди на экране, в тщательно подобранных нарядах, кривлялись, словно мимы, отчаянно пытаясь получить то, чего она не могла им дать — ее внимание. Я был подавлен: ведь по обе стороны экрана я видел те же симптомы, что и у себя.

На протяжении десятилетий мы слышим всё новые и новые причины, почему наша способность удерживать внимание пугающе ослабевает. Технологии — жужжащие, мигающие устройства в карманах — преследуют нас. Темп современной жизни, всё более быстрый и раздробленный, не способствует концентрации. Эту проблему можно было игнорировать бесконечно долго, но беспокойство по поводу снижения внимания возникло еще в сороковых годах прошлого века, когда телевидение стало объектом критики за то, что оно отвлекает и поглощает наше время. С тех пор появилось множество новых технологий, некоторые из которых действительно полезны и функциональны.

Однако в последнее время эта тревога значительно усилилась. В прошлом году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) сообщила о значительном снижении успеваемости по чтению, математике и естественным наукам среди 15-летних школьников по всему миру за последнее десятилетие. Треть из них назвала цифровые отвлечения основной причиной. Клинические проявления проблем с вниманием также растут. Недавнее исследование данных компании Epic, занимающейся разработкой медицинского программного обеспечения, показало, что с 2010 по 2022 год число диагнозов СДВГ увеличилось в три раза, причем наибольший рост наблюдался среди детей младшего школьного возраста. Студентам колледжей становится всё труднее читать книги, что подтверждают их преподаватели, многие из которых признаются, что сталкиваются с той же проблемой. Темп фильмов ускорился, кадры стали короче, а средняя длина популярных песен сократилась более чем на минуту с 1990 по 2020 год. В 2004 году психолог Глория Марк провела исследование, которое показало, что участники удерживали свое внимание на одном экране в среднем две с половиной минуты. В наши дни, отмечает она, этот показатель сократился до 47 секунд.

«Внимание как категория не столь важно для молодых людей», — поделился со мной недавно Джейк Маллен, писатель и учитель средней школы в Нью-Хейвене. «Сложно доказать, как внимание влияет на результат, и что фокус на одной задаче, а не распыление на множество, облегчает выполнение сложных заданий, — отметил он. — Но это тот подход к преподаванию, которого я придерживаюсь». Он считает, что в этом нет вины студентов: многозадачность и ее более благозвучный аналог «управление временем» стали целью в образовании. В качестве примера он приводит недавнее сокращение продолжительности теста SAT на сорок пять минут (экзамен, который американские учащиеся сдают на последнем году обучения в школе для того, чтобы поступить в высшие учебные заведения — прим. Newoчём), а также уменьшение объема заданий на понимание прочитанного до двух-трех предложений. По словам некоторых профессоров Лиги плюща, им рекомендуют менять ход занятия каждые десять минут, чтобы удерживать внимание студентов. То, что на первый взгляд кажется кризисом внимания, может быть на самом деле переосмыслением его ценности. Нам необходимо срочно определить, куда и зачем мы стремимся.

«В конечном счете, всё сводится к рекламе и ее ключевому вопросу: как привлечь внимание», — отметила Джоанн Леонг, руководитель агентства Dentsu, когда мы беседовали в конференц-зале на тринадцатом этаже ее офиса в Мидтауне. Мы обсуждали новый рынок внимания под мерцание слайдов на стене, в то время как за окном раздавались обрывки разговоров из коридора. На протяжении десятилетий отношения между рекламой и аудиторией оставались туманными: не было четкого понимания, что такое внимание и как его измерить. «Сегодня ситуация изменилась, — продолжает Леонг, — появились более совершенные технологии для выполнения этой задачи».

Dentsu, одно из ведущих мировых рекламных агентств, сотрудничает с такими международными корпорациями, как Heineken, Hilton, Heinz, Microsoft, Subway и многими другими. В 2019 году компания внедрила цифровые технологии для сбора данных, позволяющих не только отслеживать количество людей, увидевших рекламу, но и анализировать их последующее поведение. Эта информация может быть использована для количественной оценки ценности внимания. Еще в 1997 году технологический обозреватель Майкл Голдхабер предсказал мир, в котором внимание станет новой доминирующей валютой, заменив деньги. («Если у вас достаточно внимания, вы можете получить все, что захотите», — сетовал он.) С тех пор реклама практически сравнялась по значимости с торговлей.

«Шесть лет назад главный вопрос звучал так: “Можно ли эффективно измерить внимание?” — вспоминает Леонг. — Теперь же ситуация дошла до абсурда. Некоторые компании используют отслеживание движений глаз, другие занимаются “кодированием лица”, считывая эмоции по микровыражениям. Теперь главный вопрос не в том, как убедить клиентов обратить внимание, а в том, как это сделать наиболее эффективно»

В английском языке основной глагол, связанный со словом «внимание», — это «платить» (to pay attention). В испанском языке это «одолжить» (prestar atención). Швейцарский литературовед Ив Ситтон, автор исследования о цифровой эпохе «Экология внимания», выступает против сведения внимания к экономическим терминам. Он считает, что традиционно внимание считалось ценным, потому что оно способно наделять ценностью другие вещи. «Обращая внимание на что-то, вы делаете это интересным. Оценивая, вы придаете этому ценность», — утверждает он. По его мнению, относиться к вниманию как к простой рыночной валюте — значит существенно недооценивать его истинную природу и значение.

Интерес рекламодателей к вниманию как показателю возрос после публикации книги «Экономика внимания» (2001) Томаса Х. Дэвенпорта и Джона К. Бека, в которой была предложена теория внимания как прелюдии к действию: мы обращаем внимание, чтобы совершить действие (или купить). Однако на этот счет уже давно существуют различные точки зрения. Нейробиолог Карл Фристон предположил, что внимание — это способ расстановки приоритетов и фильтрации сенсорных данных. Симона Вейль, один из наиболее красноречивых философов внимания, также выступала против идеи о том, что внимание можно измерить экономически.

В офисе Dentsu Леонг, в полосатом свитере и с аккуратно собранными волосами, сидит рядом с Селестой Касл, руководителем отдела исследований и измерений. Селеста следит за расчетами, лежащими в основе собственного ответа Dentsu на вопрос о ценности внимания — «эффективной стоимости внимания на тысячу» реакций. Раньше в рекламе использовались показатели, основанные на «возможности увидеть». «Реакция» — это просто показатель того, что объявление было просмотрено, объясняет Леонг. Но последние данные показали, что даже большинство якобы «просматриваемых» объявлений на самом деле не просматриваются. «Сейчас считается, что продолжительность внимания потребителей составляет менее восьми секунд, — говорит Раджа Раджаманнар, директор по маркетингу Mastercard, клиента Dentsu. — Это меньше, чем у золотой рыбки».

В Dentsu, как и в других компаниях, стремятся извлечь максимум из этих крупиц внимания. Некоторые наблюдатели сравнивают этот процесс с гидроразрывом пласта, используемым для добычи остатков ископаемого топлива. На мой вопрос, не приведет ли это к еще большему рассеиванию внимания людей, Касл ответила, что оптимизация позволит рекламе точнее подстраиваться под аудиторию. «С совершенствованием измерения внимания, — заключила она, — некоторые вещи отойдут на второй план, и мы сможем отбросить всё лишнее».

В прошлогоднем сборнике научных эссе «Сцены внимания» редакторы Д. Грэм Бернетт и Джастин Смит-Рую оспаривают распространенное мнение. Они считают, что снижение концентрации внимания не вызвано исключительно технологическим прогрессом. Да, технологии и жизнь ускорились, но считать инновации первопричиной — ошибочно. «Люди создают технологии, но в контексте того, что для кого-то они необходимы или желаемы». Не то чтобы люди после тысячелетий раздумий ни с того ни с сего «придумали» паровой двигатель, прялку и телеграф и привели нас к современной жизни. Скорее наоборот, появились в ответ на изменившиеся приоритеты людей: продуктивность, объективные показатели, новые цели. В этом смысле ускорение темпа жизни — не неизбежность, а идеологический результат.

