Мой муж всегда говорил, что умрет рано, но мы никак не могли договориться о приемлемом возрасте. 

Он всегда твердил, что умрет молодым. Мы спорили из-за этого. Теперь я понимаю, как это смешно. Конечно, не то, что он умрет, — а то, что мы из-за этого спорили. «Молодой — это сколько? — спрашивала я. — Назови цифру!»

В наш последний такой разговор Джимми пытался звучать буднично, как если бы мы обсуждали погоду: «Да не знаю, — сказал он. — Может, в шестьдесят?»

«Шестьдесят?» — взвизгнула я. И тут начался торг. Он пытался успокоить меня, предлагая, по его мнению, более приемлемое число. «Ладно, шестьдесят пять», — сказал он.

«Плюс пять лет? — ответила я. — Ты даешь мне какие-то пять лет? У нас в холодильнике творог старше».

Чем сильнее я заводилась, тем уступчивее становился он. «Ну откуда мне знать? — сказал он. — Я же не гадалка!»

«А по-моему, ты говоришь, как гадалка, — ответила я. — И вообще это ты завел разговор!»

Почувствовав преимущество, я продолжила торговаться: «Может быть, я бы согласилась на семьдесят пять, но точно не меньше».

Мы обсуждали эти сроки, будто упражнялись в деловых переговорах, словно это был пустяковый семейный спор из разряда заказывать ли тайскую еду на ужин.

Эти разговоры всегда выбивали меня из колеи. Весь мой мир был построен вокруг него, а он так небрежно намекал, что может всё разрушить раньше, чем я буду к этому готова. И несмотря на всю бессмысленность, мы продолжали выбирать возраст, подходящий нам обоим.

Точнее, подходящий мне, чтобы жить, а Джимми, полагаю, — чтобы умереть.

И дело не в том, что он хотел умереть. В этом я абсолютно уверена. Мы бережно хоронили воспоминания год за годом, слой за слоем, подобно священным супружеским катакомбам, что нарастали вдоль нашего пути. И теперь, когда мне нужно приободриться, я медленно блуждаю среди этих любимых сценок из нашей жизни. 

Одним из таких драгоценных воспоминаний был день, когда нам обоим стукнуло пятьдесят и друзья устроили в нашем доме грандиозный праздник.  Вечером, когда мы наконец всех выпроводили, мы стояли плечом к плечу у раковины, мыли бокалы, перебирали смешные моменты и слушали наш совместный плейлист.

И когда зазвучала одна из моих любимых песен — «A Groovy Kind of Love» Фила Коллинза — он взял у меня из рук полотенце и повел на наш импровизированный танцпол между кухонным островом и столом. Однако в мою память врезался не сам танец на кухне. Когда я подняла глаза, я увидела, что по его лицу текли слезы.

Похоже, тогда мы вступили в наше последнее общее десятилетие, и он уже начал скорбеть о неизбежном расставании.

Несколько лет спустя, в воскресенье, я лежала на диване и бездумно листала ленту соцсетей, когда раздался звонок в дверь. Не знаю, как я его не расслышала. Я была гораздо ближе к входной двери, чем наш младший сын Томми. Но, к сожалению, он услышал звонок первым.

Томми вошел в комнату и сказал: «Мам, там полицейский, у него папин телефон и бумажник». Я помню лишь, что подумала: «Вот и всё. Как он и говорил. Это наш конец».

Полицейский сказал, что Джимми погиб по вине водителя, не смотревшего на дорогу. Пятьдесят четыре. Осознание пришло ко мне лишь спустя несколько недель. Почему я не приняла тогда его щедрое предложение — дожить до шестидесяти пяти? У меня никогда не получалось торговаться.

Много лет назад мы были беспечными студентами. Он — целеустремленный и амбициозный будущий бизнесмен, а я пробовала себя в гуманитарных науках. Преподаватель философии выдал нашему курсу задание, которое я по наивности сочла невыполнимым. Нужно было написать эссе, где следовало сопоставить идею предопределения с идеей свободы человеческой воли.

Я несколько дней обдумывала аргументацию, прежде чем начать писать. И частью моего творческого процесса были нытье и жалобы: «Как можно сравнивать две абсолютно противоположные идеи?»

Джимми посмеялся и сказал: «Да не заморачивайся, напиши хоть что-нибудь и всё!»

Наверное, я так и сделала, но сейчас не помню ни единого слова из того текста — но я получила «отлично». Однако интеллектуальное усилие, потребовавшееся для той работы, глубоко во мне отпечаталось. И по-настоящему написать это эссе мне удалось лишь после его смерти, когда открылись шлюзы творчества и меня переполнили размышления о том, какой властью мы вообще обладаем над поворотами судьбы.

Погружаясь в эти высокие материи, я вспоминаю сцену из «Спящей красавицы», где королю предсказывают, что принцесса умрет в свой шестнадцатый день рождения, уколов палец о прялку. Стремясь контролировать судьбу любимой дочери, он издает указ: «Сжечь все прялки!»

Но в конце концов она всё равно укалывает палец. Урок, который я извлекла, таков: в жизни можно контролировать лишь очень немногое — даже когда тебе кажется, что ты управляешь целым королевством.

И я пытаюсь черпать в этом утешение.

Когда мы с Джимми познакомились, нам обоим было восемнадцать. Он тогда щеголял крутым нравом, кожаной курткой и мотоциклом  — идеальный набор атрибутов для того возраста. Но годы спустя, когда мы обручились, заговорили о свадьбе и даже о детях, я поняла: моему жениху требуется смена образа.

Четырехдверный седан и деловой портфель куда лучше подошли бы для новой эры, которую я представляла: больше «семейный человек», меньше «бунтарь».

По счастливой случайности, его мотоцикл угнали, когда он работал в ресторане в Хьюстоне, за несколько месяцев до свадьбы. Я впервые увидела, как он плачет.

«Украли мой чертов байк!» — сообщил он.

«Тебе не нужен мотоцикл, — ответила я. — Мы скоро поженимся, у нас появятся дети. Мотоциклы слишком опасны. Нашим детям незачем расти рядом с ними». Я привела статистические данные.

Всё встало на свои места, когда он купил старый «Плимут Волар» своей бабушки. Я никогда не забуду, как он впервые подъехал на этом звере к дому моих родителей. Он был всё так же крут. Его крутизну невозможно было отделить от него самого, она не зависела от средства передвижения.

И всё же чувство, которое я испытала в тот день, сравнимо с тем, что, должно быть, испытывают ковбои, когда объезжают породистого жеребца: жеребец всё так же остается великолепным животным, но ты знаешь, что высек из его души целый кусок. Наверное, поэтому я не стала слишком яростно протестовать тридцать лет спустя, когда он подошел ко мне с сияющей улыбкой, сунул в руки ноутбук и сказал: «Смотри, какое объявление нашел!»

Он нашел свой угнанный мотоцикл. А точнее, байк точно такого же года, марки, модели и цвета, с такими же кастомными полосками.

«Я всегда себе обещал, — сказал он, — что если добьюсь успеха, то выкуплю свой мотоцикл обратно».

Разумеется, я попыталась отговорить его — прямо как предписывает пособие для примерной жены. Но в то же время я не могла отрицать, как самоотверженно он трудился, чтобы обеспечить жизнь мне и нашим детям, никогда не позволяя себе увлечений или хобби. Он стал образцовым семьянином, как я и мечтала. Мне просто нечего было ему возразить. В конце концов, наш младший уже собирал вещи, чтобы ехать в колледж.

Он купил мотоцикл, пообещав, что никогда не будет выезжать на магистраль, ездить без шлема или по ночам. Он сдержал слово. Джимми погиб средь бела дня на проселочной дороге за нашим домом. Свидетели, наблюдавшие его последние минуты на обочине, подтвердили, что его шлем был надежно застегнут.

Жизнь у него отнял водитель, который отвлекся от дороги. У него не было ни прав, ни страховки, ни, кажется, мук совести.

Я всё чаще думаю о том студенческом философском эссе и о нас, двух наивных подростках, веривших, что любая проблема решается парой умных фраз. Теперь я знаю, что это не так.

Став вдовой, я куда больше заинтересована в той истине, к которой вел нас профессор, а не в оценке, которую я так хотела получить.

Есть ли у нас свобода выбора? Можем ли мы своими решениями изменить будущее? Да, безусловно. Но при этом мы все несемся по какому-то заданному маршруту, над которым у нас почти нет власти.

Я знаю лишь то, что любить другого человека всем сердцем и душой, строить свою жизнь вокруг кого-то — это огромная уязвимость. И платить за нее приходится  куда больше, чем мы когда-то торговались. 

По материалам The New York Times 
Автор: Лесли Бланчард

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Существует как минимум две версии истории о ящике Пандоры. В классической версии греческого поэта Гесиода Пандора, не сумевшая победить свое любопытство, впустила в мир всевозможное зло: болезни, голод, смерть и коллег, которые задают вопросы в конце совещания. Когда девушка наконец закрыла кувшин, внутри осталось единственное «зло»: надежда. По мнению Гесиода, нет ничего более жестокого, чем надежда. Надежда заставляет нас строить, чинить и любить, когда в мире царят разрушения, хаос и боль. Она вынуждает нас подниматься, чтобы потом вновь упасть. Надежда — это наивность глупца. Как писал Фридрих Ницше: «Надежда, в действительности, худшее из всех зол, потому что она продлевает муки человека».

Еще один вариант этой истории — греческая басня «Зевс и кувшин с благами». Здесь всё наоборот: в кувшине хранятся не беды, а блага. «Человечество» (в этой версии нет Пандоры) открыло сосуд, выпустило и растратило все блага, которые сделали бы жизнь раем. Когда крышку наконец закрыли, внутри осталось одно божественное благословение: «Одна лишь надежда осталась у людей».

Писатель Джон Рональд Руэл Толкин и христианский экзистенциалист Габриэль Марсель, скорее всего, предпочли бы вторую версию. В конце концов, они считали надежду едва ли не самой важной составляющей человеческого бытия.

Эвкатастрофа

Курт Воннегут широко известен своими романами «Бойня номер пять» и «Колыбель для кошки». Но в кругах сторителлеров он знаменит благодаря созданию «классификации историй». Это восемь диаграмм, которые определяют классическое развитие рассказа, например, «мальчик встречает девочку» или «от плохого к худшему». Его типовая сюжетная линия сказки выглядит следующим образом: всё начинается плохо, потом становится немного лучше. Но затем происходит катастрофа, которая всё рушит. Однако история заканчивается резким переворотом судьбы — преображением и волшебным финалом — и все живут долго и счастливо.

Будь Толкин жив, то согласился бы. Для него самым важным элементом сказки являлась драматическая развязка несчастья в финале. Чтобы ее обозначить, он придумал слово «эвкатастрофа». «Сказки утешают счастливым концом — или, вернее, хорошей катастрофой, а затем неожиданным “поворотом”», — писал Толкин. В финале «Властелина колец» хоббиты не умирают, а Саурон не хохочет над своей индустриальной империей орков. История заканчивается тем, что свет побеждает тьму — простая доброта, любовь и дружба преодолевают зло.

Душевный подъем

Толкин ясно дает понять, что это не форма эскапизма. И не моментальное исполнение желаний. Писатель не пытается внушить, что мир — это бесконечно счастливая идиллия поющих гномов и дружелюбных волшебников. В мире много страданий, несчастий и кошмаров. Однако эвкатастрофа — это «радость избавления, отрицающая, даже перед лицом многочисленных доказательств, всеобщее окончательное поражение».

Цель хорошей сказки не в том, чтобы спрятать темную сторону мира. Оригинальные истории братьев Гримм (а не обработанные диснеевские версии) полны детоубийств, каннибализма и ужасов. Признак хорошего сказочного рассказа, писал Толкин, «…[в том, что] какими бы фантастическими или ужасными ни были приключения, в момент “поворота” и дети, и взрослые замирают от волнения, чувствуют, как захватывает дух, бьется сердце, накатывают слезы, появляется душевный подъем».

Надежда — всё, что у нас есть

Религиозный подтекст здесь не случаен. Толкин был католиком и очень любил идеи искупления и благодати в библейских историях. Марсель, насколько нам известно, не читал Толкина, но его собственная философия надежды имеет поразительное сходство с мнением писателя.

То, что Толкин называет эвкатастрофой, или окончательным избавлением, Марсель называет надеждой. Он считает: «Надежда состоит в утверждении, что в основе бытия, вне всяких данных, вне всяких описей и расчетов, лежит некий таинственный принцип, который благосклонен ко мне».

Надежда — это вера в то, что во Вселенной есть порядок — порядок, при котором всё всегда образуется. Это своего рода отказ принимать то, что мир потерян и что несчастья, страдания и смерть — единственное, что у нас осталось. Марсель был христианином, но его понимание надежды близко каждому человеку. Те, кто не теряет надежду в этом мире, верят, что Вселенная на их стороне. Вопреки «опыту, вероятности, статистике», они видят, что «данный порядок будет восстановлен». Надежда — это не желание. Это не оптимизм или наивность. Это утверждение. И оно гласит: «Всё наладится». И Марсель, и Толкин считают, что только надежда способна изгнать отчаяние.

С тьмой нельзя ни сторговаться, ни вымолить у нее пощады. Всё, что мы можем — подобно пылающему пламени, ярко и яростно сиять надеждой.

По материалам Big Think
Автор: Джонни Томсон
Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Юлия Мухтасимова

Мы все слышали, что жизненно важно спать от семи до девяти часов. Эту рекомендацию повторяют так часто, что она приобрела сакральный смысл. Поспишь меньше, и повышается риск ухудшения здоровья в краткосрочной или долгосрочной перспективе — проблемы с памятью, метаболизмом, депрессия, деменция, сердечно-сосудистые заболевания, ослабление иммунной системы.

Но в последние годы ученые обнаружили редкий подвид хомо сапиенсов, у которых сна ни в одном глазу, а бодрости не занимать. 

Их называют людьми с низкой естественной потребностью во сне, и они генетически заточены на то, чтобы им хватало на него лишь четырех или шести часов. Как показывает пример этих белых ворон, важно качество, а не количество. Если исследователям удастся выяснить, что отличает таких людей от остальных, то, как они надеются, получится пролить свет на природу сна.

«Мы не понимаем, что такое сон, тем более для чего он нужен. Даже смешно, ведь человек в среднем проводит во сне треть своей жизни», — говорит Луи Птачек, невролог из Калифорнийского университета в Сан-Франциско.

Некогда ученые думали, что сон — это всего лишь период отдыха, как когда выключаешь компьютер, подготавливая его тем самым к завтрашнему рабочему дню. Томас Эдисон называл сон тратой времени — «наследием наших пещерных дней», — и заявлял, что никогда не спит дольше четырех часов. Изобретение Эдисоном лампы накаливания побудило меньше спать и других. Сегодня в США рекордно большое количество взрослых спят ночью меньше пяти часов.

