Дело было на шотландском острове Тири. Возвращаясь домой, мужчина наткнулся неподалеку от холма Кенавара на огромную собаку. Ее лапы были размером с раскрытую ладонь. Черный пес растянулся на пляже, густая шерсть намокла от морской воды. Мужчина замешкался, напуганный видом животного, и решил пойти другим путем. На следующий день он отправился той же дорогой в надежде найти его снова. Но, добравшись до места недавней встречи, обнаружил только отпечатки лап.

Мужчина вышел по следу на истерзанный ветром выгон, где отпечатки пропадали. Несмотря на легкую досаду, он обрадовался, что собака не заметила его днем ранее, ведь в том псе явно было что-то зловещее.

Этот страшный рассказ взят из сборника шотландских сказок 19 века, составленного Джоном Грегорсоном Кэмпбеллом. В нем описывается одна из множества историй, в которых смерть появляется в облике собаки. Ученые считают, что псы как предзнаменования смерти или приспешники дьявола появились в фольклоре, когда христианство только пришло на острова. Однако первые упоминания о них гораздо старше. Легенды связывают огромных собак с фэйри и прочими мифическими созданиями, которые встречаются в древних языческих преданиях по всей Европе, но в особенности в Шотландии и Ирландии.

В своей книге Кэмпбелл называет пса около Кенавары шотландским Ку Ши, местной разновидностью зловещей черной собаки. В Ирландии это существо зовут Ку Сид, по Уэльсу бродят Кун Аннун, а на севере Англии можно найти Габриэлей Рэтчетсов, которых порой называют Гэббль Рэтчетс (рэтчетсы — гончие псы). Гэльское название собаки напрямую отсылает к фэйри. «Ку» означает гончая, а «Ши» или «Сид» — слово, обозначающее как самих фэйри, так и холмы, в которых они жили.

Хотя Ку Ши часто представали черными, они также являлись в зеленом обличье. Зеленый цвет «обычно связывают с несчастьем, именно он чаще всего ассоциируется с фэйри, магией и сверхъестественным», — рассказывает Марк Норман, автор книги «Черные псы в фольклоре». От истории к истории, собаки выступают как питомцы волшебного народа или же находятся у того на службе и похищают людей в качестве слуг для фэйри, добавляет Норман. В некоторых сказаниях Ку Ши проводят много времени в холмах и горах, а также круглых фортах — порой их называют форты фэйри, — которые разбросаны по всей Шотландии и Ирландии. Множество преданий сообщает о призрачных черных псах, блуждающих по склонам шотландской горы Шихоллион, или Ши Шихоллион — Холма фэйри.

С шестого века на Британских островах стало распространяться христианство, и фэйри с их собаками не вписывались в строгие рамки добра и зла. Под влиянием церкви Ку Ши превратились в один из многих видов существ, которые либо исполняют волю дьявола, либо скрывают под своей личиной Сатану.

Схожим образом курганы и круглые форты, где они часто встречались, стали связываться с вратами в подземный ад христиан, говорит Дженни Батлер, которая читает лекции по народным религиозным традициям в Университетском колледже Корка.

По мере того как христианская система верований смешивалась с более древними традициями Британских островов, некоторые из региональных разновидностей черных собак, включая Ку Ши, стали ассоциироваться непосредственно с Дикой Охотой, крайне древним мифом. Его версии бытуют по всей Центральной и Северной Европе, но традиционно он повествует об охотниках из иного мира, которые мчатся по грозовому небу, нередко преследуя души людей. В некоторых преданиях этих охотников сопровождают Ку Ши и другие черные собаки. Со временем, рассказывает Норман, псов начали считать «проводниками душ усопших в загробный мир». Вскоре их стали замечать на кладбищах, а также в ведьминых кругах.

«В некоторых историях черные собаки вылезают из могилы, выпрыгивают из гроба или следуют за людьми с кладбища», — делится Батлер. В конечном итоге черный пес стал олицетворять если не саму смерть, то ее зловещее предзнаменование.

Неудивительно, что сказки остерегают: если услышал первый вой Ку Ши — беги домой. На третий вой или лай человек мог умереть от испуга.

Так что сегодня вечером, особенно если надвигается гроза, прислушайтесь к собачьему вою, раздающемуся в холодной ночи. Неважно, верите ли вы, что это сама смерть, древняя тварь или просто зверь, возвещающий о себе миру, — знайте, что вы слышите тот же звук, который наводил страх на ваших предков. И лучше не выходите из дома до рассвета.

По материалам Atlas Obscura
Автор: Эмма Цеслик
Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Валерия Зитева

Как-то раз я ремонтировал часы 1950-х годов для клиента, который красноречиво воспевал филигранность моей работы, но при этом отказывался за нее заплатить. Он продолжал упорствовать даже после того, как я показал ему заключенный ранее договор. Затем тот клиент принялся философствовать о природе времени, но так и не согласился оплатить мой труд. 

В процессе этого томного повествования о высоком я вдруг заметил, как часы выскользнули из рук рассказчика и ударились о мраморный пол. Минеральное стекло разбилось, стрелки покатились по спирали. Струящийся свет заходящего зимнего солнца, его острые, угловатые лучи напомнили мне о том, как в древности наши предки отмечали прошествие времени.

Такие выдающиеся доисторические памятники, как Стоунхендж, показывают, насколько время было важно для людей прошлого. Первая часть этого громадного солнечного календаря была построена приблизительно в 4200–2400 гг. до н.э.

Однако Стоунхендж далеко не уникален — примитивные сооружения для наблюдения за солнцем разбросаны по всему миру. Например, курганы Чанкилло в Перу (построены в 2500–2050 гг. до н.э.) или каменный ансамбль австралийских аборигенов Вурди Юанг (дата постройки неизвестна). Разделенные тысячами километров, древние общества в разных частях планеты создали, независимо друг от друга, места, которые позволяют следить за ходом времени.

Всему свое время

По мере того, как общины развивались, превращаясь в города, империи и государства, а внутри обществ усиливалась сегрегация, время обретало всё большую значимость и было поделено на часы. 

Шумеры, жившие в 4100–1750 гг. до н.э. в Месопотамии (современный Ирак), подсчитали, что день длится примерно 24 часа, а каждый час состоит из 60 минут. Для отслеживания времени они использовали Солнце, звезды и водяные часы. Последние измеряли время путем постепенного оттока воды из одного сосуда в другой.

Древние египтяне также установили 24-часовую систему исчисления времени примерно в 1550–1069 гг. до н.э. Однако продолжительность таких «часов» менялась в зависимости от времен года — летом она была больше, чем зимой. Время делилось согласно движению Солнца: 12 частей соответствовали дневному периоду, и еще 12 частей — ночному. Египтяне начали обозначать эту систему с помощью солнечных часов около 1000–800 гг. до н.э. Поскольку те показывали время только днем, после наступления темноты использовались водяные часы.

В период с VIII по XIII века нашей эры сложно сказать что-либо о развитии способов отслеживания времени в Европе, так как в письменных источниках все часовые устройства объединены одним латинским словом — Horologium (что буквально переводится как «прибор для определения часа» — прим. Newочём).

Экономист и историк Дэвид Ландес в книге «Революция во времени» утверждает, что монашеские молитвы в христианстве регулировались более строгими правилами по сравнению с иудаизмом и исламом. Время для моления в течение семи канонических часов в католической церкви определялось с помощью неба. Например, «Час шестой» следовало читать в полдень. Из-за строгости молитвенного времени промежуток между чтением канонических молитв также стал равным по продолжительности.

Часовые устройства, возможно, также имели особую значимость в Центральной Европе, где в условиях большей облачности сложнее ориентироваться на Солнце и звезды.

Время для молитвы

Хотя у нас нет достоверных данных и сведений из исторических источников о том, что механические часы были созданы именно монахами, мы можем с уверенностью говорить, что первые модели появились в XIV веке.

Первое упоминание о них встречается в работе итальянского физика, астронома и инженера Джованни де Донди «Астральный трактат, или планетарийплантерий». По мнению де Донди, источником энергии в прототипах часов была гравитация, а в действие их приводили грузы. 

То были не точные часы в современном понимании этого слова; первые модели могли допускать расхождения до 15–30 минут в день. Они начали появляться на центральных площадях, однако, поскольку у них пока не было циферблата, горожане узнавали время благодаря колокольному звонуа. Эти сигналы постепенно упорядочили часы работы рынка и административные запросы городов. 

Витые пружины как способ высвобождения энергии для часов начали появляться в Европе в XV веке. Они никак не помогли повысить точность хода, но позволили уменьшить размер часов. Благодаря этой инновации умение определять время приобрело более личный и статусный характер — достаточно взглянуть на масляные полотна, персонажи которых с гордостью демонстрируют свои часы. 

Нидерландский ученый Кристиан Гюйгенс впервые использовал маятник при создании часов в 1656 году, что позволило сократить расхождения в их работе до 15 секунд в день, поскольку каждое движение стрелки отныне занимало одинаковый промежуток времени. 

В результате ученые смогли более точно использовать время в своей работе, в том числе при наблюдении за звездами. Изобретение маятника также позволило начать чаще использовать ставшую более точной минутную стрелку. 

Как следили за временем в других частях света

В других частях света такие же приборы для определения времени появились на несколько веков раньше. У ученых есть свидетельства, датированные еще XIII веком, что в тот период люди использовали специальные инструменты для контроля движения компонентов арабских астролябий — приборов, способных исчислять время, помогая путникам определить их местонахождение. Но и задолго до этого (около 100 г. до н.э.) уже существовал древнегреческий антикитерский механизм, считающийся первым в мире компьютером (обнаружен в 1901 году). Оба этих устройства предопределяли движения планет. 

В Китае существовали астрономические часы Су Сонга (1088 год), приводившиеся в движение при помощи воды. Так что, хотя часы были изобретены в Европе в XIV веке, арабская и китайская цивилизации были намного более технически продвинутыми, чем их западные христианские современники. 

Сегодня, где бы мы ни оказались, время представляет собой унифицированную концепцию — а поиск все более точных методов его измерения по-прежнему продолжается. В 2021 году ученые определили новую наименьшую единицу времени — зептосекунду: столько времени требуется частице света, чтобы пройти сквозь молекулу водорода.

В современных обществах время, как правило, забито вплоть до минуты или даже секунды (подумайте о расписании движения поездов, способах документировать сделки или рекордах в спорте). Такой подход закрепляет в нас одержимость желанием успевать везде вовремя. Люди договариваются увидеться и летят сломя голову к месту встречи, если видят, что опаздывают даже на пару минут. Но, если вдуматься, что такое опоздание на пару минут для друзей? 

По материалам The Conversation
Автор: Жак Прендергаст
Переводили: Валерия Зитева, Влада Ольшанская
Редактировали: Влада Ольшанская

Всех нас притягивают архетипичные истории. Волшебные и народные сказки, басни, мифы: мы рассказываем их вновь и вновь, потому что им всегда есть место в нашей жизни. Мы видим отражения себя в Гензель и Гретель, Эдипе и короле Лире. В разные промежутки жизни эти истории олицетворяют разное, и зрители, сидя в одной аудитории, могут интерпретировать их по-разному.

Среди них роман «Дракула» Брэма Стокера. Это одно из наиболее значимых произведений конца 19 века и, наряду с рассказами о Шерлоке Холмсе и Иисусе Христе, входит в число наиболее часто адаптируемых в истории кинематографа.

Хотя я и люблю книгу, но должен признать, что Стокер немного халтурщик. Его талант лежал в смешении в одном произведении множества источников. Он примечал, какие элементы историй сработали прежде, что пользовалось популярностью в его время, и добавлял к этому новые штрихи. В основном он вдохновлялся «Вампиром» Джона Полидори — повестью о лорде Ратвене, бледном красивом аристократе-вампире, чей образ был основан на Байроне.

Та книга — первое появление вампира-соблазнителя — стала коммерческим успехом, и вампиры по сей день остаются жутко привлекательными. Однако прежде в воображении литературного мира Англии они были символом саморефлексии, меланхолии и душевного волнения. Эти элементы попали и в фильмы. Начиная с «Носферату» Вернера Херцога, в котором актер Клаус Кински впервые наделил вампира чувством одиночества, чего тот был лишен в исполнении Макса Шрека в первой экранизации. Далее вампир стал романтическим антигероем, которого играет Гэри Олдман в «Дракуле» Френсиса Форда Копполы. Заканчивая, наконец, Эдвардом Калленом из трилогии «Сумерки», мы видим, что представление о вампире как вызывающем в нас отклик чужаке не потеряло популярности в кино.

Когда мне исполнилось девять, я уже обожал вампиров. Я часто пересматривал фильм с Лугоши и годом ранее нарядился Дракулой на Хэллоуин; сохранилось фото, на котором у меня нарисованная треугольная линия волос и пластмассовые клыки, которые не помещаются во рту. В те же девять лет я впервые увидел «Носферату» Мурнау 1922 года. Грим вампира в этом фильме наводил страх по-настоящему. Ногти, согнутая спина, заостренная форма черепа. Ребенком мне казалось, будто Макс Шрек действительно был вампиром, настолько он приковывал к себе взгляд. Плохое качество пленки придавало фильму особый образ, словно его выкопали из могилы, обнаружили в глубине прошлого, что только усиливало реалистичность. В этой адаптации историю Стокера лишили викторианской вычурности и извлекли на поверхность ее суть — таинственную сказку.

Около десяти лет назад я начал писать сценарий для собственной адаптации «Носферату». Взявшись за самый влиятельный фильм жанра ужасов, основанный на самом влиятельном романе жанра ужасов, я посчитал своим долгом сделать вампира как можно более страшным. Мой вампир не мог сверкать на солнце.

Мне было очевидно, что нужно вернуться к истокам, ранним вампирам в фольклоре, записям людей, которые верили, что они существуют, и боялись их. Большинство рассказов такого рода поступают с Балкан и земель, населенных славянами. Многие можно найти и в Румынии, где обитает Дракула Стокера.

У вампира в фольклоре нет благородного происхождения. Вампир в фольклоре не обходителен, он не обольститель в смокинге. Вампир в фольклоре — труп. Нежить. Ранние вампиры внешне имеют много общего с зомби из фильмов: они часто раздуты от выпитой крови, которая копится под гниющей кожей, кишат червями, их тела находятся в ужасающем состоянии разложения. Во многом они схожи с гостями с того света из исландских саг, драугами. И действительно, многие тела, находимые в топях на севере Европы, должны были быть навечно прикованными к своим болотных могилам ореховыми кольями.

Самое удивительное: многие из ранних вампиров в фольклоре даже не пьют кровь. Вместо этого они душат своих жертв или распространяют чуму и хворь. У некоторых ранних вампиров в фольклоре отмечалось наличие эрекции. Некоторые из них возвращаются к себе домой и совокупляются с вдовами, пока женщины не умирают от избытка сношений. Если те вампиры и пьют кровь, то обычно не из горла, а из груди — «сердечную кровь» жертвы.

Рассказы об этих несущих смерть кровопийцах из могил восточных окраин Габсбургской империи распространились на запад в 18 веке преимущественно через немецкие тексты. Они породили множество споров: действительно ли вампиры существуют? Породили они и искусство. В 1748 году было опубликовано стихотворение Хайнриха Аугуста Оссенфельдера «Вампир», ставшее, вероятно, первым большим шагом на пути упыря в готическую традицию романтизма, которая попала в Англию благодаря Байрону. Туманная, поэтичная повесть Полидори была вскоре после публикации несколько раз адаптирована для сцены в виде броской, нескладной, переполненной событиями постановки.