Бернетт, историк науки из Принстона, автор пяти книг на самые разные темы — от изготовления линз в XVII веке до судебной системы Нью-Йорка. Последние несколько лет он посвятил изучению истории научного исследования внимания. «Именно наука порезала на куски эту туманную, трудноопределимую особенность нашей сознательной и сенсорной жизни, чтобы рынок мог назначать за нее цену», — заявил Бернетт.

Для академика за кафедрой Бернетт выглядел довольно нестандартно. Высокий, с седеющей бородой любителя походов и светло-коричневыми волосами, стянутыми в пучок. На нем было шестнадцать серебряных колец, ногти накрашены бронзовым лаком. Одежда — футболка, свитер с V-образным вырезом, брюки-клеш — исключительно светло-серых оттенков.Он выглядел так, словно только что закончил паять металл на заброшенном чердаке.

Бернетт утверждал, что научные модели внимания тоже были продуктом своего времени. Так называемые «исследования бдительности», в которых внимание рассматривалось как когнитивная бдительность, совпали с ростом монотонной работы на контрольных панелях после Второй мировой войны. Когда солдаты стали получать многочисленные директивы по проводам, наука занялась вопросом многоканального восприятия информации.

Произошел резкий переход к агрессивной рекламе. Компании, ранее использовавшие билборды и печатные объявления для массового охвата, теперь стремятся привлечь внимание потребителей в их личное время. В своей книге «Торговцы вниманием» юрист Тим Ву отмечает, что мы неосознанно разрешили коммерческое использование нашего внимания практически в любом месте и в любое время. В связи с этим неудивительно, что молодые люди стали испытывать трудности с концентрацией. В статье, опубликованной в Times осенью прошлого года, Бернетт и его соавторы утверждают, что школы должны не только требовать от учеников сосредоточенности, но и учить их этому.

Я навестил Бернетта в его квартире в Вашингтон-Хайтс, где он живет со своей девушкой, режиссером Алиссой Лох, и двумя детьми-подростками. Окна гостиной были открыты, и бриз с реки Гудзон развевал серебряные спирали, свисавшие с потолка. На серванте стояло выдутое страусиное яйцо с изящно выгравированным изображением скелета птицы — подарок одного из его студентов.

«Идеальное сочетание техники скримшоу и рентгеновского снимка птицы», — прокомментировал Бернетт из открытой кухни, пока нарезал редис для салата (скримшоу – разновидность резьбы по кости, включающая в себя гравировку с подкраской рисунка – прим. Newочём).

Остальная часть гостиной была художественно оформлена, словно представлена для изучения гостям. Пол был устлан выцветшим ковром дхурри, а обеденный стол был сделан из цельного ствола дерева. В углу располагался своеобразный алтарь из необычных предметов: лука и стрел с перьями из Гайаны, скелета птицы и небольшой стопки старых книг в кожаных переплетах, среди которых первое английское издание L’Oiseau («Птица») — исследование о птицах девятнадцатого века историка Жюля Мишле, и «Канарейки и птицы в клетках» орнитолога Джорджа Холдена. «Лекции, на которых основаны эти главы, были объявлены как прочитанные под „эгидой“ одного из наших птичьих клубов», — гласила книга, — поскольку слово „эгида“ (auspices) происходит от латинского avis, птица, и spicere, смотреть».

Этот отрывок пробудил во мне давно забытые воспоминания о таинственном «Ордене третьей птицы» — якобы тайном международном сообществе художников, писателей, книготорговцев, профессоров и авангардистов, существующее уже несколько веков. Участники ордена собирались в музеях, полчаса пристально смотрели на произведение искусства и исчезали, завершив свой странный подвиг внимания. Название отсылает к древней легенде о трех птицах и картине Зевксиса: первую спугнули, вторая подошла и попыталась съесть нарисованный плод, а третья просто смотрела. Еще тогда я попытался связаться с Орденом, но мои попытки ни к чему не привели. «Это что-то вроде Бойцовского клуба», — объяснил мне кто-то позже с той степенью искренности, которую, как и многое другое в Ордене Третьей Птицы, мне было трудно оценить. Ведь первое правило «Птиц» — не говорить о «Птицах». Может быть, Бернетт знает больше?

Впоследствии Бернетт признался, что он давно состоит в «Птицах». По его словам, работа Ордена была сложнее, чем казалось, некоторые «Птицы», обеспокоенные повсеместной потерей внимания в обществе, стали более открыты к обсуждению своей практики, чем раньше. На протяжении многих лет орден посвящал себя своей главной теме: что такое внимание, как им управлять и на что оно способно. С помощью Бернетта я отправил очередное сообщение в Птичий край, не особо рассчитывая на ответ. Но всё вышло совсем иначе. 

Однажды воскресным утром я получил загадочное сообщение от перформансиста Стиви Кнаусса, с которым мы никогда лично не встречались. «Давайте запланируем встречу в месте, отмеченном на карте», — гласило сообщение. К карте прилагался спутниковый снимок района вокруг 155-й улицы и Бродвея, на котором красной стрелкой было отмечено здание Музея и библиотеки Испанского общества.

Позже, когда я уже ехал в поезде на встречу, Кнаусс отправил мне запрос в «Найти мой iPhone». Я последовал за сигналом через Одюбон-террас, площадь, названную в честь художника и орнитолога XIX века, и вошел в галерею Испанского общества. Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. В том месте, где, как сообщил мне телефон, находился Кнаусс, спиной ко мне сидела молодая женщина в чёрной футболке и смотрела на картину. Я сел рядом с ней. «Стиви?» — спросил я.

На ней были широкие зелёные брюки Dickies, высокие кожаные ботинки на шнуровке и асимметричные серьги. Она повернулась ко мне, окинула взглядом, а затем снова обратила внимание на картину.

Кнаусс назвала себя эмиссаром «Птиц» и рассказала, как они действуют. «Практика длится двадцать восемь минут — четыре части по семь минут, — объяснила она. — О переходе от одной части к другой сообщает колокольчик».

Кнаусс рассказала мне, что некоторые Птицы никогда не встречались лично. Об акциях они узнавали из электронных писем, отправленных с псевдонимов — об этой она узнала от некоего Wrybill Wrybillius, а имена приглашенных всегда скрывались. Любая Птица могла инициировать акцию; Орден не управлялся из единого центра. Существующие Птицы приглашали новых участников по своему усмотрению, и таким образом Орден постепенно привлекал новых людей в местные отделения, известные как «стайки». Никто точно не знал, сколько Птиц в мире — в одном только Нью-Йорке существовало несколько стаек, в той или иной степени пересекающихся друг с другом, но считалось, что их сотни. Акции происходили в самых разных уголках мира, включая такие далекие места, как Корея, Галапагосские острова и Канзас.

Кнаусс проводила взглядом нескольких прохожих. «Первая семиминутная фаза называется „Встреча“. Что-то вроде входа на вечеринку. Сначала ты осматриваешься». Прибыв на место действия, Птицы блуждают. Объект акции редко, если вообще когда-либо, определяется заранее, но обычно это самая неприглядная работа в поле зрения. («В музее это будет картина рядом с туалетом или на стене напротив „Моны Лизы“», — объяснил мне Бернетт). Работа не объявляется заранее, потому что Птицы должны найти ее, используя внимание. Те, кто не могут, просто следуют за стаей.