Однако современные исследования показывают, что сон — процесс активный и сложный. Сокращать его продолжительность — не в наших интересах. Исследователи предполагают, что во время сна тело и мозг пополняют запасы энергии, избавляются от токсичных продуктов, обрезают лишние синапсы и упрочняют воспоминания. Так что хронический недостаток сна может привести к серьезным последствиям для здоровья.

Большая часть из того, что мы знаем о сне и его депривации, основывается на модели, предложенной в 1970-х годах венгерско-швейцарским исследователем по имени Александр Борбели. Его двухпроцессная модель сна описывает, как взаимодействуют между собой независимые системы — циркадный ритм и гомеостаз сна, — определяя, когда и как долго мы спим. Циркадные часы диктуют 24-часовой цикл сна и бодрствования, ориентируясь на сигналы извне – на свет и темноту. Гомеостаз сна, однако, регулируется внутренним давлением, которое нарастает, когда вы бодрствуете, и снижается, когда спите, уменьшаясь и увеличиваясь, подобно чувству голода.

Но в этих паттернах хватает и различий. «Мы всегда знали, что есть жаворонки и совы, но большинство людей находятся где-то посередине. Мы всегда знали, что есть те, кто спят мало и те, кто спят долго, но большинство людей находятся где-то посередине, — рассказывает Птачек. — Они всегда были, но на них не обращали внимания, потому что обычно такие люди не ходят к врачам».

Всё изменилось, когда Птачек и его коллега Ин-Хуэй Фу, специалист по генетике и нейробиологии из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, познакомились с женщиной, для которой ранний подъем был проклятием. Она просыпалась без будильника еще до рассвета, когда было «холодно, темно и одиноко». Ее внучки унаследовали ее паттерн сна. Ученые обнаружили у этой редкой разновидности жаворонков генетическую мутацию, и после того, как они опубликовали результаты своих исследований, тысячи людей, склонных просыпаться крайне рано, вышли из тени.

Но Фу вспоминает, что ее заинтриговала одна семья, которая не укладывалась в этот паттерн. Ее члены рано просыпались, но не спешили вечером в постель и чувствовали себя отдохнувшими всего лишь после шести часов сна. Они стали первыми людьми, у которых обнаружили семейный естественный короткий сон — синдром, который передается по наследству, как и другие генетические признаки. Фу и Птачек проследили, что причина этого укороченного сна — мутация в гене под названием DEC2.

Исследователи на генном уровне закрепили у мышей мутацию DEC2 и показали, что такие особи нуждаются в меньшем количестве сна, нежели их сородичи. Кроме того, выяснилось, что одна из задач гена — помогать контролировать уровень гормона мозга под названием орексин, который поддерживает состояние бодрствования. Что интересно, дефицит орексина служит основной причиной нарколепсии (нарушение сна, выражается в приступах чрезмерной дневной сонливости). А вот у людей с непродолжительным сном выработка орексина, по-видимому, повышена.

В ходе работы команда выявила семь генов, связанных с естественным коротким сном. В семье, где было три поколения людей с коротким сном, ученые нашли мутацию в гене ADRB1, который очень активен в области ствола мозга, участвующей в регуляции сна. Когда ученые стимулировали эту область мозга у мышей, разбудив их, мыши с мутацией ADRB1 просыпались быстрее и дольше не засыпали.

У отца и сына, страдающих недосыпанием, исследователи нашли мутацию в другом гене, NPSR1, который участвует в регулировании цикла сон-бодрствование. Выведя мышей с такой же мутацией, ученые обнаружили, что те спят меньше, а в поведенческих тестах у них отсутствуют проблемы с памятью, которые обычно возникают после короткого ночного сна.

Команда также выявила две различные мутации в гене под названием GRM1 у двух несвязанных между собой семей, где наблюдались укороченные циклы сна. И снова мыши, выведенные с этими мутациями, спали меньше, без каких-либо очевидных последствий для здоровья.

Как и мыши, люди, которые от природы любят поспать, похоже, не испытывают негативных последствий недостатка сна. Более того, они чувствуют себя на редкость хорошо. Исследования показывают, что такие люди амбициозны, энергичны и оптимистичны, обладают поразительной устойчивостью к стрессу и более высоким болевым порогом. Возможно, они даже живут дольше.

Основываясь на результатах, полученных у людей с короткой продолжительностью сна, некоторые исследователи полагают, что настало время обновить старую двухпроцессную модель сна, на основе которой Птачек разработал идею о третьем влиянии. Обновленная модель может работать следующим образом: утром циркадные часы показывают, что пора начинать день, гомеостаз сна сигнализирует, что вы достаточно выспались, чтобы встать с постели. Затем третий фактор — поведенческий драйв — побуждает вас пойти на работу, или найти себе пару, или добыть пропитание. Ночью процесс идет в обратном направлении, чтобы тело успокоилось и заснуло.

Возможно, люди с короткой продолжительностью сна настолько целеустремленны, что способны побороть природные процессы, которые удерживают других в постели. Но может быть и так, что каким-то образом их мозг настроен на более эффективный сон, поэтому они способны на большее при меньших затратах.

Эффективная дрема

«Не то чтобы за время ваших семи или восьми часов происходит нечто волшебное», — объясняет Филлис Зи, директор Центра циркадной медицины и медицины сна при Северо-Западном университете. Зи может представить себе множество способов, позволивших бы мозгу людей с короткой продолжительностью сна быть более эффективным. Быть может, у них дольше длится стадия медленного сна, которая лучше всего восстанавливает силы? Может быть, у них вырабатывается больше спинномозговой жидкости — жидкости, которая омывает головной и спинной мозг, тем самым позволяя им избавляться от большего количества вредных веществ? Отличается ли у них скорость метаболизма, помогая быстрее впадать в состояние сна и выходить из него?

«Всё дело в эффективности сна, мне так кажется, — подытоживает Фу. — Всё, что организму нужно сделать во время сна, эти люди могут проделать за минимальное время».

Недавние исследования Фу и Птачека позволяют предположить, что люди с короткой продолжительностью сна от природы могут более эффективно избавляться от токсичных веществ в мозге, которые способствуют развитию нейродегенеративных заболеваний, например, болезни Альцгеймера. Исследователи скрестили мышей с генами короткого сна с мышами, несущими гены, которые предрасполагают к болезни Альцгеймера. В мозге мышей с болезнью Альцгеймера образовались патологические белки — амилоидные бляшки и клубки тау, которые у людей считаются признаками деменции. Но в мозге гибридных мышей нашлось меньше таких бляшек и клубков, словно мутации сна защищали животных.

Величайшие секреты сна

Фу считает, что если бы она провела аналогичные исследования на моделях сердечных заболеваний, диабета или других болезней, связанных с недостатком сна, то получила бы схожие результаты.

Еще не ясно, как выявленные гены короткого сна защищают людей от последствий плохого сна или как мутации в этих генах делают сон более эффективным. Чтобы найти ответы на эти вопросы, Фу и Птачек стали привозить людей с короткой продолжительностью сна в лабораторию и измерять их мозговые волны во время сна. Их исследование прервалось из-за пандемии, но они намерены его возобновить.

Исследователи также хотят понять и другие особенности сна. Продолжительность сна, как и большинство других видов поведения, повторяет колоколообразную кривую. Коротко спящие люди находятся на одном конце кривой, а долго спящие — на другом. Фу обнаружила генетическую мутацию, связанную с продолжительным сном, но долго спящих людей трудно изучать, поскольку их расписание не соответствует нормам и требованиям общества. Такие люди часто вынуждены рано вставать, чтобы идти в школу или на работу, что приводит к недосыпанию и может способствовать развитию депрессии и других заболеваний.

Но хотя сну присущ сильный генетический компонент, на него также может влиять окружающая среда.Если мы будем твердо знать, что улучшить качество сна можно, а исследователи станут искать способ, как этого добиться, то много людей проживет долгую и здоровую жизнь.

Например, в лаборатории Зи попробовали использовать акустическую стимуляцию для усиления медленных волн глубокого сна, которые улучшают обработку памяти и могут быть одним из секретов успеха людей с короткой продолжительностью сна. В одном из исследований ученые включали розовый шум — более мягкий и естественный звук, чем белый шум, напоминающий дождь или океан, — пока участники исследования спали. На следующий день они лучше прошли тест на запоминание пар слов. «Мы можем улучшить память, но не заставляем участников спать дольше или меньше, — говорит Зи. — Думаю, нам еще многое предстоит узнать».

Пока что исследователи советуют принять тот факт, что разным людям нужно разное количество сна. Птачека до сих пор коробит, когда он слышит, как кто-то внушает ему, будто всем нужно спать по восемь часов в сутки. «Это всё равно что сказать, что все поголовно должны быть ростом метр восемьдесят, — говорит он. — Генетика так не работает».

По материалам Smithsonian Magazine
Автор: Марта Броадфут
Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Анастасия Железнякова

Недавно после спектакля я остался в зале в то время, как актеры, собравшись на сцене, обсуждали только что сыгранную пьесу и предстоящую постановку. Так как у каждого из актеров в спектакле было много реплик, движимый любопытством, я задал вопрос, который они так часто слышат: «Как у вас получается выучить столько текста?»

Перед актерами стоит непростая задача — запомнить свои слова с высокой точностью, но они редко делают это при помощи обычного повторения. Артисты театра не сидят и не читают вслух сценарий по несколько раз до тех пор, пока не выучат его наизусть. Зазубривание — далеко не самый эффективный способ запоминания информации. Вместо него актеры прибегают к вдумчивому чтению, то есть обращают внимание на смысл текста и пытаются найти ассоциации с тем, что уже знают. Актеры изучают сценарий, пытаются понять персонажа и то, как реплики соотносятся с его характером. Поделившись со мной в тот вечер этим неочевидным способом, они дали ценный совет, как запоминать любую информацию достоверно и надолго. 

К аналогичному заключению пришли и психологи Хельга и Тони Нойс, когда провели опрос среди актеров о том, как они запоминают свои слова. Исследователи выяснили, что актеры скорее обращают внимание на суть сценария, чем банально повторяют строчку за строчкой. Они в каждой сцене представляют своего героя, пытаются посмотреть на ситуацию его глазами, оценить происходящее, исходя из предыдущего опыта персонажа, и стараются прочувствовать его состояние. Каждая строчка тщательно анализируется, чтобы выявить мотивацию героя. Такое глубокое понимание сюжета достигается при помощи контрольных вопросов, например: «Я злюсь на нее, когда произношу это?» Позже, во время выступления, приобретенное видение создает контекст для того, чтобы реплики возникали в уме будто сами собой, а не зазубренными фразами. Актер Майкл Кейн в своей книге «Актерское искусство в кино» подробно описывает данный подход:

Вы должны уметь находиться на площадке, не думая о словах. Вы должны читать их на лицах своих партнеров по сцене. В противном случае вы не будете слышать других актеров, а значит не сможете ответить спонтанно и естественно.

Благодаря такому же способу запоминания путем глубокого понимания семидесятилетний актер сумел воспроизвести целиком легендарную поэму Джона Мильтона «Потерянный рай», которая состоит из 10 565 строк. В возрасте 58 лет Джон Бейсингер в качестве дополнительной умственной активности начал учить поэму, ежедневно добавляя несколько новых строк к уже выученным. Спустя восемь лет он выучил поэму полностью, и ему потребовалось три дня, чтобы воспроизвести ее. Когда Бейсингеру было 74, я решил проверить его: дал ему пару случайно выбранных строф из поэмы и попросил прочитать по памяти следующие десять строк. Он справился с заданием почти безупречно. Актер не пользовался обычной зубрежкой. Он старался действительно вникнуть в написанное Мильтоном. Вот, как сам Бейсингер объяснял это:

Во время заучивания поэмы Мильтона я начал по-настоящему обращать внимание на слова и постепенно строки стали обретать форму в моем сознании, ко мне пришло понимание, и мне стало намного легче их запоминать.

Рассказывая о том, как они учат свой текст, актеры помогли обнаружить кое-что важное о нашей памяти — чем больше смысла вы видите, тем дольше вы помните.

Универсальный способ запоминания

Глубокое понимание предполагает внимание к скрытому смыслу предмета или события. Вы можете воспользоваться этим приемом в повседневной жизни. Например, попробуйте взять яблоко в магазине, внимательно посмотреть на его цвет и размер, назвать вслух. Подумайте об энергетической ценности яблока и о том, как использовать его в любимом рецепте пирога. Внимание, направленное на все эти визуальные, аудиальные, сущностные аспекты яблока связаны с поверхностным, средним и глубоким уровнем восприятия, а глубина восприятия в свою очередь напрямую влияет на степень запоминаемости. Глубокое восприятие обычно усиливает воспоминания — в отличие от поверхностного, оно наделяет предмет или событие значением. Участники эксперимента, в ходе которого их попросили воспроизвести предоставленный список слов по памяти, демонстрировали намного более высокие результаты, если перед этим обращали внимание на смысл слова, а не на шрифт или звучание. 

Глубокая и детальная обработка информации позволяет достичь более высокого уровня понимания, связывая новые данные с тем, что вам уже известно. И срок сохранения информации в памяти при детальной обработке выше, чем при поверхностном восприятии, так как появляется больше смысловых ассоциаций, которые могут служить подсказкой. Допустим, вам нужно вспомнить, как звали одного из гномов в мультфильме про Белоснежку. То, насколько легко будет это сделать, зависит от того, какой подсказкой вы воспользуетесь, например:

Имя гнома начинается с буквы «С».

Большинству после этого сложно вспомнить верное, ведь имен на букву «С» очень много. Но можно воспользоваться другой смысловой ассоциацией:

Это имя также означает «робкий».

Если вы смотрели мультик, то теперь правильно назвать гнома не составит труда. Смысловые ассоциации помогают нам вспоминать нужное, а детальная обработка информации (в отличие от поверхностной) создает больше подобных связей. Именно поэтому сейчас вам на ум сразу пришло имя Скромник.

По материалам The MID PRESS Reader
Автор: Джон Симон
Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Валерия Зитева

Дело было на шотландском острове Тири. Возвращаясь домой, мужчина наткнулся неподалеку от холма Кенавара на огромную собаку. Ее лапы были размером с раскрытую ладонь. Черный пес растянулся на пляже, густая шерсть намокла от морской воды. Мужчина замешкался, напуганный видом животного, и решил пойти другим путем. На следующий день он отправился той же дорогой в надежде найти его снова. Но, добравшись до места недавней встречи, обнаружил только отпечатки лап.

Мужчина вышел по следу на истерзанный ветром выгон, где отпечатки пропадали. Несмотря на легкую досаду, он обрадовался, что собака не заметила его днем ранее, ведь в том псе явно было что-то зловещее.