Новая мифология о вампирах сочинялась в этих спектаклях, а также страшных городских сказках и прочих британских текстах, удаляясь всё дальше и дальше от балканских истоков. К тому времени, когда к этой мифологии приложил руку Стокер, ему было с чем работать. На удивление, Стокер изучал трансильванский фольклор так усердно, как только мог это делать из библиотеки. Он наполнил свой роман множеством фантастических деталей, описанных Эмили Джерард в ее книге «Трансильванские суеверия», вышедшей в 1885 году. Полидоровский лорд Рутвен, однако, по-прежнему оставался прототипом Дракулы. Кроме того, Стокер дал волю собственной мифологии. Вампиры в фольклоре действительно иногда превращаются в волков или оборотней — но никогда в летучих мышей.

Вампир Стокера стал новой нормой. И после Лугоши и Кристофера Ли он продолжил трансформироваться. Вампир в поп-культуре оказался невероятно изменчивым. Начиная с произведений Энн Райс и заканчивая «Пропащими ребятами», от «Баффи» до «Блэйда», и даже граф из «Улицы Сезам» — на каждую эпоху, на любую потребность и пристрастие найдется свой вампир, даже если вы пристрастны к хлопьям «Граф Шокула». И всё же в их тени продолжает скрываться фольклорный вампир.

Рассказы о случаях вампиризма можно найти на Балканах по-прежнему, эти поверья прочно вошли в местную культуру. Не так давно, в 2004 году, несколько жителей деревни Маротину де Сус в Румынии эксгумировали и ритуально изуродовали труп человека, которого считали вампиром. До смерти он славился дурным характером и много пил. По словам семьи мужчины, после погребения он вернулся в качестве стригоя, вампира-духа в фольклоре, и нападал на них по ночам.

Стригой особенно выделил в своих нападениях невестку, которая после этих встреч заболела. Жители деревни позвали местного охотника на вампиров, который посоветовал им выкопать тело, ритуально изуродовать его и сжечь. Охотник смешал пепел мертвеца с вином, дал выпить жертвам вампира, и для них это сработало. К невестке вернулось здоровье, и ночные визиты прекратились.

Как относиться к таким историям? Что это за психологическая травма, боль и насилие, которые настолько сильны, что даже смерть не может положить им конец? Ужасающая мысль. Вампир в фольклоре олицетворяет болезнь, смерть и секс в их низменном, жестоком и неумолимом виде.

«Носферату» Мурнау часто приписывают авторство идеи о том, что вампиров уничтожает солнечный свет. Однако и фольклорные вампиры зачастую вынуждены возвращаться в могилу до первого петушиного крика. Их убивает не солнечный свет. У них нет на него аллергии, и они не сгорают в его лучах. Их губит чистота рассвета, в которой они просто не могут существовать. Они привязаны к могиле, теням, темноте.

На мой взгляд, чтобы сохранять силу, вампир должен существовать в тени. Но именно способность вампиров превозмогать смерть навечно закрепляет для них место в нашем воображении. Могила не может их удержать. Вампир неизбежно воскреснет.

По материалам The Guardian
Автор: Роберт Эггерс

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Денис Медников

* Дисклеймер: в тексте упоминается запрещенная в России террористическая организация ИГИЛ.

* Приведен сокращенный вариант текста.

26 февраля 2007 года Смаил Чекич в ярости вылетел из Дворца мира, где находится Международный суд ООН, держа в руках только что вынесенное постановление. В тот день закрыли дело Боснии и Герцеговины против Сербии и Черногории, в рамках которого следовало определить, нарушила ли Сербия Конвенцию о геноциде во время боснийской войны, когда, по некоторым оценкам, около 100 тысяч гражданских было убито вооруженными формированиями боснийских сербов. Чекич, руководитель Института исследований преступлений против человечности и нарушений международного права при Сараевском университете, сам пострадав от боснийской войны, надеялся, что суд в Гааге назначит наказание за смерти его соотечественников и признает их жертвами геноцида. Однако судьи отказались применить этот термин к большинству случаев гибели боснийцев. Чекич и другие выжившие посчитали такое решение предательством: им казалось, что суд закрыл глаза на истинную причину насилия. В газетах написали, что Сербия оправдана по делу о геноциде; чтобы это отпраздновать, в сербском посольстве устроили официальное мероприятие. Стоя перед зданием Международного суда, верховного суда ООН, Чекич разорвал его постановление в клочья.

В тот день суд вынес решение, что за всю войну Сербия совершила геноцид лишь однажды. Во время резни в Сребренице в 1995 году боевики боснийских сербов увезли приблизительно восемь тысяч боснийских мусульман, мужчин и мальчиков, на заранее выбранные места и убили, а затем сбросили их трупы в общую могилу. Среди всех проявлений жестокости, применявшихся в адрес боснийцев в лагерях для военнопленных, были систематические пытки, изнасилования и избиения, а на территориях под сербским контролем происходила депортация по национальному признаку. И только эпизод в Сребренице, по мнению судей, достаточно четко подпадал под критерии геноцида. Лишь в этом случае обвиняемая сторона напрямую выказала dolus specialis, то есть особый умысел «уничтожить целиком или частично группу как таковую», который требуется для того, чтобы массовое убийство посчитали актом геноцида. Убийства в других частях Боснии рассматривались как военные преступления или преступления против человечности — не менее тяжелые по степени вины, — но в постановлении было сказано, что, если существовали иные вероятные причины массовых расправ, суд не смог наверняка определить их как геноцид. Судья из Иордании, Аун аль-Хусаун (позднее станет премьер-министром страны), выступил с мнением, которое шло вразрез с гаагским вердиктом. Он укорил своих коллег и указал на то, что узкая трактовка умысла, необходимого для совершения геноцида, не дает им разглядеть «сложность определения» этого термина.

Марко Миланович, который сейчас изучает международное право, работал в Международном суде в тот день в 2007 году. Он видел по телевизору, как Чекич в гневе разорвал решение суда. Миланович считает, что эта история стала переломным моментом, которого давно стоило ожидать. Значение слова геноцид в контексте морали и понимание этого термина в обществе полностью отмежевались от сравнительно узкого юридического определения. Польский адвокат Рафаэль Лемкин ввел термин «геноцид» в 1944 году, соединив греческое genos, означающее «раса или племя», с латинским cide — «убийство». Не принадлежа полностью ни к одному, ни к другому языку, термин постоянно оказывается использован то в юридическом, то в моральном поле.

В опубликованной в том же году книге «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе» Лемкин поясняет, что термин должен описывать «старую практику в ее современном проявлении». По мнению исследователя, геноцид включает в себя широкий спектр преступлений, совершаемых с намерением уничтожить национальную, религиозную, расовую или этническую группу. Лемкин был светским евреем и считал, что каждому народу присущ свой уникальный нрав. Он был убежден: акты геноцида представляют собой не просто физическое уничтожение людей, но и смерть их культуры. В представлении Лемкина термин описывал любую попытку стереть народ с лица земли. Сюда входили массовые убийства, а также действия, направленные на разрушение «основ жизни национальных групп»: уничтожение языка, традиций, памятников, произведений искусства, архивов, библиотек, университетов и религиозных мест». Лемкин надеялся, что, убедив страны признать за новым термином соответствующий состав преступления, удастся предотвратить геноцид в будущем. Юристу хотелось, чтобы его неологизм превратил то, что Уинстон Черчилль однажды назвал «преступлением без названия», в узнаваемое, очевидное и внушающее ужас деяние.

Однако к 9 декабря 1948 года, когда ООН одобрила Конвенцию о геноциде, внеся его в список преступлений по международному праву, от изначальной задумки Лемкина осталась лишь тень. Спустя годы острых дискуссий и дипломатических переговоров геноцид в Конвенции свели к пяти категориям действий: 

• убийство членов группы;
• причинение членам группы серьезного телесного и психического вреда; 
• внедрение мер, направленных на предотвращение рождения детей внутри группы; 
• насильственное перемещение детей из одной группы в другую; 
• намеренное создание для группы жизненных условий, рассчитанных на ее физическое уничтожение целиком или частично. 

Каждый из перечисленных актов считается геноцидом только в том случае, если был совершен с конкретным намерением уничтожить группу. Все государства, которые подписали Конвенцию, согласились предотвращать и преследовать по закону любые случаи таких преступлений.

Конвенция стала монументальным достижением, но по сути «пролежала на полке» 50 лет, прежде чем ее начали использовать в судебной практике, указывает исследователь международного права Лейла Садат. В результате документу до сих пор не хватает правоприменения. В наше время конфликты по всему миру — в секторе Газа, Украине, Мьянме — заставляют пересмотреть юридическое определение геноцида. Сегодня десятки государств прямо или косвенно вовлечены в одно из четырех дел о геноциде, находящихся на рассмотрении Международного суда ООН. Наиболее пристальное внимание вызывают два из них, относящиеся к войне в секторе Газа. Они же — одновременно наиболее противоречивые. В первом, инициированном Южной Африкой, Израиль обвиняется в нарушении Конвенции о геноциде вследствие неизбирательных нападений на палестинских гражданских лиц. Во втором деле, по заявлению Никарагуа, Германия обвиняется в причастности к геноциду, поскольку продолжает экспортировать оружие в Израиль.

Окончательные решения по этим искам будут вынесены лишь через несколько лет, но они уже изменили ход дискуссии о том, необходимо ли в 21 веке менять определение геноцида. На протяжении почти 80 лет он неизменно ассоциируется с Холокостом. Говоря «геноцид», мы вспоминаем об уничтожении еврейского народа и архитектуре этого смертоносного процесса: концентрационных лагерях и депортационных поездах, гетто и газовых камерах. Такая связь укрепляет моральную значимость слова «геноцид», но подрывает его юридическое применение. Холокост воспринимается и как кошмарный эталон, по которому следует мерить все современные зверства, и как невоспроизводимая катастрофа, с которой их никогда не сравнить. Конвенция о геноциде фактически закрепила это парадоксальное толкование Холокоста и создала на его основе планку для умысла геноцида, которой почти невозможно достичь. В результате международные суды редко признают совершенные в наше время массовые убийства геноцидом, а народы, добивающиеся официального признания своих страданий, испытывают горькое разочарование. Иски, поданные Южной Африкой и Никарагуа, призваны оспорить сложившееся положение дел, сделав Конвенцию инструментом для предотвращения геноцида и защиты от него, как того и желал Рафаэль Лемкин.

Когда ООН приняла Конвенцию о геноциде, Рафаэль не праздновал победу. Такое событие могло показаться триумфом после долгих лет неблагодарной работы, но Лемкин как будто пропал. Эбрахам Розенталь, репортер нью-йоркской газеты Times, нашел юриста в темном зале заседаний: тот плакал. Через несколько дней Лемкина госпитализировали с истощением: он мрачно окрестил свое состояние «геноцидитом». Эту историю иногда рассказывают, иллюстрируя чувства Лемкина после долгожданной победы; однако ее можно трактовать и как доказательство того, насколько сильно мир его тогда подвел.

В результате Холокоста Лемкин потерял по меньшей мере 49 членов своей семьи. Его самого едва миновала та же участь. Став свидетелем систематического и массового убийства европейских евреев, Лемкин укрепился в намерении разработать закон для защиты от геноцида, но его одержимость правовой проблематикой началась еще до Второй мировой войны. Маленьким мальчиком он застал еврейские погромы в Польше, и пережитое подстегнуло его интерес к изучению случаев массовых расправ. Позже он ознакомился с материалами о геноциде армян и задумался, почему легче наказать убийцу одного человека, нежели привлечь к ответственности государство за убийство миллионов. Бежав от нацистов, Лемкин позже выступал в залах Дворца правосудия в Нюрнберге, где безуспешно принуждал судей Антигитлеровской коалиции внести преступление геноцида в окончательный приговор.

Лемкин питал почти фанатичную веру в силу закона и его способность облегчить наиболее тяжелые из страданий человечества. Он знал, что многие считают его «вредителем», и он рискует потерять расположение общества к себе. Иногда эта непосильная ноша приводила его в изнеможение. «Бывали дни, когда он сидел, сгорбившись в столовой над чашкой кофе, едва способный удержать ее в руке из-за усталости и груза неудач», — писал Розенталь. Последние десять лет своей жизни Лемкин провел в поездках по дипломатическим столицам, живя в долг и увещевая делегатов ООН, которые в конце концов отклонили его пространную концепцию геноцида. СССР, опасаясь привлечения к ответственности за массовые убийства внутри страны, возражал против защиты политических групп в рамках Конвенции. Американцы беспокоились о формулировках, которые могли быть использованы, чтобы истолковать линчевание и законы о расовой сегрегации Джима Кроу как акт геноцида. Ведущие государства мира приняли в качестве компромисса узкое и непрозрачное определение. Кодифицировав геноцид, Конвенция парадоксальным образом усложнила задачу распознать и доказать его, усилив риторическую мощь концепции и оставив на усмотрение судов ее применение.

Вскоре после принятия Конвенции по дипломатическим каналам стали поступать обвинения в геноциде. В 1951 году Американский конгресс по гражданским правам представил в ООН документ под названием «Мы обвиняем в геноциде», в котором утверждалось, что США безусловно виновны в актах геноцида против афроамериканцев. Лемкин тогда написал письмо в газету «Таймс», где выразил решительное несогласие с логикой этих обвинений. Арабские страны заявляли, что массовые убийства в Алжире, совершенные французскими колонизаторами, — это случаи геноцида. Африканские страны настаивали, что политика апартеида в Южной Африке была равносильна геноциду чернокожего населения, а Португалия ответственна за геноцид в своих колониях. После того как Израиль в ходе Шестидневной войны 1967 года захватил и оккупировал сектор Газа и прочие территории, соседние государства всё чаще стали обвинять его в геноциде палестинского народа. Ни одно из этих обвинений не переросло в официальное разбирательство. В течение последующих десятилетий судебная практика по вопросам геноцида оставалась подчеркнуто сдержанной, в то время как философское и разговорное употребление этого слова накапливало моральную и политическую силу.

Лемкин умер в 1959 году в нищете и одиночестве, его похоронили на неприметном участке кладбища в Куинсе. Конвенция получила реальное судебное применение только в 1990-х годах, и даже тогда память о Холокосте оставалась сдерживающим фактором. В 1994 году ООН создала Международный уголовный трибунал по Руанде, по итогам разбирательств приговоривший руандийских чиновников к ответственности по обвинению в геноциде. До появления в 2003 году Международного уголовного суда (МУС) специальные трибуналы, учрежденные для судебного преследования конкретной группы виновных, были единственным средством, с помощью которого международные органы могли привлекать преступников к ответственности. «В трибунале по Руанде вопрос геноцида даже не ставился под сомнение, — отмечает юрист Уильям Шабас. — Всё было очевидно». Способ убийства, умышленное и систематическое истребление одной этнической группы другой, во многом напоминал акты геноцида в нацистской Германии.

После Руанды началась первая волна международных дел о геноциде, каждое из которых выявило недостатки Конвенции. Как и в случае Руанды, Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии рассматривал дела отдельных участников югославских войн. Не сумев классифицировать разнородные убийства, он прибегнул к строгому толкованию Конвенции о геноциде и постановил, что только в Сребренице геноцидальный умысел был единственным возможным мотивом убийств — такую трактовку позже использовал Международный уголовный суд при отдельном рассмотрении вопроса об ответственности Сербии. Решение по делу Боснии и Герцеговины против Сербии и Черногории стало одновременно и началом судебного процесса по геноциду, и его фактическим завершением, растянувшимся на много лет.