Далее следует «Присутствие», которое объявляется первым звонком. «На вечеринке это время, когда вы можете завязать с кем-то разговор», — объясняет Кнаусс. Птицы выстраиваются перед произведением искусства бок о бок в так называемую фалангу. В течение семи минут они молча уделяют работе всё своё внимание.

В этот период не рекомендуется делать три вещи. Первая — это то, что называется studium, то есть анализ на основе изучения. Вторая — интерпретация, а третья — суждение. Если произведение кажется Птицам оскорбительным (или просто плохим), они должны отбросить эту реакцию.

Алисса Лох, партнерша Бернетта, которая тоже является Птицей, сказала мне, что понимает эти запреты как защиту от способов, которыми люди отключают внимание. «Частые вопросы в отношении предметов искусства: для чего они нужны и что с ними делать? Мы, Птицы, чаще всего отказываемся отвечать на эти вопросы — нельзя „разгадать“ произведение, оценивать, победоносно заявлять, что правильно определили его происхождение или что это образец 18 века». Вы просто присутствуете.

Второй звонок возвещает о начале «Отрицания» — фазы, в которой Птицы пытаются выкинуть объект из головы. Некоторые ложатся, другие закрывают глаза. По третьему звонку, через семь минут, группа вновь собирается в фалангу для «Осмысления».

«Хороший способ понять фазу „Осмысления“ — это задать вопрос „Что нужно этой работе?“». В некоторых случаях ответ может быть конкретным — например, переместиться на соседнюю стену — но чаще он абстрактен. Возможно, скульптура хочет, чтобы на нее залезли дети. «Может быть, произведение хочет, чтобы вы услышали его песню», — загадочно заметила Кнаусс. По финальному звонку Птицы расходятся. «Покиньте место акции, найдите тихое место и запишите свой опыт прохождения четырех фаз», — сказала Кнаусс.

Через некоторое время Птицы встречаются, обычно в кафе, для Коллоквиума, в ходе которого по очереди делятся своими впечатлениями, не избегая даже самых незначительных деталей. Некоторые Птицы считают Коллоквиум самым важным этапом; он отличается от их «осознанного» подхода и других индивидуальных этапов. Обсуждение может принести невероятный заряд. «Необычно проводить так много времени в небольшой группе, глядя на одну вещь, и ещё более необычно обсуждать свои впечатления, доходя до сверхтонких вибраций и ассоциаций, которые они вызывают, — поделился Адам Джаспер, доцент кафедры истории архитектуры в Китайском университете Гонконга. — Есть люди, с которыми я участвовал в акциях Птиц больше нескольких раз. Я знаю об их эмоциональном и ментальном устройстве больше, чем имею на это право». Писатель Брэд Фокс описал этот опыт как «наблюдение за людьми в их лучших проявлениях».

Кнаусс, проверив свой телефон, внезапно заторопилась. «Мне пора, — сообщила она. — Но сначала по традиции я передам вам вот это». Она вытащила из одной из петель своего пояса кусок ткани шафранового цвета, оторвала полоску и протянула мне. По ее словам, так Птицы узнают друг друга.

«После того, как я уйду, вы выйдете из этой двери слева на террасу и повернете направо», — сказала она, поднимаясь. «Произведение будет слева от вас».

«Но как я пойму, какая из них та самая?» — спросил я.

«Вы поймете», — отрезала Кнаусс и ушла.

Снаружи, в солнечном свете, мать играла с двумя детьми у желтой инсталляции Хесуса Рафаэля Сото — нет, она не Птица. За столиком сидел пожилой мужчина — возможно, но маловероятно. Потом я увидел их: высокий худой мужчина и беременная женщина пересекали террасу, неотличимые от других прохожих, если бы не проблески шафранового цвета, подобные моим. Птицы были здесь.

Несмотря на все недавние лабораторные исследования, внимание веками оставалось сферой гуманитарного обмена. Стоики писали о prosochē — бдительном внимании — как о необходимом условии морального сознания. Для Фрейда gleichschwebende Aufmerksamkeit, или «равномерно распределенное внимание», было рабочим методом психоаналитика. Бернетт часто приводит образ внимания из романа Генри Джеймса «Крылья голубки»: «большая пустая чашка» на столе между занятым доктором и его страдающим пациентом — то, что Бернетт описывает как нечто «среднее между предложением и готовностью принять».

Многие сходятся во мнении, что именно Уильям Джеймс — брат Генри — разработал первую полноценную американскую концепцию внимания. В посвященной этому явлению главе своей книги «Принципы психологии» (1890) Джеймс описывает внимание как неустанный процесс. Когда нам кажется, что мы в состоянии его удержать, наш разум отвлекается на какие-то домашние дела и затем возвращается; на самом деле, продолжительное внимание — это поток отдельных моментов сосредоточенности. Поэтому, несмотря на сложность и многосторонность мира, «в сознании никогда не бывает множества идей одновременно». (Это наблюдение легло в основу философских трудов Джеймса.) Когда мы смотрим на скульптуру, камень не меняется, но произведение искусства, которое мы видим, меняется, потому что мы постоянно замечаем разные детали. Модель Джеймса противоречит представлению о том, что внимание — это нечто, что мы просто «уделяем», свободно от блуждающих мыслей и личных размышлений.

В понимании Джеймса заложено также и функциональное определение искусства. В своем объективном состоянии «Звёздная ночь» Ван Гога — это просто мазки краски на холсте. Где-нибудь на Луне, без зрителей, эта картина была бы простым космическим мусором. Только когда я обращаю своё внимание на холст (привнося в него свой личный опыт, знание мира, образ мышления и восприятия), он становится произведением искусства. Это не означает, что гениальность Ван Гога — плод воображения или моя проекция. Это лишь значит, что произведение искусства — это не физический объект и не мысленный образ зрителя, а нечто среднее, созданное в пространстве внимания. Бразильский искусствовед и политический активист Марио Педроса писал об этом опыте как о диалоге между формой и восприятием.

«На самом деле, всё довольно просто», — как-то раз сказал мне Лен Наленц, еще один представитель «птичьего» клана. «Птицы используют внимание как материал — подобно глине, словам, мрамору или масляным краскам. Ты используешь свое внимание, чтобы создать нечто, но только ты можешь это увидеть. Поэтому тебе приходится переводить это в слова, чтобы поделиться этим с другими».

Наленц несколько лет проработал профсоюзным организатором, но сейчас он доцент кафедры английского языка в Колледже Маунт-Сент-Винсент в Бронксе. Многие из Птиц, с которыми я познакомился, были учеными. Многие из них испытывали фаустовский ужас от осознания того, что им удалось достичь успеха на выбранной стезе, но не приблизиться к пониманию «людского» компонента искусства, изначально всколыхнувшего их интерес. Джоанна Фидучча, доцент истории искусства в Йельском университете, сказала мне: «Есть один историк искусства, Майкл Энн Холли; он пишет о том, что у историков искусства есть “меланхоличная” черта. Они осознают, что мы никогда не сможем постичь истину, никогда не доберемся до сути того, что изначально нас привлекло. Так я начал понимать “птичий” взгляд на мир. Он представляет собой еще один способ познания искусства — способ коллективный и, тем не менее, проистекающий из субъективного осознания, или “опыта”». 

«Думаю, для всех нас загадка, что делать с произведением искусства — или даже просто как находиться рядом с ним, — сказал Джефф Долвен, профессор английского языка в Принстоне и один из Птиц. — Вот мы здесь, вместе. И что теперь?» В этом есть что-то от неловкости школьной дискотеки: люди испытывают какие-то искренние эмоции,находясь в одном помещении; но, не зная, как начать общение, сдаются и остаются около стеночки. Для некоторых Птицы предоставляют структуру и эстетику, выраженную в непропорционально большом количестве брошюр и руководств, напечатанных в эпиграмматическом стиле, который скорее подошёл бы для гадальной палатки«Я вспоминаю, что поначалу принятый порядок действий показался мне отталкивающим — серьезно, вы ожидаете, что я буду городить такую многословную чушь? — поясняет куратор, Габриэль Перес-Баррейро. — Но за годы практики внимания я понял, что чем больше у тебя опор, тем свободнее становится опыт».