Этот страшный рассказ взят из сборника шотландских сказок 19 века, составленного Джоном Грегорсоном Кэмпбеллом. В нем описывается одна из множества историй, в которых смерть появляется в облике собаки. Ученые считают, что псы как предзнаменования смерти или приспешники дьявола появились в фольклоре, когда христианство только пришло на острова. Однако первые упоминания о них гораздо старше. Легенды связывают огромных собак с фэйри и прочими мифическими созданиями, которые встречаются в древних языческих преданиях по всей Европе, но в особенности в Шотландии и Ирландии.

В своей книге Кэмпбелл называет пса около Кенавары шотландским Ку Ши, местной разновидностью зловещей черной собаки. В Ирландии это существо зовут Ку Сид, по Уэльсу бродят Кун Аннун, а на севере Англии можно найти Габриэлей Рэтчетсов, которых порой называют Гэббль Рэтчетс (рэтчетсы — гончие псы). Гэльское название собаки напрямую отсылает к фэйри. «Ку» означает гончая, а «Ши» или «Сид» — слово, обозначающее как самих фэйри, так и холмы, в которых они жили.

Хотя Ку Ши часто представали черными, они также являлись в зеленом обличье. Зеленый цвет «обычно связывают с несчастьем, именно он чаще всего ассоциируется с фэйри, магией и сверхъестественным», — рассказывает Марк Норман, автор книги «Черные псы в фольклоре». От истории к истории, собаки выступают как питомцы волшебного народа или же находятся у того на службе и похищают людей в качестве слуг для фэйри, добавляет Норман. В некоторых сказаниях Ку Ши проводят много времени в холмах и горах, а также круглых фортах — порой их называют форты фэйри, — которые разбросаны по всей Шотландии и Ирландии. Множество преданий сообщает о призрачных черных псах, блуждающих по склонам шотландской горы Шихоллион, или Ши Шихоллион — Холма фэйри.

С шестого века на Британских островах стало распространяться христианство, и фэйри с их собаками не вписывались в строгие рамки добра и зла. Под влиянием церкви Ку Ши превратились в один из многих видов существ, которые либо исполняют волю дьявола, либо скрывают под своей личиной Сатану.

Схожим образом курганы и круглые форты, где они часто встречались, стали связываться с вратами в подземный ад христиан, говорит Дженни Батлер, которая читает лекции по народным религиозным традициям в Университетском колледже Корка.

По мере того как христианская система верований смешивалась с более древними традициями Британских островов, некоторые из региональных разновидностей черных собак, включая Ку Ши, стали ассоциироваться непосредственно с Дикой Охотой, крайне древним мифом. Его версии бытуют по всей Центральной и Северной Европе, но традиционно он повествует об охотниках из иного мира, которые мчатся по грозовому небу, нередко преследуя души людей. В некоторых преданиях этих охотников сопровождают Ку Ши и другие черные собаки. Со временем, рассказывает Норман, псов начали считать «проводниками душ усопших в загробный мир». Вскоре их стали замечать на кладбищах, а также в ведьминых кругах.

«В некоторых историях черные собаки вылезают из могилы, выпрыгивают из гроба или следуют за людьми с кладбища», — делится Батлер. В конечном итоге черный пес стал олицетворять если не саму смерть, то ее зловещее предзнаменование.

Неудивительно, что сказки остерегают: если услышал первый вой Ку Ши — беги домой. На третий вой или лай человек мог умереть от испуга.

Так что сегодня вечером, особенно если надвигается гроза, прислушайтесь к собачьему вою, раздающемуся в холодной ночи. Неважно, верите ли вы, что это сама смерть, древняя тварь или просто зверь, возвещающий о себе миру, — знайте, что вы слышите тот же звук, который наводил страх на ваших предков. И лучше не выходите из дома до рассвета.

По материалам Atlas Obscura
Автор: Эмма Цеслик
Переводила: Елизавета Яковлева
Редактировала: Валерия Зитева

Когда Владимир Набоков редактировал текст автобиографии «Память, говори», он заметил, что пребывает в странном состоянии. Сначала он написал эту книгу на английском языке. Она была опубликована в 1951 году. Спустя несколько лет нью-йоркское издательство попросило его перевести произведение на русский язык, чтобы книгу могли читать в том числе и русскоязычные эмигранты. Когда Набоков начал писать на русском, использование родного языка вызвало волну воспоминаний из детства, которыми он затем дополнил последнюю англоязычную редакцию книги, вышедшую в 1966 году. 

Как писал позднее сам Набоков: «Изложить на английском русскоязычную адаптацию того, что изначально было пересказом русских воспоминаний на английском языке, было ужасно сложной задачей. Но меня грела мысль о том, что еще ни один человек в мире не переживал столь глубинной, словно превращение гусеницы в бабочку, трансформации».

За последнее десятилетие интерес психологов к подобным явлениям сильно возрос. Помимо влияния на качество наших воспоминаний, переход с одного языка на другой способствует улучшению навыка принимать решения и анализировать морально-этические дилеммы. Разговаривая на иностранном языке, вы даже можете стать более рациональными, открытыми и готовыми справляться с неопределенностью. Данный феномен известен как «эффект иностранного языка», и его преимущества могут вдохновить вас выучить несколько иностранных слов, чтобы развить свое мышление.

Эффект иностранного языка не стоит путать с понятием лингвистического детерминизма, которое подразумевает, что лексика и особенности грамматики влияют на восприятие мира его носителем. Например, восприятие оттенков зависит от того, какими словами обозначаются цвета, а восприятие времени — от вариаций грамматического времени, используемых в языке.

Вы, возможно, знакомы с этим явлением благодаря фильму Прибытие, в котором язык инопланетян удивительным образом формировал их представление о мире. Имеет ли подобное явление место в реальной жизни — вопрос открытый. Эффект иностранного языка не зависит от конкретных особенностей языка, на котором разговаривает человек. Речь скорее идет о самом опыте перехода с одного языка на другой. Как мое мышление может измениться из-за того, что я переключаюсь с английского, который знаю с пеленок, на, допустим, итальянский, который я так старательно учил, уже будучи взрослым?

Влияние на разрешение моральных вопросов: «задача с вагонеткой»

У профессора Боаза Кейсара из Университета Чикаго, который первым занялся исследованием данного вопроса, помимо научного, был еще и личный интерес. Он вырос в Израиле и уже более 30 лет живет в США. Но Боаз до сих пор считает иврит более приспособленным для выражения эмоционального восприятия, чем английский. Однажды, возвращаясь домой с работы, он задумался, может ли это влиять на моральные рассуждения, которые зачастую порождаются нашими чувствами, а не логическим мышлением.

Допустим, вы стоите на пешеходном мосту и видите, что прибывающий поезд сейчас насмерть переедет пять человек, находящихся на путях. Единственный способ спасти людей — столкнуть с моста на рельсы перед поездом толстого человека. В результате он погибнет, но это спасет жизни пяти человек. В одной из версий мыслительного эксперимента, известного как «задача с вагонеткой», такое решение принято называть «утилитарным выбором». Многие испытывают настолько сильное отторжение от одной мысли самостоятельно столкнуть человека, обрекая его на смерть, что предпочитают не совершать никаких действий, даже при условии, что в таком случае погибнет больше людей.

В начале исследования команда профессора Кейсара попросила участников эксперимента, которые знали испанский, решить данную задачу на любом из двух языков: родном или испанском. Как и предполагал ученый, участники, которые решали эту задачу на испанском, чаще делали «утилитарный выбор», чем те, кто рассуждал на английском (родном языке). Но разница была настолько большой, что профессор Кейсар не спешил с публикацией эксперимента. «Я просто не верил полученным результатам», — признался он.

В то же время Кейсар обратил внимание на распространенное когнитивное искажение — неприятие потерь. Ранее уже было доказано экспериментально, что люди не готовы рисковать даже небольшим количеством денег ради того, чтобы получить больше, в том числе и когда условия складываются в их пользу. Если, например, вы предложите людям выбрать: выиграть 2,5 фунта (причем вероятность составляет 50%) или гарантированно забрать 1 фунт, большинство выберет второй вариант. В моменте такое решение может казаться более выгодным, но в долгосрочной перспективе, если вы будете постоянно делать подобный выбор, ваши шансы получить прибыль значительно снижаются.

Неприятие потерь — серьезная проблема для инвесторов. Профессор Кейсар обнаружил, что гарантированную сумму выбирают реже, когда условия представлены на иностранном языке. «Люди ненавидят саму вероятность упустить что-то», — объяснил он. В ходе последующих экспериментов было установлено, что общение на неродном языке также сокращает влияние рамочного эффекта (склонность верить информации в зависимости от формы ее подачи) и эффекта понесенных расходов (неготовность бросить заведомо провальное занятие из-за объема потраченных усилий).

Одно из самых любопытных исследований посвящено «слепой зоне предубеждения», иначе говоря, уверенности человека в том, что другие люди ошибаются чаще. Как пояснил Михал Биялек, доцент Вроцлавского университета: «Мы склонны считать, что другие люди глупые, а мы — нет». Как и профессор Кейсар, он обнаружил, что общение на иностранном языке минимизирует такой самоуверенный образ мышления.

С момента, как профессор Кейсар опубликовал свою первую работу об эффекте иностранного языка, прошло уже 11 лет. За это время многие психологические явления были опровергнуты, но не эффект иностранного языка. По словам Симоне Сульпицио, доцента Миланского университета Бикокка в Италии, этот эффект надежен и имеет практическое применение. Не так давно Сульпицио провел мета-анализ, изучив имеющиеся на сегодняшний день данные. Но и он, и Биялек считают, что нужно провести еще много исследований относительно механизмов, лежащих в основе данного эффекта.

Игры памяти

Психологи также начали изучать влияние эффекта иностранного языка на другие аспекты нашей психики. Например, память. Набоков тоже любил о ней размышлять. Наши воспоминания создаются из вербальных нарративов: определенные слова вызывают определенные ассоциации, связанные с тем или иным событием. Поэтому воспоминания о детстве могут казаться менее яркими, если вспоминать их на неродном языке. Для тех, кто пишет мемуары на иностранном языке, это может стать недостатком. С другой стороны, этот метод может помочь людям пережить болезненные события. Те, кто вспоминал детскую травму на иностранном языке, испытывали меньше эмоциональных переживаний, чем те, кто рассказывал о событии на родном.

В последнем исследовании профессора Кейсара под руководством его аспирантки Ли Грант было выявлено, что эффект иностранного языка может препятствовать созданию ложных воспоминаний. В одном из экспериментов участникам раздали список связанных между собой слов: «сон», «дремота», «кровать» и «отдых». Когда позже их попросили перечислить слова по памяти, многие ошибочно называли слово «спать», которого не было в списке. Это стандартный способ проверки склонности людей к формированию ложных воспоминаний. Но при выполнении аналогичного задания на иностранном языке этот показатель был значительно ниже.

В последующем эксперименте команда исследователей показала участникам два эпизода с ограблениями из фильмов «Розовая пантера» и «Мужские разборки», а затем включила им аудиозаписи пересказа тех же кадров, но с небольшими ложными деталями. Таким образом пытаясь ввести в заблуждение и проверить, насколько люди склонны выдавать дезинформацию за собственное воспоминание. И снова участники, которые слушали аудиопересказ на иностранном языке, запомнили эпизод с меньшим количеством сюжетных ошибок.

Профессор Кейсар советует людям более тщательно и обдуманно размышлять при использовании иностранного языка: «Вы должны быть уверены, что то, что вы говорите, и то, как вы понимаете это, правильно». Такое же внимание стоит уделять и своей памяти, сомневаясь в точности воспоминаний, а не просто пересказывая первое, что приходит в голову.

Эффект иностранного языка может даже влиять на качества личности человека. Сильвия Пурпури из Университета Тренто (Италия) изучала «толерантность к неопределенности», которая связана с восприятием неопределенности и готовностью попадать в незнакомые ситуации. От этого зависит наше поведение в постоянно меняющейся рабочей среде. «Люди с высоким уровнем толерантности к неопределенности проявляют большую гибкость и адаптивность, что позволяет им комфортнее ощущать себя на работе и в целом влияет на показатель эффективности», — объясняет Пурпури. Повышая у людей уровень открытости к новым идеям, толерантность к неопределенности может улучшить их творческий подход к решению проблем. Пурпури и ее коллеги обнаружили, что люди, владеющие и английским, и итальянским языками, демонстрируют более высокий уровень толерантности, когда им приходится использовать второй язык.

В современном глобализированном мире многие регулярно используют в повседневной жизни два или более языка, однако они могут совершенно не осознавать, как это влияет на их мышление. Как считает профессор Кейсар: «Людям следует знать, что если они предпочитают использовать один язык вместо другого, то в долгосрочной перспективе это влияет на качество процесса и результата их деятельности».

Нам предстоит провести еще много исследований, чтобы выяснить, на что еще влияет эффект иностранного языка и есть ли у него недостатки. Но в определенных случаях он может стать полезным инструментом для изменения мышления, позволяя нам быть немного более критичными, объективными и гибкими. Например, вы можете специально перейти на второй язык при изучении инвестиционных бумаг, чтобы более рационально оценить риски. Или, пережив сложную психологическую ситуацию, можете обнаружить, что ваши страхи и тревоги уменьшаются, когда вы рассказываете о случившемся на неродном языке. А если вы изучаете новый спорный закон из области защиты окружающей среды, попробуйте прочитать о нем в иностранной газете: согласно исследованию, это позволит вам более непредвзято отнестись к фактам и не поддаться первому впечатлению.

Для тех, кто уже владеет иностранным языком, это может стать приятным бонусом за старания. Для тех, кто еще не говорит на чужом языке, описанные преимущества могут быть дополнительным стимулом, чтобы достать школьный учебник французского, записаться на занятия по испанскому или скачать Duolingo. Возможно, никому из нас не посчастливится пережить опыт Набокова, но мышление каждого немного меняется, когда мы погружаемся в другую культуру и учимся выражать свои мысли и чувства на чужом языке.

По материалам The Guardian
Автор: Дэвид Робсон

Переводила: Александра Листьева
Редактировала: Юлия Мухтасимова

В мае прокуратура города Буэнос-Айрес впервые применила генеративный искусственный интеллект, чтобы прогнозировать судебные постановления в рамках некоторых разбирательств по искам о невыплате заработной платы.

Позднее департамент по рассмотрению административно-тяжебных и налоговых вопросов города Буэнос-Айрес загрузил материалы дела в ChatGPT, который отследил в них паттерны, предложил предварительную классификацию по каталогу шаблонов и сгенерировал решение. На данный момент с помощью ChatGPT вынесено 20 приговоров.

Согласно недавним исследованиям, проведенным в департаменте, использование генеративного искусственного интеллекта сократило время, необходимое для составления приговора, с одного часа до десяти минут.

Как сказал заместитель генерального прокурора по административным и налоговым вопросам Хуан Корвалан: «Мы, профессионалы, больше не главные герои истории. Мы стали ее редакторами».