Строгое юридическое толкование термина привело к тому, что суды могут так никогда и не признать геноцидом многие из наиболее страшных злодеяний последних десятилетий. Сюда относятся, в частности, гибель около 300 тысяч человек в суданском регионе Дарфур, смерть более миллиона во время гражданской войны в Нигерии, массовая депортация и убийство иракским правительством приблизительно 100 тысяч курдов в конце 80-х годов, а также массовые убийства езидов, совершенные ИГИЛ в 2014 году. Будь Лемкин сегодня жив, он, скорее всего, назвал бы геноцидом попытки Китая бессрочно арестовывать, перевоспитывать, заключать в тюрьмы и пытать уйгуров, разрушать их мечети, конфисковывать книги и запрещать преподавание их языка в школах. Это в точности подходит под определение культурного и физического геноцида, который, как Лемкин надеялся, его конвенции удастся искоренить. Несмотря на то, что Китай подписал Конвенцию о геноциде, он, как США, Франция и Россия, не признает юрисдикцию Международного суда по правам человека, защищая себя тем самым от его постановлений.

Многие трагедии, публично, но не юридически признанные геноцидом, демонстрируют тем самым огромное влияние, которое оказало решение, вынесенное в 2007 году Международным судом по правам человека в деле Боснии против Сербии. Это единственный случай за 79-летнюю историю суда, когда было решено, что геноцид однозначно произошел, а также единственный случай, когда суд постановил, что государства не смогли предотвратить совершение этого преступления. Вердикт суда определил несколько важнейших элементов в законе о геноциде, включая то, что государства обязаны предотвращать геноцид даже за пределами своих границ и что на фоне более широкого круга преступлений против человечности могут иметь место единичные случаи геноцида.

В то же время поразительное по своей лаконичности постановление 2007 года укрепило статус геноцида как непостижимого и невообразимого преступления. Оно подчеркнуло тяжесть деяния, но одновременно установило столь высокую планку умысла, что привлечь государства к ответственности стало практически невозможно. Как результат, немыслимые зверства могли не подходить под требования Конвенции, если не сопровождались открытым заявлением о намерении уничтожить целый народ — таким, как, например, письменный план «окончательного решения», принятый нацистами на Ванзейской конференции в 1942 году. «Это был гвоздь в крышку гроба Конвенции о геноциде», — обобщает Садат свое мнение о решении по Боснии. На ее взгляд, постановление превратило документ из активного механизма предотвращения и наказания лиц, истреблявших целые народы, в мемориал Холокоста и неспособности мира его предотвратить. События в Сребренице и Руанде были признаны геноцидом отчасти потому, что по форме и процессу напоминали события Холокоста. Случаи, которые не вписывались в этот строгий протокол ужасов, не могли быть признаны геноцидом, несмотря на все разумные сомнения.

С точки зрения исследователей, реакция на убийство красными кхмерами примерно двух миллионов камбоджийцев служит показательным примером того, что Конвенция не сработала. Трибунал, рассматривавший эти преступления, пришел к выводу, что подавляющее большинство убийств юридически не квалифицируется как геноцид, поскольку речь идет в основном об интеллигенции и политических оппонентах, а не этнических или религиозных группах. За 16 лет до своего расформирования в 2022 году трибунал признал виновными в геноциде только двух человек, и эти приговоры касались лишь убийств представителей меньшинств. «Такое строгое толкование геноцида сводит на нет работу людей вроде Лемкина, которые боролись за принятие этого документа», — говорит Садат. Исследователь геноцида Алекс Хинтон считает, что «в конечном итоге, оставляя без наказания некоторые виды преступлений, Конвенция создает серьезную брешь в правовой архитектуре, призванной предотвращать массовые нарушения прав человека».

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Линда Кинстлер
Иллюстрация: Пабло Делькан

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Сергей Разумов

В августе 1944 года фотограф и военная журналистка Ли Миллер была командирована во Францию, чтобы написать материал о недавно освобожденном портовом городе Сен-Мало в регионе Бретань. Но быстро выяснилось, что разведка подвела. Американские солдаты столкнулись со шквальным огнем, пытаясь сместить немцев с их позиций в Сен-Мало. Городу было еще далеко до освобождения, большая часть его оказалась охвачена боем.

К тому моменту за время Второй мировой войны уже около 200 женщин, включая Миллер, получили у Антигитлеровской коалиции военную аккредитацию. Однако Ли хорошо знала, что ни одну из них не допустят до освещения боев, поскольку женщинам полагалось писать на более «светлые» темы: посещать госпитали, освещать противовоздушную оборону в тылу и воспевать героизм гражданских. За решение остаться в Сен-Мало Миллер грозило верное наказание, но она не могла упустить отличную возможность для репортажа. «Я оказалась единственным фотографом на километры вокруг, — рассказывала она, — и теперь у меня была своя война». Пять головокружительных дней Миллер при активном содействии американцев делала снимки и записи, фиксируя все происходящее, и порой сама оказывалась под обстрелом.

Миллер никогда не чувствовала себя настолько живой, настолько собой. До войны ее жизнь представляла собой череду кратких, хотя и ярких, тупиков: модель для журналов Condé Nast, муза и помощница сюрреалиста Ман Рэя, фотограф модных и знаменитых. Лишь теперь — скорчившись в немецком блиндаже и узнавая в ледяном мясистом предмете под подошвой чью-то оторванную руку, — она наконец поняла, что все эти годы искала войну в объективе своего фотоаппарата.

Ли получила аккредитацию в качестве корреспондентки для британского Vogue, и ее редактор не могла нарадоваться «великому приключению», которым оказался репортаж из Сен-Мало. Военных, однако, инцидент не сильно впечатлил. После того, как Миллер обнаружили, фотографа поместили под временный домашний арест и еще сильнее ограничили свободу передвижения — как для нее, так и для других журналисток.

Объяснением столь жесткому протоколу служило, конечно же, атавистическое представление, что женщины — слабый пол и слишком хрупки, чтобы справиться с кровавой реальностью войны. Но к этому примешивалась более тривиальная проблема — туалеты. Вероятность, что женщине придется облегчиться в зоне боевых действий, была невыносима для брезгливого воображения военных. На протяжении Второй мировой корреспондентки требовали для себя права вести репортажи в равных условиях с мужчинами, но всякий раз им отвечали, что «проблема удобств» — или, как без стеснений выражались американцы, «сортирное дело» — делает это невозможным.

Доблестному меньшинству, которое всё же пробивалось к местам боевых действий, приходилось проявлять исключительную отвагу и хитрость. Женщинам отказывали не только в доступе к военному транспорту и расположениям, но даже в посещении официальных пресс-брифингов, и в результате они часто подвергались опасности, которой иначе могли избежать. При этом, оказываясь вне поля зрения официальных лиц, журналистки часто получали доступ к тем историям, которые их более привилегированные коллеги-мужчины рисковали пропустить.

За два месяца до того, как Миллер нашла свою маленькую войну, Марта Геллхорн попала в гораздо более интересный переплет. 6 июня 1944 года, будучи в ярости от того, что ей и остальным женщинам запретили освещать высадку в Нормандии, Геллхорн пробралась на борт американского госпитального судна и зайцем пересекла Ла-Манш. Она поняла, что ее ждет приключение, когда, поднявшись на палубу, обнаружила, что застряла в «самой большой военно-морской пробке в истории». Приключение стало еще более захватывающим, когда журналистку отправили на берег вместе с командой медиков, чтобы помочь раненым. Геллхорн оказалась так близко к месту боевых действий на «Омаха-Бич», что рев артиллерии и крики умирающих солдат перекрывали собой любые другие звуки.

Никому из корреспондентов-мужчин на тот момент еще не разрешили сойти на берег, и репортаж Геллхорн получился куда более достоверным и выразительным, чем у ее мужа, Эрнеста Хемингуэя. Хотя Геллхорн арестовали и лишили аккредитации, этот случай убедил ее, что правила существуют лишь для того, чтобы их нарушать. Сбежав от охраны, журналистка отправилась в Италию (под прикрытием душещипательной истории о пропавшем женихе), и вплоть до конца войны находились сочувствующие солдаты, которые помогали ей попасть на линии фронтов.

Геллхорн спокойно признавала: ей выгодно слыть «длинноногой блондинкой». Несколькими годами ранее ее подруга Вирджиния Каулз нашла материал для одного из лучших репортажей о гражданской войне в Испании, когда советский генерал, которого она очаровала, держал ее в плену у себя в штабе и три дня и три ночи потчевал шампанским и марксистской пропагандой, пытаясь обратить в коммунизм.

Большинство корреспонденток смирились с тем, что ради работы им порой приходится пользоваться своей внешностью, и некоторые даже поощряли такой подход. Однако Клэр Холлингворт, которую командировали на юго-запад Польши в конце августа 1939 года, опубликовала свой первый громкий материал благодаря везению и смелости. Она не только оказалась первого сентября на месте развития событий и передала по телефону рассказ очевидца о немецком вторжении, с которого фактически началась Вторая мировая война. На протяжении еще трех недель она оставалась в Польше, и даже когда немцы уже захватили страну, Холлингворт продолжала работать в The Daily Telegraph, рискуя при этом жизнью под непрекращающимися обстрелами и налетами.

Британцы не воевали в Польше, поэтому некому было остановить Холлингворт, и она пробиралась в те места боев, где протокол коалиции строго не соблюдался. Фельдмаршал Монтгомери считал ее поведение личным оскорблением. «На моей войне нет места женщинам!» — ревел он.

А вот для Хелен Киркпатрик путь на войну обеспечило личное покровительство Верховного главнокомандующего Эйзенхауэра. Она настолько впечатлила американца своей осведомленностью в военных делах, что он выдал ей специальное разрешение присоединиться к войскам союзников, пробивавшимся к Парижу. Киркпатрик не только оказалась среди первых журналистов, мужчин и женщин, вошедших в недавно освобожденный город, но и стала одной из пары репортеров, которые находились около собора Нотр-Дам, когда немецкие снайперы открыли во время парада огонь по генералу де Голлю, руководителю французского сопротивления.

Погибло 25 человек, а текст Киркпатрик («Автор Daily News видит, как человек рядом с ней погибает под градом пуль») попал на следующее утро в сводки новостей. К тому времени число дерзких военных репортажей, написанных женщинами, возросло настолько, что властям стало трудно соблюдать свой собственный запрет. Когда началось наступление на Германию, небольшой группке журналисток наконец разрешили отправиться с военными в качестве официальных представителей прессы.

Опыт был волнительным, но в то же время страшным, потому что им открывались ужасы нацистской Германии. В Дахау, через несколько часов после входа союзников в концлагерь, Миллер потребовался весь ее профессионализм, чтобы задокументировать немыслимые злодеяния: груды тощих, будто скелеты, трупов, «медицинская» камера пыток и место, где заключенных убивали.

После, когда Миллер приехала в Мюнхен, она, как всем известно, оказалась в квартире Гитлера, и там ее сфотографировали, отмывающей с себя грязь Дахау в фюреровской ванне. Этот снимок стал примером военного триумфа Миллер как корреспондентки, но после окончания боевых действий его было сложно закрепить. Многие журналистки потеряли работу, многие с трудом адаптировались к мирной жизни, а Миллер вдобавок страдала от того, что сейчас диагностируется как посттравматическое стрессовое расстройство.

Пытаясь забыть о смерти и разрушениях, свидетельницей которых она стала, Миллер просто перестала говорить о войне, растворившись в алкоголе. Уже после того, как Миллер умерла, ее сын Энтони Пенроуз нашел коробки с фотографиями и записями, которые она хранила. Он понял, что его непростая, скорая на гнев мать была отважной фоторепортеркой, чье мужество сыграло огромную роль в борьбе женщин за право писать о войне.

По материалам The Guardian
Автор: Джудит Макрелл

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировал: Сергей Разумов

Пушистые хвосты, большие глаза, длинные узнаваемые уши и вечно подергивающийся нос — на первый взгляд, в кролике нет ничего примечательного. Однако в древних поверьях эти представители семейства зайцевых описываются как хитрые, таинственные и несколько жутковатые существа. 

Оказывается, кролики пробуждают в людях древний страх, расходящийся рябью в цивилизациях по всему миру, начиная от древних египтян и заканчивая кельтами. Многие народы верят, что бояться кроликов не только нормально, но и, быть может, мудро.

У ирландцев кролики, к примеру, считаются дьявольскими существами. Хотя кролики и зайцы принадлежат одному семейству, между ними есть существенное отличие. Вот как его формулирует Келли Фицджеральд, глава кафедры ирландского фольклора и этнологии в Университетском колледже Дублина:

«Зайцы больше по размеру. Они рождаются уже покрытыми мехом и с открытыми глазами. Едва появившись на свет, они сразу готовы сражаться», — поясняет исследовательница. Кролики же «более мягкие, милые и уязвимые», чем зайцы. Последние всегда обитали в Ирландии, в то время как кроликов завезли в двенадцатом веке. 

«Зайцев так и не одомашнили, однако человек от них зависит, — отмечает Фицджеральд. — Они входят в мир человека, но лишь частично».

Хладнокровие зайца, согласно поверьям ирландцев, наделяет его таинственностью, объясняет Фицджеральд, а также «сверхъестественными чертами и связью с потусторонним миром». 

В известной ирландской легенде под названием «Кража молока» описывается крестьянин, который замечает, как заяц сосет у коров молоко. Крестьянин стреляет зайцу в лапу и преследует хромающее животное до норы.

Под землей крестьянин встречает раненую женщину, у которой кровоточит нога. На этом история заканчивается, оставляя слушателя с жутким осознанием того, что заяц на самом деле был колдуньей. Это одна из версий легенды о ведьме и зайце, распространенной в северной Европе. 

«В ирландской фольклорной традиции люди обладают способностью превращаться в животных вроде зайца», — объясняет Фицджеральд.

Время действия в рассказе о женщине, обернувшейся зайцем, приходится, согласно Фицджеральд, на «самый волшебный день в году» — первое мая, Бельтайн. Этот важный для кельтского календаря праздник знаменует начало сезона урожая – но в этот день мир также открыт для потусторонних созданий.

«Бельтайн отделяет от Хэллоуина, конца сезона урожая, ровно полгода. В эти два дня грань между мирами наиболее тонка», — рассказывает Фицджеральд, объясняя, что первого мая и 31 октября границы между реальным и сверхъестественным размываются.

Древнеирландские крестьяне не очень сильно боялись зайца, однако уважали его, считая умным и загадочным животным, на которое нельзя охотиться и чье мясо нельзя употреблять в пищу. Фицджеральд добавляет, что таинственный заяц из легенды призван дать слушателю понять, что «вокруг полно людей с дурными намерениями, готовых применить против вас черную магию». 

Кроме того, ритуальные захоронения зайцев находили в ирландских гробницах неолитического периода. Пушистые зверьки, связанные с плодородием и обновлением, играли некую роль в древних похоронных ритуалах. 

Сотни видов семейства зайцевых обитают по всему земному шару за исключением Антарктиды и Океании. Упоминаются они и в сказаниях древних египтян, где эти животные еще теснее связаны с потусторонним миром.

Жители древнего Египта уделяли особое внимание жизни после смерти, веря в важность ритуалов вроде бальзамирования тела покойного и принесения подношений, призванных обеспечить жизнь после смерти. Об этом свидетельствуют сложные надгробные памятники и детали обустройства священных мест захоронений. После смерти человек должным был предстать на суде перед Осирисом, правителем царства мертвых. Владыка потустороннего мира либо благословлял человека и разрешал ему перейти в обитель мертвых, либо приговаривал к ужасной казни через пожирание.