Не в силах полностью отказаться от своих академических привычек, подгруппа Птиц выпустила собственное исследование. В начале прошлого десятилетия Бернетт и пара его коллег начали писать и рецензировать статьи для воображаемого научного журнала, посвященного исследованию феномена Птиц. Поначалу проект был способом обменяться идеями относительно работы ордена над практиками внимания без необходимости писать об этом напрямую. (Как и сами Птицы, я получил разрешение участвовать в их практиках с тем условием, что не стану описывать их на бумаге. Как объяснил один из Птиц, «мне страшно, что люди станут ошибочно принимать описание действия за само действие»). Однако многим понравилось писать для воображаемого журнала так называемого Эстетического общества трансцендентного и прикладного понимания (сейчас слившееся с Обществом Эстетов-Понимателей) — или ЭОТПП (ОЭП) — а некоторым такое занятие понравилось больше, чем их основная работа. Когда в 2021 году Бернетт и два его соредактора завершили отбор материалов, у них получился увесистый томик толщиной в более чем 750 страниц. 

Этот выпуск журнала под заголовком «В поисках третьей Птицы» составлен силами преданных своему делу исследователей, пытающихся выследить и описать ускользающий от них Орден. Представленные в журнале статьи — не чистая фикция, в их числе — реальные научные исследования, посвященные феномену внимания, — но это не значит, что они на 100% объективны и верны. В содержание просачиваются «контрафактные» истории, ссылающиеся друг на друга. Какие-то из статей подписаны настоящими учеными, но некоторые напечатаны под «птичьими» псевдонимами (например, Молли Готтстаук) с причудливыми биографиями. Джастин Смит-Руиу, писатель и профессор Парижского университета, а также один из выпускающих редакторов «В поисках третьей Птицы», с гордостью говорил мне о «мироустроительном измерении» сборника. «Мы решили: давайте сделаем из научного подхода форму арт-высказывания». 

«Когда я смотрю на мир, у меня возникает чувство, что что-то безвозвратно утрачивается», — поделился он со мной. «Иногда мне кажется, что дело во внимании. Иногда — в воображении. А иногда, — он делает паузу, подбирая слова, — кажется, что исчезает сама суть того, к чему ты стремился, выбирая филологию. Тот полувымышленный, полуреальный образ, который ты надеялся воплотить в жизнь… Что бы это ни было, сейчас оно под угрозой».

Недавно я заглянул в один из официальных магазинов Apple, чтобы примерить новые очки дополненной реальности Apple Vision Pro. Я видел много роликов, в которых люди разгуливали в них по улицам, взаимодействуя с невидимыми для окружающих предметами и делая ужасно выглядящие жесты: смахивая или хватая существующие лишь для них страницы и иконки. Надев на себя девайс под присмотром сотрудника, я словно оказался заперт в пространстве, где мое внимание оказалось одновременно пассивнее и активнее обычного. Детали «внутриочечного» мира были словно заранее настроены для изучения: я перенесся из заснеженной Исландии на берега озера около Маунт-Худ. Тихий живописный пейзаж без намека на других обитателей разворачивался у меня перед глазами; вид менялся в зависимости от настроек меню, которое можно было открыть с помощью кнопки, постоянно висевшей у меня перед глазами. Когда я смотрел видеоролик с девушкой, задувавшей свечи на торте, мое сердце чуть не остановилось от всепоглощающего чувства одиночества. Я чувствовал себя последним человеком на земле. 

При этом с каждым движением моих глаз что-то происходило. Когда я открыл Word, передо мной возникла клавиатура. Консультант подсказал, что я могу печатать с помощью глаз. Так я и поступил — или, вернее, п-о-с-т-у-п-и-л, — переводя взгляд с буквы на букву. Для человека, привыкшего зачастую печатать вслепую, пока его взгляд рассеянно блуждает по комнате, такое детальное погружение в покнопочное печатание показалось нереалистичным способом записи сродни вождению автомобиля, глядя на двигатель.

Идее отслеживать внимание с помощью анализа движений глаз уже более ста лет. В 1970-е страдавший от глаукомы французский офтальмолог Луи Эмиль Жаваль начал изучать мельчайшие движения глаз — он назвал их саккадами, ассоциируя эти скачкообразные движения с резкими движениями пришпоренных лошадей — с целью понять, каким образом люди читают. В середине 20-го столетия советский психолог Альфред Ярбус (урожденный Краковский) приставил контактную линзу к поверхности глаза и отследил его маршрут. Ярбус изучал явление, на протяжении долгого времени ускользавшее от внимания науки: загадку внимания людей к искусству. В рамках своего наиболее известного эксперимента ученый использовал картину Репина «Не ждали» — реалистичное полотно со сценой возвращения народовольца к семье. Участников эксперимента просили сначала спокойно посмотреть на картину, а потом — взглянуть на полотно снова, но уже следуя подсказкам, которые направляли их внимание.

В СССР результаты эксперимента могли быть использованы для подкрепления тезиса об эффективности социального образования. На Западе утверждение о том, что внимание человеческого взгляда поддается внушению, имело коммерческий эффект. В последние десятилетия ученые и рекламщики использовали усовершенствованные версии техники Ярбуса: вместо того, чтобы использовать контактные линзы, они зачастую отслеживают микродвижения зрачка с помощью инфракрасного излучения — метода, который также задействуется в Vision Pro. 

Однако люди видят то, что хотят увидеть. Одна из теорий, объясняющих кризис внимания, заключается в том, что на самом деле речь идет о кризисе его измерения и оценки. Сигналы, на которых мы фокусируемся, наше понимание происходящего. Если под «вниманием» подразумевается борьба за наш непосредственный взгляд, то этот взгляд становится ценным товаром, а не просто медленно адаптирующимся к реальности «прицелом».

«Внимание воспринимается как ресурс, которым можно обмениваться, так что все усилия науки направлены на то, чтобы оценить и классифицировать этот объект», — объясняет мне Майк Фоллетт, управляющий директор Lumen Research — компании, в которой, по ее собственным оценкам, хранится крупнейшая в мире база данных по отслеживанию движения зрачка. В прошлом десятилетии в спонсируемых корпорацией экспериментах приняло участие (на платной основе) более полумиллиона человек; компания также поставляет львиную долю необработанного массива данных по вниманию, использующегося в моделях Dentsu. Поначалу Lumen рассылала инфракрасные наборы отслеживания движений зрачков, однако в процессе то и дело возникали проблемы. Со временем компанией было разработано приложение, позволяющее использовать встроенные камеры смартфона, чтобы фиксировать вспышки отражаемого зрачками света. «Теперь мы можем собрать данные от тысячи человек для эксперимента — и всё это за полдня, — делится Фоллетт. — Мы фиксируем не только количество людей, взглянувших на рекламные объявления — или на протяжении какого времени они на них смотрели, — но и сколько человек кликнуло на рекламные ссылки, а также купили ли они представленные по ссылкам товары». 

И тем не менее, по словам Фоллетта, наше сознание не сводится целиком к движению глаз. «Отслеживание движения зрачков не равнозначно измерению внимания, и в этом деле есть множество нюансов, — поясняет он. — Вы можете взглянуть, но не увидеть — или увидеть не глядя».