Внедрение инструментов генеративного ИИ повысило продуктивность департамента. Однако теперь как представители судебной системы, так и независимые эксперты в области права озабочены возможной предвзятостью в судебном процессе, проблемами с использованием персональных данных, а также галлюцинациями искусственного интеллекта. Подобными вопросами задаются и далеко за пределами Аргентины.

Юрист Лукас Баррейро, специализирующийся на защите персональных данных и член гражданской ассоциации Privaia, занимающейся защитой прав человека в цифровую эпоху, поделился своим мнением с Rest of World: «Любое неправомерное использование, как например распространение конфиденциальной информации может повлечь за собой большие судебные издержки».

Юристы из США отнеслись к использованию генеративного ИИ в суде скептически. Федеральный судья округа Манхэттен Эдгардо Рамос сказал, что ChatGPT показал себя ненадежным средством. В Колумбии и Нидерландах специалисты раскритиковали использование ChatGPT в суде. Но не все юристы обеспокоены. Так, судья Апелляционного суда в Великобритании, который использовал ChatGPT, чтобы написать часть приговора, назвал его «весьма полезным».

По мнению Карвалана, переход к использованию генеративного искусственного интеллекта — это кульминация изменений, которые в течение многих лет претерпевала генеральная прокуратура Буэнос-Айреса. В 2017 году он собрал группу разработчиков, чтобы обучить систему на основе искусственного интеллекта PROMETEA. Она должна была автоматизировать юридические задачи и ускорить процесс рассмотрения дел. Группа использовала более 300 тысяч постановлений и материалов дел по страхованию жилья, премированию госслужащих, взысканию неоплаченных штрафов и отказам в выдаче лицензий на такси лицам с судимостью.

Дела были похожи между собой и вердикты были стандартными. Сотрудникам по-прежнему приходилось проверять приговоры, которые выносила программа. Вскоре производительность выросла почти на 300%, и теперь юристы могли обрабатывать около 490 дел в месяц по сравнению с прежними 130.

Как поясняет Корвалан, цели заменить человека не стояло. Всегда есть проверяющий. Это скорее способ переосмыслить работу.

Согласно отчету городской прокуратуры, PROMETEA может предсказывать исход дела с точностью 90% менее чем за 20 секунд. Внедрение PROMETEA стало поворотным моментом, говорит Мелиса Рабан, секретарь заместителя генерального прокурора по административно-тяжебным и налоговым вопросам.

Однако за эффективность программы пришлось заплатить: каждая новая категория преступлений, для которой задействовали PROMETEA, требовала дальнейшего обучения модели и разработки алгоритмов. В начале этого года Корвалан начал поэтапно отказываться от PROMETEA в пользу ChatGPT. 20 постановлений, подготовленные с помощью последнего, были рассмотрены адвокатом и утверждены заместителем прокурора. В настоящее время судебные органы расширяют использование программы на другие подразделения, включая отдел закупок, который занимается рассмотрением жалоб граждан.

«Цель проекта в том, чтобы сделать генеративный ИИ доступным», — подчеркивает при разговоре с Rest of World София Таммаро, служащая офиса заместителя генерального прокурора и ведущий разработчик проекта. Для Аргентины, которая отстает от развитых стран в доступе к передовым технологическим достижениям, — это большой шаг.

Эксперты опасаются, что у многих пользователей нет необходимой подготовки и цифровой грамотности, чтобы пользоваться стремительно меняющейся технологией, и это может стать причиной предвзятого отношения к мало представленным группам населения, а также других проблем.

«Хотя одни из них удастся предотвратить, появятся иные, потому что разработчики исходят из субъективных оценок, и это отражается в устройстве модели», — говорит Баррейро.

Команда Корвалана пытается снизить некоторые из рисков, возникающих при использовании искусственного интеллекта, в том числе опасность кражи данных и хакерских атак. «Мы все еще работаем над обезличиванием конфиденциальных данных, получаемых при анализе дел», — отмечает Таммаро.

Галлюцинации искусственного интеллекта также могут представлять значительные юридические риски. По данным исследования, проведенного в 2024 году в Стэнфорде, случаи, когда системы искусственного интеллекта выдают ложную или неактуальную информацию, составляют около 17% от общего числа при использовании генеративного искусственного интеллекта для юридических целей. По мнению Корвалана, уменьшить эти риски можно только путем использования программ с меньшей погрешностью, таких как PROMETEA, для дел с конфиденциальной информацией, в том числе связанных с гендерным и домашним насилием.

«PROMETEA прочно закрепилась в нашей работе. Ее отпечаток уже никогда не сотрется, — признается Роберто Бетанкур, директор по информационным технологиям и модернизации прокуратуры Буэнос-Айреса. — Она помогла нам понять механику принятия судебных решений».

На данный момент PROMETEA используется для вынесения приговоров в делах о государственных служащих, а также поиска и обработки запросов в интернете, которые включают сексуальное насилие или насилие над детьми. Со временем ее использование, скорее всего, сократится.

«PROMETEA словно блокбастер в мире, где набирает обороты Netflix. Подобные изменения происходят по всему миру», — резюмирует Корвалан.

По материалам The Rest of World
Автор: Виктория Мендицабал

Переводила: Александра Листьева

Как-то раз я ремонтировал часы 1950-х годов для клиента, который красноречиво воспевал филигранность моей работы, но при этом отказывался за нее заплатить. Он продолжал упорствовать даже после того, как я показал ему заключенный ранее договор. Затем тот клиент принялся философствовать о природе времени, но так и не согласился оплатить мой труд. 

В процессе этого томного повествования о высоком я вдруг заметил, как часы выскользнули из рук рассказчика и ударились о мраморный пол. Минеральное стекло разбилось, стрелки покатились по спирали. Струящийся свет заходящего зимнего солнца, его острые, угловатые лучи напомнили мне о том, как в древности наши предки отмечали прошествие времени.

Такие выдающиеся доисторические памятники, как Стоунхендж, показывают, насколько время было важно для людей прошлого. Первая часть этого громадного солнечного календаря была построена приблизительно в 4200–2400 гг. до н.э.

Однако Стоунхендж далеко не уникален — примитивные сооружения для наблюдения за солнцем разбросаны по всему миру. Например, курганы Чанкилло в Перу (построены в 2500–2050 гг. до н.э.) или каменный ансамбль австралийских аборигенов Вурди Юанг (дата постройки неизвестна). Разделенные тысячами километров, древние общества в разных частях планеты создали, независимо друг от друга, места, которые позволяют следить за ходом времени.

Всему свое время

По мере того, как общины развивались, превращаясь в города, империи и государства, а внутри обществ усиливалась сегрегация, время обретало всё большую значимость и было поделено на часы. 

Шумеры, жившие в 4100–1750 гг. до н.э. в Месопотамии (современный Ирак), подсчитали, что день длится примерно 24 часа, а каждый час состоит из 60 минут. Для отслеживания времени они использовали Солнце, звезды и водяные часы. Последние измеряли время путем постепенного оттока воды из одного сосуда в другой.

Древние египтяне также установили 24-часовую систему исчисления времени примерно в 1550–1069 гг. до н.э. Однако продолжительность таких «часов» менялась в зависимости от времен года — летом она была больше, чем зимой. Время делилось согласно движению Солнца: 12 частей соответствовали дневному периоду, и еще 12 частей — ночному. Египтяне начали обозначать эту систему с помощью солнечных часов около 1000–800 гг. до н.э. Поскольку те показывали время только днем, после наступления темноты использовались водяные часы.

В период с VIII по XIII века нашей эры сложно сказать что-либо о развитии способов отслеживания времени в Европе, так как в письменных источниках все часовые устройства объединены одним латинским словом — Horologium (что буквально переводится как «прибор для определения часа» — прим. Newочём).

Экономист и историк Дэвид Ландес в книге «Революция во времени» утверждает, что монашеские молитвы в христианстве регулировались более строгими правилами по сравнению с иудаизмом и исламом. Время для моления в течение семи канонических часов в католической церкви определялось с помощью неба. Например, «Час шестой» следовало читать в полдень. Из-за строгости молитвенного времени промежуток между чтением канонических молитв также стал равным по продолжительности.

Часовые устройства, возможно, также имели особую значимость в Центральной Европе, где в условиях большей облачности сложнее ориентироваться на Солнце и звезды.

Время для молитвы

Хотя у нас нет достоверных данных и сведений из исторических источников о том, что механические часы были созданы именно монахами, мы можем с уверенностью говорить, что первые модели появились в XIV веке.

Первое упоминание о них встречается в работе итальянского физика, астронома и инженера Джованни де Донди «Астральный трактат, или планетарийплантерий». По мнению де Донди, источником энергии в прототипах часов была гравитация, а в действие их приводили грузы. 

То были не точные часы в современном понимании этого слова; первые модели могли допускать расхождения до 15–30 минут в день. Они начали появляться на центральных площадях, однако, поскольку у них пока не было циферблата, горожане узнавали время благодаря колокольному звонуа. Эти сигналы постепенно упорядочили часы работы рынка и административные запросы городов. 

Витые пружины как способ высвобождения энергии для часов начали появляться в Европе в XV веке. Они никак не помогли повысить точность хода, но позволили уменьшить размер часов. Благодаря этой инновации умение определять время приобрело более личный и статусный характер — достаточно взглянуть на масляные полотна, персонажи которых с гордостью демонстрируют свои часы. 

Нидерландский ученый Кристиан Гюйгенс впервые использовал маятник при создании часов в 1656 году, что позволило сократить расхождения в их работе до 15 секунд в день, поскольку каждое движение стрелки отныне занимало одинаковый промежуток времени. 

В результате ученые смогли более точно использовать время в своей работе, в том числе при наблюдении за звездами. Изобретение маятника также позволило начать чаще использовать ставшую более точной минутную стрелку. 

Как следили за временем в других частях света

В других частях света такие же приборы для определения времени появились на несколько веков раньше. У ученых есть свидетельства, датированные еще XIII веком, что в тот период люди использовали специальные инструменты для контроля движения компонентов арабских астролябий — приборов, способных исчислять время, помогая путникам определить их местонахождение. Но и задолго до этого (около 100 г. до н.э.) уже существовал древнегреческий антикитерский механизм, считающийся первым в мире компьютером (обнаружен в 1901 году). Оба этих устройства предопределяли движения планет. 

В Китае существовали астрономические часы Су Сонга (1088 год), приводившиеся в движение при помощи воды. Так что, хотя часы были изобретены в Европе в XIV веке, арабская и китайская цивилизации были намного более технически продвинутыми, чем их западные христианские современники. 

Сегодня, где бы мы ни оказались, время представляет собой унифицированную концепцию — а поиск все более точных методов его измерения по-прежнему продолжается. В 2021 году ученые определили новую наименьшую единицу времени — зептосекунду: столько времени требуется частице света, чтобы пройти сквозь молекулу водорода.

В современных обществах время, как правило, забито вплоть до минуты или даже секунды (подумайте о расписании движения поездов, способах документировать сделки или рекордах в спорте). Такой подход закрепляет в нас одержимость желанием успевать везде вовремя. Люди договариваются увидеться и летят сломя голову к месту встречи, если видят, что опаздывают даже на пару минут. Но, если вдуматься, что такое опоздание на пару минут для друзей? 

По материалам The Conversation
Автор: Жак Прендергаст
Переводили: Валерия Зитева, Влада Ольшанская
Редактировали: Влада Ольшанская

Вечером 16 октября 1984 года в реке Волонь на востоке Франции обнаружили тело четырехлетнего Грегори Виллемена. Маленький мальчик пропал из палисадника своего дома в Лепанж-сюр-Волонь ранее в тот же день. Мать отчаянно искала сына по всей деревушке, но его никто не видел. 

Вскоре стало ясно, что ребенок погиб не в результате несчастного случая. Руки и ноги мальчика были связаны веревкой, а до его исчезновения семья получала угрозы в виде писем и записей на автоответчике. На следующий день отцу ребенка, Жану-Мари Виллемену, пришло еще одно письмо. «Надеюсь, ты умрешь от горя, босс, — было написано неряшливым почерком. — Деньги не вернут тебе сына. Это моя месть, подонок».

Эта история стала самым известным нераскрытым делом об убийстве во Франции. Расследование неоднократно возобновлялось, было задержано множество подозреваемых. Кристин, мать Грегори, обвинялась в преступлении и ненадолго оказалась за решеткой, но позже была оправдана. Жан-Мари тоже отбыл тюремный срок после того, как застрелил своего двоюродного брата Бернара Лароша, ставшего главным подозреваемым. Следственный судья Жан-Мишель Ламбер, которому поручили это дело в 32 года, допустил серьезные ошибки на начальном этапе расследования и в 2017 году покончил с собой.

Более чем через тридцать лет после убийства Грегори полиция привлекла команду лингвистов из швейцарской компании OrphAnalytics, чтобы изучить письма: словарный состав, правописание и структуру предложений. Отчет, представленный в 2020 году, частично просочился в прессу и указывал на двоюродную бабушку Грегори — Жаклин Жакоб. Эти результаты подтвердили выводы предыдущего анализа почерка и лингвистической экспертизы, которые привели к аресту Жакоб и ее мужа в 2017 году. (Супругов позже освободили в том же году из-за процессуальных нарушений.)

Несмотря на то, что новые доказательства еще не были представлены в суде, есть надежда, что они могут помочь раскрыть дело, которое не дает покоя целому поколению. Это расследование также привлекло внимание к малоизвестной области судебной лингвистики. Во Франции применение стилометрии — науки, изучающей индивидуальные особенности письма, — долгое время ограничивалось академическими кругами. Дело Грегори стало первым случаем использования этого метода в крупном уголовном расследовании. 

К применению судебной лингвистики в этом деле изначально отнеслись скептично. Адвокаты супругов Жакоб отвергли предыдущий стилометрический анализ, назвав его «совершенно нелепым» и «псевдоэкспертизой». Филипп Астрюк, генеральный прокурор Апелляционного суда Дижона, отказался комментировать для этой статьи методы, используемые в текущем расследовании. Однако в недавнем интервью радиостанции RTL он предупредил: «Полагать, что дело внезапно разрешится благодаря лишь одному отчету, — наивно». 

«Пресса экспертизу не поняла, а юристы говорят, что она не поможет», — сказал в телефонном разговоре Клод-Ален Ротен, генеральный директор OrphAnalytics. Но он заверил, что результаты надежные. «Мы пришли к выводам, схожими с теми, которые следователи уже получили другими методами», — сообщил Ротен. Он также добавил, что в прошлом году OrphAnalytics завершила работу над новым отчетом, заказанным генеральным прокурором Дижона, который курирует расследование дела Виллемена. В нем анализировалось еще одно анонимное письмо. «Нам удалось составить весьма точное представление о личности автора», — отметил Ротен.