«Время от времени на изображениях того периода среди богов, присутствующих на суде мертвых, можно увидеть божество с головой зайца», — рассказывает Ники Нильсен, египтолог из Манчестерского университета.

Кроме того, в некоторых текстах Осирис описывается с головой зайца.

«Согласно Плутарху, египтяне почитали зайца за его быстроту и чуткость, но облик животного принимали и божества подземного мира», — пишет Ричард Уилкинсон в «Полной истории богов и богинь Древнего Египта». 

Уилкинсон отмечает, что в виде зайца предстает богиня Венет и ее мужская ипостась Венену, причем последний «порой упоминается в качестве формы Осириса». Пушистый зверек и смерть, похоже, идут рука об руку. 

Языческие народы, греки и древние римляне считали зайцев символом плодородия, даже ассоциировали их с Афродитой — отсюда и наш современный пасхальный кролик. Связь зайца с рождением естественным образом скрепляет его и со смертью. Постепенно он стал символизировать воскрешение, чем можно объяснить связь зайца с Осирисом, победившим смерть.

Однако лепорифобию, похоже, можно встретить не только в прошлом. Страшные кролики и зайцы продолжают оставаться неотъемлемой частью современных историй. В кэрроловской «Алисе в стране чудес» тот самый сумасшедший мартовский заяц иллюстрирует собой буйное, возбужденное поведение зайца в приходящийся на весну период размножения. В культовом фильме ужасов «Ночь кролика» 1972 года жители поселка пытаются уничтожить растущую популяцию диких кроликов с помощью гормональной сыворотки. В результате эксперимента животные превращаются из надоедливых, энергично плодящихся зверьков в огромных плотоядных монстров. Затем обезумевшие кролики принимаются пожирать людей.

А в ставшем уже классическим фильме об аутсайдере «Донни Дарко» появляется жуткий персонаж по имени Фрэнк, который метафорически представлен одновременно как человек и кролик. «Ты зачем напялил костюм кролика?» — спрашивает его Донни. «Ты зачем напялил костюм человека?» — вторит ему Фрэнк. В фильме Фрэнк облачается в костюм кролика и погибает на Хэллоуин. Однако образ кролика обретает сверхъестественное воплощение, потому что Фрэнк в своем животном костюме появляется вновь — на этот раз в виде нежити, которую может видеть только Донни, — и указывает ему путь в загробный мир.

Семейство зайцевых обладает качествами, которые продолжают озадачивать и очаровывать людей. Будь то быстрота, плодовитость и подземные жилища, есть в кроликах и зайцах нечто совершенно чуждое человеку, из-за чего они воспринимаются как совершенно непостижимые существа. 

Фицджеральд считает, что изучение животных по их потусторонним качествам — как это было принято у древних ирландцев — вполне объяснимо.

«Западное общество сегодня так далеко от мира природы. Чудесно оглядываться на традиции прошлого, — говорит она. — Детские книги позволяют увидеть, как мир осознается через истории животных, — добавляет исследовательница. — Но потом нужно вырваться из легенд и посмотреть на них со стороны».

По материалам Atlas Obscura
Автор: Чарис Макгован
Заглавное фото: Энн и Стив Тун /ALAMY

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Влада Ольшанская 

Хотите получить работу в Афинах времен Древней Греции? Афины — привлекательный полис для чужестранцев: в нем проживает около 30 тыс граждан (при переписи обычно не считают женщин и детей) и 10 000 мужчин-экспатов, так что вы окажетесь в хорошей компании. Вам откроется множество возможностей, но есть и подводные камни. Вот несколько советов, рекомендаций и вопросов, которые нужно обдумать.

Иммиграция и закон

Хорошие новости: для работы в древних Афинах не нужна виза или специальное разрешение. Подоходного налога тоже нет (его придумают только в 1799 году н.э. в Великобритании как «временную» меру для финансирования войн с Наполеоном). Но есть парочка вопросов, в которых вам нужно разбираться.

Если вы, не являясь гражданином полиса, хотите немного поторговать во время короткой поездки, то всё в порядке, никаких особых ограничений нет. Вам только потребуется оплатить обычный портовый сбор и таможенную пошлину, раз вы собираетесь привезти товар для продажи.

Если же хотите получить разрешение на долговременное пребывание и работу в Афинах, то потребуется найти простата. Это гражданин Афин, который поможет вам с юридическими вопросами. Вы сможете оплатить особый налог под названием метойкион. В качестве метойкоса (человека, который проживает в полисе, но не является его гражданином) вы подлежите призыву на военную службу и вам запрещено покупать землю. То же относится и к освобожденным рабам, которые автоматически начинают рассматриваться как метойки.

Пожалуйста, помните: неспособность отметиться у простата, оплатить налог или, еще того хуже, получить статуса гражданина обманным путем являются серьезными правонарушениями. Если вас привлекут к ответственности и признают виновным, то наказанием будет рабство.

На случай, если вы задумывались, существует ли четкий способ получения афинского гражданства для лиц, не имеющих гражданства, ответ — нет. К основаниям приобретения гражданства (согласно закону, предложенному Периклом в 451 году до н.э.) относится наличие обоих родителей, имеющих гражданство. Единственный способ стать гражданином — быть признанным меценатом полиса в том или ином отношении (для этого нужно иметь много денег и влиятельные связи среди афинских ораторов). Народное собрание (экклессия) может даровать лицам без гражданства исополитию в качестве альтернативы, тогда оплачивать нужно будет лишь те налоги, которые взимаются с граждан Афин.

Что понимается под «работой»?

Если ищите постоянно оплачиваемую работу на предприятии или у частного лица, то вам не в Древние Афины. Такого рода труд ассоциируется лишь с одной группой работников — рабами; свободные же люди, как результат, стараются его избегать. Есть некоторые виды работ с постоянным заработком. Речь про государственные должности, например, государственный архитектор или секретарь, но на эти позиции, как правило, не берут лиц без гражданства. Так что под словом «работа» в древнегреческих Афинах (если вы, к счастью, не раб) в основном имеются в виду краткосрочные контракты на продажу товаров и услуг или торговля на рынке.

Пенсионных программ не существует (государственная пенсия будет введена лишь в 1889 году в Германии), в плане социального обеспечения всё не очень хорошо (хотя нетрудоспособные по болезни граждане могут претендовать на получение пособия). Если вы не работаете, то, как правило, не зарабатываете.

Выходных тоже нет (как, собственно, и недель!). Но зато много праздников. В Афинах их больше, чем в любом другом греческом городе. Их организовывает как сам город, так и округ (дим). Центральным элементом празднеств является жертвоприношение животного — бесплатной еды всегда много. Так что, хотя отпускных и не предвидится, праздники обычно себя окупают. Кроме того, полис выделяет средства на билеты в театр во время праздника Диониса, который ежегодно проходит примерно в марте. Многие афиняне живут за счет сочетания оплачиваемой работы, государственных пособий (сюда входит оплата услуг присяжных, общественных жертвоприношений и т. д.), а также покровительства знаменитых ораторов и полководцев, которые периодически устраивают открытые пиры для местных жителей.

Какие есть варианты работы?

Их множество. Афины — центр торговли с вечно занятым рынком. Вот что там продавали: вино с островов Менде, Хиос, Наксос, Тасос, Лесбос, Скиатос, Пепареф; соленая рыба, выловленная в Черном море и около города Кадис (расположен на территории современной Испании — прим. Newочём), тунец с Сицилии, морские гребешки из города Митилена на Лесбосе, фессалийские кони, молосские псы, фракийские кубки, духи из Египта, ладан с берегов Красного моря, постельные принадлежности из Карфагена; рабы из Фригии, Фракии, Карии и Пафлагонии. Повсюду в огромном количестве снуют люди (во времена празднеств население города увеличивается примерно на 30 тыс человек). Так что Афины — самое подходящее место в Греции для торговли и поиска работы.

Найдется дело для любых навыков. По меньшей мере, можно работать в качестве переносчика амфор (воду пьют все и, хотя в местности полно источников, куда вода поступает по акведукам, носить ее домой — тяжелый труд). Легко начать заниматься перевозками: достаточно купить несколько крепких ослов, мулов или упряжку волов. В портах, особенно в Пирее, тоже много вариантов заработать.

Общественные строительные работы — еще один крупный источник заработка. Начиная с 440-х гг. до н.э. афиняне развернули на Акрополе грандиозную стройку, в которой оказались задействованы архитекторы, каменщики, плотники, скульпторы, художники, ювелиры и перевозчики грузов. Каменщикам регулярно требуется наносить государственные и частные надписи (афиняне много чего записывают в камне). Статуи для частных лиц или погребальные памятники тоже приносят много дохода. Кроме того, в Афинах развито гончарное дело, здесь изготавливают всевозможную посуду для местных нужд и на экспорт.

Умелые работники нужны всегда. Врачам и повитухам постоянная занятость обеспечена. Регулирования деятельности и требований к квалификации нет, однако могут потребовать предоставить рекомендации от вашего наставника и бывших пациентов, особенно если претендуете на место государственного врача.

В Афинах расположены самые известные философские школы Средиземноморья, в частности те, которые регулярно собираются в священной роще Академии или в гимназии Лицея, расположенных на севере и юго-востоке города. Обучившись там, вы сможете преподавать практически везде. Афины (с их многочисленными значимыми празднествами, включая Дионисии, Ленеи и Сельские Дионисии в демах) также служат местом, где можно приобрести реализоваться как музыкант, трагический или комический поэт и актер.

Если у вас есть способности к готовке, то помните, что талантливые повара и разносчики еды всегда востребованы для обслуживания частных жертвоприношений на свадьбах и прочих семейных торжествах. Может быть, вам захочется открыть собственную лавку или магазин на рынке. И, конечно, всегда найдется работа для парикмахеров, портных, башмачников, мастеров по изготовлению оружия, щитов и доспехов (мужчины, подлежащие военной службе в качестве гоплитов, готовы заплатить большие деньги, если вы поможете им остаться в живых) и так далее.

В сельской местности также полно работы. В основном это сезонный труд по возделыванию земли в поместьях, но опытные работники могут устроиться и на долгий срок в качестве управляющего. Если вы опытный земледелец, то можете взять у одного из афинских граждан в аренду землю и начать ее обрабатывать. В Аттике производится огромное количество оливкового масла, а также вина для местного рынка, так что можно заняться выращиванием винограда. Дровосеки и угольщики — другой вид специализированных работников, они снабжают город топливом и древесиной, которые необходимы для приготовления пищи, производства и строительства. 

На государственных работах обычно платят одну или две драхмы в день. Конечно, в частном порядке можно заработать и больше, зависит от того, как быстро вы работаете.

На заметку: в одной драхме шесть оболов, в одной мине 100 драхм, в одном таланте 60 мин (или 6000 драхм). Афинская «сова» считается золотым стандартом (или скорее серебряным) при торговле в Средиземноморье. Монеты, отчеканенные в другом государстве, принимаются в Афинах в качестве оплаты. На рынке сидит государственный раб, назначенный для решения споров о чеканке монет и обвинений в фальшивомонетничестве.

Где искать работу?

Лучше всего – на агоре, то есть рыночной площади, либо в самих Афинах, либо в порте Пирей. Оказавшись в городе, сперва отправляйтесь на холм под названием колонос мистиос, там расположен рынок найма, где ищут поденщиков. Это место находится рядом с храмом Гефеста на холме колонос агорайос, чуть выше агоры. На рыночной площади также периодически оглашают объявления о работе (например, о заграничных стройках). Парикмахерские и таверны отлично подходят для того, чтобы узнать такого рода новости.

У представителей некоторых профессий есть свои особые месте, где они собираются. Допустим, есть местечко, в котором можно нанять поваров и прислужников на пирах. Развозчики, как правило, собираются у городских ворот. Гончары преимущественно работают в деме Керамикос на северо-западе города. Рынок также разделен по типу товаров. Есть и специализированные рынки, на которых, к примеру, продают во время новолуния сыр.  

Если хотите открыть собственное дело, то лучше арендовать дом в одном из городских демов, таких как Мелит, Коллитос, Кидатенайон или в порту Пирей, где недалеко до рынка. Дома можно сдавать в аренду вместе с мастерскими: по сути, любое помещение можно переделать для любого вида работы (даже для таких технологичных процессов, как работа с металлом). 

Примечание о владении рабами

Тема болезненная, но раз вы очутились в Афинах, то обнаружите, что афиняне тратят много денег на покупку рабов. Конечно, многие посетители Афин склонны иметь моральные возражения на этот счет. Всё это, конечно, хорошо и правильно. Рабство ужасно: с рабом можно обращаться как заблагорассудится. Тех, кто своевольничает, отправляют молоть зерно на мельницу, где они работают в условиях немногим лучше, чем животные. Жизнь на серебряных рудниках на юге в Лаврионе не менее плоха, и рабов, которые получили травмы или погибли, там заменяют постоянно. Свободные люди не просто так избегают подобной работы.

Жизнь в доиндустриальной Европе тяжела. Всё приходится делать самому (разжигать огонь по утрам, зажигать лампу вечером, приносить воду для стирки, отмывать одежду и посуду и так далее). Для тех, кто может себе это позволить, самое удобное решение — рабы, которым не платят деньги. Их можно обучить определенному ремеслу, при этом заработок будет уходить хозяину — за вычетом, конечно, трат на еду и одежду. Раб может приносить по два обола в день. Его можно сдать внаем третьим лицам или разрешить трудиться независимо в обмен на арендную плату (в Древней Греции она называлась апофора). Если хватает средств, то можно купить много рабов и основать производство, которым будет управлять надзиратель.

Рабы стоят относительно дешево, в среднем цена около 200 драхм (чуть больше половины среднего заработка за год, наверное, можно сравнить со стоимостью современной машины). Рабыни и дети в основном дешевле. Умелые взрослые стоят дороже. Владельцы рабов чаще всего могут окупить свои вложения, позволив рабам позже выкупить свою свободу.

А если я женщина? Я смогу найти работу?

Да, для женщин тоже хватает работы. Древнегреческое общество обычно не одобряет, когда женщины работают вне дома, но есть много оплачиваемой работы, которую можно делать из дома. Самая частая такая работа — ткачество. Очищение и прядение шерсти, к примеру, не требует особых умений, и подходит для того, чтобы совмещать с обычной работой по дому.

Женщин нередко можно встретить и за ткацким станком, который требует более высокой квалификации. Многие также работают в магазинах и лавках, продавая самые разные товары. Хорошую прибыль дает игра на авлосе или кифаре (духовой и струнный инструмент соответственно) во время праздников и пиров, но следует остерегаться пьяных мужчин.

По материалам Antigone
Автор: Эдмунд Стюарт, доцент кафедры истории древней Греции в Ноттингемском университете

Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Старый потрепанный клочок бумаги затерялся в библиотеке Загребской академии изящных искусств. Он торчал из книги как закладка, чем привлек внимание студентки-искусствоведа, известной под именем ОКО. Девушка внимательно изучила оказавшуюся не на своем месте страницу. Текст на кириллице сопровождался рисунками рук, украшенных изогнутыми линиями и простыми орнаментами. Сияющее солнце, кресты с раздвоенными наконечниками и полумесяцы, увешанные ветвями, обвивали запястья, кисти и пальцы. ОКО никогда прежде не видела ничего подобного, но вскоре ей предстояло узнать, что это — ее наследие. «Я не знала об этой традиции, — говорит она спустя несколько лет. — И никто не знал, как она зародилась».