Язык тела также сигнализирует о различных типах внимания. Люди смотрят телевизор не в той же позе, в которой они смотрят в экраны своих смартфонов или ноутбуков. Они читают Times, сидя совершенно иначе, чем когда ищут билеты на самолет в Париж. Чем больше типов данных ученые включают в свои исследования, тем удивительнее и загадочнее становится картина человеческого внимания. Фоллетт убежден, что по многим показателям социальные сети являются худшей средой для размещения рекламы: «Люди прокручивают ленту с такой ужасающей скоростью, это как игровой автомат в казино в Вегасе — неудивительно, что никто из них даже не смотрит на рекламу». В то же время, согласно его данным, одним из самых ценных рекламных пространств являются места рядом с длинными, увлекательными статьями из авторитетных изданий.

«Оказывается, внимание к рекламе напрямую зависит от внимания, уделяемого контенту», — объясняет он. Общая тенденция к упрощению материала, возможно, способствовала и созданию мифа о сокращающемся периоде активного внимания. «Может быть, у людей действительно нет времени смотреть 36-секундный рекламный ролик, а может быть, они просто не склонны делать это на Facebook, — продолжает он. — Поэтому Facebook реагирует, разрабатывая новые рекламные продукты, рассчитанные на пять-шесть секунд». Таким образом, платформы создают собственную экосистему искусственного дефицита времени. «Это как извечная загадка о курице и яйце», — добавляет Фоллетт.

Для большинства людей внимание — это не точка визуального фокуса, а нечто более близкое к теплому ветерку, проникающему через открытое окно и доносящему ароматы издалека. Мы чувствуем его силу, когда читаем захватывающий роман. Мы находим его, когда посещаем новое место и замечаем всё вокруг впервые. Для Мориса Мерло-Понти, феноменолога середины XX века, внимание было неудобной истиной современности, сутью того, почему и эмпирическая наука, и чистый внутренний разум обречены на провал в попытках постичь мир таким, какой он есть на самом деле. Современность ценит объективные измерения и передаваемые знания больше, чем опыт, и всё же на протяжении тысячелетий опыт был неразрывно связан со знанием: наши старшие были нашими мудрецами.

«Объективность — это большое достижение, но вместе с тем она выжигает эмпирический опыт, превращая его просто в “личный”», — рассуждал Бернетт однажды за ужином в Саутгемптоне, где Птицы когда-то провели несколько резиденций благодаря поддержке художника Роберта Уилсона. Небольшой обеденный зал был заполнен ими. «Феноменология скажет: “Эй, почему бы не вернуться к опыту и не разбить его об колено на объективность и субъективность, отбросив субъективное как слабое?” — продолжил Бернетт. — Можем ли мы обратиться к своему опыту, придерживаться его и превратить во что-то реальное и истинное, а не просто выплеск эмоций?»

В тот день я гулял с Алиссой Лох, которая обнаружила Птиц самостоятельно, еще до встречи с Бернеттом. «Мне казалось, что всё, что я вижу в жизни, говорит об одном и том же: мир интереснее, чем его образ в голове», — вспоминает она. Запреты Птиц на изучение, интерпретацию и суждения казались ей применимыми и к людям. «Нельзя использовать людей или думать, что полностью понимаешь их, — рассуждает она. — Как относиться к людям справедливо? Мой ответ: внимание. Нужно проявлять к ним внимание».

Для некоторых людей совместные занятия — это не только вопрос этики, но и политический акт. Кристин Лоулер, профессор социологии в Маунт-Сент-Винсент и автор научной монографии о серфинге, заинтересовалась Птицами, по ее словам, ее привлекла «идея о том, что люди могут вместе создавать свой собственный мир». Она продолжила: «Непрерывный поток образов, который обрушивается на нас, разрушает нашу субъективность». Это оставляет людям, особенно молодым, меньше пространства для того, чтобы самостоятельно решать, что им интересно. В этом смысле, возвращение себе контроля над своим вниманием становится актом сопротивления.

С этим мнением солидарны люди самых разных убеждений. В своей новой книге «Тревожное поколение» социолог и публицист Джонатан Хэйдт связывает распространение смартфонов с ростом подростковой депрессии и другими негативными последствиями. «Представители поколения Z… стали подопытными кроликами в радикально новом эксперименте по взрослению, вдали от реального общения в небольших сообществах, в которых эволюционировал человек, — пишет он. — Это как если бы они стали первым поколением, выросшим на Марсе».

В поисках ответа Лоулер, Лен Наленц и другие начали преподавать в основанной ими Школе радикального внимания имени Стротера. (Школа названа в честь Мэтью Стротера, молодого участника движения «Птицы», который умер в прошлом году от рака.) Ей руководит организация «Друзья внимания»; преподаватели проводят семинары в государственных школах Нью-Йорка; для взрослых есть вечерние курсы и бесплатные «Лаборатории внимания» по выходным. «Не обязательно быть Птицей, чтобы добиться таких же результатов», — отмечает Бернетт.

В субботу днем я заглянул на один из семинаров для взрослых в Школе Стротера, который проходил в общественном центре в Нижнем Ист-Сайде. Пришло около пятидесяти человек, многие из которых были моложе тридцати. «Молодые люди, которыми я восхищался, подходили ко мне с запросом: “Мне нужно стать продуктивнее”, — рассказал мне директор программы школы Питер Шмидт, бывший ученик Бернетта. — Но как только они оказываются здесь, в этой комнате, мы создаем условия, в которых они могут получить более глубокий, менее поверхностный опыт».

Мы расселись широким кругом; дневной свет лился сквозь панорамные окна.

«Сейчас я предложу вам найти в этой комнате какой-нибудь объект, на котором вы сможете зафиксировать свой взгляд, — начал Шмидт. — Затем, не двигая глазами, постарайтесь увидеть что-то боковым зрением».

Он подождал десять секунд, пока мы выполняли упражнение, а затем позвонил в колокольчик.

«Давайте вспомним: вы фиксировали взгляд на определенном месте, а затем какая-то другая ваша часть словно сканировала все, что попадало в поле зрения, — подытожил он. — Вопрос: что это была за часть? Что именно двигалось?»

Разумеется, это было внимание. Суть упражнении Шмидта в том, чтобы понять разницу между движением ума и движением глаза.

В течение следующих двух часов были и другие короткие упражнения, направленные на развитие концентрации и внимания. Продюсер и диджей по имени Трой (Бахтрой) Митчелл, в ярко-зеленой флисовой кофте, четыре раза проиграл свою экспериментальную композицию, прося слушателей каждый раз сосредоточиться на разных аспектах музыки. Лох и ее коллега вывели группу на балкон, чтобы исследовать городской пейзаж различными способами: сначала просто смотря на него, затем делая селфи, потом глядя на отражение в выключенном экране телефона и, наконец, с закрытыми глазами. После этого все собрались в небольшой круг, как принято у «Птиц», чтобы поделиться своими впечатлениями.

Наленц рассказал мне об истоках школы. «Я встретил в “Ордене Птиц” много замечательных людей, но кем они были? В основном белые: представители академических кругов, художники», — ответил он. И всё же, по его мнению, самыми большими жертвами «похищения внимания» были молодые люди из малообеспеченных семей, которые, как и некоторые из его студентов, имели доступ к культуре в основном через свои телефоны. «Я чувствовал особую потребность попытаться достучаться до студентов, которых я считал очень умными, но у которых а) не было возможности посещать Метрополитен-музей из-за своего социального положения и б) были только телефоны, но не книги».

Одной из его учениц была Яхони Хермосен, старшекурсница, изучавшая английский язык. Она родилась в Доминиканской Республике и выросла в Бронксе. Хотя Яхони получала отличные оценки на занятиях Наленца, она часто их пропускала. Наленц предложил ей сначала исправить это, а затем попробовать что-то новое.