✺

По мнению лингвистов, занимающихся криминальной экспертизой, у каждого из нас есть свой особый стиль речи, который может быть таким же уникальным идентификатором, как и отпечаток пальца. Словосочетание «криминальная экспертиза» навевает образ ученого в защитном костюме, который осматривает место преступления в поисках капель крови. Однако у представителей этой профессии больше общего с Шерлоком Холмсом из рассказа «Скандал в Богемии». «Человек, написавший записку, немец. Вы замечаете странное построение фразы? — спрашивает детектив в рассказе 1891 года. — Француз или русский не мог бы так написать. Только немцы так бесцеремонно обращаются со своими глаголами» (Перевод Н. С. Войтинской — прим. Newочём). 

Понятие «судебная лингвистика», вероятно, было введено в 1960-х годах Яном Свартвиком, шведским лингвистом, который заново изучил противоречивое дело Тимоти Джона Эванса. Эванс, валлиец, был ошибочно обвинен в убийстве своей жены и дочери, осужден и повешен в 1950 году. Свартвик обнаружил, что за неграмотного Эванса показания записывала полиция и, вероятно, сфабриковала наиболее уличающие части признания. Настоящим виновным оказался сосед семьи, который, как выяснилось, был серийным убийцей.

Сегодня судебная лингвистика, пожалуй, наиболее известна своей ролью в раскрытии дела «Унабомбера» в Соединенных Штатах. С 1978 по 1995 год неизвестный отправлял по почте бомбы ученым, бизнесменам и случайным гражданам, убив трех человек и ранив не менее 24. Преступник-одиночка тщательно следил за тем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев или следов ДНК, избегая поимки властями в течение 17 лет, и стал причиной одного из самых длительных и дорогостоящих уголовных расследований в истории США. Но в 1995 году он допустил роковую ошибку: сообщил полиции, что прекратит свои атаки при условии, если газета опубликует его манифест против технологий из 35 тысячи слов.

Когда документ появился в Washington Post, New York Times и журнале Penthouse, несколько человек, включая брата преступника, сообщили, что узнали стиль письма. Тем временем лингвист ФБР Джеймс Фицджеральд и социолингвист Роджер Шуй, изучавшие письма анонима, выявили в его тексте закономерности, которые помогли сузить круг подозреваемых. Например, такие написания как wilfully вместо willfully и clew вместо clue указывали на жителя Чикаго. В конце концов, лингвистические доказательства оказались достаточно весомыми, чтобы выдать ордер на обыск дома затворника-математика по имени Теодор Казински. Он вырос в Чикаго, но жил в сельской местности Монтаны, где нашли копии манифеста и самодельные бомбы.

 Пока власти США охотились за Унабомбером, область судебной лингвистики развивалась и в других странах. В 1992 году Бирмингемский университет провел первый британский семинар по судебной лингвистике, собрав ученых из Австралии, Бразилии, Голландии, Украины, Греции и Германии. В барселонском Университете Помпеу Фабра лаборатория судебной лингвистики существует с 1993 года. Однако эта область стала более структурированной лишь в следующем десятилетии: появились университетские исследовательские группы, магистерские программы, а также финансируемые государством полицейские лаборатории и агентства.

«Судебная лингвистика продолжает распространяться за пределы стран, где зародилась, и развивается благодаря обучению новых специалистов», — рассказывает Никки Маклеод, старший преподаватель Института судебной лингвистики, основанного в 2019 году в английском Бирмингеме.

Всё чаще лингвисты с опытом в компьютерных науках берутся за дела по «атрибуции авторства» — определению автора изучаемого текста, и в некоторых случаях проливают свет на давние литературные загадки. Например, в 2015 году специалист по вычислительным социальным наукам Райан Бойд и и социальный психолог Джеймс Пеннебейкер проанализировали пьесы Шекспира и сравнили их с «Двойным вероломством» — пьесой, авторство которой оспаривалось. С помощью программного обеспечения, проанализировавшего, помимо прочего, служебные слова вроде the, by, of, a, thee и ye, они определили Шекспира как автора пьесы и предположили, что над ее четвертым и пятым актами он мог работать вместе с писателем Джоном Флетчером. 

Специалисты по компьютерной лингвистике Флориан Кафьеро и Жан-Батист Кампс проделали аналогичную работу во Франции. Более века ученые утверждали, что Мольер не мог написать некоторые из своих лучших произведений по причине отсутствия образования. Они предполагали, что пьесы от имени Мольера написал поэт Пьер Корнель. Исследователям удалось опровергнуть эту теорию, проанализировав язык, рифму, грамматику и формы слов. В результате удалось провести четкую границу между пьесами Мольера и работами Корнеля. 

«Вы думали, что Мольер написал свои пьесы? Что ж… так оно и есть, — с усмешкой сказал Кафьеро, когда мы встретились в его кабинете в Национальной школе хартий в Париже, чтобы обсудить исследование. — Сенсации не получилось». 

Эти литературные расследования, за которыми часто пристально следили СМИ, помогли сделать судебную лингвистику более популярной во Франции и за ее пределами. После работы Кафьеро и Кампса над Мольером, их (вместе с OrphAnalytics) привлекли к расследованию New York Times, посвященному зачинщикам QAnon — крайне правой американской теории заговора, которая стала распространяться в интернете в 2017 году. Используя машинное обучение для анализа постов в социальных сетях различных подозреваемых, обе команды независимо друг от друга определили вероятных авторов анонимного Q: Пола Фербера, южноафриканского программиста, и Рона Уоткинса, американского конспиролога. Результаты, опубликованные в 2022 году, дали правдоподобное объяснение интернет-загадке, которая на протяжении многих лет сеяла хаос.

✺

В отличие от литературных загадок, где у лингвистов обычно много материала для работы, уголовные дела, как правило, включают лишь отрывки текста — признание, письмо с угрозой, предсмертную записку.

Ситуация меняется с появлением социальных сетей. Сейчас большинство людей создает обширную библиотеку публичных постов, твитов, текстовых сообщений и электронной переписки, по которым можно определить языковые особенности. Это может облегчить установление авторства, однако тогда возникают вопросы о неприкосновенности частной жизни и этичности этих методов.

«Такова обратная сторона медали, — сообщил мне Кафьеро. — Есть что-то тревожное в осознании того, что если вы под псевдонимом напишете какую-нибудь чушь в интернете, однажды в вашу дверь может постучаться полиция». 

Шейла Керальт, судебный лингвист из Барселоны, говорит, что многие дела, с которыми она сейчас работает, связаны с социальными сетями: «Раньше было гораздо сложнее найти материал о подозреваемом, и нам часто приходилось полностью отказываться от дела. Но сегодня люди без раздумий публикуют информацию в интернете, и это становится материалом для первичного анализа».

Однако лингвисты спешат отметить, что определение авторства — неточная наука. Когда судебных лингвистов задействуют в идентификации авторов в уголовных делах, они не дают однозначного ответа. Они скорее указывают на наиболее вероятного автора из списка подозреваемых.

Ротен, профессор микробиологии, объясняет, что алгоритмы выявляют закономерности в синтаксисе подобно тому, как это происходит в последовательности ДНК. Разница, по его словам, в том, что «в геномных последовательностях обнаруживается очень мало ошибок, чего нельзя сказать о текстах». В отличие от ДНК, которую преступник контролировать не может, автор анонимного письма с угрозами, вероятно, попытается скрыть свой стиль письма, например, пытаясь казаться менее образованным или иностранцем. 

И всё же лингвисты утверждают, что стиль почти невозможно скрыть, поскольку многие наши языковые решения принимаются неосознанно. Человек может намеренно допустить орфографическую ошибку, но забыть изменить менее заметные детали, например, особенности использования знаков препинания. «Люди много рассказывают о себе, когда пытаются скрыть свой стиль письма, — говорит Ротен. — Для нас это просто дополнительная информация».

Несмотря на то, что судебные лингвисты уже два десятилетия используют ранние формы искусственного интеллекта, недавние достижения в технологии ИИ открывают для этой области новые направления. Например, большие языковые модели позволяют анализировать огромные объемы данных и проводить более тонкий анализ, чем когда-либо прежде.

Для тех, кто привык работать в юридической сфере, сложность ИИ означает, что его не всегда можно эффективно использовать в уголовных делах. Самые мощные системы ИИ часто описывают как «черный ящик» — выявленные ими закономерности могут быть настолько запутанными, что их трудно понять даже профессиональному лингвисту, не говоря уже о присяжных или судье. Например, большие языковые модели могут выявлять в расшифровках текстов особые лингвистические паттерны, соответствующие конкретным людям или демографическим группам, но не способны предоставить обоснование полученных результатов. 

«То, что многие методы искусственного интеллекта дают прогноз, но мало объясняют, почему был сделан именно такой вывод, вызывает вопросы, — говорит Кафьеро. — Недостаточно того, что метод статистически надежен. Мы хотим иметь возможность объяснить, привести аргументы, почему этот текст сильно напоминает то, что мог бы написать конкретный подозреваемый». Кафьеро добавил, что надеется на технический прогресс, который сделает методологию ИИ более прозрачной.

Пока что «мы не можем использовать для судебных разбирательств только искусственный интеллект или вычислительные методы, — отмечает Керальт. — Всегда должен присутствовать эксперт, чтобы объяснить полученные данные или результаты».

✺

На момент написания статьи дело Грегори всё еще остается открытым, спустя 40 лет после совершения убийства. Получив отчет по стилометрии, генеральный прокурор теперь ожидает результатов нового анализа ДНК и анализа голосовых сообщений, отправленных родителям Грегори. Оба эти результата могут быть представлены в суде в ближайшие месяцы.

Для многих судебных лингвистов это дело — проверка легитимности их развивающейся области. «Франция входит в число стран, где судебная лингвистика наименее развита, поэтому риск крайне высок, — говорит Керальт, испанский лингвист. — Если дело завершится успешно, это станет большим прорывом, но если нет, последствия могут быть крайне негативными».

«Это очень громкое дело, — отмечает Кафьеро. — Можно с уверенностью сказать, что предстоит тяжелая борьба, сопровождаемая медийной баталией, которая попытается либо придать авторитет этим методам, либо их дискредитировать».

По материалам The Dial
Автор: Джулия Вебстер Аюсо

Переводилa: Екатерина Лобзева
Редактировала: Елизавета Яковлева

Они ехали ночью. Вроде несколько часов, но сложно сказать точно. Йонасу завязали глаза, и успокоительное, которое ему дали, вгоняло в сон. Он не знал, где находится, но, когда машина остановилась, уловил в воздухе запах соли. Йонас услышал, как Али, второй пассажир, опустил окно и закурил. Водитель сидел без движения, тяжело дыша. Несколько минут стояла тишина. Затем Йонас услышал звук оповещения. Кому-то на телефон пришло сообщение.

Дверь около Йонаса распахнулась, и двое мужчин завели его в здание. Они сняли повязку с глаз и провели молодого человека по длинному коридору, а потом спустились по лестнице в подвал. Йонас зашел внутрь и увидел, как мужчина в голубом медицинском халате говорит с Али — посредником, который привез Йонаса в это место. Второй мужчина, решил Йонас, вероятно, врач, он будет делать операцию. Не успел Йонас задать вопросы, как его отвели в соседнюю комнату, сказали переодеться в халат и ждать, когда ассистент сделает анестезию.

Пока Йонас ждал, он думал о родителях в Эритрее, младшем брате, которому предстояла служба в армии, сестре, которую ожидала жизнь в прислуживании другим. Он надеялся, что его жертва им поможет. Пришел ассистент. Руку оцарапала игла, флуоресцентные лампы погасли, и всё поглотила чернота.

Йонас предпринял три попытки добраться до Европы, дважды из Ливии и один раз из Египта. Но каждый раз его задерживали и заставляли выплачивать огромные суммы — в размере между $3000 и $7000 — за освобождение. Нищий и по уши в долгах, Йонас брал займы у ростовщиков в Каире. На него наседали кредиторы, угрожавшие получить свои деньги силой, если потребуется. Но больше всего Йонаса заботила отправка денег его семье в Эритрею. Запутавшись в нескончаемых долгах, он решил продать свою единственную ценность: почку.

Покупка и продажа органов запрещена во всем мире, за исключением Ирана. Тем не менее, по оценкам, примерно 10% органов для трансплантации поступают нелегальным путем. Правда, о большинстве таких случаев не сообщается правоохранительным органам, поэтому настоящая статистика, вероятно, намного выше.

Страны вроде Пакистана, Египта, Бангладеш, Индии, Турции, Филиппин и Китая считаются центрами торговли органами, но продажа органов — бизнес международный. В Глобальном отчете о торговле людьми, выпущенном в 2018 году подразделением ООН по наркотикам и преступности, указано более 700 сделок по продаже органов, большая часть из которых состоялась на Ближнем Востоке и севере Африки. В докладе Интерпола за 2021 год утверждается, что торговля органами вызывает особую обеспокоенность в Северной и Западной Африке, где «бедные сообщества и перемещенное население подвергаются риску эксплуатации».

По данным Глобальной обсерватории по донорству и трансплантации (GODT), ежегодно удовлетворяется лишь 10% мирового спроса на пересадку органов. Повышенный спрос на трансплантацию почек усугубляется, в частности, нехваткой доноров-добровольцев и ограниченным доступом к услугам трансплантации. Это привело к увеличению зависимости от преступных сетей, которые получают органы от людей, оказавшихся в трудном положении.

На черном рынке можно найти такие органы, как почки, роговицы глаза и доли печени. Рост спроса на почки отчасти обусловлен распространением болезней достатка — диабета, гипертонии, ожирения — и связанным с ними увеличением количества случаев почечной недостаточности. По данным благотворительной организации Kidney Care, с приходом пандемии в Великобритании резко увеличился список ожидания на пересадку почки. В связи с этим всё больше людей едут за границу, чтобы сделать операцию по пересадке. Во многих странах, продвигающих трансплантологический туризм, почки для пересадки получают из тел бедняков и тех, кто оказался лишенным гражданских прав.

Я юрист и с 2014 года занимаюсь исследованием мировой торговли органами. За последние 10 лет я поговорил с 43 людьми из Судана, Южного Судана и Эритреи, которые продали почку из-за финансовой нужды. Как правило, они становились мишенью преступных группировок из-за своего неопределенного статуса, поскольку являются просителями убежища, беженцами или нелегальными мигрантами. Большинству из них не выплатили обещанной суммы. Некоторым не заплатили ничего. Дважды совершившие незаконные действия, как нелегальные мигранты и продавцы органов, они не могли торговаться или требовать гарантий получения оговоренной суммы. Из-за своего неопределенного правового статуса они также менее склонны сообщать властям о преступлениях в свой адрес.