Тысячелетиями женщины, жившие на территориях нынешних Хорватии и Боснии и Герцеговины, занимались боцаньем — дословно «укалыванием». Таким методом они делали татуировки своим дочерям. С помощью игл и смеси сажи, слюны, меда и грудного молока они украшали руки, грудь и иногда лоб традиционными символическими узорами. В 1920-х годах антрополог Эдит Дарем писала, что традиция тату-росписи переходила от одного поколения женщин к другому на протяжении 4000 лет, но в середине 20 века постепенно сошла на нет. Сейчас новое поколение балканских женщин (и мужчин) возрождает традицию, внося таким образом свою лепту в признание и уважение наследия предков.

До сих пор точно неизвестно, когда и зачем племена бронзового века в данном регионе стали набивать себе татуировки, но причиной тому, вероятно, были религия или социальный статус. «К сожалению, у нас нет первоисточников, способных объяснить происхождение традиции. Всё что мы имеем — это записи греков о противостоящих им племенах», — пишет Мария Маракич, соавтор проекта «Боцанье», содержащего устные и визуальные материалы по истории традиции. Маракич родилась в Боснии, ребенком эмигрировала в США и изучала историю искусств в Кливлендском университете штата Огайо. Именно там теперь и хранятся материалы по данному проекту.

Древние греки записывали сведения о жителях Балкан, изображали их с татуировками на вазах и других предметах искусства, а благодаря раскопкам древних захоронений в регионе были обнаружены бронзовые тату-иглы возрастом 3000 лет. Некоторые из древних орнаментов встречались повсеместно, например, круг (или kolo в сербском языке), символизирующий семью и единство. Также назывался народный танец-хоровод, который до сих пор исполняют на свадьбах и семейных праздниках. Другие татуировки, например, определенные комбинации орнаментов, были призваны выделять представителей определенных деревень или племен. 

Боцанье символизировало идентичность, но также на протяжении веков было средством защиты, благословения и украшения. Когда в 9 веке на Балканы пришло христианство, языческая традиция боцанья видоизменилась, чтобы соответствовать католицизму. Например, криц — символ четырех сторон света — превратился в христианский крест. И хотя традиционно женщины помечали татуировками своих дочерей-подростков в качестве обряда посвящения в день весеннего равноденствия, с приходом христианства они стали делать это в День святого Иосифа, почти совпадавшего по дате с языческим праздником. 

В 15 веке боцанье снова претерпело изменения, в этот раз в знак сопротивления. В годы правления Османской империи, балканские семьи, исповедовавшие христианство, облагались девширме, «кровавой данью». Мальчиков в возрасте восьми лет забирали в Стамбул, чтобы воспитать из них верных слуг султана, ограничивая тем самым власть турецкой элиты. Люди, набранные посредством девширме часто были хорошо образованы и служили в качестве высокопоставленных военных и чиновников, но всё же они находились далеко от дома. 

В этот период на Балканах матери в католических семьях стали татуировать не только дочерей, но и сыновей, помечая их на видном месте символами защиты и причастности к роду. И если бы жертва девширме вернулась в деревню уже взрослой, то ее бы узнали по татуировке даже спустя много лет. 

После падения Османской империи боцанье оставалось символом красоты, религиозной и племенной принадлежности. В большинстве своем тату носили женщины, но иногда их можно было заметить и на мужчинах. Однако в середине 20 века в тогда уже Социалистической Федеративной Республике Югославия традиция боцанья начала сходить на нет. Маракич утверждает, что старые традиции потеряли значимость в результате урбанизации, модернизации и других процессов. Женщины стали прятать свои татуировки, дочери отказывались их наносить. К 1960-м годам боцанье уже существовало только в виде выцветающих рисунков на руках пожилых женщин.

В 21 веке новое поколение историков и художников возрождает традицию. Маракич замечает растущее глобальное принятие татуировок и интерес к ним и считает это ключевым фактором в возрождении боцанья. Популяризация почти утраченного искусства — это также способ уважать свое наследие и идентичность в постъюгославском мире. 

Благодаря случайной находке в университетской библиотеке ОКО, ныне известная художница-аутсайдер (художники-аутсайдеры — это люди, творящие для себя или своего ближайшего окружения, и, как правило, не осознающие себя художниками до тех пор, пока эксперты не убедят их, что создаваемые ими произведения относятся к искусству — прим. Newочём), и сама нанесла на кисти рук традиционные татуировки, которые стали ее отличительным знаком. Она также смогла внедрить боцанье в уличное искусство Загреба. «Я рисовала по всему городу большие граффити, увеличенные копии моих татуировок, — рассказывает художница. — Так я сделала весь город своим. Это мой дом, у нас с ним общие отметины».

Боснийский татуировщик Лука Томич, вдохновленный своими католическими и языческими корнями, использует боцанье в иммерсивных арт-шоу. «Я хочу чтить свое наследие», — заявляет Томич. По ходу шоу гостей угощают ракией, традиционным бренди и боснийским кофе. Сама выставка проходит в пространстве, созданном Томичем по подобию гостиной его бабушки. В соседней комнате, которую сам Томич называет «ритуальной», он ежедневно делает татуировки с оригинальным дизайном по традиционным мотивам всем желающим, тем самым оживляя искусство.

Маракич на исследование вдохновила семья. «Я выросла среди пожилых женщин с татуировками на руках, которые говорили, что их наносили всегда», — вспоминает она. Поэтому Маракич и удивилась, когда почти не нашла письменных упоминаний об этой традиции. Она вернулась на родину, чтобы найти последних оставшихся женщин с традиционно нанесенным боцаньем. Ради этого она вместе с соавтором Джосипой Карача посетила самые удаленные регионы Боснии. Маракич надеется, что ее труд не только сохранит память о боцанье, но и вдохновит на изучение его истории. 

«Такие люди, как я, которые росли среди сплошь татуированных старушек, не видят в боцанье ничего необычного, но для других это что-то новое, — говорит Маракич. — Познакомиться с каждой из участниц нашего исследования было огромной честью. Надеюсь, люди также оценят возможность познакомиться с ними и узнать их традиции».

По материалам Atlas Obscura
Автор: Фрея Уэст

Переводила: Апполинария Белкина
Редактировала: Елизавета Яковлева

В памятниках культуры, языке и ритуалах никак не связанных друг с другом народов Хейердал замечал закономерности. Это наблюдение подтолкнуло его к мысли, что в древности океан не был преградой для межкультурных контактов. И он решил это доказать: за 30 лет Хейердал во главе небольшой команды единомышленников несколько раз пересек океан на простенькой лодке.

Однако их путешествия не убедили современников в том, что на такое плавание были способны люди древности. Впрочем, сейчас некоторые ученые начинают разделять мнение Хейердала. 

Как Тур Хейердал стал путешественником

Тур Хейердал родился 6 октября 1914 года в норвежском городе Ларвик. Еще в детстве мать, глава Ассоциации музеев Ларвика, пробудила в нем интерес к природе и животным. 

В 1933 году благодаря этому увлечению Хейердал поступил в университет Осло, чтобы изучать зоологию и географию. Однако академическая карьера была недолгой. Хейердала мучило непреодолимое желание увидеть мир, поэтому в 1936 году он бросил учебу и вместе со своей женой Лив Кушерон Торп переехал в Полинезию. 

Там, на острове Фату-Хива, на юге архипелага Маркизских островов Французской Полинезии, Тура Хейердала начал мучить вопрос: как здесь поселились первые люди? По версии The New York Times, исследователь предположил, что они приплыли с востока — из Южной Америки. 

Этому было несколько объяснений. Во-первых, полинезийцы ели южноамериканские растения (например, батат). Во-вторых, их верования были схожи с перуанскими мифами и легендами. Путешественник верил, что это не просто совпадение, а свидетельство межкультурного взаимодействия. 

С годами он начал развивать свои идеи, хотя поиски пришлось ненадолго прекратить из-за Второй Мировой войны и последующей службы в вооруженных силах Свободной Норвегии. Но после этого Тур Хейердал вернулся к своим исследованиям.

Однако большинство ученых не разделяли идеи Хейердала. Они утверждали, что древние жители Южной Америки не могли переплыть океан и Полинезию освоили переселенцы с запада — из Азии.

Поэтому Хейердал решил доказать, что такое плавание было возможно. И в 1947 году начал готовиться к путешествию на лодке из Перу во Французскую Полинезию.

Путешествия Тура Хейердала

Восьмого апреля 1947 года Хейердал вместе с командой из пяти человек поднялся на плот, и экспедиция отправилась на восток. Плот был назван «Кон-Тики» — в честь одного из имен инкского бога солнца Виракочи. 

«Благодаря экспедиции „Кон-Тики“ я понял, что на самом деле представляет собой океан, — писал Хейердал в 1950 году в книге «Путешествие на „Кон-Тики“», — он сближает, а не разделяет».

Спустя 101 день путешественники добрались до кораллового острова Рароиа во Французской Полинезии. И Хейердал подтвердил теорию, что древние люди могли преодолевать такие расстояния на простейших судах.

Однако Тур Хейердал не остановился на достигнутом. После экспедиций на Галапагосские острова и остров Пасхи он начал размышлять о других трансокеанских культурных связях.

В конце 60-х исследователь обратил внимание на Египет. Хейердал был заворожен сходством между страной фараонов и древней Мексикой, а именно египетскими пирамидами и руинами Чичен-Ица. Поэтому в 1969 году он отправился в плавание из Марокко в Барбадос на тростниковой лодке «Ра» с целью доказать, что египтяне были способны на такое путешествие.

В отличие от «Кон-Тики» первое плавание «Ра» было провальным: судно затонуло примерно в тысяче километров от Барбадоса. В 1970 году Хейердал повторил путешествие на лодке «Ра II» и спустя 57 дней причалил к берегам Барбадоса.

«Я всё еще не знаю, что именно доказывает мое путешествие, — писал Тур Хейердал, — моя теория заключалась лишь в том, что Атлантический океан был путевой артерией, по которой могла пройти тростниковая лодка. Впрочем, множество древних морских экспедиций наверняка сбивалось с курса, лавируя в смертельных течениях у мыса Джуби».

Семь лет спустя, выясняя возможность контактов между древними цивилизациями Ближнего Востока, Тур Хейердал совершил еще одно путешествие. Чтобы доказать влияние шумеров на культуру современного Египта и Индии, команда поплыла по реке Тигр на одноименной тростниковой лодке.

Путешествие неожиданно завершилось в Эфиопии: из-за беспорядков власти страны запретили исследователям высаживаться на берег, и Хейердал сжег свое судно.

«Наша планета намного больше, чем связка тростника, на которой мы доплыли сюда, — писал Тур Хейердал в ООН, — но все же достаточно мала, чтобы подвергаться тем же рискам. Если мы не откроем глаза на происходящее в мире и не осознаем острую необходимость в объединении, то наша цивилизация превратится в тонущий корабль, который ничто не сможет спасти».

Хейердалу тогда уже было за 60, и он решил завершить свою карьеру мореплавателя. Впрочем, путешественник чувствовал, что оказал значительное влияние на представления о взаимодействии древних цивилизаций.

«Я доказал, что древние люди могли преодолевать океан на своих примитивных судах, — рассказывал путешественник, — теперь очередь тех, кто утверждает, будто океаны только изолировали цивилизации друг от друга».

Но действительно ли Тур Хейердал доказал, что мнение его оппонентов было ошибочным?

Достояние норвежского исследователя

Тур Хейердал умер 18 апреля 2002 года. К тому времени большинство ученых все еще оставались уверенными, что Полинезию заселили люди, приплывшие с запада, а не с востока, как предполагал Хейердал.

Новейшие генетические исследования подтвердили, что первыми переселенцами были выходцы из Азии, вероятно, из Тайваня или Филиппин.

Однако, согласно Science Norway, есть генетические исследования, которые показали, что у древних полинезийцев на самом деле была южноамериканская ДНК.

В то же время другие современные ученые полагают, что это именно выходцы из Полинезии оказали влияние на южноамериканские цивилизации. Ведь многие народы Тихого океана имели давние традиции навигации, плавая к другим островам на простых суднах.

Этот вопрос до сих пор обсуждается учеными, чего и добивался Тур Хейердал. «Я бросил вызов старым догмам, породив множество споров, — сказал путешественник перед смертью, — а для развития науки и нужны дискуссии».

По материалам All that is interesting
Автор: Калина Фрага

Переводила: Анастасия Боброва
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Один палеонтолог как-то сказал мне, что на городских тротуарах хранится целая коллекция «снимков» прошлого. И что если мы внимательно посмотрим под ноги, то найдем свидетельства всевозможных перемещений: следы скачущих по дороге птиц, рисунок обувной подошвы или узор беспокойных листьев, которые сорвались с дерева в нужный момент и утонули в жидком бетоне. Мы увидим легкие зигзагообразные отпечатки маленьких лапок: вправо, влево, поворот — неизведанные пути насыщенной жизни грызунов. 

Эти отметины слишком свежи, чтобы заинтересовать ученых. Однако, не считая возраста, это настоящие окаменелости. Они могут образовываться по-разному. Некоторые ископаемые — результат погребения животного в осадочной породе. Вода просачивается в грунт и смешивается с минералами. Полученная смесь проникает в кости животного и оседает там, образуя камень. Другие окаменелости представляют собой слепки. Так, например, когда раковина растворяется, получается своеобразная форма. Со временем она заполняется осадком и затвердевает. Впрочем, не все ископаемые представляют собой застывшие остатки организмов. Некоторые из них запечатлевают движение. Наши тротуары испещрены зарождающимися окаменелостями, летописью мимолетных связей.

Во время пандемии наблюдение за природой помогало мне лучше чувствовать время и не замыкаться в себе. Из окна своей бруклинской квартиры я фотографировала амбровое дерево и фиксировала его изменения. Оно то накидывало густую хлорофилловую занавесь, то роняло на землю нетронутым узором плоды. Той первой одинокой весной большую часть времени я бродила по кладбищу. А когда зацвела магнолия и окрасила всё розовым, я стояла под ее цветным навесом до тех пор, пока ветер не усыпал мои плечи лепестками.

К счастью, моей жизни ничего не угрожало, я лишь была напугана и одинока. Я не попала в больницу, и мне не пришлось выбирать между безопасностью и деньгами, однако время всё равно казалось зыбким. Я чувствовала себя запертой в собственном сознании — в туманном, дрожащем и абсолютно безынтересном пространстве. К началу 2022 года я буквально замуровалась в квартире своего парня в районе Морнингсайд-Хайтс. По утрам в выходные мы совершали вылазки по окрестностям, где каждый старался заметить что-то новое: будь то удивительный гриб или бледные брюшки голубей, которые сыпались градом с фасадов, а затем взмывали ввысь. Тогда я и зациклилась на тротуарных окаменелостях. Поиски ископаемых приносили облегчение. Они словно приглашали присесть, коснуться следа непрекращающейся суеты и раствориться в осознании собственной связи с прошлым и будущим.

Окаменелости почти такого же цвета, как и окружающий их бетон, поэтому лучше всего на них смотреть, когда свет падает под определенным углом. Незаметное в полдень ископаемое может обнаружить себя на рассвете или в сумерках. Именно поэтому вторая прогулка всегда приходилась на час, когда меркнет свет. Вечера открывали мне крошечные раздвоенные следы — место стычки пернатых. И многое другое: отпечатки собачьих лап, три четверти туфельки. Хотя ихнологи, изучающие окаменелости, сбрасывают со счетов листья деревьев, их останки восхищали меня не меньше. Особенно те, что раньше были кроной лондонского платана, а также веерообразные листья гинкго. Я садилась на колени напротив пустующей тележки с закусками и не вставала до тех пор, пока бетонный холод не начинал покалывать ноги. Снимала перчатку и проводила рукой по острым диагональным прожилкам листа, его зубчатым краям.