«Он сказал что-то вроде: «Я состою в этой некоммерческой организации… Я хочу, чтобы ты пришла к нам на встречу», — вспоминает Хермосен. Так она и поступила, и тот опыт ее глубоко тронул.

«Не знаю, как описать это чувство», — поделилась она. «Иногда кажется, что в нашем мире всё и все взаимозаменяемы, будто ничто не имеет ценности. Но потом приходишь сюда и вдруг понимаешь: нет, всё важно. Важен ты сам. Важно даже это здание». Когда она узнала, что самому молодому ведущему в школе Стротера было целых двадцать семь, она решила подать заявку на работу. В тот день именно Хермосен завершала семинар.

Не все Птицы стремились к публичной открытости группы. «Я не была активна в течение многих лет», — рассказывает Доротея фон Мольтке, совладелица Labyrinth Books в Принстоне. «Меня никогда не привлекала перформативная сторона — я любила дух бунтарства». Тем не менее, на периферии Ордена зарождается новый авангард. «Я считаю, что самое важное в этих практиках — их открытость, и то, что люди имеют абсолютную свободу переосмысливать и адаптировать их, — рассказала мне Дафна, сотрудница организации по поддержке транс-сообществ в Монреале. — Практики, которые мы проводим в моем городе, сильно отличаются от практик, которым меня учили здесь».

Однажды дождливым днем я наблюдал за акцией, которую созвала в Новом музее одна из нью-йоркских Птиц. Когда прозвенел первый звонок, четыре Птицы вышли из толпы, чтобы выстроиться фалангой перед картиной Леоноры Каррингтон «Гигантесса (Хранительница яйца)» — сюрреалистическим полотном, на котором изображена женщина, окруженная стаей птиц. Группа, состоящая из двух робких молодых людей и двух женщин в дождевиках, не выглядела угрожающе. Однако к тому времени, как прозвучал второй звонок, охранники уже были настороже, выглядывая из-за перегородок и переписываясь в телефонах. Посетители замирали на месте, словно загипнотизированные — но чем? Подобные реакции вполне обычны.

«Быстро понимаешь, что даже музеи, казалось бы, места, посвященные искусству, не рассчитаны на то, чтобы люди проводили перед картинами больше стандартных пятнадцати секунд», — говорит Бернетт. Недавние акты вандализма в отношении произведений искусства привели к усилению мер безопасности, но давление всегда существовало. (Среди нью-йоркских «точек сбора» Гуггенхайм считается наиболее либеральным.) В 2014 году Наленц организовал акцию у фрески Джули Мехрету в вестибюле здания Goldman Sachs в Нижнем Манхэттене — произведения, которое компания позиционировала как общедоступное, видимое прохожим через большие окна вестибюля. Как только «Птицы» начали собираться на тротуаре, охрана велела им уйти. Следуя указаниям Наленца, они продолжили созерцать фреску через окна. Прибыла полиция.

«Где здесь общественный тротуар? — обратился Наленц к полицейским. — Мы просто хотим посмотреть на произведение искусства».

«Как-то не похоже», — заметил один из полицейских. И правда: началась фаза отрицания. Одна Птица изучала кусты. Другая, похоже, уснула.

«Это же перформанс, — заявил он. — У вас есть на него разрешение?»

Наленц посмотрел на полицейского, на других Птиц и снова на полицейского. Затем он доверительно наклонился к нему и сказал: «Ну, не особо-то это и перформанс, правда?»

Структура, которой я научился у Кнаусса, — Встреча, Присутствие, Отрицание, Осмысление — известна в Ордене как стандартный протокол. Было разработано множество его вариаций. Существует Протокол Ветивера для восприятия ароматов. Есть Протокол Морского Дозора, который следует выполнять в воде (его последний шаг: «Вынырнуть на поверхность; избавиться от жабр»). Некоторые изобретения быстро забываются, но наиболее удачные сохраняются. Встречаясь с Птицами в Шанхае и Бейруте — двух городах, где участники публичных, полуперформативных собраний могли столкнуться с реальной опасностью — Бернетт помог разработать форму акции «на ходу», названную Доплеровским Протоколом: Присутствие происходит при приближении к произведению; Отрицание — в момент достижения его; а Осмысление — оглядываясь через плечо, уже удаляясь. «Мы называем это орфической реализацией, а-ля Орфей», — объясняет Бернетт. Вернувшись в Нью-Йорк, он опробовал этот метод на статуе Христофора Колумба на Коламбус-Серкл, в то время как Птицы наблюдали за ним, идя по Восьмой авеню.

Один из самых значимых протоколов, «Просфорион», исполняется в отношении объекта огромной важности, ставшего недоступным. В этом протоколе один из участников «превращается» в этот объект. Однажды Наленц обратился «Опрокинутой дугой», скульптурой Ричарда Серры, которая была установлена на площади Фоли и демонтирована в 1989 году после бурных споров. И снова к нему подошел охранник. «Я — скульптура!» — воскликнул он и непоколебимо застыл в позе, напоминающей «Опрокинутую дугу». (Охранник отреагировал в типично нью-йоркской манере: «Ладно, ладно», — и пошел своей дорогой).

Мне так и не довелось увидеть Просфорион своими глазами. Но несколько Птиц поделились со мной, что этот протокол обладает неожиданной эмоциональной силой. На завершающей стадии отсутствующий объект «вступает с вами в контакт». «Люди плачут или впадают в транс, — рассказывает Кэтрин Хансен. — Очень трудно не думать о том, что вы потеряли или чего вам не хватает». Кейтлин Суини, директор по цифровым публикациям Института Вильденштейна Платтнера, занимающегося составлением полных каталогов произведений искусства, была настолько тронута акцией «Опрокинутая дуга», что передала письменный отчет о ней своему другу, работавшему на Серру. К ее удивлению, она получила восторженный отклик от жены Серры, и этот отчет был включен в студийное досье на скульптуру, сделав искусство внимания «Птиц» частью истории самого скандального произведения художника.

Подобные свидетельства размаха Ордена заставили меня еще больше задуматься о его истоках. Суини не была уверена, откуда взялись «Птицы». Адам Джаспер заметил: «Наблюдая за всем этим сейчас, начинаешь подозревать, что Орден существует уже очень давно, но никто не знает наверняка. Я практически обвинил Грэма Бернетта в том, что это он придумал все эти практики». На что Бернетт ответил: «Я всегда думал, что они пришли откуда-то из Франции». Я отправился изучить архив неопубликованных отчетов об акциях Птиц, который по каким-то загадочным причинам хранился в большом дорожном сундуке в углу кабинета Коди Аптона, исполнительного директора Американской академии искусств и литературы. Внимательно просматривая документы, я заметил, что в них нет записей о каких-либо акциях до 2010 года. Я поговорил с Хансен. «Я бы посоветовала вам поговорить с Джеффом Долвеном и Сал Рэндольф, — наконец сказала она. — Вероятно, эти люди были свидетелями самого начала».

Когда я спросил Долвена, тот рассмеялся. «Когда я начал практиковать, я не был особенно осведомлен о деятельности других Птиц, — уклончиво ответил он. — Были только я, Грэм и Сал Рэндольф…» Тут он осекся. «Вы говорили с Сал?»

Рэндольф, художница и писательница, автор книги «Применение искусства», договорилась встретиться со мной в просторном кафе на Манхэттене. Ее волосы были коротко острижены и окрашены в насыщенный синий цвет. Она рассказала, что тема внимания заинтересовала ее в конце девяностых, когда она занималась искусством в Провинстауне. «Ты проводишь всю зиму, создавая серию работ, которые потом выставляешь всего на две недели летом, — вспоминает она. — Люди исполняли один и тот же знакомый танец: подходят к произведению искусства, слегка наклоняют голову, кивают и переходят к следующему. Всё это длится две-три секунды». После месяцев, потраченных на живопись, такая реакция казалась до смешного ничтожной. «У меня было ощущение, что искусство, поэзия, любая культурная работа — всё это тратится впустую с чудовищной скоростью».