В отсутствие законных путей миграции многие продавали свои почки после того, как их арестовывали, задерживали и в некоторых случаях депортировали обратно в страны, где их жизнь находилась под угрозой. Большинство старались держаться подальше от лагерей беженцев, называя их «тюрьмами» и «лагерями смерти», в которых люди гибнут. Управление ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) их разочаровало. Лучше рискнуть пересечь Сахару, сказал мне Йонас, чем жить под постоянным наблюдением, в плену, зависеть от неработающей системы. Многие, как и Йонас, потратили все силы на то, чтобы добраться до Европы и попросить убежища. Попав в категорию нелегалов и оказавшись на задворках общества, они стали мишенью для различных видов эксплуатации.

Незаконные сети, которые обеспечивают рынки органов товаром, зависят от тесного сотрудничества с врачами. Преступники-посредники участвуют в переговорах о вознаграждении и оформлении официальных бумаг, выдаваемых за информированное согласие на добровольное донорство. Эти посредники, которые связывают пациентов с бедными «донорами», не имеющими правовой защиты, также устанавливают долгосрочные партнерские отношения с медработниками. Если бы не хирурги, зарабатывающие на незаконных трансплантациях, торговля органами прекратила бы свое существование.

В марте 2023 года в Великобритании состоялся первый судебный процесс по делу о торговле органами. Нигерийский политик, его жена и их посредник были признаны виновными в сговоре с целью доставки мужчины в Великобританию из Лагоса, чтобы получить его почку для пересадки. После того, как приговор был вынесен, судья сказал: «Перевозка людей через международные границы для дальнейшего извлечения их органов — это форма рабства. Человек и его части тела рассматриваются как товар, который можно купить и продать. Это торговля, которая наживается на бедности людей, их страданиях и отчаянии». К сожалению, по мере того как войны и глобальное потепление вынуждают всё больше людей покидать свои дома, нет недостатка в отчаявшихся, на которых можно поживиться.

Йонаса призвали на военную службу в Эритрее, когда ему было 14 лет. Его отправили на обучение в Центр оборонной подготовки Сава, огромный военный комплекс на западе Эритреи, печально известный суровой дисциплиной, физическими наказаниями и принудительным трудом. «Со мной был брат, — вспоминает Йонас. — Они пытались промыть нам мозги. Не хотели, чтобы у людей были политические идеи, мысли. Мне пришлось оттуда бежать».

Однажды ночью в сентябре 2012 года Йонас выбрался на свободу. Его семья заплатила контрабандисту, чтобы парня вывезли в Судан. На дальнем конце лагеря Йонаса ждал грузовик. Чтобы добраться до него, юноша должен был проползти под проволочными ограждениями и по острым камням, избегая света прожекторов. Он знал, что если его поймают, то расстреляют.

В старом военном городке недалеко от границы Йонас пересел в другой грузовик, направлявшийся в суданскую столицу, Хартум. В Омдурмане, городе-побратиме Хартума на противоположном берегу Нила, Йонаса познакомили с контрабандистом, который, как ему сказали, сможет переправить его через Средиземное море.

Путешествие было дорогим и опасным, но Йонасу казалось, что терять нечего. Родные отдали все средства, чтобы помочь ему выбраться из Савы, и он был полон решимости добраться до Европы и вернуть им деньги. Йонас слышал истории о том, как мигрантов похищают, но надеялся на благополучный исход и хорошую репутацию контрабандиста.

Проделав долгий и трудный путь через Сахару, Судан и Ливию, Йонас добрался до побережья Средиземного моря, недалеко от Триполи, как и было оговорено. В апреле 2018 года его посадили в небольшую лодку вместе с еще примерно сотней мигрантов. Они были из разных частей Африки — Эритреи, Сомали, Судана, Южного Судана, Чада и Нигерии. Одному из пассажиров, никогда прежде не выходившему в море, поручили управлять лодкой. Примерно через час двигатель заглох.

Мужчины, женщины и дети сидели беспомощные, обезвоженные и усталые, пока лодка качалась на волнах. Прошло шесть часов, прежде чем ливийская береговая охрана перехватила судно и доставила людей обратно на африканский материк для проверки. Им сообщили, что они будут задержаны за попытку нелегального въезда в Европу. По словам Йонаса, после того как двигатель заглох, пассажиры были готовы к худшему. «Когда прибплыла береговая охрана, — замечает Йонас, — некоторые из нас пожалели, что остались в живых, ведь мы знали, что нас ждет».

Ливийские центры содержания мигрантов, частично финансируемые ЕС, пользуются дурной славой. Задержанные подвергаются пыткам, издевательствам, физическому насилию, сексуальной эксплуатации и принудительному труду, при этом они не имеют официальной регистрации, не проходят через юридический процесс и им отказывают в доступе к адвокатам или каким-либо судебным органам. Во время содержания под стражей Йонас ни разу не разговаривал с представителями УВКБ ООН или Международной организации по миграции (МОМ). «Думаю, кто-то приходил, — рассуждает Йонас, — но они не задержались».

За неимением юридической процедуры единственным способом избежать суровых условий в центрах временного содержания остается взятка. «Когда охранники получают деньги, они бросают вас в пустыне. Дальше надо сделать всё возможное, чтобы не арестовали опять», — говорит Йонас.

Он оставил часть денег у друзей в Египте на случай непредвиденных обстоятельств. Его родственники, живущие в Швеции, Нидерландах и Великобритании, собрали средства, чтобы помочь юноше освободиться из заключения в Ливии. «Деньги перевели на счет в ливийском банке через Western Union», — рассказывает Йонас. По его словам, он заплатил охранникам в тюрьме около $7000. После освобождения Йонас отправился в Каир.

К тому времени, как Йонасу удалось с помощью взятки выйти на свободу, у него закончились средства, которые он получил от друзей и родственников. Оказавшись в Каире, Йонас занял у кредиторов 30 000 египетских фунтов (около 60 000 рублей) — как он считал, это была временная мера, чтобы покрыть расходы на еду и жилье, пока ищет работу.

Прошло два месяца. Так и не найдя стабильного заработка, Йонас был не в состоянии выплачивать долги. Он знал, что если пропустит следующий платеж, его ждут серьезные неприятности. «Тот мужик [коллектор] сказал, что за каждый пропущенный платеж будет вырывать мне зуб».

Йонас практически оставил надежду добраться до Европы, но как-то на каирском рынке к нему подошел мужчина. Он представился как Али. Йонас рассказал ему, в какую попал историю. Али поделился, что знает способ вернуть все долги и застолбить надежное место на рыболовецком судне, отправляющемся из Египта в Италию. Нужно только продать почку — так можно и неплохо заработать, и спасти чью-то жизнь. 

Йонас сомневался. Но, пытаясь пересечь Средиземное море, он погряз в серьезных долгах, отдать которые требовалось друзьям, семье и кредиторам. «На такое решаешься в последнюю очередь, — признался молодой человек. — Но у меня не было другого выбора». Али, оказавшийся посредником, производил приятное впечатление и выглядел искренним. Йонас согласился. За почку ему пообещали $10 000. Он надеялся, что этих денег хватит на уплату долгов и путь до Европы. 

Операцию провели в медицинском учреждении неподалеку от Александрии в ноябре 2018 года. «Помню, как придя в себя, я почувствовал туман в голове», — делится Йонас. Первым, что он заметил, было жужжание плохо вкрученной лампочки, которое напоминало возню застрявшего насекомого. Потом вспыхнула боль, следом нахлынули страх, паника и злость. «Я кричал изо всех сил. Мне хотелось убраться оттуда прочь». Йонас перевернулся, и его стошнило на пол. 

Прошло несколько часов. Наконец дверь открылась, и вошел человек с планшетом для бумаг. Он объявил, что Али скоро придет, и после этого Йонас будет свободен. Неизвестный дал две таблетки обезболивающих, стакан воды и, прежде чем Йонас успел задать хоть один вопрос, снова исчез за дверью. 

Когда Али в конце концов появился, он сразу велел Йонасу одеваться. Голос его был строгим, а от былого очарования не осталось и следа. Медсестра сняла капельницу, и двое крепких мужчин сопроводили Йонаса обратно до машины. Следующие две недели он приходил в себя в каирской квартире. За ним пристально наблюдали, следя, чтобы Йонас никуда не ушел — он не должен привлекать внимание. Заметь парня кто-нибудь в таком состоянии, могла бы появиться полиция. Безопаснее держать Йонаса вдали от посторонних глаз. 

За почку ему обещали $10 000, но он получил наличными всего шесть. Этого хватило, чтобы разобраться с долгами, но за переправу через Средиземное море контрабандисты требовали еще $3 500. Йонас пошел в полицию и сообщил о незаконной деятельности Али. Пока он пытался объяснить, что его обманом заставили продать почку, в комнату вошел второй полицейский. Он уведомил Йонаса, что продажа почки является преступлением. Полицейский достал блокнот и попросил Йонаса предъявить документы. Тот стал хлопать по карманам в поисках бумаг, которых, как он знал, у него не было. 

Сотрудники полиции посмеялись над Йонасом, не похожем на египтянина ни темной кожей, ни кучерявыми волосами. Если он беженец, ему стоило обратиться в УВКБ ООН. Но мог быть и другой сценарий: нелегальная миграция. На это второй полицейский напомнил, что, если документы не найдутся, они имеют право на арест и депортацию подозреваемого. 

Йонас пожалел о решении обратиться в полицию. Он нервно смотрел по сторонам, ожидая, когда кто-нибудь снова с ним заговорит. Второй полицейский презрительно улыбнулся и сказал, что Йонас свободен. 

Я стал изучать торговлю органами, чтобы разобраться в ее схемах и том, как посредники оправдывают свои действия. Как выяснилось, некоторые из них в курсе моих исследований. Среди них оказались те, кто захотел встретиться со мной, чтобы узнать побольше и объяснить свою позицию. 

Посредники, с которыми мне довелось поговорить, не всегда оценивают свои действия как что-то плохое. По их мнению, если кого-то и нужно винить, то врачей, которые сознательно проводят незаконные операции. Сами же посредники по большей части видят себя поставщиками услуг, лишь звеном в цепи и без того прогнившей медицинской системы. Для них это не более чем бизнес. 

С Хакимом я познакомился в Египте в феврале 2020 года. В посреднический бизнес его привели финансовые проблемы. Как сказал сам Хаким: «Мой дядя взял меня под крыло». Семья моего собеседника родом из Хартума (столицы Судана), а его дядя был успешным посредником, чьи связи с врачами и отделениями трансплантации охватывали не только Египет, но и другие страны (преимущественно, Саудовскую Аравию, Оман и ОАЭ). Хаким поделился, что родственник свел его «со всеми крупными шишками, врачами и другими посредниками, которые ведут дела с клиентами». Под клиентами он имел в виду пациентов — из Египта, Европы, Северной Америки и с Ближнего Востока, — перенесших трансплантацию. 

На момент нашего знакомства Хаким проживал в Каире и занимался тем, что вербовал доноров, после чего перенаправлял их на своего дядю. За много лет до этого, в марте 2004 года, хартумское правительство при поддержке отрядов «Джанджавид» (в переводе с арабского означающее «джинн на коне» — прим. Newочём) начало безжалостную кампанию против повстанцев в регионе Дарфур. За время боев сотни мирных жителей погибли, а многие тысячи были вынуждены покинуть свои дома. Возник хаос, и Хаким увидел в нем возможность наживы. Он связался с контрабандистами в Хартуме, многие из которых знали нужных людей на границе Судана и Египта. Те, в свою очередь, могли пропустить мигрантов в обмен на определенную сумму. Посредники стали активно предлагать свои услуги всем, кто, отчаявшись сбежать от сражений, мог согласиться продать почку. Хаким вспоминает: «Я думал так: эти люди находятся в крайне тяжелом положении. Может, кто-то из них согласится продать почку за $5000. В Каире это обошлось бы дороже».

Стоимость пересадки органа на мировом черном рынке колеблется от $20 000 до $200 000 — чем качественнее лечение и уход, тем, как правило, дороже. «Донорам» же от этих сумм достаются копейки. При этом, размеры выплат варьируются от страны к стране. Есть свидетельства, что на Филиппинах и в Колумбии обнищавшие фермеры и попавшие в кабалу работники получали за почку менее $2000. Для сравнения, в Израиле и Турции почки продаются по цене в $10 –$20 тыс.

В Египте почку можно продать как за $5000, так и за $20тыс. Пациенты, или, как их называют, «туристы-трансплантологи», платят за пересадку почки от $50 до $100 тыс (вместе с расходами на дорогу и пребывание). Цены, как правило, отражают ситуацию на рынке. Часть работы посредника заключается в том, чтобы «прощупать» обеспеченность покупателя и установить минимальный ценник, на который согласится продавец. Вместе с тем малоимущие и безработные продавцы с неопределенным правовым статусом не в силах диктовать условия. Именно поэтому нелегальные мигранты превращаются в основную цель торговцев. 

Затяжные конфликты в Дарфуре обеспечили стабильный приток людей, чье отчаянное положение можно по-разному монетизировать: кому-то нужно пересечь границу, кого-то можно продать, а у кого-то извлечь органы. По словам Хакима, в неделю через него проходят 20-30 продавцов, которые сами связываются с ним через контакты в Хартуме. «Сначала мы договариваемся о сделке [продаже органов], а потом я звоню дяде и говорю, чтобы он готовился принимать людей. После операции многие продолжают путь к побережью в попытке пересечь Средиземное море». Однако мало кому, по его словам, это удается.

Я спросил у Хакима, не мучает ли его совесть за то, что он подобным образом наживается на людях. Он ответил: «Да, я им сочувствую. Но я всегда соблюдаю свою часть уговора. Есть посредники, которые бьют с тобой по рукам, а после операции исчезают, бросая ни с чем. Это примерно 40% всех случаев». 

Многим не платят обещанные деньги, но, поскольку продажа почки незаконна, жертвы обмана ничего не смогут с этим сделать. Посредники и связанные с ними медицинские работники прекрасно знают о запретах, поэтому используют опасность уголовного преследования как способ заткнуть своих жертв. 

С Хибой, молодой матерью-одиночкой из Судана, я познакомился в Каире в марте 2020 года. На продажу почки ее толкнула нужда: требовались деньги на уход за маленькой дочерью. Девушке обещали заплатить $10 тыс, но от этой суммы она получила лишь четыре. После операции Хиба вернулась в больницу за обещанной платой. Но еще до процедуры девушка подписала документы, по которым она жертвует почку безвозмездно. Этот пункт обеспечивал юридическую защиту всем причастным к операции. А саму Хибу, если бы она решила обратиться в полицию, могли арестовать за незаконную продажу почки. В конечном счете, у нее не было никаких рычагов, чтобы получить свои деньги. 

Одна из причин, по которым в мире так редко выносятся приговоры за незаконное извлечение органов, это нежелание самих жертв говорить об этом вслух. Другая причина — коррумпированность системы. Хаким предполагает, что врачи дают взятки полиции, чтобы избежать расследований в свой адрес. Правда, он расплывчато добавил: «Врачи не управляют этим бизнесом. Они лишь платят проценты тем, кто действительно главный. Никто не знает, что это за люди и чем они занимаются. Известно лишь, что они берут с врачей комиссию и ведут дела. Иначе врачи не могли бы заниматься трансплантацией».