При работе с окаменелостями ученым важно понять, каким образом те оказались на своем месте. Животное было выброшено на берег, смыто волной или его преследовали хищники? Когда я стала замечать эти следы, то представляла себя палеонтологом современного города. Необыкновенное скопление отпечатков птичьих лапок заставляло меня задуматься, не просыпал ли здесь кто-то семечки или, возможно, уронил рогалик. Как давно и что именно здесь произошло? Если упавший лист не подходил ни к одному из ближайших деревьев, я задавалась вопросом, был ли это чужак, принесенный из другого квартала порывами ветра. Или это признак экологического выселения — замены одного вида растения другим? А, может, на его месте расположился тротуар. С одной стороны, окаменелости приковывали внимание к чему-то осязаемому, материальному. Однако в то же время заставляли взглянуть на улицы как на коллаж прошлого и настоящего, задуматься о том, что все живые организмы в каком-то смысле архитекторы. Каждый оставляет свой след, знаем мы об этом или нет.

Безусловно, существуют и более значимые свидетельства прошлого. К примеру, мамонты, чьи кости время от времени находят на фермерских полях: их бивни изогнуты, точно вонзенные в землю серпы. Или следы динозавров, которые до сих пор испещряют берега и русла некоторых доисторических рек и морей. Эти ископаемые удивительные, зрелищные и очевидные. Я готова стоять в очередях, чтобы восторженно поглазеть на них. Однако было волнующе соприкоснуться с недавним, едва различимым прошлым — доказательством того, что и до нас кипела жизнь. Тротуарные окаменелости казались чем-то более личным, словно ворох писем, спрятанных под половицей.

Только они, по правде, не редкость. Во время укладки тротуара птиц и других животных не волнует стремление людей сохранить поверхность дорожек в первозданном виде. Листья подчиняются воле ветра. К счастью для всех нас, подобные ископаемые легко найти. Когда я слонялась по худшим уголкам своего сознания, тротуарные окаменелости помогали мне оттуда выбраться. В отличие от многих других ископаемых, которые представляют собой застывший момент смерти животного и место, где оно покоилось до тех пор, пока люди его не обнаружили, отметины на тротуарах зачастую позволяют взглянуть на движение жизни. Птицы куда-то летели. Собаки, надеюсь, продолжали вилять хвостами, радуясь обилию палок и запахов. Солнце садилось, а я устало плелась домой. Окаменелости — эти крошечные случайности, эти любопытные шероховатости — напоминали о маленькой части насыщенной жизни.

По материалам The New York Times
Автор: Джессика Ли Хестер

Переводила: Анастасия Боброва
Редактировали: Валерия Зитева, Елизавета Яковлева

Музыка, как утверждал философ Артур Шопенгауэр, откликается в наших сердцах больше, чем любой другой вид искусства. Талантливые композиторы могут передать чувство неописуемой радости — и в то же время вызвать непередаваемый страх.

Многие известные примеры пугающей музыки были написаны для фильмов ужасов. В них часто используются лейтмотивы с повторяющимися элементами, чтобы показать присутствие монстра. Другой прием, «Микки Маусинг», синхронизирует музыкальное сопровождение с действиями персонажа. В фильме Альфреда Хичкока «Психо» композитор Бернард Херрман использовал для нашумевшей сцены в душе только струнные инструменты. Грубая текстура резких скрипичных аккордов похожа на человеческий крик и задействует те же механизмы в нашем мозге.

Саундтреки к фильмам «Изгоняющий дьявола» и «Сияние», которые стали законодателями жанра ужасов, были вдохновлены классической композицией «Полиморфия», написанной Кшиштофом Пендерецким в 1961 году под влиянием польского авангардного движения. Как объясняется в видео из YouTube на канале Sound Field, «Полиморфия» объединяет скопления звуков с тональными кластерами — аккордами, состоящими из соседних полутонов, — чтобы создать дезориентирующую и нервирующую какофонию. Получившийся звуковой ландшафт, как отмечает Sound Field, «помог поместить “Изгоняющего дьявола” в демоническое измерение». 

Хотя названные партитуры и нагоняют страх, они — ничто по сравнению с классической музыкой в нашем списке, где каждая композиция призвана напоминать о самых смертоносных и трагических событиях в истории человечества. Несмотря на использование тех же композиционных приемов, сила этих произведений заключена в их связи с этими событиями и том, как она воплощается в жизнь.

Если другие виды средств массовой информации склонны извлекать выгоду из трагедий реальной жизни (вспомните, как в криминальной документалистике драматизируют и даже мифологизируют преступления серийных убийц), то музыка почти всегда представляет собой дань уважения, увековечивание жертв и осуждение нападавших. (Шопенгауэр разъясняет почему.) Более того, классические музыкальные композиции этого списка содержат в себе память о событиях, которые уходят всё дальше в прошлое, а значит, постепенно забываются.

«Плач по жертвам Хиросимы» Кшиштофа Пендерецкого 

Пендерецкий, тот самый автор «Полиморфии», родился в 1933 году в Дембице — небольшом городке на юге-востоке Польши. Он рос в разгар Второй мировой войны, и созданная им музыка уходит корнями в зверства, свидетелем которых он стал подростком: нацистская и советская оккупация Польши, Холокост и послевоенное притеснение со стороны СССР.

«Плач по жертвам Хиросимы» был написан в 1960 году, а в следующем уже транслировался по радио Варшавы. Он посвящен убитым 6 августа 1945 года в результате первого в истории военного применения ядерного оружия армией США. В «Плаче», как и в «Полиморфии», содержатся тональные кластеры, которые шокируют слушателя точно так же, как человечество было шокировано невообразимой мощью бомбы. И хотя Пендерецкий не был первым композитором, использовавшим кластеры, он вывел этот прием на новый уровень. В варшавской студии экспериментальной музыки он смог сгруппировать большее количество тонов, чем его предшественники. Как и в случае с бомбой, технологии дали миру (в данном случае музыкальному) ужасающие возможности. 

Оркестр Пендерецкого, который сам играл на струнных, ограничен скрипками, альтами, виолончелями и двойными басами. В связи с этим «Плач» очень напоминает музыку из сцены «Психо» в душе и производит тот же эффект: разрозненные визги почти сотни инструментов имитируют не только взрыв самой атомной бомбы, но и крики тысяч людей, на которых она упала.

WTC 9/11 Стива Райха 

«Как будто искореженная сталь Берлина, Кёльна и Токио остановилась в четырех кварталах от места, где мы живем» — так американский композитор Стив Райх описал свое восприятие террористических атак на башни-близнецы 11 сентября. Райх родился в Нью-Йорке в еврейской семье. Его не было в городе, когда самолеты нанесли удар, но там оставались его сын, внучка и невестка. Он прождал в штате Вермонт шесть часов, прежде чем получил подтверждение того, что его семья не пострадала и смогла покинуть Манхэттен. 

Райх известен использованием в музыке звуков окружающего мира. В данную композицию он включил записи, связанные с терактом, а именно телефонные гудки, работу пожарных и регулировщиков движения, пытающихся разобраться в ситуации, а также слова очевидцев, спустя годы рассказывающих о событиях. Так называемая «мелодия речи» Райха сопровождается струнным квартетом, который, как в фильмах ужасов, имитирует записи и отвечает им. Квартет не столько подражает звуку настоящих самолетов, сколько передает шок и ужас, последовавшие за их столкновением. При прослушивании WTC 9/11 вы почувствуете себя на месте тех, кто метался из стороны в сторону в районе крушения, задаваясь вопросом, когда же рухнут башни. 

Композиция поднимает вопрос об интерпретации аббревиатуры Всемирного торгового центра — WTC. World to come или «грядущий мир» — это одна из версий, отсылающая к идее в иудаизме, согласно которой нынешний порочный мир должен смениться лучшим. Кроме звуков с места происшествия, Райх включил в произведение голоса женщин, исполняющих шемиру — традиционный еврейский ритуал, когда живые бдят за телами умерших, читают псалмы и библейские отрывки. У этого ритуала есть две цели. Практическая заключается в защите тела от животных и насекомых, а духовная — в сопровождении души до погребения. Голоса женщин, «провожающих» души жертв теракта (ритуал длился семь месяцев из-за сложности с идентификацией ДНК), можно услышать в третьей части композиции вместе с пением кантора из синагоги Нью-Йорка. Эти элементы добавляют в музыку как надежду, так и тревогу. Ближе к концу произведения композитор Дэвид Лэнг, друг Райха, произносит: «Грядущий мир. На самом деле, я не знаю, что это» (после чего мы слышим голос, который добавляет: «Этот мир уже здесь» — прим. Newочём).

«Я никогда не видел другой бабочки» Чарльза Дэвидсона 

Холокост побудил к созданию бесчисленного множества пугающих произведений классической музыки: от «Даже когда Бог молчит» Майкла Хорвица (эти слова были написаны на стене кем-то, скрывающимся от гестапо) до «Дневника Анны Франк: оратория для голоса с оркестром» Оскара Моравеца с выдержками из знаменитого дневника. Стоит также отметить — как минимум, из-за культурного влияния, — как оплакивается бесчеловечность нацистов в незабываемой теме фильма Стивена Спилберга «Список Шиндлера», написанной оскароносным композитором Джоном Уильямсом.

Основой для «Я никогда не видел другой бабочки» Чарльза Дэвидсона стали стихотворения, написанные еврейскими детьми в гетто Терезиенштадт. Это был курорт к северу от Праги, который превратили в трудовой лагерь и транзит в лагеря смерти. Предназначенная для небольшого детского хора, композиция сама по себе достаточно жуткая. Но она становится еще страшнее, если знать исторический контекст. Во время Второй мировой войны Терезиенштадт, в котором содержались, в основном, дети и старики, служил для поддержки нацистской лжи о том, что депортированных из Германии евреев отправляли работать на восток, якобы не подвергая массовому убийству в газовых камерах. Из 15 000 детей, заключенных в гетто, выжили только 100. 

Композиция «Я никогда не видел другой бабочки» была запечатлена в двух удостоенных наград документальных фильмах PBS. Она выступает одним из наиболее часто используемых музыкальных произведений, вдохновленных Холокостом. Ее часто исполняют как канторы в синагогах, так и светские организации. После распада Советского Союза в 1991 году музыка Дэвидсона исполнялась в Терезиенштадте перед людьми, пережившими Холокост, знаменуя 50 лет со дня создания гетто.

«Повсюду к концу времен» The Caretaker 

Пожалуй, самая страшная композиция в списке — это «Повсюду к концу времен». Она основана не на пугающем историческом событии, а на ужасающем человеческом опыте, о котором в последнее время довольно часто пишут в новостях, благодаря разработке экспериментального лекарства. Речь идет о болезни Альцгеймера.

Лейланд Джеймс Кирби, также известный как The Caretaker, выпустил «Повсюду к концу времен» в качестве своей 11-й и последней записи. Наиболее точно можно описать ее как «ослабевающий цикл зернистой бальной музыки, проигрываемой через граммофон». В течение нескольких часов композиции эпохи джаза и бурных двадцатых, окрашенные горько-сладкой ностальгией, постепенно превращаются в бессвязный белый шум, имитирующий последствия потери памяти. «Застряв где-то между сказочным и смертельным», по словам одного рецензента, «величие старости и накопленного опыта» уступает место бесплодной пустоши — пространству, где есть звук, но не может быть музыки.

Композиция Кирби ужасает отчасти потому, что основывается на наших знаниях о деменции. «Повсюду к концу времен» проходит через различные стадии болезни точно так же, как это бывает с человеком и его близкими. Песни в начале альбома настолько безмятежно приятны, что в них легко заблудиться. Кирби хочет, чтобы вы забылись, окутанные уютной, знакомой дымкой, только для того, чтобы очнуться в мире, который стал совершенно неузнаваемым.

По материалам Big Think
Автор: Тим Бринхоф

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Елизавета Яковлева, Валерия Зитева

Наступило Рождество, и я собиралась посетить самое что ни на есть кошачье место на Земле — остров под названием Аосима, примерно в 800 километров к юго-западу от Токио во Внутреннем Японском море. Это водоем, который разделяет три главных острова Японии: Хонсю, Сикоку и Кюсю. Четыре года назад газета «Асахи симбун» сообщила, что на Аосиме, островке площадью меньше 500 квадратных метров, проживает всего шесть человек — все в преклонных годах — и неизвестное число кошек: как минимум сотни, но никто точно не знал, сколько. На Аосиме нет ни ресторанов, ни гостевых домов. Единственный способ до него добраться — 35-минутная поездка на пароме, который выходит дважды в день из портового города Нагахама на Сикоку. Город этот находится в часе езды на юго-запад от места, где остановились мы с моей подругой Михоко — не шибко большого города под названием Мацуяма, который в период Эдо (1603–1867) был домом влиятельного даймё — крупного военного феодала, а сейчас в основном славится своими апельсинами.

Последние несколько дней по всей стране дули сильные ветра (в аэропорту Токио я даже слышала объявление про рейс в Фукуоку: «Пожалуйста, имейте в виду, что самолету, возможно, придется вернуться в Токио из-за ветра»), и когда Михоко позвонила в порт, чтобы уточнить, отправится ли паром вовремя, капитан порта сообщил ей, что из-за снега и ветра возникли необычно сильные течения. А это означало, что паром, который и вчера отменили, на сегодня тоже отменялся. «Как насчет завтра?» — спросила Михоко. «Не могу сказать, — ответил капитан порта. — Может, паром будет. А может, и нет». Ответ в очень японском стиле.

Я невероятно расстроилась. Я приехала на Сикоку только ради того, чтобы увидеть остров кошек, сделать груду фотографий и потом хвастаться ими перед своими друзьями-кошатниками. Я просто обожала представлять, как они будут мне завидовать. Михоко тоже расстроилась — она уже сходила в магазин возле отеля и купила большой мешок корма и кошачьи угощения. Только теперь ей предстояло всё это тащить в Токио и скармливать своей кошке Манчите.

«Не переживай, — сказала Михоко. Она редактор журнала, поэтому быстро попыталась что-то придумать, чтобы спасти положение. — В Японии полно мест, где можно увидеть кошек».

«Но мне хотелось увидеть именно этих кошек», — разнылась я.

«Необязательно смотреть именно этих, — ответила Михоко, — Аосима — не единственное в стране место, где полно кошек». В это время мы уже ужинали: разочарование всё не отпускало меня. Я начала грустить во время бранча в кофейне в американском стиле (такого, каких в Америке уже нет, но здесь они обрели популярность после оккупации). Грусть сопровождала меня в Замке Мацуяма (построенном в 1627 году), одном из примерно дюжины сохранившихся замков Японии, не отставала в баре с апельсиновым соком (где можно заказать сок, выжатый из нескольких местных сортов — как сладких, так и терпких). И, наконец, грусть последовала за мной на ужин в ресторан, где мы заказали гю — тонко нарезанную маринованную говядину-гриль, которую подают с кровью на подушке из риса, с приготовленным на гриле корнем лопуха и луком. Весь день, пока я кисла и разражалась тирадами о богах, погоде и капитане порта, Михоко терпеливо указывала мне на кошек — вот одна сидит и вылизывается у самодельного алтаря. Вот другая, щурится и смотрит на нас. Михоко нагружала меня интересными фактами про кошек: Нацумэ Сосэки — пожалуй, величайший японский писатель нового времени и автор книги «Ваш покорный слуга кот» (1906), сатиры на общество начала 20-го века от лица кота — однажды преподавал английский ученикам средней школы в Мацуяме. А чуть ранее, в сувенирном магазине, мы видели печенье с изображением его лица.