В 2010 году Рэндольф познакомилась с Бернеттом на одной из дискуссионных панелей. Он работал с Долвеном, и втроем они начали общаться. «Мы стали думать о произведениях искусства, которые нуждаются во внимании, но не получают его», — объяснила она. Я сказал ей, что не нашел никаких прямых свидетельств деятельности Ордена до этого момента. Соответствует ли это ее пониманию его истоков? Она замолчала. «Это соответствует моему представлению о том, когда группа людей узнала друг друга, — наконец произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Но это было очень и очень давно».

Во время одного из моих последних визитов к Бернетту я застал его в игривом настроении. В тот вечер должна была состояться акция Птиц — «полномасштабная ситуация, требующая внимания парамедиков», объяснил он. Произведение искусства, общественная скульптура Питера Лундберга, было окружено съездом с моста Джорджа Вашингтона, расположенного неподалеку. Птицы уже много лет держали ее в поле зрения. Пассажиры автомобилей могли мельком увидеть ее сбоку, проносясь мимо, но не было никакой возможности рассмотреть ее как следует. Затем, в прошлом году, Управление порта вновь открыло давно бездействовавший северный пешеходный переход на мосту Джорджа Вашингтона, сделав скульптуру доступной для обозрения пешеходам.

Я прибыл на место заранее. По пути я прошел мимо Брэда Фокса, сидевшего на скамейке автобусной остановки в темно-синем плаще; по обыкновению Птиц, он не подал виду, что узнал меня. Пешеходная дорожка с обеих сторон была огорожена сетчатым забором и зелеными перилами. Велосипедисты ловко огибали повороты. На неровной площадке, рядом с грузовиком, покоилась изящная скульптура из стали и бетона, словно кто-то поставил ее здесь во время путешествия и забыл забрать. Я заметил знакомую фигуру, неспешно идущую по дорожке: Бернетт в серой толстовке с натянутым на голову капюшоном.

Через минуту за ним последовал Наленц, одетый в черную куртку и спортивную шапочку. Потом я увидел Лох, Фокса, Кристин Лоулер. В конце концов группа сбилась в фалангу у северной дуги аллеи. Седовласый мужчина на мгновение присоединился к ним, пытаясь понять, что они там увидели. Когда прозвенел колокол «Отрицание», Птицы вышли из строя. Бернетт изучал дренажную решетку. Фокс нашел тихое местечко, чтобы прилечь.

Внезапно поднялся ветер. Воды Гудзона потемнели, приобретя угрюмый свинцовый оттенок. Пешеходная дорожка огибала скульптуру подковообразной петлей, и, повинуясь внезапному порыву, Наленц объявил «Реализацию», ведя группу на другую сторону изгиба. Они сформировали новую фалангу, обращенную в противоположном направлении: пятеро людей, отдающих всю свою энергию произведению искусства, скрытому от глаз на протяжении многих лет. Быть может, это игра моего воображения, но казалось, что стальные бока скульптуры вспыхнули новым значением под силой их внимания.

Солнце уже садилось; горизонт Нью-Джерси был очерчен тонкой золотой нитью. Я наблюдал, как группа применяет свою необычную силу к произведению искусства, и это было одно из самых подлинных зрелищ, которые я когда-либо видел.

По материалам The New Yorker
Автор: Нэйтан Хеллер 

Переводили: Эвелина Пак, Влада Ольшанская
Редактировала: Анастасия Железнякова

В марте 1857 года Андерсен сообщил Диккенсу, что собирается ненадолго приехать к нему в гости, максимум на две недели. Он писал: «Приезжаю только ради тебя одного». Внизу была приписка: «Самое главное — выдели мне скромный уголок в своем сердце».

Пять недель спустя, когда Андерсен наконец уехал домой, Диккенс признался в переписке с бывшим премьер-министром Великобритании, лордом Джоном Расселом, что создатель всемирно любимых сказок оказался ужасным гостем. 

«Он говорит по-французски, как одичавший мальчик Питер, а по-английски — как глухонемой ребенок», — такой жестокой характеристикой писатель наградил своего гостя, намекая на известную историю о диком мальчике Питере из Ганновера, неуклюжем любимце английского двора времен Георгианской эпохи. 

Более того, по словам недовольного хозяина, в других языках Андерсен тоже не преуспел. «Он даже не мог произнести на итальянский манер название собственной книги The Improvisatore. А его переводчица, кажется, полагает, что он и датским-то не владеет», — писал Диккенс. 

Есть поговорка: гости, как рыба, начинают тухнуть на третий день. Пять недель, которые Андерсон провел у Диккенса, это подтверждают. Знаменитые писатели впервые встретились на званом вечере летом 1847 года. Андерсен тогда признался Диккенсу, что он его большой поклонник, и назвал англичанина «величайшим писателем современности». 

Некоторые сказки датского писателя как раз недавно перевели на английский, поэтому Андерсен, говоря современным языком, был в промотуре. В письме друзьям он признавался, что Диккенс «превзошел самые смелые ожидания». 

Спустя пару недель Диккенс, чье имя знали в каждом лондонском доме, оставил на квартире Андерсена посылку с запиской и авторскими экземплярами дюжины своих книг. 

По возвращении в Данию робкий и застенчивый Андерсен стал, похоже, одержим блестящим английским писателем. На протяжении девяти лет он регулярно отправлял Диккенсу восторженные письма и книги на обзор. Однако июль 1957 года, когда датчанин решил приехать в гости, выдался для Диккенса непростым: он подумывал развестись с женой, выходивший в то время роман «Крошка Доррит» не пользовался популярностью, кроме того, писатель лихорадочно готовился к роли в пьесе Уилки Коллинза «Замерзшая глубина». 

Биограф Андерсена отмечает, что Гейдсхилл, загородный дом Диккенса в деревне Хайэм, показался датчанину слишком холодным. Расстроен Андерсен был и тем, что не нашлось ни единой души, способной брить его по утрам. 

Вскоре окружающим стали доставлять неудобства и перепады настроения Андерсена. Бывало, писатель лежал на газоне и рыдал, получив очередной отрицательный отзыв. Плакал он и 15 июля, покидая Гейдсхилл. 

Диккенса же отъезд датчанина не сильно расстроил. Он даже написал на зеркале в комнате для гостей: «Ханс Андерсен спал здесь пять недель, которые показались хозяевам вечностью!» Шесть дней спустя писатель отправил письмо своему другу Уильяму Джердану, в котором жаловался на странности Андерсена. 

«Каждый раз, посещая Лондон, он увязал в безумной паутине из кэбов и хереса, откуда не мог выбраться вплоть до возвращения в Гейдсхилл. Он вырезал из бумаги причудливые узоры и собирал странные букетики лесных цветов», — писал Диккенс. 

Переписка между писателями вскоре оборвалась. Впрочем, их краткое знакомство не оказалось бесплодным. Некоторые исследователи полагают, что Андерсен, которого дочь Диккенса позже называла «костлявым занудой», мог стать прообразом подобострастного Урии Хипа из романа «Дэвид Копперфильд». 

По материалам The Guardian
Автор: Ванесса Торп

Переводила: Анастасия Боброва
Редактировала: Елизавета Яковлева

В 2019 году непальский восходитель (спортсмен, профессионально занимающийся восхождениями на горы — прим. Newoчём) и профессиональный спасатель по имени Гесман Таманг возглавил экспедицию из шести человек на гору-восьмитысячник Макалу, чтобы спустить с нее тело альпиниста, погибшего в так называемой зоне смерти на высоте более восьми километров. В процессе восхождения у одного из членов команды, солдата из Непала по имени Нараян Сингх, началась горная болезнь. Таманг убедил Сингха остаться в Третьем лагере, разбитом на высоте семи с половиной километров, для восстановления сил, а затем начать спуск в безопасное место. 