На мое уточнение, имеет ли он в виду людей из правительства, Хаким ответил коротко: «Я про тех, кто сверху». По его словам, опасность ареста работает как форма административного вымогательства. Коррумпированным медработникам, которые занимаются незаконной пересадкой органов, приходится покупать себе защиту от уголовного преследования. Те, кто отказываются платить, рискуют оказаться в тюрьме. 

Три года спустя, в марте 2023 я снова встретился с Хакимом, но уже в Хартуме. В город меня привели мои контакты из Египта: по их сообщениям, из Хартума в Каир налажен поток людей для изъятия органов. Этим людям, преимущественно выходцам из Дарфура, обещали безопасную переправу в Европу по схеме «езжай сейчас, плати потом». Но как только они прибывали в Каир, ценой за остаток пути оказывалась почка. 

Я спросил у Хакима в WhatsApp, знает ли он что-нибудь об этом. Он ответил мне так: «Если хочешь поговорить, сейчас я в Хартуме. Такие вещи по телефону не обсуждают».

Не знаю, хотел ли Хаким нагнать драматизма, но он предложил встретиться на кладбище неподалеку от острова Тути — места, где Белый Нил сливается с Синим. Мы обсудили растущее напряжение между армией Судана и Силами быстрого реагирования (СБР). Уже через месяц после нашей встречи борьба двух сторон вылилась в ожесточенные уличные бои. Конфликт очень быстро перерос в гражданскую войну, которая бушует в стране по сей день. Согласно отчету Международной организации по миграции, более 10 миллионов человек в Судане стали вынужденными переселенцами. И всем им нужна гуманитарная помощь. 

«Как идет бизнес?», — поинтересовался я у Хакима. 

«Из-за конфликтов стало бежать больше людей», — ответил он. «Одни пытаются уйти в Ливию. Другие хотят пересечь Средиземное море через Египет, но это сложнее. Иногда приходится идти на жертвы». Хаким сказал мне, что ничего не знает об изъятии органов у беженцев. Но добавил, что в тяжелые времена люди часто вынуждены делать то, на что в других условиях никогда бы не решились. 

Война в Судане и вызванный ей гуманитарный кризис толкают людей на крайние меры. В попытке покинуть зоны сражений, люди всё чаще продают почки, потому что это последняя «валюта», которая может их спасти. В июне 2023 года я связался с двумя девушками из Судана, бежавшими от боев в Хартуме. Рания и Фатима учились в Хартумском университете, и в апреле 2023 пережили рейд главного здания силами СБР. «Мы пытались спрятаться от боев», — рассказала по телефону Рания. «В кампусе было много студенток, которые боялись покидать укрытия. Мы думали, что находимся в безопасности, но солдаты нашли нас и силой заставили вступить с ними в связь». 

Вскоре после этого они собрали свои вещи и сели на автобус до границы с Южным Суданом. Они слышали, что путь на юг дешевле, чем на север в Египет. К тому же у Рании был брат в Кампале, столице Уганды, до которого девушки надеялись добраться. Их путешествие длилось семь дней: из Хартума они поехали в Ренк, маленький приграничный город в Южном Судане, где тысячи человек развернули временные лагеря. Условия их жизни были тяжелыми: из-за нехватки пищи и воды, проблем с медициной и царившей антисанитарии люди сталкивались с болезнями, голодом и насилием. Каждый день прибывали тысячи новых беженцев. «Люди набивались в кучи под брезентовыми крышами, — вспоминает Рания. — Повсюду были комары. Не хватало еды, воды и мыла. Мы отчаянно нуждались в организованной поддержке. Это был хаос».

Когда Рания и Фатима прибыли в палаточный лагерь на краю города, к ним подошли люди в штатском. Они продавали билеты на рейсы до Южного Судана, вылетавшие с небольшого аэропорта под Ренком. Самолеты отправлялись в два города: до Джубы, столицы, и до Нимуле. Несмотря на то, что аэродром должен был быть частью гуманитарного коридора, рейсы контролировались вооруженными отрядами, которые брали за посадку огромные суммы. «Они требовали очень много, — рассказала мне Рания. — И каждый день становилось только дороже. Военные сказали, что, если у нас нет денег, мы можем переспать с ними». 

На отказ девушек военные предложили расплатиться еще кое-чем — почкой. «Они сказали, что только так мы сможем убраться из страны, — вспоминает Фатима. — Я знаю, что двое беженцев согласились на продажу, но что с ними стало, мне неизвестно. Я боялась, что меня убьют и заберут органы». 

Через две недели после того, как Рания и Фатима попали в Ренк, они написали мне из Кампалы. «Родственники из Уганды дали нам немного денег. Они заплатили контрабандисту $500, чтобы тот довез нас до столицы, — рассказала Рания. — За перевозкой людей не следили ни гуманитарные организации, ни правительство. Водители и военные пытаются ободрать беженцев на каждом шагу». 

В Ренке девушки видели, как большие грузовики вывозят сотни людей в транзитные лагеря на юг, по слухам, более просторные и благоустроенные. Кто-то набивался в тесные и переполненные лодки, чтобы по Нилу добраться до города Малакаль. Оттуда им предстояло двигаться к Джубе 970 километров на юг. И каждый этап пути стоит денег. 

Фатима сказала мне: «Мы делимся нашей историей не просто так. Люди, которые застряли в Судане, отчаянно нуждаются в поддержке. В Дарфуре происходит геноцид. Но никому до этого нет дела. Каждый день там насилуют женщин. Убивают и похищают детей. Люди в отчаянии. Это то состояние, в котором ты соглашаешься продать почку». 

По материалам The Guardian
Автор: Шон Коламб
Иллюстрация: Дина Со’Отех

Переводили: Елизавета Яковлева, Георгий Щерба
Редактировала: Валерия Зитева

Я смотрю на свою руку 
— Инородное тело — 
Я не принадлежу ни одной стране,
Я не здесь и не там.
Я ни в чем не уверена.

Так начинается одно из стихотворений Ханны Арендт, написанное летом 1924 года после первого года обучения в Марбургском университете в Германии у философа Мартина Хайдеггера. Стихотворение под названием «Потеряна в себе» размышляет о чувстве самоотчуждения — когда человек не уверен ни в чем, а тем более в собственном «я».

С юных лет Арендт боролась с противоречием между тем, кем она была на самом деле, и тем, как ее воспринимали другие. Молодая, гениальная, с выразительными еврейскими чертами, среди сверстников она чувствовала себя чужой. Нетрудно представить, как молодая Аренд жила в одиночестве, пропускала утренние занятия, а после обеда развлекала себя чтением Гомера. В обществе она была звездой, наслаждаясь вниманием одноклассников и учителей за свои красоту и ум. Но глубоко внутри она была застенчива и предпочитала быть одной.

После смерти отца, когда ей было семь, Арендт провела большую часть детства в его библиотеке. К 14 годам она прочитала философские труды Иммануила Канта, работы своего будущего профессора Карла Ясперса о «Психологии мировоззрений», а также самостоятельно изучила греческий и латынь. К 18 годам ей пришлось покинуть стены отцовской библиотеки, чтобы отправиться учиться в колледж. Арендт яро искала ответ на вопрос, как стать личностью в этом мире, борясь с одиночеством и ощущением того, что внутри нее есть нечто большее. Что значит слепить из себя что-то, стать кем-то, а не никем? «Ты больше, чем я? Есть ли в тебе высший смысл?» — обращалась она к своей руке — руке, которой будут написаны одни из лучших работ по политической теории в XX веке.

Что значит открыть настоящее, подлинное «я»? Действовать из соображений подлинности? Существует ли внутри нас истинное «я», которое можно раскрыть? Что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим об аутентичности?

Аутентичность возникла как философская концепция в работе Хайдеггера «Бытие и время» (1927), опубликованной после Первой мировой войны. В своей работе Хайдеггер попытался очистить понятие Бытия от обыденности повседневной жизни, в которой люди существуют вместе с другими. По его мнению, большая часть нашего повседневного существования неаутентична, поскольку пребывание в мире с другими людьми отвлекает нас от единения с нашим истинным «я», не подверженным влиянию мира.

Хайдеггер различал слова «Бытие» (с большой буквы «б») и «бытие» (со строчной «б»). Это различие указывает не на трансцендентность Бытия, как это происходит с заглавной «Б» в слове «Бог», а скорее на то, что человек не всегда является просто существом среди существ. Иначе говоря, Бытие означает, что существует более истинная, аутентичная версия, которую, согласно Хайдеггеру, можно прожить, если выйти из потока «повседневности». Опыт такого Бытия включает не только обыденную жизнь, но и всё то, что означает быть человеком, в том числе неизбежную смерть, ту часть — наше небытие, — которая в противном случае останется скрытой от нашего сознания.

Подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя.

Слово, которым в немецком обозначают повседневность — Alltäglichkeit – это одновременно «обыденность», «заурядность» и «банальность». Входящий в его состав der Alltag («будняя жизнь») содержит смысл повторяемости и рутины. Существительное в единственном числе создает ощущение, что дни не отличаются друг от друга — проснулся, пошел на работу, вернулся домой, посмотрел телевизор, лег спать. Можно подумать, что это и есть однообразная, скучная реальность, в которой мы проводим день за днем. Но эта повседневность — неизбежная часть жизни. Каждый испытывает ее на себе. Для Хайдеггера это значило, что если мы проводим большую часть времени в повседневности бытия, где наша рутина во многом формируется обществом, в котором мы живем, привычками людей, с которыми мы проводим время, и политическими институтами, которые управляют нашей жизнью, то мы неизбежно теряем часть себя. Легко погрузиться в рутинный образ бытия, забыв о том, что когда-то выбирал как жить. Более того, для Хайдеггера это означало невозможность понять всю природу бытия, исследуя только повседневную жизнь. Так он разработал концепцию подлинности в противопоставление повседневности, чтобы в полной мере раскрыть самость человека. 

Так что же такое «аутентичность»?

Если неаутентичное «я» значит повседневное, одно среди многих, то подлинное «я» — это «я», которое отделилось от толпы и существует только для себя. Выйти из потока повседневной жизни — исключительное событие. Народная мудрость гласит: «Что посеешь, то и пожнёшь» или «О человеке судят по делам его». Каждый выбор формирует наш дальнейший путь, и время от времени, отстраняясь, мы видим полную картину: как мы пришли к той точке, где мы сейчас. Но, по Хайдеггеру, наиболее полно мы становимся собой только в исключительные моменты очищения бытия, когда полностью сходим с известной тропы, проторенной повседневной рутиной. Немецкое слово, которое он использует для обозначения подлинности, — Eigentlichkeit — подразумевает нечто предельно настоящее. Eigen переводится как «особенный», а также «свой» или «собственный». Буквально это можно понять как «быть собой настоящим». Или, иными словами, «быть верным самому себе». В те исключительные моменты, когда человек полностью переживает истину о себе, он отделяется от толпы и остается один в своем Бытии. И в этом смысле хайдеггеровское понятие аутентичности очень одинокое. Оно позволяет на мгновение пережить ужасающее одиночество небытия — свою смерть — будучи еще живым.

Против хайдеггеровского понятия одинокой аутентичности, ставшего основой немецкого экзистенциализма, Ясперс предложил другое понимание того, что значит быть обусловленным миром повседневности. Ясперс был профессором Гейдельбергского университета, когда в возрасте 40 лет перешел от психологии к философии. Обоих мыслителей волновал смысл бытия, но к фундаментальному вопросу о человеческом существовании они подходили совершенно по-разному. Хайдеггер хотел понять всё, что можно узнать о Бытии, тогда как Ясперса больше интересовало то, что познать невозможно. Как писала исследовательница Ясперса Кармен Леа Деге в журнале Psyche в 2020 году: «Ясперс — один из немногих экзистенциалистов, который не стремился овладеть, приручить или покорить непознаваемость и конечность человеческой жизни».

В книге «Философия» (1932), опубликованной на пороге Второй мировой войны, Ясперс изложил свою философию экзистенциализма. Хотя он не считал ее «экзистенциальной», она была посвящена вопросу о том, что значит жить аутентично. Хайдеггер искал подлинность в одиночестве, вдали от разлагающего влияния других, но для Ясперса мы можем существовать в мире только вместе с другими, а это значит, что любая концепция свободы должна быть обусловлена совместным бытием. Поскольку никто и никогда не существует в одиночку, наша подлинная сущность должна восприниматься всегда и только в отношениях с другими и миром, в котором мы живем. Аргумент Ясперса был особенно значимым, учитывая политический контекст того времени, призывающий людей противостоять ужасающей политической реальности, с которой они столкнулись. Реальность, в которой «ты не должен убивать», теперь твердила обратное. Всё, что оставалось — это внутренний компас, следуя которому каждый решал, как поступить в решающий момент.

Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения.

В разгар Второй мировой войны на основе немецкого экзистенциализма возникло французское ответвление. Если для Хайдеггера аутентичность была вопросом бытия, а для Ясперса — вопросом свободы, то для Жан-Поля Сартра, Симоны де Бовуар и Альбера Камю она стала вопросом индивидуальной этики. Главный вопрос «В чем смысл бытия?» сменился с на «Каким мне быть?». Кредо, лежащее в основе работ Сартра, — «существование предшествует сущности» — означает, что мы заброшены в мир без определенной самости. Это в свою очередь ведет к тому, что мы можем выбирать, кем быть. В то время как философы вроде Томаса Гоббса и Жан-Жака Руссо пытались понять природу человека, представляя, какой была жизнь до общества, для Сартра не существовало природы человека как таковой. Мы всегда должны спрашивать себя, кем мы являемся, то есть находиться в процессе становления. Для Бовуар становление было творческим предприятием, произведением искусства. Она утверждала, что недостаточно сформировать себя в существующих условиях мира — необходимо создавать условия самого мира. Аутентичность для французских экзистенциалистов заключалась не в раскрытии предустановленного истинного «я», а в осознанном участии в процессе собственного становления.

Оказавшись между немецким и французским экзистенциализмом, Арендт предложила критику аутентичности в своей последней незавершенной работе «Жизнь ума». Вместо аутентичности, Арендт обратилась к понятию воли, чтобы осмыслить, как человек принимает решения. Будучи ученицей Хайдеггера и Ясперса, а также единомышленницей Сартра, Камю и Бовуар в годы своей парижской ссылки (1933-1941), Арендт отвергала идею о том, что человек обладает истинным «я». Она не была трансцендентальным мыслителем. Для нее не существовало ни Бога, ни Бытия с большой буквы «Б». Она утверждала, что внутренним органом принятия решений, который определяет наши действия, является не подлинное «я», а воля.

Продолжая учения Августина и Ясперса, Арендт опровергла идеи Хайдеггера, заявив, что мышление исходит из опыта в мире, а не из Бытия. Утверждая, что мышление — это функция Бытия, Хайдеггер пытался отделить мышление от воли. Философ стремился доказать, что именно истинное внутреннее Бытие человека определяет, кем он становится в мире. Но для Арендт это было равно отказу от личной ответственности и выбора, от права принимать решения. Для нее именно выбор, совершаемый в настоящем, определяет то, кем мы станем, и мир, который мы создаем.

Так что же такое воля? И является ли она убедительной альтернативой подлинности?

В отличие от «аутентичности», «воление» — не такое приятное слово. Прежде всего, волей не обладают как вещью — ее исполняют. Кроме того, в «воле» нет ощущения комфорта. Аутентичность подразумевает уверенность, тогда как воля — неопределенность. А в смутные времена человек предпочитает предсказуемость неизвестности. В повседневной речи «воление» обычно появляется в канун Нового года, когда мы ставим цели на будущий год и представляем, как хотели бы изменить свою жизнь. Воля становится вопросом «силы воли». Или, что хуже, напоминает о трудных периодах жизни, когда нас заклинали: «Согласны сотрудничать?», «Хотите попробовать?», «Готовы выложиться на полную?». Но для Арендт воля — это путь к свободе, обещание, что мы можем измениться, а значит, и мир тоже. Воля отражает внутреннее напряжение, пространство, где человек ощущает заметную разницу между тем, где он находится, и тем, где он хочет оказаться.

Воля — единственное средство против условностей мирского существования.

Воление же — это умственная деятельность, которая протекает между мышлением и суждением. Оно формирует нас, втягивая в конфликт с самим собой, без которого невозможно движение вперед. Таковы основные принципы воления:

• для воления характерна внутренняя дисгармония;
• воление ощущается как напряжение в теле, когда разум находится в состоянии войны с самим собой;
• воление заставляет человека осознавать возможные решения, создавая ощущение, что его тянет в нескольких направлениях одновременно;
• воление может быть одиноким. Решения и выбор формируются под влиянием окружения, повседневности бытия, но в конечном итоге ответственность за принятие решения лежит на нас самих;
• воление заставляет осознать напряжение, существующее между мной как частью мира и мной как индивидуумом, противопоставленным миру;
• воление — это принцип человеческой индивидуации;
• воление связано с миром через действия;
• воля — это внутренний орган свободы.

Каждый день люди принимают сотни решений, но большую часть времени даже не задумываются о них. Их решения не подчинены воле — они просто следуют рутине шаблонов, которые формировались долгое время. Для того чтобы задействовать волю, нужно быть готовым остановиться. Хоть мышление отталкивается от прошлого, а воображение фиксируется на будущем, прошлое и будущее недоступны воле. Воля происходит еще до того, как человек начинает действовать. Быть в состоянии готовности — значит присутствовать в Настоящем.

Аутентичность привлекательна отчасти потому, что она обещает гармонию, обещает, что если мы узнаем, кто мы такие, то сможем действовать в соответствии нашими ценностям. Для воли же характерно чувство конфликта. Это внутренний орган, который генерирует напряжение внутри, заставляя человека осознавать несоответствие между тем, кто он есть и кем хочет быть, или тем, чего он желает и что у него есть. Но именно это напряжение необходимо для осознанного принятия решений.

По мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Идею о том, что внутреннее чувство конфликта — это воля, Арендт позаимствовала из работы святого Августина «Исповедь», в которой он пытался понять причины греховных поступков. Выбор, утверждал Августин, в конечном итоге является вопросом привычки и окружения. Мы подражаем поведению тех, с кем проводим время, и это поведение становится привычкой. Воля — единственное средство против условностей мирского существования. Но следовать воле также означает, что каждый раз, выбирая одно действие, мы отказываемся от другого. Каждое «я сделаю» это одновременно и «я не сделаю». И потому для Арендт именно воля, а не аутентичность воплощает внутреннюю способность к автономии и свободе. Аутентичность по Хайдеггеру слишком напоминает отсутствие свободы воли, некое состояние человека до того, как Бог дал ему способность самостоятельно выбирать.

Воля — это дар выбора, который означает, что мы свободны решать.

Внутри нас не существует истинного «я». Есть только конфликт воли и то, как мы его решаем. В период неопределенности человеку свойственно стремиться к безопасности, держаться ясных ориентиров. Поддержание внутреннего напряжения — это путь к свободе, каким бы тернистым и разочаровывающим он порой ни казался. Как бы хотелось, чтобы кто-то другой принимал решения за нас, хотя бы иногда.

Помимо вопроса о самости, в одинокой хайдеггеровской концепции аутентичности Арендт увидела Бытие, которое отрицает мир. Согласно Хайдеггеру, свободу можно испытать только в одиночестве, вдали от мира бытия с другими, тогда как по мнению Арендт, мы не бываем одиноки, даже когда остаемся наедине с собой.

Следующим летом Арендт вернулась домой в Кёнигсберг, где написала юношеский автопортрет под названием «Тени». Она сделала две копии и отправила одну по почте Хайдеггеру. Вот как она описывала себя:

Ее самостоятельность и особость были следствием именно того, что она привила себе подлинную страсть к особенному и в результате привыкла видеть в самом, казалось бы, нормальном и банальном нечто заслуживающее внимания. Дело доходило даже до того, что, когда примитивность и обыденность жизни потрясала ее саму, в размышлениях и даже в ощущениях она не могла постичь, что повстречавшееся ей было банальным, не имеющим никакой цены ничтожеством, к чему мир привык и о чем говорить уже не имеет смысла.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

В ответе Хайдеггер называет тени основой души своей ученицы:

Твоя потрясающая исповедь не отнимет у меня веры в подлинные и богатые побуждения твоего существования. Напротив, она явилась для меня доказательством того, что ты вышла на простор, хотя твой путь из этой душевной неразберихи, которая, в сущности, не является твоей, будет долгим.

Из книги «Ханна Арендт, Мартин Хайдеггер Письма 1925-1975»

Через несколько месяцев Арендт поступила учиться к Ясперсу в Гейдельбергский университет. Она подстригла волосы, начала курить и нашла друзей. В Гейдельберге она смогла обрести спокойствие и чувство принадлежности к себе в тихие моменты одиночества. Ученица Хайдеггера всегда отличалась от сверстников, но, вместо того, чтобы воспринимать свое отличие как нечто изолирующее, она сделала его в основой своей любви к миру и людям. Аренд поняла, что любить мир — это выбор и проявление воли, а красота совместного существования заключается в том, что каждый из нас постоянно раскрывается по-новому в танце знания и неопределенности.

По материалам Aeon
Автор: Саманта Роуз Хиллис — автор книги «Ханна Арендт» (2021), редактор и переводчик книги «Что осталось: Коллекция стихотворений Ханны Арендт» (готовится к изданию, 2024). Она также преподает в Бруклинском институте социальных исследований в Нью-Йорке. 

Заглавное изображение: Голова женщины (1908) Эгона Шиле

Переводила: Эвелина Пак
Редактировала: Валерия Зитева

Несколько дней она лежала на комоде в коридоре второго этажа, прямо возле нашей спальни. Должно быть, существует причина, по которой она там оказалась. Возможно, однажды мой муж Даг собирался ее надеть и передумал. Быть может, он торопился на работу и не успел ее убрать. У нас двое маленьких детей, по утрам всегда суматоха.

Почему она оказалась в коридоре, всего в семи шагах от его шкафа в спальне, — загадка. Не то чтобы коридор служил моему мужу примерочной.

Через неделю я сгребла рубашку и отнесла в его шкаф, но прошла эти семь шагов со злобой. Получается, я учила его, что если раскидывать вещи и долго их не трогать, я в конце концов сама всё уберу. Целыми днями я наводила порядок за сыновьями, которым 9 и 7 лет. А теперь должна и за мужем?

Рубашка, о которой идет речь, — на вид совершенно безобидное белое поло. Сначала мне показалось смешным, что она так долго там оставалась. Неужели он не мог ее заметить? У меня разыгралось воображение? Существовала ли она вообще?

Я понимала, что не должна превращать такую мелочь в скандал. Именно такого рода придирки и взаимные упреки способны разрушить брак. И всё же это меня задевало.

Я рассказала об этом своей матери.

«Твой муж — врач, — ответила она. — У него нет времени убирать рубашки. Просто сделай это за него».

Я рассказала об этом своему психологу.

«Необязательно ворчать, — заметила та. — Просто оброните невзначай: “Ой, рубашка всё еще там”. Как бы мысль вслух».

Я не послушала. Наоборот, я решила провести эксперимент: я не трону рубашку. Посмотрю, сколько времени понадобится Дагу, чтобы ее убрать. Каждый день я напоминала себе, что отстаиваю свою позицию. Не было пути назад.

В каждой семье свой уклад. Так как я писательница, работающая из дома, на мне лежит большинство обязанностей домохозяйки: стирка, готовка, воспитание детей (конечно, я делаю больше, но вы уловили мысль). Даг работает врачом на полную ставку и дежурит каждую третью ночь и каждые третьи выходные. 

Когда он дома, то помогает больше, чем многие мужья, которых я знаю. Он выносит мусор, разгружает посудомоечную машину, по возможности сам укладывает детей (конечно, Даг делает больше, но вы уловили мысль). Как и многие мужья, он любит перечислять всё, что сделал по дому, ожидая получить золотую звездочку.

Даг — прекрасный муж и отец, но дело было не в разделении обязанностей, а в том, что мне предстояло убрать за ним. И я не собиралась это делать. Поэтому эксперимент продолжался. Рубашка останется на комоде столько, сколько он позволит. Я как будто брала его «на слабо», правда, оппонент был не в курсе.

Я навещала рубашку каждое утро, искала улики. Сместилась на дюйм влево? Он подобрал ее, собирался вернуть в шкаф, но передумал? Иногда я так думала, но потом вглядывалась внимательнее — нет. Рубашка не сдвинулась. Ни на дюйм.

Было ли ей одиноко в коридоре? Скучала ли она по своим разноцветным друзьям-поло в шкафу, которых выгуливали по выходным и пятницам без дресс-кода? Иногда казалось, будто рубашка действительно обращается ко мне, умоляет: «Тебе же совсем несложно, — говорила она, — взять меня и вернуть домой».

«Теперь твой дом здесь», — думала я в ответ.

Шли недели. Месяцы. Порой я уже не замечала эту рубашку. В другие дни не могла сдержать раздражение.

Я начала рассказывать о ней друзьям. Их мнения о том, что мне стоит сделать, были похожи на тест Роршаха и выявляли динамику внутри семьи либо как здоровую и коммуникабельную («Ты сказала ему, что тебя это расстраивает?»), либо как раболепную и подавленную («Просто убери ее. Это всего лишь рубашка»).

Шесть месяцев спустя рубашка всё еще была там, присоединившись к постоянной экспозиции дорогих сердцу вещей: фото моей матери с нашими мальчиками, подсвечники моей бабушки и белая рубашка-поло моего мужа (которая приобрела значимость по кардинально другой причине).

Даг и я прошли многое за 10 лет брака. Когда я была беременна нашим первым сыном, моя мама потеряла сознание и ей потребовалась срочная операция на открытом сердце. В ночь перед операцией я давилась слезами, не в силах отдышаться, полная уверенности, что она умрет. Даг, гладил меня по спине, уверял, что всё будет в порядке, и оказался прав.

Затем, на 31 неделе беременности, у меня начались преждевременные роды. В ночь, когда меня положили в больницу, ординатор перечислил мне всё, что могло пойти не так с моей беременностью, то и дело заискивающе поглядывая на Дага, штатного врача этой больницы. Даг велел ему уйти, сказал мне, что всё будет в порядке, и был прав. Я родила здорового мальчика на 34-ой неделе.

Когда нашему сыну был один месяц, отец Дага узнал, что у него рак мозга. Даг не сказал мне, что всё будет в порядке, и снова не ошибся. Его отец умер через 15 месяцев, когда я снова была беременна. Последний разговор между Дагом и отцом состоялся, когда он рассказал о моей беременности — я была только на пятой неделе.

Со вторым ребенком на 28-ой неделе у меня снова начались преждевременные роды. Три недели я провела в больнице, вдали от мужа и почти двухлетнего сына, опасаясь за жизнь внутри меня. Малышу угрожали слепота и глухота, если бы он вообще выжил. Но на 31-ой неделе я родила еще одного здорового мальчика, которого мы назвали в честь моего свекра.

Мы пережили потрясения и трагедии, и наш брак от этого только стал крепче.

Но эта рубашка…

Я понимала, что это всего лишь какая-то рубашка. Но чем дольше я ее не трогала, тем больше она становилась чем-то глобальным. В конце концов, я воспитывала двух сыновей, и они не могли вырасти с идеей, что работа их матери — подбирать вещи за всеми в доме. Они должны были научиться делать это сами. Им нужно было научиться, как справляться со своим беспорядком, большим или незначительным. Я не всегда буду рядом, чтобы убирать за ними — и буквально, и фигурально.

Я снова стала обращать внимание на рубашку и фантазировать о ее передвижениях. Неужели Даг поднимал поло, а потом клал обратно, не желая вернуть на место? Это было бы сумасшествие. Пару раз я даже брала ее в руки, когда моя решимость ослабевала. Но всё же оставалась непреклонна. Я не могла позволить рубашке победить.

И вот однажды рубашка исчезла. Я не могла поверить своим глазам.

«Ты убрал рубашку», — с изумлением сказала я мужу тем же вечером.

«Какую рубашку?» — спросил он.

«Ту, что была в коридоре на втором этаже».

«А, да», — сказал он, как будто это какая-то мелочь. Как будто между мной и рубашкой не было особенных отношений. Как будто для меня она ничего не значила.

Он перечислил другие дела по дому, которые он выполнил, широко улыбаясь и ожидая медаль в награду.

«Спасибо», — ответила я.

«Да ерунда. А еще я убрал из прихожей твои носки».

«Какие носки?»

Оказалось, речь шла о моих носках для фитнеса. Или, говоря точнее, носках, в которых я планировала заниматься фитнесом, но не преуспела. И вместо того, чтобы оставить их валяться, мой муж любезно убрал их за меня, и я почувствовала себя еще более глупо из-за той трагедии, которую устроила с рубашкой. 

Такова особенность брака. Мы клянемся быть вместе в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в горе и радости, предполагая, что тяжелые времена — это испытание на прочность. А что, если наоборот? Что, если трудности показывают наши лучшие стороны и заставляют сфокусироваться на том, что действительно важно, а опасность приходит, когда мы настолько расслабились, что начинаем зацикливаться из-за забытой рубашки на протяжении восьми месяцев?

Восемь месяцев! Он и правда оставил ее там на восемь месяцев. И я, получается, сделала то же самое.

По материалам The New York Times Magazine
Автор: Бренда Яновиц

Переводила: Екатерина Лобзева
Редактировала: Валерия Зитева