На следующий день (паром не работал) мы вернулись в Токио. Весь вечер мы изучали тему кошек в Японии. Мы пытались выяснить, есть ли простые способы попасть на один из 10 кошачьих островов страны — или в кошачьи тематические парки, или же пройти к кошачьим алтарям, большая часть которых расположена на западе. Но ехать на поезде было бы слишком далеко, а из-за постоянного ветра путешествие на самолете невозможно было спланировать.

Я видела, что мое отчаяние начало вызывать у Михоко недоумение. По ее мнению, вся Япония была одержима кошками. Кошки настолько сроднились со страной, что она, собственно, популяризовала кошачьи кафе, где можно взять себе кофе и провести время в компании усатых-полосатых. Кому нужна Аосима, если можно получить кошачью дозу прямо тут, в Токио? Кому понадобится ехать на остров, полный кошек, если ты и так на острове кошек? Приехать в Японию значит окружить себя кошками: нужно только посмотреть по сторонам.

Как и всё то, что Япония считает по сути своим — тэмпура, сакура и мисо — кошек туда также завезли извне. Ученый Тадааки Имаидзуми считает, что первые кошки попали в Японию в шестом веке по Шелковому пути из Индии через Китай (другие историки считают, что они прибыли через Корею). Можно утверждать, что кошек тут же приспособили к делу тем или иным способом: Япония столетиями была в основном аграрной страной, и кошек наверняка очень бы ценили на ферме или в зернохранилище за способность отпугивать мышей. Но Япония также славится и своей придворной культурой, кошки могли развлекать придворных дам, которым наверняка бы пришлось по душе наблюдать за любимыми занятиями кошек на протяжении всей истории их вида — везде прыгать, лазать, играть и прихорашиваться.

К 14 веку кошки закрались в несколько основополагающих исторических текстов. Среди них — «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, «Повесть о Гэндзи» и «Записки от скуки» за авторством Ёсиды Кэнко. (Кошка даже играет важную роль в сюжете «Гэндзи». Когда кошка бросается наутек, она тянет за собой занавеску, позволяя придворному на мгновение увидеть юную принцессу — после чего тот безнадежно влюбляется.) Кошки также появляются в визуальном творчестве и литературе последующих периодов, особенно Эдо и Мэйдзи (1868–1912): «Фестиваль Ториномати на рисовых полях Асакуса» Утагавы Хиросигэ, излюбленная гравюра 1857 года из цикла «Сто знаменитых видов Эдо», изображает сытую белую кошку, которая смотрит в окно, сидя спиной к наблюдателю. Как и ее хозяйка-куртизанка — как видно по изящным лакированным украшениям для волос, вколотым в кусок ткани на полу — она и избалована, и, в то же время, узница. Обожаема, но в плену.

Два самых стойких кошачьих символа страны были рождены с разницей в столетия. Hello Kitty, персонаж, появившийся в 1974 году, стал послом первой волны культуры «кавай». Изображения этой кошки печатались на ластиках, фартуках и гигиенических прокладках, и распространялись по всему миру (согласно официальному «лору», Hello Kitty живет даже не в Японии, а в пригороде Лондона, а ее создатель заявил, что она человек, а не кошка). Но задолго до нее — или даже ее мультяшного предшественника, Дораэмона, синего безухого улыбчивого робота-кота — в Японии были манэки-нэко, «приглашющие кошки».

Манэки-нэко — это фигурка обычно белой бесстрастной кошки (зачастую керамическая). Выражение ее мордочки не разгадать, но опасности она не несет. На шее у кошки висит колокольчик, а одна лапа поднята к уху как бы в приветствии. Вы такую наверняка видели в японском ресторане в любой точке мира. В Японии они настолько повсеместны, что через какое-то время взгляд замыливается и перестаешь их замечать. Через несколько дней после возвращения из Мацуямы я встретилась с Михоко, и мы направились в район западного Токио, Сэтагая, где находится посвященный манэки-нэко храм периода Эдо — Готокудзи.

День был просто прекрасный, прохладный и без единого облачка — как часто бывает в декабре. Та часть Сэтагая от вокзала, где мы проходили, напомнила нам о том, что современный Токио похож на лоскутное одеяло: в отличие от Лондона или Нью-Йорка, большинство зданий здесь послевоенные, неотличимые друг от друга и пресные, построенные во время великого экономического бума страны после того, как столицу утюжили бомбами. Практически в каждом районе центрального Токио можно свернуть с бульвара, застроенного небоскребами, и оказаться практически на пригородного вида улице с двухэтажными особняками. Вокруг — курносые маленькие машины, живые изгороди из кустов камелии с восковыми листьями, глянцевые вороны размером с петуха на ветках хурмы. Их грубое жуткое карканье — один из узнаваемых «саундтреков» города.

После 15-минутной прогулки мы дошли до высокой каменной стены, которая окружала периметр храма. Он занимает едва ли не целый квартал. Готокудзи — не просто храм, а место захоронения Ии Наосукэ, министра сёгуната Токугава. Но место больше знаменито одним из связанных с ним мифов. 

Когда-то храм был мал и беден, и его содержанием занимался только один монах. У него было мало еды, но он делился тем, что было, с котом, который оставался ему верен. Однажды монах сказал коту: «Если хочешь помочь, принеси храму удачу». Несколько месяцев спустя к храму подъехала группа самураев. Они сообщили монаху, что хотели было уже проехать мимо, но увидели кота, который махал им лапой. В удивлении они въехали на территорию храма, монах подал им чай. Пока самураи отдыхали, монах читал молитвы. Самураи, слушая молитвы, решили внять пути Будды и пожертвовать землю и деньги храму, чтобы и другие люди могли почувствовать в нем то же, что и они. Некоторое время спустя кот умер. Монах решил почтить его память и ту удачу, которую он принес храму. Так появились манэки-нэко, и потому храм посвящен им. 

(Таким образом эта легенда рассказана на листовках для посетителей храма, но, как сказала Михоко, «это не та, которую я слышала». «История, которую мне доводилось слышать, рассказывала о том, что в один прекрасный день группа путешественников проезжала мимо храма. Начался дождь, и они заметили кота, который их подзывал. Путешественники поспешили в храм и смогли там укрыться, и потому-то манэки-нэко и является символом удачи и гостеприимства».)

Все, кто бывал в Японии, знают, что практически в каждом районе есть как минимум один буддийский храм и одно синтоистское святилище. Большинство этих мест довольно скромные: аккуратный дворик и темное главное здание, открытое разве что на Новый Год. Но некоторые из них богаты: с ухоженными садами, подстриженными деревьями, свежими зелеными бамбуковыми заборами. Готокудзи — богатый храм. Посреди центральной дорожки мы увидели впечатляющую железную жаровню для благовоний с моном Ии (его фамильным гербом) — цветком апельсина, тисненым золотом в основании жаровни. Храм богат благодаря паломникам-кошатникам, которые приходили сюда десятилетиями, делали пожертвования и просили принести им удачи. А также благодаря (как и в других смекалистых храмах) тому, что здесь продается мерч, перед которым невозможно устоять — керамические манэки-нэко пяти разных размеров. Самая большая фигурка размером где-то в 30 сантиметров, а самая маленькая — всего 2,5 сантиметра.

В храме стоит целый набор полок, чтобы вместить тысячи купленных посетителями манэки-нэко. Они пишут на них свои имена и пожелания и оставляют на удачу. Было чудесно и чуть-чуть жутковато увидеть в одном месте столько кошек — было что-то эдакое в солнечном молчании вечера и в непроницаемых мордочках кошек: очень просто представить, как они оживают по ночам, превращаются в настоящих кошек и бродят в молчании по храму, превращаясь снова в керамику на рассвете. Япония только недавно начала снова разрешать въезд туристам после нескольких лет жестких ковидных ограничений, и храм в тот день был пуст, с разве что парочкой упорных корейских и филиппинских посетителей, которые деловито снимали селфи.

Мы с Михоко бродили меж полок, выискивая идеальное место, чтобы оставить своих кошек. Наконец, поставили их под подоконником одного из храмовых зданий. Несмотря на то, что кошки стояли на улице, они все были на удивление чистыми, с яркими красными ошейниками. Только пара маленьких листьев с кленов, которые японцы называют момидзи, расположились на их головах подобно беретам. На тех кошках, которые больше были подвержены непогоде, красовались небольшие следы грязи на лбах. Так они выглядели еще живее: своей поднятой лапой они как будто собирались умываться. (Этим, наверное, тот старинный кот и занимался, когда его заметили путешественники — он их не зазывал, а эгоистично заботился о себе. Кошатники души не чают в эгоизме своих питомцев.)

Я заметила, что в храме не было живых кошек, скорее всего потому, что они бы посшибали всех фарфоровых. Все эти расставленные, незащищенные неодушевленные объекты на полках стали бы слишком большим соблазном даже для самой послушной кошки. Если бы настоящая кошка пролезла в храм, он был бы устлан черепками; разрушенными надеждами тысяч людей, стертыми в пыль взмахом лапки.

Японская культура, конечно, не единственная в мире, которая любит кошек. Не могут японцы и претендовать на звание их главных обожателей. Однако они, вероятно, лидеры в мифологизации усатых.

Можно даже сказать, что японцы смотрят на кошек с чувством несколько более сложным и сильным, чем любовь: нежность — да, но также страх и благоговение. В Японии некоторые животные считаются священными — в частности, олени, которые в синтоизме часто предстают в роли посланников богов. Но кошки принадлежат к другой группе животных — той, в которую входят лисы и барсуки: животных, которых нужно задабривать.

Японцы любят лис, но относятся к ним с опаской, ведь те считаются в Восточной Азии оборотнями. Пускай у них и не всегда злые намерения, лисы — знаменитые проказники, и на то, чтобы они пребывали в хорошем настроении, японцы тратят немало времени. Инари дзинзя, святилище Инари, относится к тем синтоистким святилищам, которые популярны как у бизнесменов, так и домохозяек. Оно посвящено ками Инари — богине, которая покровительствует богатству, домашнему хозяйству, рису, саке и лисам. Однако со временем символом тех, кто пользуется благословением Инари, стала кицуне — лиса. Именно ей, а не Инари, нравится рис, именно ее просят даровать удачу. В одном из самых известных и красивых святилищ Инари в стране, построенному в 15 веке на юге Киото, расположены десятки каменных изображений лис. У их лап посетители оставляют суши Инари — рис для суши, обернутый в жареный тофу. Считается, что лисам нравится такое подношение. Японцы также верят, что лисы принимают форму прекрасных женщин, чтобы соблазнять незадачливых мужчин ради веселья или денег. Как-то я отправилась в Фусими вместе с моим другом Биттер, тоже недавно переехавшим из Токио. Он был убежден, что каждая третья женщина, которая встречалась нам по пути, на самом деле — лиса. «Видела какая? — прошептал Биттер, когда мимо нас прошла очаровательная девушка в длинной черной плиссированной юбке. — Вот она точно лиса». Кроме того есть еще и барсуки, тануки. На самом деле это японская енотовидная собака, но в народе так называют еще и барсука. Своим внешним видом тануки напоминают Фальстафа (персонаж из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих V» — прим. Newочём): игривые пузатые весельчаки-пьянчуги (их часто изображают в соломенной шляпе путника с бутылкой саке), которые не блещут умом и на которых нельзя положиться. Они тоже оборотни, но намерения у них менее злокозненные и более эгоистичные — еда, саке и безобидные шалости.

Большую часть времени эти животные сосуществуют с людьми в мире. (До тех пор, пока им отдают должное уважение. Когда мы бродили по Мацуяме, то прошли мимо сделанного на скорую руку святилища тануки — грубая каменная статуя около 30 сантиметров в высоту. Сбоку от нее лежали букетики лесных цветов и миниатюрная бутылочка саке. Скромное неумелое святилище, и всё же Михоко остановилась и быстро поклонилась статуе, как сделали и другие люди, проходившие мимо.) Но порой, хотя и не по вине людей, существ, входящих в эту группу, охватывает гнев или же они становятся одержимы. Тогда ваша кошка внезапно перестает быть кошкой: она превращается в демона.

В Японии можно провести немало времени, разговаривая о демонах. Когда о них заходит речь в беседе, то ее тон обычно небрежный, словно обсуждают что-то привычное. Однажды, спускаясь вниз по холму от храма, расположенного высоко в лесу над Киото, мы с Биттером прошли мимо пожилой пары в сопровождении гида. «Сюда лучше не приходить ночью, — непринужденно рассказывала она, — в это время холмы заполняют разные существа». Биттер, программист, убежденный в том, что демоны реальны, был поражен словом, которое использовала экскурсовод — мамоно: «злые существа», — и тем, как супруги шепотом с ней согласились.

Кошки особенно подвержены превращению в демонов. Я использую слово «демон» в широком смысле, имея в виду одновременно и юрэй, которые призраки, и ёкай, которые духи. (Настоящие демоны наравне с оборотнями и óни относятся к ёкай.) Зак Дэвиссон, автор книги «Кайбё: сверхъестественные кошки Японии» (2021) выделяет пять основных категорий кайбё, или «странных кошек»: «нэко-мата с двумя хвостами (снова кошка), бакэ-нэко, которая способна изменять свою форму (меняющаяся кошка), нэко-мусумэ, гибрид кошки и женщины (дочь кошки), машущая лапкой манэки-нэко (приглашающая кошка) и кася, крадущая трупы (огненная кошка)». Ни у одного другого животного, отмечает Дэвиссон (с ноткой восхищения), нет такого же количества демонических воплощений, как у кошки.

Внутри этой классификации существуют разные степени злобности. Наиболее хорошо известная из перечисленных выше демонических кошек — бакэ-нэко. Но что это такое? Кошка, превращающаяся в человека? Или же просто кошка, которая однажды становится на задние лапы, как бы объявляя о своей ночной демонической сущности? (На традиционных ксилографиях бакэ-нэко часто изображается в виде огромной кошки с клыками размером с бивни мастодонта и дикими злобными желтыми глазами.) Хочет ли она причинить нам вред или же просто пугающе выглядит? Здесь-то мы и натыкаемся на ограничения, налагаемые на нас фольклором, которые одновременно и неоспоримы, и крайне субъективны. Такое наблюдается повсеместно, но в Японии заметно особенно ярко. Все согласны, к примеру, что большинство животных и некоторые люди могут становиться демонами, но нет единства в ответе на вопрос, почему или как это происходит. Некоторые рассказывают, что бакэ-нэко появилась как ответ на засики вараси. Раньше в некоторых регионах Японии практиковалась традиция, когда детей убивали, если в семье было слишком много ртов. Эта практика называлась усугоро — «алтарное убийство». Однако мертвый ребенок часто возвращался в виде призрака, засики вараси, сотрясая стены дома и пронзительно завывая. По одной из теорий, крик бакэ-нэко напоминал крик человеческого младенца, а воображать, что вас преследует кошка, легче, чем думать об убитом младенце.

Но вот Биттер никогда о таком не слышал. «Зато слышал, что когда кошка становится очень старой, скажем, если ей уже больше десяти лет, то она увеличивается в размерах и превращается в демона», — сказал он мне.