Восхождение продолжалось, пока команда не обнаружила тело вблизи Французского кулуара (ложбина в склоне горы, направленная вниз по линии тока воды — прим. Newoчём) — на высоте примерно 8200 метров. Потребовалось больше суток, чтобы откопать его, привязать к саням и доставить в Третий лагерь. В лагере в палатке их ждал еле дышавший Сингх.

«Мы давали ему кислород, пытались спасти, но не смогли», — рассказывает Таманг. 

Вскоре Сингх скончался. Группе спасателей не оставалось ничего иного, кроме как оставить его на горе — ведь им нужно было завершить свою изначальную миссию. Они расположили тело Сингха рядом с перилами (элемент страховки, концы которой закреплены на двух базах — прим. Newoчём), чтобы потом было легче спустить его.

«Оказавшись в базовом лагере, я не смог сразу отправиться за своим другом, — признается Таманг. — Было невыносимо. Сердцем я никак не мог принять этого». В конце концов другая команда успешно спустила останки Сингха с горы. 

Каждые пару лет альпинисты организуют операции по спуску тел с Эвереста и других восьмитысячников. Такие экспедиции крайне трудны и зачастую смертельно опасны. В этом году армия Непала отправила на Эверест 12 спасателей, чтобы эвакуировать пять тел с вершины. 14 апреля команда достигла Базового лагеря и приступила к работе. 

Майор Адитья Карки, курирующий работу подразделения, утверждает, что подобные экспедиции преследуют две цели: принести облегчение родным погибшего, а также очистить маршрут для последующих восхождений. 

«Вид мертвеца шокирует, — говорит он. — Несколько туристов в прошлом году пришли в ужас, увидев тела на своем пути. Психологические последствия такого шока могут еще долго оказывать влияние на состояние человека, чего нам хотелось бы избежать». 

Никто точно не знает, сколько трупов остается на Эвересте, но исследование BBC 2015 года показало, что их количество превышает две сотни. Большинство находится между вершиной и Четвертым лагерем на 8100 метрах. Операции по спуску тел чрезвычайно затратны в виду рабочей силы и снаряжения, необходимого для выживания на такой высоте. По оценке Карки, в 2024 году стоимость одной такой операции составит от 75000 до 80000 долларов на человека, а общая стоимость экспедиции, в задачи которой также входит очистка верхних лагерей от мусора, превысит 600000 долларов. 

Каждый альпинист, отправляющийся на высокие пики Гималайского хребта Непала, по закону обязан иметь страховку, которая покроет расходы на его спасение при несчастном случае — включая летальный исход. Однако нарушение правил, экстремальные условия, а также стечение обстоятельств, приведших к смерти восходителей, делают спуск тел крайне трудным или даже невозможным. Тех из них, кто провалился в глубокие расщелины или был погребен под лавиной, никогда не удастся доставить на землю. 

Некоторые альпинисты просят не спускать их тела с Эвереста, но подобные просьбы не имеют силы для непальских властей. В 2023 году на подходе к вершине погиб австралийский альпинист Джейсон Кеннисон, предварительно письменно обозначивший свое желание остаться там после смерти. 

Однако компания, поставлявшая ему снаряжение, планирует в этом году доставить останки Кеннисона вниз. Известно также, что, когда Эдмунд Хиллари попросил развеять его прах на вершине, его просьбу отклонили в связи с протестами местных жителей, связанными с культурными традициями региона. 

Шерпа [представители этой народности Восточного Непала часто выступают в роли проводников и носильщиков в восхождениях на Гималаи — прим. Newochem] Тширинг Джангбу, участвующий в экспедициях непальской армии, рассказал, что в этом году для спуска на землю были выбраны пять тел в относительной близости от маршрута. Власти не уточняют, идет ли речь об останках, относящихся к 2023 году, ставшему рекордным по количеству погибших на вершине. Все тела расположены в опасной зоне горы над Четвертым лагерем, где жуткая погода, сильный ветер и разреженный воздух создают крайне негостеприимную среду. 

Тширинг Джангбу говорит, что в зоне смерти практически невозможно унести на себе 80-килограммовое человеческое тело: «На высоте 8000 и более метров двум людям с трудом удается нести даже кислородный баллон весом в 8 килограмм».

В 2024 году в рамках операции 12 спасателей разделятся на две команды по шесть человек. Одна сосредоточится на вывозе тел, а вторая — на снабжении участников необходимыми кислородом, инструментами и припасами. За каждым телом отряду придется совершить несколько вылазок из Четвертого лагеря на высоте почти восемь километров. 

Спуск тела длится мучительно долго и сопряжен со множеством опасностей. Как только спасатели находят останки, необходимо извлечь их из снега и льда. Для этого требуется выкопать или отколоть вмерзшее в место упокоения тело. Затем его погружают в легкие спасательные сани, немногим отличающиеся от тонкого листа пластика, и фиксируют. После чего вся команда движется вдоль закрепленных перил и посменно тащит свой скорбный груз в Четвертый лагерь на Южном седле. 

Альпинисты, входящие в состав экспедиции по спуску в 2024 году, должны будут повторить такой заход пять раз. Затем команда спустит тела по крутой стене Лхоцзе и через верховья ледника Кхумбу доставит их в Первый лагерь на высоте 6 километров. Оттуда вертолет сможет забрать останки в Базовый лагерь и далее по долине. Это путешествие состоит из спуска на 2700 метров по вертикали и занимает более четырех дней. 

«Спуск тел невероятно рискован. Это гораздо сложнее, чем просто взойти на гору», — поясняет Таманг. 

Этот непалец, за плечами которого более дюжины подъемов на восьмитысячники страны, утверждает, что даже самая обычная операция может таить в себе множество проблем. Как и прочие экспедиции на Эверест, операции по спуску тел зависят от погодных условий. По словам Тширинга Джангбу, если скорость ветра превышает 55 километров в час, спасатели рискуют получить обморожение или умереть от истощения. «Нам нужна хорошая погода, — говорит он, — для команды обморожение — это реальная угроза, а не пустые слова».

На скорость работы влияет и то, как расположено тело в момент замерзания. Большинство из них замерло в неуклюжих позах, что осложняет крепление на санях. «Некоторые тела невозможно сложить, — делится Таманг. — Они всегда замерзают так крепко, что просто согнуть их не получится. Придется везти их такими, какими найдете». 

По словам непальца, спасатели стараются обращаться с каждым телом предельно деликатно, однако иногда при спуске по камням и льду части тел могут повредиться. «Нельзя относиться к этому бездушно, мы должны проявлять бережность и уважение к погибшим», — утверждает Тширинг Джангбу. 

Спасатели также сталкиваются с эмоциональными и психологическими трудностями, ведь при работе с мертвецами они вынуждены справляться с самой что ни на есть человеческой реакцией на близость к смерти. Не стоит забывать и о том, что команды должны выполнять свою работу, пока параллельно с ними обычные альпинисты преодолевают свой путь к вершине. 

Операция Таманга по спуску тела с Макалу состоялась в 2019 году, а в последние годы он работал на других вершинах. Непалец признается, что, хотя эта работа очень важна, она не приносит ему той же гордости, что сопровождение и помощь альпинистам в Гималаях. 

«Я бы с большим удовольствием спасал жизни», — говорит он. 

По материалам Outside
Автор: Бен Айрес и Тулси Раунияр 
Заглавное фото: Roberto Schmidt/AFP/Getty

Переводила: Валерия Зитева
Редактировала: Влада Соловьева-Ольшанская