— В смысле превращается в демона? — удивилась я.

— Становится демоном, когда стареет, — ответил Биттер.

— Ты хочешь сказать, что любая кошка, которая старше десяти лет либо уже демон, либо скоро им станет? 

— Да, — был мне ответ. (У Биттера две кошки, одной из них десять лет и, по словам Биттера, скоро она, вероятно, станет демоном. Частью японского фольклора является широко распространенная вера в том, что старые существа уязвимы к демоническим трансформациям, и в период Эдо, когда такое поверье пользовалось популярностью, десять лет для кошки было и правда серьезным возрастом).

Однако даже неоднозначная репутация кошек может быть интерпретирована как еще одно доказательство того, какую важную роль эти непредсказуемые существа сыграли в культуре Японии. Кошкам часто приписывают роль хранителей первых попавших в страну буддийских рукописей. Тем не менее, как знает каждый ребенок, воспитанный в японской традиции буддийского фольклора, когда умер Будда, единственными животными, которые не стали его оплакивать, были змея… и кошка.

В иной стране или культуре кошек из-за этого стали бы избегать, но не в Японии. Вместо этого поступок кошки возвысил ее в глазах людей спустя века после смерти Будды — любая культура, которая ценит манеры так, как ценят их японцы, в тайне ценит и бунтарство. И в образе кошки, возможно, виделось вызывающее восхищение демонстративное неповиновение, заслуживающее похвалы самообладание. Существо, которое не сделает то, что ему сказано, то, что от него ожидается. Существо, которое выбирает собственный необъяснимый путь. Существо, которое нужно ценить — и в то же время бояться.

Кошки не были единственным импортом, перевернувшим японскую культуру в шестом веке. Другим стал буддизм.

До прихода буддизма в Японии главенствовал синтоизм. Многие системы верований стремятся ограничить число священных существ или форм, если не свести всё к одной. Для синтоизма характерно противоположное. В зависимости от вашего взгляда такой подход можно назвать либо щедрым, либо обескураживающим, потому что в синтоизме божественным может быть всё что угодно: люди, животные и даже камни или деревья. У Мари Кондо, японского гуру уборки, есть стандартный вопрос, который наделяет человека правом выбрасывать вещи. Он звучит следующим образом: «Приносит ли оно мне радость?» В синтоизме такой вопрос можно применить вообще ко всему: «Приносит ли оно мне радость? А он?»

Возможно, именно благодаря синтоизму у животных в Японии столько индивидуальности. Находясь здесь, сразу вспоминаешь, как мало места отводится им в текстах христианства, иудаизма или ислама. Эти религии сосредоточены на душе человека. В синтоизме же место людей находится среди мириадов других живых существ — если люди и более важны, то не намного.

Хотя буддизм быстро распространился по всей Японии, он так никогда и не заменил собой синтоизм, который оказался достаточно гибок, чтобы приспособиться к новому учению. Две системы — наряду с богатой и красочной фольклорной традицией — дополняли и обогащали друг друга, создав уникальную синкретичную культуру. Она официально просуществовала до 1868 года, когда правительство указом отделило синтоизм, провозглашенный этнонациональной верой, от буддизма, который был принесен извне, приказав буддийским храмам и синтоистским святилищам проводить разные ритуалы. Всего за 15 лет до этого коммондор Военно-морских сил США Мэтью Перри заставил Японию открыться западному миру после тысячелетней изоляции. Националистические настроения, которые достигнут своего пика в следующем веке, уже пришли тогда в движение.

Несмотря на разделение, ставшее известным как политика симбуцу бунри, в повседневной жизни мало что поменялось. Буддийские монахи всё также проводили похороны и ритуалы поклонения предкам. Люди продолжали молиться в синтоистских святилищах. Если буддизм отвечал в Японии за смерть, то синтоизм — за жизнь.

Синтоизм, без сомнения — одна из причин существования таких мест как Аосима. В Японии можно найти не только кошачьи острова (11 штук). Есть также обезьяний остров. И кроличий. И олений (еще есть оленьи города, самый знаменитый из них — Нара, который в восьмом веке был столицей Японии и где живут тысячи пятнистых оленей. Они заняли всю территорию главного парка и время от времени пытаются бодать посетителей, которых знаки в парке предупреждают не провоцировать животных). Встреча с оленями Нара проходит захватывающе, пока они не начинают за тобой гоняться, но в целом к священным животным в Японии относятся как к константе. И, хотя число особей ежегодно регулируют, задача человека — создать для них комфортные условия проживания.

В своих фильмах «Принцесса Мононоке» (1997) и «Унесенные призраками» (2001) мультипликатор и режиссер Хаяо Миядзаки предлагает зрителям взглянуть на Японию после человека, а также на миры, где иерархия между людьми и животными зыбка. В «Унесенных призраками» действие происходит в зачарованной бане рубежа 20 века. Люди в наказание превращены в животных, а сами животные, многие из которых явно гибриды, предстают в качестве хозяев человека, заставляют последнего работать и назначают ему наказания. Среди животных и людей мелькают, с любопытством наблюдая за смертными, боги: некоторые из них ужасают, другие приносят с собой атмосферу праздника — но все желают попариться в бане.

Пересматривая недавно  «Унесенных призраками», я вспомнила о людях на Аосиме — их число теперь сократилось до пяти, — в чьи обязанности входит кормить проживающих там кошек. Они не одиноки в своей работе: есть еще группа волонтеров с острова Сикоку, которые привозят еду и необходимые товары, когда море спокойно. И всё же никто, похоже, не предлагает пяти смотрителям уехать. Во-первых, Аосима — их дом. Во-вторых, кормить кошек — их обязанность. Кошки, несмотря на всю свою самостоятельность, не обезьяны или лисы и даже не олени. Их жизнь зависит от нас и создаваемого нами мусора, который, в свою очередь, привлекает грызунов.

На Аосиме современная пищевая цепочка оказалась повернута в обратную сторону: слишком мало людей, слишком мало мусора, слишком мало мышей, слишком много хищников. Результат получился похож или на кошмар Миядзаки, или же на его мечту, которые порой неотличимы друг от друга. Кошки держали смотрителей в заложниках или же людям оказали честь быть их смотрителями? Кто главный на Аосиме? Или рассматривать ситуацию на острове с точки зрения иерархии ошибочно? Представляла ли Аосима собой идеальный пример вдохновенного синтоизмом симбиоза, в котором, в зависимости от контекста и обстоятельств, человек мог однажды проснуться и обнаружить, что больше не контролирует происходящее? Век человека клонился к закату. От животных мы произошли — к животным и вернемся.

После посещения Готокудзи Михоко и я решили еще раз попробовать попасть в общество кошек. Мы сели на поезд до района Янака на севере Токио. Янака представляет собой треть округа покрупнее, Янэсэн, который также включает в себя районы Нэдзу и Сэндаги. На их месте раньше были рисовые поля, поэтому во время войны бомбежки обошли это место стороной. Сегодня этот округ — машина времени, которая доставит вас в довоенную столицу, с домами 20-го столетия из дерева и бумаги и маленькими районными храмами. Жители Токио называют такие районы «ситамати», что дословно переводится «нижний город». Но более лирически это означает «старый город» — он воплощает в себе то далекое время, когда в каждом районе был свой магазинчик с тофу или с традиционными зонтиками из вощеной бумаги — или же магазин с сэмбэй, заставленный стеклянными банками с хрустящими рисовыми крекерами.

Эта часть города — тихая и милая, с небольшим количеством машин и кучей пешеходных тротуаров и аркад — также известна своими кошками: как живыми, так и магазинами, где продают кошачьи сувениры и сладости в форме кошек. Последний раз я здесь была десяток лет назад с Биттер, когда его кошка, которая вот-вот должна уже превратиться в демона, была еще совсем котенком. Я помнила, как вышла из магазина, где Биттер купил два полотенца для рук с кошками, и увидела сборище пушистых, сидящих посреди тротуара. Биттер сразу с воплями восторга рухнул на колени, что сделали и остальные прохожие. Но сами кошки, казалось, никак не отреагировали на такое внимание. Они растеклись лужей рыжей шерсти (много кошек в Японии либо рыжие, либо черепахового окраса) на солнце, размахивали кончиками хвостов, зевали и игнорировали нас, что всех привело в еще больший восторг. Еще одна черта характера, которую обожают кошатники в своих любимцах — бесстрастие.

В этот раз кошек было немного. Я обрадовалась, когда наконец увидела необычно крупную красивую белую кошку, что сидела на навесе овощного магазина и осматривала улицу. Но стоило нам подойти поближе, как выяснилось, что кошка-то ненастоящая. Следуя вьющимся улицам, мы заметили еще таких кошек из стекловолокна или пластика, глядящих с навесов и балконов на витрины с дайконом и киотской морковью, которая цветом как помидоры. Неважно, кто этих кошек сделал, ему безупречно удалось запечатлеть присущую этим животным кошатность — то, как они своим видом могут показать, что стоит только захотеть — и они всё перевернут вверх дном, так что мы, люди, должны быть им благодарны за сдержанность.

Солнце клонилось к закату. Мы зашли в кофейню, чтобы обсудить недостаток кошек. До 2014 года столичное правительство практиковало эвтаназию — они утверждали, что это гуманный подход. Если кошкам позволить бесконтрольно размножаться, то еды не хватило бы на всех пушистых, и многие бы умерли от голода — медленной, грустной, болезненной смертью. (Позже я также подумала, что относительная редкость кошек сделала их еще ценнее. Если их не очень много, они становятся предметом любопытства. Если их слишком много, они превращаются во вредителей. Та же история и с оленями в городе Нара: правительство как будто бы осознало: для того, чтобы мы продолжали ценить этих животных, требуется определенное вмешательство — выходит, нами тоже управляли, как оленями.) Но когда мы спросили официантку, где же кошки, ее этот вопрос нисколько не обеспокоил. «Холодно, — ответила она. — Ушли куда-то». Она не объяснила, где могло находиться это «куда-то», но мы и не настаивали. Куда приятнее было верить, что кошки попросту временно ушли, спрятались — как они обычно это делают — будто они тут были на зарплате и ушли в отпуск, и где-то неподалеку стоял уютный домик со всеми кошками Янэсэна. Спящими, мурчащими, ждущими весны. И тогда они снова развалятся на кирпичных тротуарах, окруженные поклонниками.

Или даже можно было поверить, что кошки знали нечто, что нам было невдомек. Хоть Токио с 14 млн жителей и остается одним из крупнейших городов мира, из других частей Японии люди уезжают. Каждый год в западных медиа появляется мрачная статейка о том, как молодые японцы бросают маленькие городки и деревни ради жизни в метрополисе. Одна из наиболее жутких статей была опубликована в 2015 году в журнале Foreign Affairs про отдаленную деревню на острове Сикоку, Нагоро. Из нее ушло столько людей — на тот момент оставалось всего 35 жителей, почти все в преклонных годах — что одна из жительниц решила вернуть деревне ее жителей и стала шить набитых кукол в человеческий рост. Она одевала их и устанавливала в садах, домах и на улицах — где раньше люди работали, готовили еду и играли. В Нагоро больше не осталось детей, поэтому она их сшила. В школе больше не было необходимости, но она наполнила классы куклами, заменила плоть и кровь ватой и нитками. В какой-то момент эта история — величественная в своем смирении, в печали и трогательности — стала лишь еще одним доказательством чудаковатости японцев для западных людей, которые так обычно воспринимают истории о запредельном одиночестве.

Но статистику тяжело игнорировать. В развитом мире Япония — самое «старое» общество: данные, опубликованные в прошлом году Министерством внутренних дел и коммуникаций Японии, показали, что возраст 29,1% населения превысил 65 лет. К 2040 году прогнозируется, что это число достигнет 35%. В 21-м столетии Япония станет по-настоящему старой и, хоть и новые создания рождаются каждый год, всё меньше среди них будет людей. Это мы превратимся в демонов — не бакэ-нэко будут нас пугать, а наоборот. По крайней мере, мы попытаемся их напугать. Аосима ведь не всегда был островом кошек: когда-то его в основном населяли люди — рыбаки, которые привезли с собой кошек, чтобы те охотились на мышей. Но если с определенного момента люди не смогли поддерживать свою популяцию, у кошек такой проблемы не возникло. Теперь коренных жителей заменили захватчики.

На следующей неделе я уже сидела в самолете до Нью-Йорка. Мы летели на восток, я смотрела в окно. Токио такой громадный, что под определенным углом он кажется бесконечным — однообразная бетонная сетка, которая всё тянется и тянется. Где-то подо мной был Аосима — с пятью людьми и неизвестным числом кошек, а еще где-то внизу были кошки Янэсэна и все остальные пушистые жители Японии. На Аосиме они ждали еды, в Янэсэне (хотелось верить) — хорошей погоды. Кошки умеют ждать — конечно, они бы предпочли, чтобы их покормили, но и выживать они тоже мастера.

Меня это заставило задуматься — а не преувеличила ли я значимость людей в жизни кошек? Не только «этих» кошек, как их Михоко называла, а кошек вообще. Исследование 2017 года митохондриальной ДНК древних кошек показало, что, в отличие от других животных, с которыми мы сегодня живем бок о бок — таких как овцы, собаки и лошади — кошки одомашнили сами себя. Между современной домашней кошкой и ее дикими собратьями крайне мало генетических различий. Значит, они решили терпеть нас возле себя — решили, что будут с нами жить. Думать, будто мы за них приняли решение, было высокомерием — это вообще уникальное для людей качество. Но когда-нибудь кошки могут принять обратное решение: что мы больше не забавные спутники, что их общение с нами закончено. И тогда они уйдут — куда? На другую планету, про которую только они знают? На другой остров, который только готовится подняться из пучин?

Может быть, однажды, много лет спустя, на Японском архипелаге вообще не останется людей. Там будут только обезьяны да олени, и кролики промеж них. А вокруг, на пустых островках, по которым будет гулять ветер, да в давно опустевших деревнях будут жить миллионы кошек — по одной на каждого ушедшего человека. Они будут карабкаться на гигантские кедры в лесах и мяукать, потому что боятся слезть самостоятельно. Будут ли они по нам скучать — по нашим большим неуклюжим телам, постоянной болтовне, плохому ночному зрению и обонянию, которое и того хуже? По нашим многолетним попыткам понять их, по нашей к ним любви? Их не заботили мифы и произведения искусства и истории, которые мы создали в попытке воспеть наше очарование кошками. Летопись наших с ними отношений была односторонней.

Быть может, они забудут нас, как случайных гостей их жизни, и найдут другой вид животных, с которыми решат жить? Многие из нас, кто заводит кошек, измеряют свою жизнь по количеству кошек, которые у нас были. Кошка живет в среднем около 12–14 лет, и значит, если повезет, то за жизнь у человека будет шесть кошек, одна за другой.

Но если бы кошка могла измерить время, как бы она это сделала? Точно не по количеству человек в ее жизни. Но, быть может (хотелось бы надеяться), по человеческим жизням, которые прошли перед ней: одна, две, три, четыре. Одно, два, три, четыре столетия. Они будут всё считать и моргать, считать и моргать — пока, наконец, не надоест. И тогда они уйдут куда-то еще. Неважно, куда — куда бы кошки ни пошли, они всюду будут царями. Куда лапа наступит — там рождается новая легенда, куда ус поведет — там же и толпа поклонников. Япония — это не конец, это только начало.

По материалам The New York Times Style Magazine
Автор: Ханья Янагихара

Переводили: Артем Белов, Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова